Онанизм

Медицинской проблемой мастурбация стала сравнительно поздно. До XVIII в. о вреде мастурбации для физического и психического здоровья практически никто не пишет. Со времен Гиппократа врачи предупреждали о том, что чрезмерная сексуальная активность может быть опасна для здоровья. Но имелась в виду не мастурбация и не секс как таковой, а повышенный, сверхнормативный расход семенной жидкости. Нидерландский врач Герман Бургаве (1668–1738) писал о последствиях избыточных семяизвержений: «Чрезмерное выделение семени вызывает усталость, слабость, обездвиженность, судороги, худобу, сухость, жар и боли в оболочках мозга, притупление чувств, особенно зрения, спинную сухотку, тупоумие и расстройства подобного рода»[5].

Таким было одно из наиболее популярных экспертных мнений той эпохи – психике вредит значительное истощение запасов семени, а не сам процесс мастурбации. О мастурбации говорили преимущественно в моральном контексте как о грехе. Представление о мастурбации начинает изменяться после публикации книги анонимного автора под названием «Онания». Первое издание книги на английском языке вышло около 1710–1712 гг. С появлением «Онании», по выражению американского историка Томаса Лакера, началась культурная история «современной мастурбации»[6].

Впервые о мастурбации писали как о болезни, а не как о грехе. Предположительный автор «Онании» английский врач Джон Мартен стал первым, кто описал новую болезнь, предложив назвать ее в честь библейского Онана, который, строго говоря, не мастурбировал, а прерывал половой акт, чтобы предотвратить нежелательное зачатие.

Именно этот термин использовал швейцарский врач Самюэль Огюст Тиссо (1728–1797) в своем трактате об онанизме, впервые опубликованном в Лозанне в 1758 г. Книга Тюссо популяризовала идеи «Онании» и долгие годы оставалась основополагающей монографией о медицинском аспекте мастурбации.

Заявляя о том, что мастурбация вредит здоровью, Тиссо должен был объяснить, чем влияние мастурбации на организм отличается от того, что происходит с организмом во время полового акта. Тиссо соглашался с тем, что потеря семенной жидкости оказывает разрушительное действие на психику. Кроме того, секс и мастурбация рискованны из-за того, что приводят к повышению притока крови к мозгу: «Увеличением объема крови объясняется то, как эти излишества приводят к безумию. Количество крови, раздувающей нервы, ослабляет их, из-за чего ухудшается их способность сопротивляться впечатлениям, и в результате они дряхлеют»[7].

Все это добавляется к плохим последствиям потери «жизненной жидкости». Представления об этой жидкости были весьма противоречивыми. С одной стороны, плохо, когда уменьшаются ее запасы, но с другой стороны, у семяизвержения может быть терапевтический эффект, о чем писал патриарх французской психиатрии Жан-Этьен Доминик Эскироль (1772–1840)[8].

Никто не мог толком объяснить, почему семяизвержение, с которого начинается зарождение новой жизни, вредит жизненным силам. Каким-то образом Тиссо подсчитал, что потеря 30 мл спермы наносит организму такой же урон, как и потеря 1,2 л крови. Это происходит только при мастурбации или всегда? Если все зависит от обстоятельств и трата спермы ради зачатия не опасна для здоровья, то как это объяснить с точки зрения физиологии, без отсылок к истории с библейским Онаном, который был наказан за небогоугодное использование семени? У Тиссо объяснить не получилось, и он был вынужден спрятаться за богословский аргумент – такова воля Всевышнего.

Саму болезнь Тиссо описывал, настойчиво подчеркивая ее разрушительный, смертоносный характер. Пациент, у которого случался приступ поноса каждый раз после акта мастурбации, – это далеко не самый грустный клинический случай. Один из мастурбаторов, описанных Тиссо, довел себя до жутчайшего состояния: «Я увидел существо, которое меньше походило на живое существо, чем на труп, лежащее на соломе, тощее, бледное и грязное, издающее заразное зловоние; почти неспособное двигаться; водянистая бледноватая кровь текла из его носа; слюни постоянно текли изо рта; страдая от поноса, он испускал экскременты прямо в постель, не замечая этого; из него постоянно текла сперма; его воспаленные слезящиеся глаза омертвели до такой степени, что он не мог ими двигать; пульс был очень коротким, быстрым и частым; он с большим трудом дышал, усохнув почти до костей во всех частях тела, кроме ног, которые стали отечными. Душевное расстройство было равным телесному; он был лишен мыслей и памяти, не мог связать двух фраз, не размышлял, не сокрушался о своей судьбе, не испытывал никаких других ощущений, кроме боли, которая возвращалась с каждым припадком, по крайней мере, каждый третий день»[9].

* * *

Самюэль Огюст Тиссо и Жан-Жак Руссо (1712–1778) знали друг друга и переписывались. Французскому просветителю был близок проект Тиссо по медикализации морали. Медикализация – это описание проблемы, объяснение ее причин на языке медицины и предложение медицинского решения проблемы. Руссо считал, что культура довела человека до моральной деградации, а Тиссо винил развитие культуры: конкретно вытеснение физического труда интеллектуальным трудом и сидячий образ жизни – в физической деградации человека.

Идеализированный дикарь Руссо практически асексуален. Он слишком счастлив, чтобы мастурбировать. В романе «Эмиль» есть характерные антимастурбационные пассажи, например такой: «Было бы весьма опасно, если б он дал иное направление чувственности вашего воспитанника и научил его находить иные средства для ее удовлетворения; раз он узнает это заменяющее средство – он погиб. С той поры тело и сердце его будут вечно расслабленными; он будет носить в себе до могилы печальные результаты этой привычки, самой пагубной, какой только может подчиниться молодой человек».

Тиссо был в восторге от этих слов и послал Руссо свою книгу «Онанизм». Интересно, что и его книга, и книга Руссо были осуждены и запрещены как аморальные.

Вернемся от «Онанизма» к «Онании».

«Онания» задала тон обсуждению мастурбационной темы на два века вперед. Томас Лакер обращает внимание на то, что эта первая антимастурбационная книга Нового времени, впоследствии много раз переиздававшаяся, распространялась вместе с рекламными материалами разного рода чудодейственных средств от мастурбации. Мастурбация как болезнь возникает вместе с лекарствами от этой болезни.

Напрашивается трактовка в духе Фуко: инстанции власти фабрикуют желание, чтобы появился новый локус контроля. Сначала придумывается лекарство, а потом запускается маркетинговая кампания, цель которой убедить потенциальных покупателей в том, что им нужно лечиться от страшной болезни. «Без бурно развивающейся торговли книгами и лекарствами и без мотива наживы, онанизма, как мы его знаем, не существовало бы», – пишет Лакер[10].

В XIX в. медицинские книги тонули в море промоматериалов целителей и продавцов эликсиров от всех болезней. Мастурбацию, точнее лечение от мастурбации, популяризировали в первую очередь не врачи, а бизнесмены, правильно понявшие запрос времени. Параллельно с ними войну с мастурбацией вели представители общественных организаций наподобие трезвеннических обществ, боровшихся с пьянством. Они делали акцент на моральной стороне вопроса, не только на религиозных понятиях греха и покаяния, но и на созвучной викторианскому морализму идее добродетельного самоконтроля и самодисциплины.

В битве с пороком алиенисты силой научного авторитета поддерживали сражающихся за чистоту морали. В середине XX в. гуру антипсихиатрии Томас Сас (1920–2012) разглядел в медикализации онанизма признаки коварного плана, придуманного угнетателями в белых халатах: «Дьявола и его учеников стало не хватать для объяснения несчастий, которые по-иному объяснить не удавалось. Требовалось новое объяснение, по своей масштабности сопоставимое с прежним дьяволом. Где его можно было найти? Только в одном источнике: у авторитетов, которые приходили на смену священникам и чьи объяснительные сюжеты, которые именовались наукой, постепенно вытесняли религиозные. Из всех ученых только люди медицины, будучи экспертами по наиболее драгоценной собственности человека – его телу, оказались в наиболее выгодном положении и могли обещать множество объяснений для тех явлений, которые прежде приписывались колдовству»[11].

Если раньше можно было обвинить во всех душевных страданиях дьявола, то теперь, в просвещенный век, можно свалить все на психические болезни, возникающие из-за мастурбации. Мастурбация – повсеместна и невидима, как злой дух, ее легко объявить источником всех болезней. Тиссо и его последователи занимались, как выражается Сас, «маскировкой моральных доводов под медицинской риторикой»[12].

«По сути, именно наказание за мастурбацию окончательно сформировало роль этого нового профессионала, алиениста или же психиатра. Кара за мастурбацию – это будущее сумасшествие, зачатие детей, которые сойдут с ума, и, последнее по порядку, но не по значительности, заключение в сумасшедший дом за прелюдию к безумию. Так с самого начала своей исторической карьеры институциональный психиатр стал выполнять одновременно функции обвинителя, судьи и надзирателя»[13].

* * *

К началу XIX в. представление о мастурбации как о чем-то вредном с медицинской точки зрения стало общепринятым. О вреде для психического здоровья говорят наиболее авторитетные ученые того времени и лидеры национальных психиатрических школ. Например, основатель американской психиатрии и, между прочим, один из основателей американского государства Бенджамин Раш (1745–1813) предупреждал о разнообразных рисках, связанных с мастурбацией, в числе которых «ипохондрия, потеря памяти, упадок сил и смерть»[14].

Тех же взглядов придерживался Эскироль и важнейший авторитет английской психиатрии, представитель более позднего поколения врачей Генри Модсли (1835–1918).

По Эскиролю, мастурбация предшествует почти всем известным душевным расстройствам – от мании до меланхолии. Патогенетическую связь мастурбации с этими болезнями разные врачи понимали совершенно по-разному. Если Тиссо считал, что мастурбирующий человек накачивает слишком много крови в мозг, то влиятельный английский врач Вильям Эллис (1780–1839) видел причину безумия не в избытке крови, а, наоборот, в недостаточном кровоснабжении мозга: «Вероятно, в этих случаях мозг ослаблен от того, что он лишается должного притока крови, который вытесняется в другие части тела, а также, вероятно, от того, что мозжечок поглощает больше положенного»[15].

И версия Тиссо, и версия Эллиса не закрывали вопрос о том, почему все-таки физиологически немногим отличающаяся от полового акта мастурбация ведет к безумию, а половой акт нет.

В популярной книге немецкого врача Германна Роледера (1866–1934) «Онанизм» вред мастурбации для психики обосновывался тем, что только во время мастурбации нервная система достигает максимального напряжения, приводящего «мозговую ткань» в ослабленное состояние: «Лицо пылает, возникает общая напряженность и тела, и взора, появляется дрожание рук, сердечная деятельность особенно повышена, дыхание учащено, черты лица бессмысленно торжественны; субъект в каком-то трансе и естественно, что все это вызывается наивысшим напряжением всей нервной системы, результатом чего бывает функциональное ослабление мышц и всех органов, принимавших участие в этом акте. Мозговая ткань ослаблена, и, следовательно, умственное ослабление у пациента прогрессирует»[16].

Первый профессор психиатрии в Германии и деятельный сторонник психиатрии, основанной на исследовании мозга, Вильгельм Гризингер (1817–1868), соглашаясь с тем, что мастурбация может быть причиной психических болезней, делал важную оговорку о природе причинно-следственной связи. Гризингер писал: «Помимо выделения семени и прямого действия частого раздражения половых органов на спинной и головной мозг, онанизм определенно оказывает еще более вредное воздействие на психическое состояние и непосредственное влияние на развитие безумия. Постоянную борьбу против чрезмерно сильного желания, которому индивид всегда в конце концов поддается, скрытую борьбу между стыдом, раскаянием, добрыми намерениями и возбуждением, которое властно побуждает к действию, мы считаем, судя по многочисленным признаниям онанистов, гораздо более важной, чем первичное, непосредственное физическое воздействие»[17].

Такой подход ближе к тому, который позднее будет развивать психоанализ, он более прогрессивен, но все равно в нем остаются слабые места. По умолчанию предполагается, что мастурбация всегда сопряжена со стыдом, но как раз таки психиатры должны были лучше других знать, что их пациенты не всегда чувствуют стыд в связи с особенностями своей сексуальной жизни.

Гризингер отмечал, что повышенная сексуальная возбужденность, которая наблюдается у психически больных в начале болезни, не является причиной их состояния, это лишь симптом того, что болезнь началась. К сожалению, если болезнь начинается после полового акта или после акта мастурбации, то, как считали Эскироль и Гризингер, прогноз будет неблагоприятным, а состояние заболевшего, вероятнее всего, быстро ухудшится и станет неизлечимым.

По статистике Бедлама, легендарной лондонской психиатрической больницы Bethlem Royal Hospital, в 1854–1863 гг. мастурбация была одной из главных причин, по которой у пациентов мужского пола развивались симптомы болезни, которую в XX в. назовут «шизофрения». В числе известных причин на первом месте переутомление на работе (13 % пациентов), на втором – проблемы в бизнесе или проблемы с трудоустройством (12 %), на третьем две причины с одинаковой долей пациентов (11 %) – религиозное возбуждение и мастурбация. У женщин в 20 % случаев безумие было спровоцировано любовью и только в 1 % случаев мастурбацией[18].

Самое радикальное мнение о мастурбации высказал представитель шотландской психиатрии Дэвид Скай (1814–1873). В предложенной им классификации психических болезней есть отдельный вид мании – мастурбационная. Это значит, что мастурбация не просто способствует развитию психических болезней, но сама по себе является болезнью. Мастурбационным безумием обозначают комплекс симптомов, который чем-то напоминает синдром, который позднее назовут гебефреническим типом шизофрении (от греч. слова «hebe» – юность). Скай перечисляет основные признаки болезни: «Характерное тупоумие и застенчивость очень юной жертвы этой болезни, подозрительность, страхи, пугливость, суицидальные желания, сердцебиение, испуганный взгляд, слабосильное тело у более старших, постепенный переход к деменции или слабоумию»[19].

Знаменитый коллекционер сексуальных девиаций Рихард фон Крафт-Эбинг (1840–1902) в своей книге «Psychopathia Sexualis», конечно же, не мог не упомянуть мастурбацию. Мастурбаторы причислены им к «дегенератам» вместе с гомосексуалистами и вообще всеми людьми, удовлетворяющими сексуальный инстинкт без цели зачатия ребенка. В работе Крафта-Эбинга медикализация культурных стандартов доводится до абсурдного предела. Он видит признаки «дегенерации» фактически в любом проявлении сексуальности, исходя из того, что в норме эта сфера жизни должна быть сведена к бесстрастной репродуктивной механике.

Фанатизм «Psychopathia Sexualis» отталкивал даже тех врачей, кто сочувственно относился к теории дегенерации. Например, австрийский невролог Мориц Бенедикт (1835–1920) писал о Крафт-Эбинге так: «Это был человек, одаренный в литературном отношении, но в научном и критическом отношении его недееспособность достигала степени слабоумия»[20].

Нетрудно заметить родство подобных построений со специфическими свойствами викторианской культуры. Как бы ни старались врачи описать физиологическую механику развития безумия из-за мастурбации, их концепции всегда выглядели как замаскированный морализм. В викторианском мире сексуальность представляет опасность, в каком бы виде она ни проявлялась.

Видов лечения от мастурбации было очень много. Среди них разные варианты пояса безбрачия, прижигание полового члена кислотой, вазэктомия[21], вкалывание иглы в яички или в простату через промежность, стимуляция ануса электродами и т. п.[22]

В качестве окончательного решения мастурбационнго вопроса рекомендовалась кастрация. Например, отец 22-летнего пациента психиатрической лечебницы попросил кастрировать сына, чтобы тот не унижал семью непрерывным онанизмом[23].

* * *

Алиенисты XIX в. совершали довольно простую ошибку. Они заметили ассоциативную связь и решили, что существует связь причинно-следственная. Пациенты психиатрических лечебниц мастурбировали, из этого наблюдения был сделан вывод о том, что мастурбация как-то связана с болезнями психики. Однако именно на основании наблюдений за пациентами лечебниц можно было сделать обратный вывод.

Эйген Блейлер (1857–1939) в своей классической книге о шизофрении в 1911 г. писал о том, что самые безудержные мастурбаторы из числа пациентов стационара иногда выздоравливают быстрее других. Открытая, прилюдная мастурбация должна считаться не причиной шизофрении, но лишь одним из ее возможных симптомов.

Чем серьезнее становилась научная база психиатрии, тем реже писали об однозначной связи мастурбации с тяжелыми психическими расстройствами. Пришло понимание того, что собрать качественный массив данных для анализа практически невозможно. Искажения при сборе информации безнадежно испортили бы исследование еще на начальном этапе.

К последней четверти XIX в. сформировалось правило – критически относиться к словам меланхолика, когда он связывает свое состояние с реальными или мнимыми грехами, совершенными им в прошлом. Самообвинение – один из симптомов его болезни. В случае с более серьезными психическими расстройствами строить картину болезни только на рассказе больного тоже нельзя. Наконец, психически здоровый человек тоже оказывается плохим источником информации, поскольку, в отличие от расторможенных пациентов, не мастурбирует публично, а сообщать о том, чем он занимается втайне, скорее всего, постесняется.

Получается, что собрать надежный фактический материал для исследования проблемы очень сложно. В такой ситуации удобно применить принцип, известный под названием «Вилка Мортона» (английский лорд-канцлер Джон Мортон в XV в. предложил собирать налоги по такому принципу: если человек живет в роскоши, значит у него есть деньги, чтобы платить налоги, а если человек живет скромно, значит он экономит и может платить налоги из накопленного) – кто говорит, что мастурбирует, тот мастурбирует; кто говорит, что не мастурбирует, тот врет.

Но тогда гипотеза «мастурбационного безумия» теряет логические основания и придется искать объяснение, почему в огромном множестве мастурбирующих так мало психически больных. Масштаб этого множества оценивался по-разному. В упомянутой книге Роледера «Онанизм» (1899 г.) доля мастурбаторов в популяции оценивалась в 90 %. При такой колоссальной распространенности какого-либо явления невозможно говорить о нем как о факторе, определяющем возникновение относительно редких состояний здоровья.

Тиссо и его единомышленники писали в то время, когда причины большинства болезней были неизвестны. Они дали людям объяснение, похожее на правду. Из-за непредусмотренного природой использования семени организм страдает и болеет. Каким бы слабо аргументированным это объяснение ни было, оно все-таки претендовало на рациональность.

Когда врачи стали лучше разбираться в соматических болезнях (например, убедились в том, что мастурбация не приводит к гонорее), дурное влияние мастурбации оставили изучать психоаналитикам. Те в конечном итоге довели реабилитацию онанизма до того, что стали объяснять невротические расстройства отсутствием онанизма. Вильгельм Штекель (1868–1940), последователь Фрейда, учил: «Мастурбация – не причина неврозов. Неврозы возникают, когда бросают заниматься мастурбацией»[24].

Клитор

Удаление клитора (клиторэктомия) и другие гинекологические операции могли проводиться с противоположными целями. Одна и та же операция в одном случае должна была устранить избыток сексуальной энергии женщины, а в другом случае, наоборот, повысить интенсивность впечатлений на супружеском ложе. Социокультурное обоснование таких операций независимо от их ожидаемого результата было одним и тем же – женская сексуальность должна соответствовать моральному стандарту, принятому в приличном обществе. Хирургия выполняла функцию самого быстрого и простого инструмента для коррекции поведения и приведения сексуальности в норму.

Ненормальность женской мастурбации в том, что мастурбирующая женщина удовлетворяет свое половое влечение не с мужем и отдельно от деторождения, т. е. действуя как бунтарь, неограниченный гендерными сценариями патриархального общества. Здоровая женщина занимается сексом только со своим законным супругом. Исключением могут быть проститутки, т. е. девиантные представительницы низшего класса, настолько маргинальные, что сложно определить, чего в их жизни больше – криминала или безумия.

Хирургическая регулировка сексуального желания была одним из проявлений медикализации половой жизни. Мастурбация переместилась из пространства, в котором поступки соотносятся с моральной нормой, в пространство, где критерием оценки является медицинская норма.

В соответствии с новыми критериями оценки женская мастурбация признается смертельно опасным занятием. В американском медицинском журнале в 1895 г. публикуется сообщение о следующем клиническом случае[25].

Пациентке 2,5 года. Ее мама, раздражительная и неврастеничная женщина, в возрасте 9 лет начала мастурбировать. Во время беременности приостановила эту практику, опасаясь, что может «заразить» мастурбацией ребенка. Ее мама, бабушка пациентки, сошла с ума от мастурбации, которой она активно занималась, и умерла в психиатрической лечебнице.

У пациентки косоглазие, она плохо спит и страшно сквернословит, «часто поражая слушателей такими выражениями, которые впечатлили бы самого ужасного капитана парохода». Доктор раздел девочку и в ходе процедуры, весьма сомнительной с позиции современного уголовного права, лично убедился в том, что стимуляция клитора вызывает у пациентки возбуждение. Клитор, чтобы предотвратить мастурбацию, безумие и смерть, был отрезан. Через некоторое время счастливая мама пациентки написала врачу, что у девочки после удаления клитора прошло косоглазие, к ней вернулся аппетит и здоровый сон.

В научной литературе Нового времени связь клитора с психопатологией впервые упоминается в книге французского врача Жан-Батиста Луйе-Виллермейя (1775–1837), посвященной ипохондрии[26]. «Приступ истерии, – пишет он, – может быть остановлен какой-нибудь необычной стимуляцией чувств. Это может быть пение, острый неприятный запах или даже временное сжатие сонной артерии». Еще есть действенная в некоторых случаях «постыдная практика», о которой Луйе-Виллермей решается писать только по-латыни – «clitoridis titillatio», т. е. щекотание клитора. Луйе-Виллермей отсылает к трактату Соваж де Лакруа «Nosologia Methodica» (1763 г.), в котором практика щекотания клитора упоминается в главе об одной из разновидностей истерии – hysteria libidinosa. В самом начале XIX в. врачи применяли этот метод во время припадка истерии наравне с иными процедурами, целью которых было как можно быстрее и безопаснее остановить приступ. Но пройдет время и место лечебного «щекотания» займет хирургия.

* * *

Как гласит закон золотого молотка, если твоим единственным инструментом является молоток, то ты на все смотришь как на гвозди. В соответствии с этим законом, врачи, освоившие хирургию, оперировали, если была малейшая вероятность того, что причину проблемы можно устранить на операционном столе. Мастурбацию, ведущую к безумию или, по другой версии, порождаемую безумием, можно и нужно лечить, как лечат больной зуб – удаляя из организма то, что делает болезнь возможной.

Тем более что хирургия к тому моменту, благодаря анестезии, стала безболезненной. Когда-то это казалось чем-то невероятным. В 1839 г. французский хирург Альфред Вельпо говорил: «Устранение боли в хирургии – это химера. Абсурдно желать этого сейчас. "Нож" и "боль" – два понятия в хирургии, которые должны быть навсегда связаны в сознании пациента. Нам нужно смириться с этим неизбежным сочетанием»[27].

Пришло время безболезненной и сравнительно эффективной хирургии, и теперь под медицинским решением проблемы все чаще стало пониматься хирургическое решение. Если бы половые органы мужчины были устроены посложнее, то ему тоже делали операции на гениталиях для спасения от безумия: «Счастлив, трижды счастлив должен быть мужчина из-за простоты устройства своих гениталий и их ограниченной привлекательности для хирургической науки. Если бы природа распорядилась так, что он носил свои гениталии в брюшной полости, то он тоже мог бы подвергнуться хирургическим мучениям ради восстановления рассудка»[28].

Автор статьи 1898 г., из которой взята эта цитата, главный врач канадской психиатрической лечебницы, критикует «психогинекологов» за «ненаучные претензии» и ужасается той безудержности, с которой иной специалист по гинекологической хирургии орудует скальпелем при лечении психических болезней: «Он направляет свою в высшей степени беспощадную хирургическую ярость на яичники, ведь в них, как он считает, обитают те высшие демоны, которые мучают несчастную безумицу. Другие демоны обитают в матке, и он проводит операцию по удалению матки, вентрофиксацию[29], трахелорафию[30] и т. д. Он призывает младших демонов, обитающих в глубине брюшной полости в виде грыж мочевого пузыря, грыж прямой кишки, фибром[31] и полипов, и удаляет все это. Следуя вниз по половым путям, он удаляет клитор, накладывает швы на промежность, и последней цитаделью, которую он штурмует становится прямая кишка, где он удаляет геморроидальные узлы»[32].

В добавление к отмеченной сравнительной простоте мужской половой системы, защитившей ее от избыточного внимания хирургов, следует привести еще одно наблюдение. В общем-то, это ясно и без отсылок к мнениям специалистов – мужчины оказывают более сильное сопротивление при попытках изменить целостность их гениталий. Американский невролог Арчибальд Черч рассуждал на эту тему на медицинской конференции в 1904 г.: «С незапамятных времен сексуальные расстройства или предполагаемые сексуальные отклонения в глазах обычных людей и специалистов связаны с капризами сознания и ошибками тела. Сексуальные вопросы тесно связаны с миром религии, и вся организация человеческого общества вращается в сексуальной сфере. Самой ранней формой религиозного культа было идолослужение, поклонение фаллосу, а образом для поклонения служил мужской орган продолжения рода. Эта форма религиозного культа в какое-то время была распространена так же широко, как и человеческая раса. Следы этого культа видны в хороводах вокруг майских деревьев.

Мистический и оккультный характер связи сексуальных вопросов с различными способами применений гениталий, естественно, приобрел особую важность, благодаря стремлению человеческого разума во всем искать причину. Если молодой человек становился психически неуравновешенным, депрессивным или нервным, или у него случались припадки, или у него каким-либо образом проявлялся дисбаланс нервного аппарата, сразу же начинались, как и сейчас начинаются, разговоры о мастурбации, или, если в генитальном тракте обнаруживается какая-то аномалия, ею объясняется характер всех его психических или нервных явлений.

В отношении этого вопроса существует заметная разница между полами. Мужчины не принимают калечащие операции на половых органах с той невозмутимостью, которая присуща представительницам слабого пола, мирно принимающим кастрирующие операции без особых вопросов относительно их результата при условии, что их избавят от какой-нибудь незначительной или временной болезни»[33].

В этом выступлении примечательны сразу несколько моментов. Во-первых, интересна культурологическая экспозиция, расширяющая видение темы. Религиозность и сексуальность располагаются в одном пространстве. Значимость происходящего в сексуальной сфере зависит от того места, которое в архаической религиозности занимала сексуальность и конкретно половые органы. Доктор Арчибальд Черч широким жестом распространяет фаллический культ на всю территорию, заселенную человеческой расой. Так же безосновательно его преувеличенное представление о положении собственно генитальной символики в древних культах. Тем не менее включение в психосексуальный дискурс сюжетов, связанных с древними культами и религией вообще, добавляет неожиданную и острую интригу.

Во-вторых, интересно, как, отталкиваясь от пересечений сексуальности с религиозной архаикой, он переходит к утверждению о том, что эмоциональные и поведенческие аномалии молодых людей автоматически приписывались последствиям каких-то аномалий в сексуальной сфере. Вероятно, в более развернутом виде эта по-своему интересная мысль выстроилась бы в такую систему: в центре духовных переживаний древнего человека поклонение фаллосу; то, что связано с мужскими гениталиями, всегда имеет сакральный подтекст; видимые нарушения психики свидетельствуют о невидимых духовных проблемах; если с юношей что-то не так, надо собрать информацию о его гениталиях.

И наконец, в-третьих, самое поразительное в приведенной цитате – это ремарка относительно той безропотности, с которой женщины разрешают проводить любые, самые деструктивные операции на своих половых органах. С женщинами происходит почти то же самое, что с психически разбалансированными юношами – причину их расстройств сразу начинают искать в половой сфере. Но, в отличие от мужчин, женщин легче подвергнуть хирургической операции.

* * *

Готовность резать все, что попадается под руку, нередко совмещалась с желанием объяснять все болезни какой-нибудь одной единственной причиной[34]. Крайнюю плоть клитора обвиняли в развитии таких разных состояний как хорея[35], железодефицитная анемия, кахексия[36], фурункулез, анурия[37] и болезни тазобедренного сустава.

В одной из наиболее ранних публикаций о клиторэктомии, проведенной пациентке с нервно-психическими нарушениями, сообщается о том, как немецкий доктор, вылечил слабоумную 15-летнюю девочку, доведшую себя мастурбацией до состояния «животного в человеческом облике», ампутировав ей клитор[38]. В 1820–1830 гг. статьи об удалении клитора для предотвращения мастурбации появляются во французских журналах.

В США идея клиторэктомии живет и развивается в тесном соседстве с орифициальной хирургией. Орифициальную хирургию придумал гомеопат Эдвин Хартли Платт (1849–1930), учивший, что все человеческие болезни начинаются из-за дефекта отверстий (orificium – отверстие), в первую очередь из-за неполадок с отверстиями в нижней части тела. То, что говорили орифициальные хирурги, в общем совпадало с наиболее распространенной теорией, связывавшей клитор и психику. Раздражение нервов начинается в области клитора и доходит до мозга, где производит разрушительное действие с такими печальными результатами, как слабоумие и моральная дегенерация.

Первичный импульс для нервной реакции мог поступать из любого участка женской половой системы. Со времен античной медицины исходную точку искали в матке. Когда в Новое время прояснили функцию яичников, врачи стали во всем винить яичники, и с 1860-х гг. яичники начинают удалять по психиатрическим показаниям. Принцип фламандского химика XVII в. Жана Баптиста ван Гельмонта «Propter solum uterum, mulier est id quod est» («Только благодаря матке женщина есть то, что она есть») был переиначен французским врачом Ашилем Шеро (1817–1885): «Propter solum ovarium, mulier est id quod est» («Только благодаря яичникам женщина есть то, что она есть»).

На самом деле в устройстве тела женщины все способствует безумию – с этого начинается статья о «генитальных неврозах женщин», опубликованная в 1886 г: «Не только матка и яичники, но также и мочевой пузырь, прямая кишка, вагина, клитор, половые губы, промежность и столь модные сейчас фаллопиевы трубы, все участвуют в образовании локального или рефлекторного невроза»[39].

Если у психиатрического симптома есть органический субстрат и если он существует где-то в половой системе, то логично попытаться модифицировать эту систему, сделать с ней то, что было в силах медиков того времени. Можно было придумать какую-нибудь операцию, а можно было последовать следующей инструкции по купированию приступа истерии: «Банки на поясницу, пиявки в промежность и около прямой кишки – но прежде всего пиявки и скарификация[40] шейки матки принесут облегчение с наибольшей надежностью и эффективностью. Замечательно действует маковая ванна для бедер при 96°F, в которой пациентка остается в течение часа каждый вечер, и свеча с опиумом, или белладонной, перед сном»[41].

Проблема с гинекологической хирургией того времени в том, что у операций были очень расплывчатые показания. Показания к удалению яичников, по определению придумавшего эту операцию Роберта Батти (1828–1895), были такими: «Любая тяжелая болезнь, которая угрожает жизни, здоровью или счастью и которую нельзя вылечить другим способом»[42].

В конце XIX в. в США и Западной Европе удаление яичников было очень популярной операцией, которую выполняли в бо́льших масштабах, чем отрезание клитора. В Англии и Германии чаще, чем в США, врачи выступали с предупреждениями о том, что у такой операции могут быть серьезные осложнения, но тем не менее в этих странах удаление яичников довольно широко практиковалось для лечения истерии и эпилепсии.

Зато во Франции у операции Батти было мало шансов. Идея о том, что истерия лечится удалением каких-либо внутренних органов, была несовместима со всем тем, что продвигал в мире науки знаменитый невролог и, вероятно, главный специалист по истерии в XIX веке Жан-Мартен Шарко (1825–1893), искавший первоисточник истерической симптоматики в центральной нервной системе.

* * *

В том, что касается психиатрии XIX в., лучше, наверное, говорить не о медикализации, а о соматизации, обращении к телу как к новому эпистемическому объекту, т. е. к основному предмету научного познания. По определению историка науки Райнбергера, эпистемический объект – это «машина, которая генерирует вопросы»[43]. По мере созревания биологической психиатрии вопросы, которые генерируются телом, интересуют врачей все больше и больше.

Моральная терапия, стоявшая на вооружении прогрессивных психиатров в первой половине XIX в., с ее верой в целительную силу душевного тепла, ни в коем случае не игнорировала телесный аспект, но ее отношение к телу пациента было чересчур гостеприимным.

Моральная терапия, строго говоря, не нуждалась в фигуре врача. Это было не лечение, а душепопечение, перевоспитание добром. Алиенистам середины XIX в. хотелось соматизировать/физикализировать болезнь и лечение. Нужна была концепция, соединяющая состояние сознания с функциями тела, и одной из таких концепций стала теория, которая представляла связь сознания с телом как некий динамический процесс. Физическое и психическое связаны не определенным местом в теле (по одной из старинных версий, таким местом могла быть шишковидная железа), а событием, происходящим в нервной системе. В половых органах этот процесс начинается, а его вредные результаты отражаются на работе мозга.

Частая и продолжительная активация нервов в клиторе приводит к истощению нервной энергии на другом конце системы – в головном мозге. Последовательность неприятностей, ждущих женщину, если она не прекратит мастурбировать, описывалась энтузиастами клиторэктомии по-разному, например, так: истерия – эпилепсия – идиотия – мания – смерть[44].

* * *

Врачи довольно часто начинали свои статьи о связи психических болезней с теми или иными внутренними органами с отсылки к французскому психиатру Бенедикту Огюстену Морелю (1809–1873), а точнее, к его мысли о том, что если местом для безумия определенно является мозг, то место для причин безумия может находиться где-то вне мозга. Отсюда обычно разворачивалось учение о связи безумия с маткой, печенью или сердцем.

Морель, скорее всего, имел в виду не конкретные внутренние органы человека и даже не наследственность, о которой он писал особенно много. Причинами психического расстройства иногда могут быть идеи, которые влияют на организм.

С современной точки зрения, идеи, под влиянием которых жили женщины викторианской эпохи, отличались запредельной токсичностью и патогенностью. Феноменологически опыт жизни в женском теле был мучителен. Женская телесность представлялась как особенный, подозрительный модус существования в этом мире. Женское проблематизировалось. При этом женщине приходилось всю жизнь безвыходно существовать внутри проблематичного женского тела.

Не везде этот конфликт был одинаково интенсивен. Француз, путешествовавший по США 1837–1838 гг., с удивлением описывает некоторые особенности морального уклада местных жителей, по его мнению, не имеющие аналогов в Европе. Молодая американка чуть не упала в обморок, когда он в разговоре с ней произнес слово «нога», которое, как оказалось, может вызывать непристойные ассоциации: «Дама попросила меня проводить ее в комнату для юных леди, и, когда меня ввели в приемную, я был поражен, увидев там фортепиано. Чтобы дамы, навещающие своих дочерей, могли в полной мере ощутить крайнюю деликатность хозяйки заведения и ее заботу о сохранении в предельной чистоте помыслы подопечных барышень, она одела четыре ножки фортепиано в скромные панталончики с оборками внизу!»[45]

Неизбежность собственной женскости вносила в жизнь женщины драматичность, иногда прорывавшуюся на общее обозрение в виде нервно-психических заболеваний. Дело не в консервативном воспитании и естественной стыдливости. Культура нагнетала состояние паники вокруг телесности как таковой.

В штате Монтана мама привела 19-летнюю дочь к врачу с жалобами на головную боль, упадок сил и желание умереть. Доктор диагностировал у девушки последствия мастурбации, о которой он догадался после осмотра ее половых органов. Осмотр по просьбе мамы проводился под общим наркозом![46] Ситуация гинекологического осмотра виделась девушке и ее маме такой же шокирующей, как и болезненная хирургическая операция, при которой сознание пациента временно отключают анестезией.

Для алиенистов, имевших дело с обитательницами психиатрических лечебниц, эмоциональная нестабильность женщины была чем-то само собой разумеющимся. Да и не только для них. Общераспространенное мнение приписывало женщинам природную слабость нервов, неспособность «держать себя в руках», контролировать чувства и действовать рационально.

Откуда эта вера в то что женщины более эмоциональны? Ясно, что в XIX в. не было современной психометрии и представление о женской эмоциональности строилось не на результатах исследований, а на основе культурных стереотипов. Это чистый пример того, как социокультурная обусловленность мышления влияет на концепцию болезни.

На заседании Ассоциации главных врачей американских психиатрических лечебниц звучали такие слова: «От крайней нервной восприимчивости к откровенной истерии, а от нее к явному безумию женщину отделяет всего лишь шаг. В ходе полового созревания, во время беременности, в послеродовой период, в период лактации странные мысли, необычные чувства, несвоевременные аппетиты, преступные импульсы могут преследовать ум, в другое время невинный и чистый»[47].

Собственно, вот и вся женская нозология[48] от более легкого расстройства к более тяжелому: нервность, истерия, безумие. Если сама принадлежность женскому полу делает человека предрасположенным к расстройствам психики, то медицине нужно обратиться к тому уникальному в организме женщины, что делает ее женщиной. Это репродуктивная система, а значит, органы этой системы ответственны за появление нервности, истерии или в худшем случае безумия.

Логика такова – чем больше органов, тем больше нервов. Канадский психиатр Ричард Морис Бекк (1837–1902) рассуждал именно так. Половые органы и молочные железы усложняют и увеличивают нервную систему, отсюда сравнительно большая предрасположенность женщин к нервным расстройствам: «Как правило, при болезнях мозга… мало или вообще нет моральных расстройств; с другой стороны, при болезнях… яичников и матки они всегда есть, и часто встречается значительное расстройство эмоций»[49].

Особенно заметна эта особенность женского организма в молодости, когда у представителей обоих полов зашкаливает уровень эмоциональности: «Это возраст порыва и страсти, возраст плохой поэзии у мужчин и истерии у женщин»[50].

* * *

Клитор, мастурбацию и безумие располагали во всех возможных логических последовательностях – безумие из-за мастурбации, мастурбация из-за безумия, мастурбация как одно из проявлений безумия. Клиторэктомия понималась как профилактика безумия или, наоборот, как причина безумия. Последний вариант развития событий беспокоил противников этой операции, считавших, что результатом «разрушения всех нормальных половых инстинктов» становится сумасшествие[51].

Причины и следствия комбинировались без учета сложностей, свойственных человеческим мотивациям. Например, пациентка мастурбировала в присутствии родственников, гостей, незнакомцев и делала это весьма часто, не реагируя на замечания окружающих. В таком случае клиторэктомия, по мысли радикально настроенных врачей, должна была исправить поведение женщины, которая вместе с клитором избавится от скандальной экстравагантности манер.

Другой пример – пациентка 24 лет, которая мастурбирует 14 раз в день. Ее мама тоже много мастурбировала, потеряла рассудок и закончила свои дни в психиатрической лечебнице. Врачи увидели связь, но не поняли ее природу, решив, что девушке нужно как можно скорее ампутировать клитор, чтобы она не повторила судьбу матери. То, что пациентка начала жить половой жизнью с лицами мужского пола нетрадиционно рано – в пятилетнем возрасте – не натолкнуло диагноста на мысль о том, что нервное расстройство в данном случае надо рассматривать в более широком, биографическом контексте[52].

Если врач считал, что мастурбация является симптомом психической болезни, а не причиной, то в клиторэктомии он не видел смысла. Лечить нужно было нимфоманию, т. е. патологию влечения. Такой подход не всегда получал одобрение пациентки и ее родственников. Обвинить во всем клитор было психологически легче, чем признать наличие каких-то особенностей личности, обусловливающих социально неприемлемое поведение.

Определенное значение имел фактор профессионального эгоцентризма. Автор американского учебника 1892 г. соглашается с тем, что на появление психических заболеваний может влиять состояние половой системы и, наоборот, на здоровье половых органов может влиять состояние психики. Но в прошлом из-за претенциозности гинекологов происходило смещение акцентов: «В литературе прошлого мы видим, как гинекологи, выдвигая свои претензии, доходят до того, что внушают молодым врачам мысль о том, что если бы половые органы женщин были сохранены в здоровом состоянии, то безумие среди женщин было бы редкостью. В то время как психолог или алиенист считают, что женщины теряют рассудок и вновь обретают его без особой помощи или помех со стороны своих репродуктивных органов»[53].

Самый известный энтузиаст клиторэктомии, английский гинеколог Айзек Бейкер Браун (1811–1873) считал, что раздражение клитора во время мастурбации в конечном итоге приводит к развитию психических заболеваний.

Критики метода Брауна, помимо прочих аргументов, выдвигали, по сути дела, главный довод против клиторэктомии – если у человека проблемы с головой, лечить надо голову. Более конкретным поводом для исключения Брауна из Акушерского общества Лондона было то, что он вел неприлично агрессивную рекламную кампанию своей клиники – обещал исцеление чуть ли не от всех болезней, привлекал к рекламе церковных проповедников и представителей высшего света, не стесняясь выносить на рассмотрение широкой публики такую деликатную тему, как женская мастурбация. Более того, стало известно, что он пугал своих пациенток тем, что поместит их в дурдом, если они откажутся от операции, а саму операцию проводил без ведома их мужей.

Браун отрезал клитор всем пациенткам старше 10 лет и делал это практически при любом диагнозе. Нескольким женщинам он отрезал клитор, потому что они требовали от мужей развод: он поставил им диагноз «нимфомания» и отправил домой без клитора.

Осуждение со стороны профессионального сообщества фатально повлияло на карьеру Брауна. Он начал болеть и через несколько лет умер в нищете. Но он был не единственным английским врачом, проводившим клиторэктомию. Судя по английский медицинской прессе 1860 гг., это была довольно известная и в каком-то смысле слова модная операция. В «Medical Times and Gazette» от 27 октября 1866 г. появилась юмористическая заметка о том, что пора уже изобрести операцию по восстановлению клитора. Псевдонимный автор писал: «Хорошо известно, что за последние несколько лет у многих лондонских хирургов вошло в привычку ампутировать клитор для лечения большей части воображаемых недугов, которым подвержены женщины. Эта операция так распространена, что скоро будет редкостью встретить женщину с целыми половыми органами. Так же, как мы обычно спрашиваем наших пациенток, ежедневно ли работает их кишечник, нет ли нарушений менструального цикла, так вскоре возникнет необходимость задавать вопросы вроде "Вы удалили клитор?"»[54]

В Англии операцию по удалению клитора перестали делать не позднее 1890-х гг., Францию и Германию эта мода почти не затронула, а вот в США клиторэктомию выполняли примерно с такими же показаниями, т. е. для предотвращения мастурбации, чуть ли не в 1940-х гг., тогда, когда в Европе уже успели забыть об этом медицинском курьезе, возникшем на границе гинекологической хирургии и медицинской психологии.

Зубы

Психиатрия, по выражению Фуко, сразу же в момент своего появления оказалась на обочине главной дороги развития медицины. Во второй половине XIX в. вперед по этой дороге вырвалась хирургия. Хирурги освоили анестезию и антисептики, что позволило им радикально и относительно безопасно вмешиваться во внутреннее устройство человеческого тела.

Хирургию догоняла терапия. К началу XX в. у врачей в арсенале лечебных средств было несколько беспрецедентно эффективных методов, например антисыворотки.

Алиенисты мало чем могли похвастаться. В их специальности не появилось ничего, сравнимого с анестезией и антисептикой в хирургии. Те, кто старался убедить коллег и общество в том, что болезни психики являются разновидностью болезней тела, не могли представить в качестве доказательств своей точки зрения примеры эффективного лечения.

Убежищем и утешением для психиатрии последней трети XIX в. стала теория вырождения, которая очень многое объясняла, но мало что давала для практической медицины. Психические болезни понимались сторонниками этой теории как признаки ухудшения качества рода. Дефектная наследственность в каждом последующем поколении сильнее ухудшает адаптивные способности организма. Психические отклонения – это знак того, что родовая линия идет по пути вырождения. У детей больного человека будут еще более серьезные заболевания. Наступит время, и болезненное состояние примет настолько тяжелые формы, что по тем или иным причинам дегенерат не оставит потомства и его род прекратит существование, т. е. окончательно выродится.

Говоря на языке древних религиозных систем, грех портит человека, и последствия этой порчи распространяются на следующие поколения. Говоря на языке ламаркизма[55], индивидуум, совершающий поступки, ухудшающие его адаптивность, передает свои слабости детям.

Дегенеративные изменения необратимы. Врачи ничего не могут сделать и, более того, им не следует даже пытаться что-либо делать, потому что лечить дегенератов – это не только бессмысленно, но и вредно. Английский врач пишет в 1889 г.: «Никакая человеческая сила не может устранить ужасную наследственную природу безумия, и любое так называемое «лечение» в одном поколении усилит безумие в следующем поколении. При нынешнем состоянии наших знаний некоторые формы безумия безнадежно неизлечимы с самого начала – безнадежно неизлечимы еще до того, как больные переступили порог лечебницы; и хотелось бы спросить, нужно ли сожалеть о том, что пьяница наконец-то непоправимо повредил свой мозг и стал неспособен совершать дальнейшие злодеяния? Или его выписать как «вылечившегося», чтобы он стал родителем нового поколения, обреченного с самого рождения на неисчислимые страдания или преступления? Чтобы то, что я сказал, не было неверно истолковано, я хотел бы выразить свое убеждение в том, что долг каждого врача исчерпать все имеющиеся в его распоряжении источники лечения и облегчения болезни; тем не менее очевидно, что чем выше процент выздоровевших в настоящем, тем больше будет доля безумных в будущем»[56].

Пессимизм алиенистов способствовал усилению позиций евгеники. Болезнь, передающаяся по наследству и неподдающаяся лечению, должна быть искоренена с помощью специальных общественных мероприятий, главное из которых – «ограничение неподходящих браков»[57].

В интеллектуальной атмосфере, в которой теория вырождения воспринималась как чуть ли не единственный ответ на проблемы психиатрии, смелые гипотезы, предлагавшие биологическое объяснение болезни и биологический подход к ее лечению, излучали свет надежды. Одно из таких многообещающих предположений связывало психические болезни с болезнями зубов.

* * *

Радикальный прорыв в медицине, который иногда называют «бактериологической революцией», нашел отзыв в психиатрии. Идея инфекционного происхождения психических болезней приобрела сторонников в числе авторитетных ученых конца XIX в. Достаточно сказать, что великий немецкий психиатр Эмиль Крепелин (1856–1926), обычно обходивший стороной проблему этиологии психических болезней, считал, что их причины следует искать в феномене «самоотравления», т. е. в процессе воздействия токсинов на центральную нервную систему.

Основной текст в истории теории самоотравления – книга французского врача Шарль-Жозефа Бушара (1837–1915) «Лекции об аутоинтоксикации при болезнях»[58]. Вторую лекцию Бушар начинает с устрашающего заявления, тематически близкого сфере интересов психиатров: «Организм как в нормальном состоянии, так и в патологическом – это средоточие и лаборатория ядов… Человек постоянно находится под угрозой отравления; каждое мгновение он работает над собственным разрушением; совершает беспрестанные попытки самоубийства путем отравления»[59].

Джеймс Уортон, автор мировой истории запора («Внутренняя гигиена: запор и стремление к здоровью в современном обществе»[60]) обратил внимание на то, каким образом представление о жизненных процессах как о процессах самоумерщвления при помощи ядов отразилось на научной терминологии. Одно из веществ, образующихся в кишечнике в результате распада белков, было названо в 1885 г. «кадаверин» («cadaver» по-латыни означает труп), а для обозначения всей группы таких веществ использовали термин «птомаины» («ptoma» – труп по-гречески).

Причина популярности теории самоотравления – это ее универсальность. Наличием «токсинов» в организме теперь можно было объяснять практически любое болезненное состояние без видимых органических дефектов. Время от времени в медицине появляются такие мусорные диагнозы, подходящие любому недугу так же, как помойка подходит для того, чтобы избавиться от любой ненужной и непонятной вещи.

Уортон предлагает еще одно объяснение широкой распространенности учения о том, что все болезни начинаются из-за «токсинов»: «Привлекательность диагноза аутоинтоксикации, несомненно, усиливалась его сходством с внешней угрозой для здоровья, вызывавшей значительное беспокойство в последней четверти девятнадцатого столетия – с канализационным газом. Древнее представление о миазмах как причине эпидемий, как оказалось, не исчезло сразу после принятия бактериального объяснения инфекций. Напротив, по крайней мере на какое-то время бактериология оживила миазматическую теорию. Миазмы всегда понимались как газообразные продукты гниения, поэтому когда выяснилось, что гниение происходит в результате активности микробов, миазмы можно было легко описать как продукт, произведенный бактериями… Обновленной версией миазмов стали канализационные газы… Хронологическое совмещение боязни злого газа с открытием птомаинов способствовало появлению такой же аналогии между канализационным газом и аутоинтоксикацией, как и аналогия между миазмами и кишечными газами, существовавшая ранее. Пищеварительный тракт, в особенности кишечник, подобен канализации, а у соединений, которые производят микробы в кишечнике, крайне неприятный запах – как еще можно было представить аутоинтоксикацию, кроме как в виде канализационного газа in vivo?»[61]

Бактериология, иммунология, эндокринология – вместе с развитием этих научных дисциплин в 1870–1910 гг. изменялась теория самоотравления. В поисках причины болезней психиатрия XIX в. следовала курсом, проложенным передовой наукой того времени. Согласившись с теорией самоотравления, нужно было признать, что лечение психоза или какого-нибудь другого аномального состояния психики в лучшем случае смягчит симптомы, но не более того, поскольку главной целью лечения должна быть очистка организма от ядовитых веществ.

* * *

Ранее многим хотелось привязать психические болезни к инфекциям в полости рта, но придать своим попыткам научный формат получилось только после внедрения лабораторных анализов и рентгенографии. Сторонники биологической психиатрии получили возможность предъявить критикам научный инструментарий – технику, с помощью которой можно объективно исследовать психопатологические явления. Рентгеновский аппарат легко противопоставлялся психологическому интервью. Что может быть объективнее, чем просвечивающий тело луч и отпечаток с силуэтом внутренних органов? Машина смотрит внутрь человека бесстрастно и нелицеприятно, освещает невидимое своим всепроникающим светом и выдает графическое описание того, как все фактически устроено в организме человека.

Защитники теории очаговой инфекции, а именно той ее разновидности, в которой кариесу и пульпиту придавалось решающее значение при развитии психических болезней, совершали одну из самых простых и в то же время одну из самых частых ошибок, совершаемых при работе с данными (об этом же типе ошибки написано в главе «Онанизм»). Ассоциативная связь принималась ими за причинно-следственную. Из того, что большинство пациентов психиатров имели плохие зубы, был сделан вывод – болезни зубов вызывают психические болезни. Соответственно, для лечения психики необходимо и достаточно вылечить зубы, что, принимая во внимание уровень развития стоматологии того времени, практически всегда означало удаление зубов.

Удаление больного зуба, вероятно, одна из древнейших хирургических операций, известных человечеству – это прототип того действия, которое пациент ждет от врача. Страдание моментально прекращается одним движением, без какого-либо содействия пациента, от которого требуется лишь открыть рот. Источник страдания с предельной конкретностью локализован и доступен. Для освобождения от боли достаточно устранить этот источник, удалить из тела плохое и лишнее.

Описания клинических случаев излечения от депрессии после визита к стоматологу похожи на сказку, в которой боль и страдание прекращаются после взмаха волшебной палочкой. Вот несколько историй, опубликованных Генри Апсоном (1859–1913), американским врачом и активным сторонником аутоинтоксикационной теории психических болезней.

Мужчина, 28 лет, внезапно почувствовал страх сумасшествия. Несколько дней провел в ужасе, боясь оказаться в психиатрической лечебнице. После того как ему запломбировали кариозный зуб, который не болел и никак его не беспокоил, тревожность прошла и он выздоровел[62].

Женщина, 27 лет, в течение года находится в подавленном настроении, плохо спит, бредит на тему своей греховности. Рентгенография показала дефект внутри одного зуба, зуб удалили, настроение улучшилось, через несколько недель была достигнута ремиссия[63].

Мужчина, немного старше 20 лет, с диагнозом, который был не так давно введен в употребление, – dementia praecox (т. е. шизофрения). Болезнь проявлялась в особенностях речи, бессоннице, беспокойстве, бредовых идеях, деструктивном поведении. После удаления семи зубов он полностью выздоровел[64].

В 1880-х гг. в медицинских журналах появляется множество публикаций о том, как удаление зубов приводит к излечению от всех болезней. В 1876 г. Джордж Сэвэдж (1842–1921), психиатр, работавший в лондонском Бедламе, писал о том, как лечение больных зубов прекрасно влияет на психическое здоровье. Он приводил примеры того, как психически больным людям становилось лучше после прекращения воспалительных процессов в зубах. При этом он имел в виду не влияние инфекции на мозг, а раздражение нерва, который связан с мозгом. Польза хирургических процедур во рту пациента в том, что они производят целительный шок на сознание. Сэвэдж считал, что психические болезни хорошо поддаются лечению шоком, причем шок должен быть, насколько это возможно, неприятным: «Редко можно увидеть какое-либо улучшение после внезапного душевного потрясения при получении хороших новостей; так что, бредящая женщина, которая считает, что ее дети были убиты, не исцелится, когда увидит их живыми»[65].

В рассуждениях Сэвэджа мелькает леденящий душу намек на то, что кому-то шока от стоматологической операции будет достаточно, чтобы вылечиться, но кому-то для обретения психического благополучия может понадобится пережить нечто посерьезнее: «К некоторым душевнобольным рассудок возвращается в момент смерти»[66].

* * *

Самым известным пропагандистом хирургической стоматологии в психиатрии был американский психиатр Генри Коттон (1876–1933), более 20 лет возглавлявший психиатрическую больницу штата Нью-Джерси. Книга о Коттоне, написанная британским историком психиатрии Эндрю Скаллом, «Сумасшедший дом: трагическая история мегаломании и современной медицины»[67] читается как остросюжетный политический детектив. В центре сюжета страстная уверенность в величии научного метода, которая приходит на смену разочарованности психиатрией. Затем фанатическая убежденность в правоте своих идей сталкивается с реальностью, переполненной этическими и юридическими вопросами, которые как назло мешают нести миру всемогущественную панацею. Кульминацией становится катастрофический скандал и крах репутации.

История Коттона, похожего на эталонного «сумасшедшего профессора» из фантастических фильмов, разворачивается на фоне глобальных процессов, охвативших медицину и психиатрию в первой трети XX в. Его личный крестовый поход был посвящен борьбе за эффективное и надежное лечение психических болезней без психологизации и без утяжеления лечебного процесса метафизикой. То, что он делал, абсолютно противоположно тому, что делали психоаналитики. Он считал, что единственной значимой причиной почти всех психических болезней является невыявленная или невылеченная инфекция в зубах. Из зубов ядовитые патогены проникают в кровеносную и лимфатическую систему, откуда попадают в мозг. В работе врачей в клинике Коттона было, по сути дела, два этапа. Сначала рентгенография челюсти пациента, потом удаление зубов, а потом выписка.

Как именно болезнь зуба вызывает расстройства психики, Коттон не уточнял, подчеркивая, что в данном случае практический эффект важнее теоретического базиса: «Оставим академический вопрос причины и следствия на некоторое время в стороне. Если у пациента психическое расстройство, должно ли это помешать ему получить самое лучшее физическое лечение современными методами? Независимо от того, существует ли прямая связь между инфекцией и психозом, очевидно, что пациенты, выздоравливая после детоксикации, испытывают большое облегчение, обнаружив, что их необъяснимое психическое состояние было вызвано отравлением инфекцией, а не отсутствием контроля или силы воли с их стороны или, как говорили большинству из них, ошибками в мышлении и недостатком адаптации к окружающей среде»[68].

Обычно пациентов психиатрических лечебниц XIX в. оставляли без зубов по другой причине не для лечения, а для безопасности персонала. Зубы удаляли, чтобы больные не кусались и не портили казенное имущество. Во время принудительного кормления пациенты тоже часто лишались передних зубов.

После выписки из больницы искусственные зубы вставляли далеко не все. По отсутствию зубов соседи вышедшего из больницы человека догадывались, в каком именно медицинском учреждении он находился. Чтобы скрыться от чужого внимания, бывшие пациенты устранялись от общения, сидели дома, теряли работу, впадали в депрессию и в итоге опять оказывались в больнице.

Коттон осуждал современных ему стоматологов за то, что они ставят коронки на зубы, внутри которых развивается воспалительный процесс. Они вручали пациенту корону вместе с крестом, как выражался Коттон, подразумевая название христианско-назидательной книги Уильяма Пенна «Без креста нет короны» (1669 г.). В защиту стоматологов можно сказать, что без рентгеновских снимков они, как правило, были не способны определить наличие проблем у внешне здорового зуба.

Критика, с которой сторонники теории очагового сепсиса, обрушивались на стоматологов, ставящих коронки на гнилые зубы, по большей части касалась практики, распространенной тогда в США. В Британии зубы лечили реже, чем в США, и часто лечение сводилось к удалению. В США в конце XIX в. была развита «консервативная стоматология», нацеленная на сохранение зубов, в каком бы плохом состоянии они ни были.

Положение дантистов в обществе чем-то напоминало положение психиатров. Социальный статус дантистов был очень низким, к ним относились как к парикмахерам узкого профиля, а не как к представителям врачебной специальности. Мода на поиски очаговой инфекции во рту была им на руку. Менялся их имидж в глазах общественности – из ремесленников, работающих с мелкой керамикой, они превратились во врачей, спасающих не только красоту улыбки, но и здоровье внутренних органов и жизнь пациента.

В 1921 г. в больнице Коттона на одного госпитализированного человека приходилось десять удалений зубов. Зубы удалялись в промышленных масштабах, причем в какой-то момент Коттон решил, что недостаточно удалять только больные зубы, нужно на всякий случай удалять и здоровые.

Теория очаговой инфекции допускала возможность локализации инфекции в разных местах, не только в зубах. Недалеко от зубов – и недалеко от мозга – миндалины. Их тоже удаляли с целью вылечить психические болезни.

Когда Коттон, путешествуя по организму в поисках Грааля хирургической психиатрии, добрался до кишечника, начались проблемы, характер и масштаб которых стали одной из главных причин скандала вокруг его клиники.

Кишечник в научной литературе XIX в. нередко указывался в качестве источника веществ, губительно действующих на мозг. Коттон, например, ссылался в своей статье с примечательным названием «Отношение хронического сепсиса к так называемым функциональным психическим расстройствам»[69] на известного британского хирурга Уильяма Хантера (1861–1937), писавшего о том, что основной причиной большинства болезней является очаговая инфекция во рту, а для психической стабильности серьезнейшей угрозой является запор. Хантер много теоретизировал на тему очаговой инфекции и с одобрением отзывался о деятельности Коттона, перешедшего от удаления зубов и миндалин к удалению частей кишечника у пациентов с психозами.

После операций Коттона на кишечнике смертность от перитонита достигала более чем 40 %. Эти данные вместе с информацией о состоянии выживших не публиковались. Когда Адольф Мейер (1866–1950), один из самых влиятельных психиатров Америки, покровительствовавший Коттону, провел расследование деятельности его клиники, выяснилось, что ни о каких заявленных 80–90 % полностью выздоровевших не может быть и речи. Во-первых, сведения о том, каким было состояние пациентов после операции, не собирались вообще или собирались очень неаккуратно. Во-вторых, в реальности удаление кишечника, как и удаление зубов с миндалинами, практически никак не влияло на психическое здоровье пациентов. Коттон выдавал желаемое за действительное. Он вошел в раж и как будто не мог остановиться.

У одной из его пациенток была депрессия и тревожное расстройство. В связи с язвой желудка ей сделали гастроэнтеростомию[70], но этого было явно мало. Коттон провел операцию по удалению части ободочной кишки, затем удалил яичники, вырезал фаллопиевы трубы и удалил шейку матки. По мнению Коттона, такая глобальная чистка организма освобождающе подействовала на психику пациентки.

Начав с малого, с зубов, Коттон распространил поле битвы на все тело. Во имя борьбы с потенциальными очагами инфекции удалялось почти все, что только можно было удалить. От удаления желудка и печени отказались, убедившись в неизбежности фатальных последствий. О попытках терапевтического удаления сердца и скелета ничего неизвестно. Но все остальное беспощадно выкидывалось из тела пациента.

Коттон, как полагается фанатику, применил свой метод на себе, точнее, на своих детях. В профилактических целях он удалил своим сыновьям все коренные зубы, а когда у одного из них начались свойственные переходному возрасту колебания настроения, он на всякий случай удалил ему кишечник.

Кажется, что это неплохой пример того, как убежденность в величии своего дела лишает способности замечать недостаточно грандиозные вещи, например, реальную жизнь реальных людей. Страшно представить, что на самом деле происходило с пациентами Коттона, которые, оставшись без единого зуба во рту, по его данным, набирали по 10 кг веса: «Я хочу исправить ошибочное представление о влиянии удаления нескольких зубов на питание пациента. По моему опыту, все пациенты, у которых были удалены инфицированные зубы, сразу же начали набирать вес, и нет ничего необычного в том, что они вскоре набирают 20 или 30 фунтов, даже когда у них удалены все зубы, а искусственные не вставлены»[71].

Концептуально деятельность Коттона противоположна основной тенденции в американской психиатрии того времени. «В свое время гастроанализ заменит психоанализ»[72] – писал он, имея в виду то, что изучение внутренних органов даст психиатрии больше, чем изучение бессознательного.

С точки зрения современной науки, утверждение связи между инфекциями во рту и системными заболеваниями вполне логично и подкреплено достаточным количеством качественных доказательств. Микробы или выделяемые ими токсины и побочные продукты могут попасть в кровоток из очага поражения, которое не проявляет себя никакими симптомами, и переместиться в отдаленные части тела, вызывая в них разнообразные заболевания. Однако никаких доказательств пользы удаления всех зубов для профилактики психических заболеваний не существует.

* * *

Безудержное влечение к хирургическим операциям встречалось не только у врачей-психиатров, но и у их пациентов. Мысль о том, что проблемы психического порядка решаются властью ланцета, вела больных по бесконечному пути в поисках идеальной операции.

Название этому явлению предложил немецкий хирург Каэтан фон Текстор (1782–1860), опубликовавший в 1844 г. статью о нескольких случаях «mania operatoria passiva» («маниакальное желание быть прооперированным»)[73]. Пациенты обращались к хирургу с разнообразными жалобами, часто надуманными, только для того, чтобы хирург что-нибудь у них вырезал или ампутировал.

Луи Штромейер (1804–1876), основоположник немецкой ортопедической хирургии, приводит примеры того, как люди с малозначительными болевыми синдромами в конечностях добивались от врачей ампутации рук и ног: «Анналы хирургии содержат несколько свидетельств о таких случаях. При невралгиях коленного сустава последовательно ампутировали бедро и отсоединяли тазобедренный сустав; при невралгиях руки сначала ампутировали предплечье, затем ампутировали плечо и, наконец, отсоединяли плечевой сустав, потому что после первой операции боль всегда проявлялась заново. Без сомнения, люди, которые подталкивали хирурга к таким операциям, страдали от того странного душевного расстройства, которому Текстор дал очень подходящее название «mania operatoria passiva», в то время как хирург страдал от активной формы этого расстройства»[74].

Исследователь истерии Жан-Мартен Шарко хорошо знал об этом саморазрушительном в буквальном смысле этого слова состоянии. По его мнению, желание сделать себе хирургическую операцию возникает в сочетании с «болезненными состояниями суставов, нематериальными, которые могут имитировать заболевания суставов со значительными повреждениями»[75]. Хирурги, не понимая, что причина в «нематериальном» состоянии суставов, принимаются удалять одну кость за другой.

Mania operatoria passiva, впервые описанная немецкими врачами в середине XIX в., не исчезла с наступлением XX в. У психоаналитиков такие случаи вызывали особенно сильные приступы творческого энтузиазма. Эксперименты с собственным телом, которыми увлекались некоторые из числа их пациентов, становились бездонным источником для аналитических интерпретаций, броско украшавших и без того далеко не тривиальные сюжеты.

Американский психиатр Карл Меннингер (1893–1990) в статье, опубликованной в психоаналитическом журнале в 1934 г.[76], описал случай пациентки, которой за 13 лет было сделано 13 операций. Сразу после помолвки с врачом, она упросила жениха вырезать ей аппендикс. Потом были вырезаны миндалины. После операции по поводу внематочной беременности она настояла на перинеорафии (наложение швов на промежность). Затем были операции в связи с абсцессом на груди, вросшим ногтем, еще одна перинеорафия, удаление здоровых зубов, еще несколько внематочных беременностей и несколько абортов. И, наконец, прежде чем обратиться к психоаналитику, она попросила мужа, чтобы он удалил жировую прослойку с ее живота.

Когда дело доходит до объяснения ее мотивов, в устроенном автором статьи концептуальном фейерверке вспыхивают все фантазматические понятия психоанализа. Здесь и отрицание вагины, проявленное во внематочной беременности; и поиск страдания, которым должна быть наказана вина за воображаемый секс с отцом; и желание иметь пенис (для этого проводилась перинеорафия); и желание пережить кастрацию, т. е. заплатить высшую цену за все грехи (вся хирургия – это ритуальная кастрация).

Но главное – это зависть к пенису.

Алкоголь

Наличие в рационе пациентов английских психлечебниц XIX в. пива удивит не так сильно, если учесть то, какое место пиво занимало в питании людей того времени. До внедрения современных систем очистки вода из колодца была далеко не идеальным способом утолить жажду. Грязная вода была источником множества инфекций. Технология производства пива такова, что его микробиологический состав мог быть безвреднее воды.

Пивоварня была органической частью психиатрического стационара. Архитекторы, разрабатывавшие план больницы, предусматривали строительство пивоварни вместе с пекарней.

Пиво пили не только пациенты, но и персонал больницы. В Британии XIX в. довольно часто наемным работникам часть заработка выплачивалась в натуральной форме, т. е. пивом. Привлечь людей на работу в психлечебницу высокой зарплатой и привлекательными условиями труда было сложновато, зато в предлагаемый «соцпакет» входило пиво – две пинты (1,1 л) в день мужчинам, одна пинта – женщинам. В результате штат больниц наполнялся людьми с социальных низов, склонных к пьянству и агрессии, что, разумеется, плохо отражалось на атмосфере в лечебном учреждении.

Другая задача пивоварни – приучение к труду, что должно было помочь адаптироваться к жизни в обществе после выписки. Трудотерапия, пусть такой термин тогда и не использовался, занимала важное место в жизни пациентов. Работа должна была занять сознание больных людей и тем самым способствовать их выздоровлению. Другая задача пивоварни – приучение к труду, что должно было помочь адаптироваться к жизни в обществе после выписки. Но с ростом числа хронически больных, задерживавшихся в лечебнице надолго и даже навсегда, работа в пивоварне получала в довесок к терапевтической ценности экономический смысл. Пациенты работали на благо дома, в котором жили. Работали на ферме, в мастерских, помогали вести хозяйство в больнице. Бюджет психлечебницы, как правило, был довольно крупным, содержание пациентов стоило дорого, в несколько раз дороже, чем заселение психически больного человека в работный дом. В 1844 г. содержание одного человека в английском работном доме обходилось в сумму в три раза меньше той, что тратилась на одного пациента в самой скромной психлечебнице[77]. Конечно, не все могли жить в работном доме. Самых беспокойных и нетрудоспособных приходилось размещать в психлечебницах.

В 1860-х гг. пациенты английских психлечебниц выпивали в среднем пять пинт (2,8 л) пива в неделю. Вода практически не использовалась для утоления жажды, пили пиво и чай. В лечебнице Стэффорда в 1854 г. пациенты мужского пола получали 14 пинт (8 л) пива еженедельно. В начале 1880 гг. минимум, на который мог рассчитывать пациент – полпинты (0,3 л) пива на обед, а если он работал, то еще полпинты утром и вечером (в сумме 0,9 л в день)[78].

Ревизоры, проверявшие условия содержания пациентов, отмечали, что пиво в больницах подается слабое, с небольшой концентрацией алкоголя. Этот факт наравне с невкусной едой иногда указывался в отчетах ревизоров как пример плохой заботы о качестве пропитания.

* * *

Удивительный факт – движение трезвенников в XIX в. сталкивалось с отсутствием поддержки со стороны врачей, и даже более того, с активной критикой медицинского сообщества. В наши дни это звучит невероятно. Но в наши дни у врачей есть сравнительно большой арсенал лечебных средств. В викторианскую эпоху положение одного из главных и почти универсальных лекарств занимал алкоголь. Расходы на покупку алкоголя составляли довольно крупную статью в бюджете обычной английской больницы.

Движение трезвенников возникло не по инициативе врачей, а в каком-то смысле вопреки врачам. Тотальный отказ от алкоголя (и в перспективе его законодательный запрет) не соответствовал профессиональным интересам медиков. Идею о трезвости как «норме жизни» формулируют и начинают проповедовать не те, кто, казалось бы, лучше остальных разбирается в губительных последствиях пьянства. Радикализм активистов трезвеннического движения предполагал безусловное осуждение алкоголя, а у врачей было свое, более гибкое отношение к спиртному.

Трезвенничество XIX в. развернуло свои знамена, не дождавшись того момента, когда медицина почти безоговорочно осудит алкоголь. Моральный императив «пить нехорошо» опередил в пропагандистском соревновании медицинскую заповедь «пить – здоровью вредить».

В массовом восприятии антиалкогольные призывы ассоциировались с этическим ригоризмом титоталеров (появившийся в 1830 гг. в США и Англии термин титотализм – от слова «тотальный» в смысле абсолютный отказ от алкоголя; тотальность подчеркивалась тем, что слово писалось с заглавной буквы Т, отсюда удвоение «t-total»), и когда врачи начали доказывать, что пьянство не только грешно, но и вредно для здоровья, на них смотрели как на новый подвид моралистов.

До статуса эксперта-небожителя врачу викторианской эпохи было далеко. К врачам относились как к слугам, а не как к равноправным советчикам. Слугам сложно убедить барина в том, что он не должен делать то, что ему приятно, и то, что он сам считает полезным.

У титоталеров был свой взгляд на врачей – для них это представители высшего класса, который оторвался от природной простоты. Трезвенность, как правило, трактовалась шире, чем отказ от спиртного. Духовной трезвости и чистоте вредит все «ненатуральное», поэтому на определенном уровне увлеченности титоталеры проповедовали обливание холодной водой, утренние пробежки, отказ от прививок, питание, которое сейчас назвали бы «органическим», и т. п. При этом нередко у наиболее заметных лидеров движения за трезвость были серьезные проблемы со здоровьем. Вид у них был чахлый и болезненный, что мешало им убеждать аудиторию в своей правоте.

Английские врачи, вплоть до 1870-х гг., не стремились выступать на стороне трезвенников, потому что назначали алкоголь чуть ли не при любом недуге. Алкоголь применяли как спазмолитическое, антисептическое, жаропонижающее и кровоостанавливающее средство, а также при невралгии, расстройстве желудка, болезненных менструациях и высоком артериальном давлении. Портвейном лечили астму и подагру. Изданная в Париже в 1840 г. фармакопея[79] содержала описание 164 лекарств, в состав которых входило вино[80].

В 1830-х гг. алкоголь практически вытеснил кровопускание в качестве универсального лекарства от всех болезней. Теоретическое обоснование можно было найти в работах немецкого химика Юстуса фон Либиха (1803–1873), учившего, что алкоголь полезен тем, что производит тепло в теле. Он же экспериментально опроверг идею о том, что самовозгорание человека связано с запойным пьянством. О самовозгорающихся людях ходили слухи еще со времен Средневековья. Привязать к городской легенде моральный смысл – не греши винопитием, а то сгоришь – было несложно. Либих облил анатомические препараты спиртом, поджег, спирт сгорел, препараты остались невредимыми. Самовозгорание человека было опровергнуто.

Лечебные дозы алкоголя могли быть впечатляюще высокими. Роберт Тодд (1809–1860) назначал своим пациентам при симптомах воспалительных процессов прием шести пинт бренди в течение 72 часов (1,1 л крепкого алкоголя в день)[81].

О вреде, который кроется в спиртных напитках, конечно же, было известно, но только в 1860-х гг. накапливается достаточное количество публикаций в научных журналах, чтобы признать преобладание сильных недостатков алкоголя над его слабой терапевтической пользой.

В 1864 г. в журнале Lancet публикуются результаты исследования эффективности алкоголя при лечении тифа. Смертность в группе пациентов с высокой температурой, получавших 0,5–1 унции (15–30 мл) бренди каждый час, в 2,5 раза превышала смертность в группе не получавших алкоголь вовсе или получавших в виде исключения, а у детей эта разница была огромной – получавшие алкоголь умирали в 17 раз чаще[82].

Вопрос оставался дискуссионным вплоть до первых десятилетий XX в. В 1880–1890-х гг. в медицинских журналах публикуются статьи с разбором химического состава различных сортов вина. Обычно в этих статьях делается вывод – если уж пить, то только высококачественные напитки. Примечательно то, что дорогие вина рекомендуются при лечении неврастении, болезни высшего и среднего класса, чьи представители и без совета врача пили первосортный алкоголь[83].

Урбанизация изменила имидж силы и здоровья. Джон Буль, английский символический аналог американского Дяди Сэма – силач, толстяк и любитель пива, проживает в сельской местности. В городе другой рабочий режим и другие условия труда. Помещение заводского цеха защищает от влияния погоды, соответственно, снижается потребность в алкогольных горячительных или прохладительных напитках. К тому же есть альтернатива в виде горячего чая и кофе. В какой-то момент английские торговцы чаем и кофе оказались более влиятельной силой в деле борьбы с пьянством, чем врачи.

* * *

Из рациона пациентов психлечебниц алкоголь исключают не под влиянием трезвеннического движения. Психиатрия медленно продвигалась от моральной терапии к медикализации психопатологии. Моральная терапия была нацелена на создание благоприятствующих выздоровлению бытовых условий. В реальности лечебницы мало чем помогали серьезно страдающим людям. Это были приюты, убежища для душевнобольных, порядки в которых могли выглядеть сомнительными с терапевтической точки зрения. Чем больше они становились похожи на медицинские учреждения, тем у́же становилось пространство для реализации утопической программы моральной терапии.

Не трезвенническая идеология влияла на решения руководства психлечебниц, а соображения финансового характера. На сырье для пивоварни или на закупку готового пива тратилось очень много денег. Этот аргумент был важен для администрации, а что касается врачей, то они побаивались отменять алкоголь, думая, что у пациентов начнется синдром отмены. К 1880-м гг., когда накопился опыт, стало ясно, что исключение пива из больничного меню никому не вредит. В 1880 г. вопрос был закрыт, пиво исчезло из обычного рациона английских психлечебниц.

Правда, алкоголь все же остался в качестве одного из лечебных средств. В одной английской лечебнице около 1890 г. использовалась такая микстура для лечения депрессии: говяжий чай, бульон, заварной крем, бренди, темное пиво, фруктовое пюре. Если не было возможности ввести эту смесь перорально, коктейль бренди с мясом вводился непосредственно в прямую кишку[84].

Лечение психических заболеваний алкоголем вряд ли можно отнести к распространенным и типичным методам психиатрии XIX в. Английский врач Джозеф Кокс в 1806 г. предлагал такое лечение, но его мало кто принял всерьез. Кокс отталкивался от собственных наблюдений за пациентами с меланхолией, чье состояние со временем изменялось, и у них начиналась мания. За приступом мании следовало выздоровление. Кокс предположил, что такого эффекта можно достигнуть, вызвав маниакальную возбужденность с помощью алкоголя.

В XX в. алкоголь пробовали применять приблизительно с той же целью, с которой экспериментировали с ЛСД – для облегчения общения пациента с терапевтом. Первые публикации на эту тему появились в XIX в. Отто Обермейер, врач из Берлина, в 1873 г. поделился с научным сообществом результатами алкоголизации тех пациентов с меланхолией, кто отказывался вступать в диалог. Ежедневное употребление 100 мл 30-градусного алкоголя привело к тому, что пациенты через несколько недель открывались врачу[85].

Советские ученые для того, чтобы «победить психическую сопротивляемость шизофреников, установить с ними лучший контакт»[86] использовали несложную технику растормаживания «ступорозных, малодоступных и малоразговорчивых» пациентов – около 15 мл 96-процентного спирта с несколькими повторениями с интервалом 15 минут. Алкоголь пробуждал двигательную активность: «Мимика оживляется, глаза блестят, появляется улыбка, иногда громкий смех… В одном случае тяжелой кататонии[87] у больного, который в течение года не открывал глаз, удалось после второй порции алкоголя поднять веки, после чего больной дольше часа сидел с открытыми глазами»[88].

Доступность внутреннего мира, в соответствии с принципом «Что у трезвого на уме, у пьяного на языке», тоже повышалась: «Замкнутые больные, обычно скрывающие свои бредовые идеи и переживания, начинают охотнее о них говорить… Под влиянием "пробы с алкоголем" больные охотнее говорят вообще о себе, в том числе и о своих "комплексных" переживаниях… Правда, эти изменения психики длились недолго, и несколько часов спустя можно было наблюдать этих же больных в характерном для шизофрении состоянии замкнутости, индифферентности, малодоступности, аутизма и гипокинеза»[89].

Если пациент отказывался пить, можно было использовать внутривенное введение. В экспериментах, проводившихся в Ленинграде в 1933–1934 гг., водный раствор с 20-процентной концентрацией 40-градусного напитка в дозах от 100 до 500 мл медленно, в течение 20–60 минут, вводился в вену пациентам с кататонией и мутизмом[90]. На время действия алкоголя пациентам возвращалась способность говорить и жестикулировать[91].

Алкоголь в таких экспериментах не рассматривался как лекарство, воздействующее на причины болезни. От него ожидали растормаживающего эффекта, под влиянием которого у пациента «развязывается язык». Комбинация приема психоактивных веществ с психотерапевтической беседой – вероятно, один из самых известных народных способов оказания психологической помощи – необязательно включала в себя алкоголь. Например, британский врач Д. С. Хорсли, автор термина «наркоанализ», перед началом сеанса психоанализа делал пациентам инъекцию пентобарбитала[92].

У алкоголя двойственное действие – сразу после приема он обычно производит стимулирующее действие, а в долговременной перспективе работает как седатив. Шотландский врач Джон Браун (1735–1788) считал, что алкоголь лучше всего использовать для стимуляции. В его системе все болезни объяснялись недостаточной или избыточной стимуляцией организма. Чрезмерное возбуждение – причина «стенических» состояний, слишком слабая стимуляция – причина «астенических» болезней. Обычно люди болеют и умирают из-за низкого уровня энергии, поэтому препаратом первой линии, как сказали бы сейчас, должен быть алкоголь. При «стенических» состояниях Браун рекомендовал кровопускание. Система Брауна получила особенную популярность за пределами Британии, в Германии и Италии[93]. В британской медицине в 1830–1850 гг. лечение, направленное на ослабление стимуляции, уступило место средствам, от которых ждали обратный эффект. Кровопускания стали применяться реже, алкоголь назначали чаще.

* * *

Ежедневное распитие спиртных напитков в психиатрическом стационаре – практика, удивляющая своей абсурдностью, ведь известно, что алкоголь, являясь психоактивным веществом, может ухудшать состояние психически больного или провоцировать начало болезни. Вопрос в том, насколько убедительными были доказательства такого действия алкоголя, собранные в середине XIX в. Статистика, накопившаяся в лечебницах викторианской Англии, недвусмысленно указывала на наличие связи между употреблением спиртных напитков и нервными срывами. Алкоголь относили к группе физических причин проблем с рассудком. В ту же группу, помимо других факторов, причисляли солнечный удар и мастурбацию. Но чаще всего на употребление спиртного смотрели как на сопутствующий фактор, а не как на главную причину психической болезни.

Причины многих психических расстройств остаются неопределенными и в наши дни, но о них, по крайней мере, рассуждают без той умилительной наивности, которую можно иногда встретить в исторических документах середины XIX в. В нью-йоркской больнице в 1845 г. были систематизированы причины психических расстройств содержавшихся в ней пациентов. В числе причин: потеря имущества, чрезмерное усердие в учебе, переживания из-за политики, обманутые надежды. Один пациент сошел с ума после того, как искупался в холодной воде[94].

Исключением были собственно алкоголики, в природе их проблем не было сомнений, но необходимость полностью лишить их возможности пить была осознана не сразу. Пациентам с дипсоманией (так в XIX в. называли неконтролируемое влечение к алкогольным напиткам, «dipsa» по-гречески – жажда) все равно давали бренди или портер для лечения соматических заболеваний, а для улучшения сна поили пивом.

Вода

С древности водой лечили практически все недуги, в том числе и психические расстройства. В психиатрии XIX в. вода применялась, наверное, всеми возможными способами. Самые популярные формы гидротерапии в психиатрии XIX в. – это обертывания во влажную простыню и продолжительные ванны. Использовалась вода всех температур, во всех состояниях – жидком, твердом, газообразном – как питье, посредством инъекций и клизм, методом обливания и обертывания. В ванне пациент мог занимать все вообразимые положения – лежа, сидя, стоя, с завязанными глазами, связанными руками и т. д.

Мнения об эффективности и гуманности конкретного метода сильно разнились. Погружение в ванну пациента с принудительно зафиксированными конечностями осуждалось некоторыми врачами за жестокость. Этому способу лечения водой противопоставлялся холодный душ. В то же время у холодного душа были свои критики, считавшие его использование негуманным.

Вне зависимости от предпочитаемого метода сторонники гидротерапии утверждали, что вода способна действовать на состояние больного значительно лучше, чем приемы физического сдерживания вроде смирительной рубашки или лекарства, бывшие в употреблении в больницах XIX в.

Обойтись без физической фиксации пациента получалось не всегда. Возбужденных пациентов было нелегко усадить в ванну, где им предстояло просидеть безвылазно несколько часов, а иногда несколько дней. В начале XX в. американский врач, практиковавший метод длительного погружения пациентов в ванну, описывал эту процедуру так: «Попробуйте взять человека, который бредит, положить его в ванну и держать там. Он из-за своего состояния будет думать, что вы погрузили его в обжигающе горячую воду, хотя на самом деле температура всего 92°F (33 градуса по Цельсию). Этот человек кричит, обзывает вас, ругает за то, что вы сжигаете его заживо, оскорбляя вас всеми возможными способами»[95].

Гидротерапия – одна из первых страниц в ранней истории биологической психиатрии. Единого научного обоснования не было, и чаще всего в статьях, доказывающих эффективность воды в психиатрии, повторялось несколько идей.

Во-первых, предполагалось, что обертывания, ванны и душ устраняют застой крови в мозге, воздействуя на сосудистую систему. Разные авторы по-своему описывали один и тот же предполагаемый механизм влияния водных процедур на психику. Кровоток определяет функциональность мозга, а значит на состояние психики можно влиять посредством изменений тонуса сосудов. Делать это можно с помощью воды: «Гидротерапия подходит лучше всего тогда, когда, она в первую очередь действует как вазомоторный[96] стимулятор при всех состояниях капиллярного застоя, проявляющихся посинением конечностей при melancholia atonita (меланхолия с полной неподвижностью), при первичной деменции и многих вторичных формах безумия с замедленным кровообращением и мышечной инертностью»[97].

«Холодные и теплые ванны воздействуют на центральную нервную систему, стимулируя сенсорные нервы кожи и сосудодвигательные нервы, тем самым влияя на мозговое кровообращение»[98].

Другая версия связывала лечебный эффект воды с вымыванием токсичных веществ, которые вызывают безумие. Предполагалось, что гидротерапия стимулирует выделительную функцию кожи и почек.

В современной психиатрии обсуждаются гипотезы, которые чем-то напоминают некоторые идеи гидротерапевтов прошлого. Например, лечебный эффект теплых ванн можно рассмотреть в свете новейших исследований влияния гипертермии на депрессию. Есть мнение, что при депрессии снижена активность в спинномозговых путях определенного типа, что проявляется в ухудшении терморегуляции и изменении активности серотонина[99]. Предполагается, что стимуляция чувствительных к теплу проводящих путей нервной системы, идущих от кожи к участкам серотонинергической системы мозга, может производить антидепрессивный эффект[100].

Приблизительно так же представлял модель лечебного действия горячей воды на психику американский врач Саймон Барух (1840–1921), много сделавший для мировой гидротерапии: вода проникает сквозь кожу и наполняет нервные окончания, снижая таким образом их раздражительность[101]. Этим объяснялось успокаивающее действие теплой ванны. Иногда процедуру продлевали на несколько дней, выпуская пациента только для отправления естественных потребностей и для смены воды в ванной. Известны случаи сверхпродолжительных сеансов гидротерапии – немецкий невропатолог и психиатр Франц Ниссль (1860–1919) держал больных в ванне в течение девяти месяцев[102].

Комбинации температурных режимов могли быть самыми разными. После горячей ванны ко лбу и шее прикладывались ледяные компрессы, которые, как считалось, предотвращают приступы мании и психозы. Компрессы бывали разные, иногда весьма экзотического характера. Лондонский врач, практиковавший задолго до появления систематической гидротерапии, лечил безумие, добавляя к традиционным средствам (кровопускание, рвотное, слабительное) такую интересную процедуру – брил пациента налысо, капал на лысый череп теплым травяным отваром, погружал ноги в воду и обматывал голову повязкой, изготовленной из теплых легких ягненка, дополняя все это прикладыванием к голове голубей[103].

Человека, лежащего в ванной, обычно покрывали простыней или чем-нибудь другим, например, деревянной крышкой с отверстием для головы. Американский врач, посещавший в 1896 г. клинику Крепелина в Германии, отметил, что там так не делают. По его мнению, такие порядки абсолютно невозможно представить в Америке, где строго следят за тем, чтобы мужчины не могли ненароком увидеть обнаженное женское тело[104].

Примечательно не только широчайшее разнообразие техник лечения водой, но и непохожесть ожидаемых результатов. Вода мыслилась как универсальное средство, сравнимое по своим возможностям с панацеей. Лечение водой назначалось тогда, когда нужно было стимулировать нервную систему, и тогда, когда нужно было произвести обратное действие – затормозить активность нервной системы. Перевозбужденных пациентов в состоянии ажитации заматывали в холодные простыни, а заторможенных и грустных заматывали в теплые простыни.

Силе воды в психиатрии приписывалось грандиозное значение. Высказывалось мнение о том, что обертывания и продолжительные ванны фактически спасают жизнь ажитированным пациентам, которые без лечения водой с 50-процентной вероятностью умерли бы[105].

Утопическое всемогущество воды в психиатрии старой школы верно подметил Фуко: «Вода – средоточие всех возможных терапевтических тем и неиссякаемый источник рабочих метафор… Для медицинской мысли вода – это такая терапевтическая тема, которую можно притянуть к чему угодно; ее действие можно истолковать в рамках самых разнообразных физиологических и патологических теорий. У нее столько значений, столько различных способов действия, что с ее помощью можно все доказать и все опровергнуть»[106].

Там же, в «Истории безумия», Фуко пересказывает легенду о том, как в середине XVII в. было изобретено лечение водой. Психически нездорового человека везли на телеге. Он спрыгнул с телеги, нырнул в озеро, попытался плыть, но потерял сознание. Когда его откачали и он пришел в себя, все симптомы психического расстройства исчезли и не возвращались больше никогда. Под впечатлением от этого клинического случая врачи стали, не предупреждая пациентов, резко погружать их в воду и держать их там.

Было бы странно, если бы в лечебницах XIX в. не прибегали к методам гидротерапии с целью усмирения. К сожалению, жизнь в стационаре в то время во многом напоминала жизнь в тюрьме. Использовать терапевтическую технику не для лечения, а для изменения поведения пациента, проще говоря, для наказания за нарушение порядка, позволяла слабость концептуальных основ психиатрии того времени. Показаниями к назначению гидротерапии были не диагнозы, а определенные особенности поведения. В числе таких «патологических» особенностей было и неподчинение медперсоналу. В таком случае сложно точно сказать, какую именно функцию выполняла гидротерапия – облегчение состояния возбужденного пациента или болезненное наказание за нарушение дисциплины.

* * *

Душ был первоначально освоен как инструмент дисциплинарного воздействия. Собственно, он и был изобретен как устройство для коррекции поведения пациента[107]. Отмечая, насколько душ все-таки гуманнее битья и пыток голодом, бельгийский врач Жозеф Гислен (1797–1860) приводит формулу убеждения непокорного пациента: «Вы будете слушаться, будете мне подчиняться или я вас накажу; если больной ответит неправильно, если он не подчинится, если он не изменит свое мнение, его обливают из душа»[108].

Холодный душ, несомненно, хорошо работал в качестве пыточно-карательной процедуры. Но польза гидротерапии в психиатрии, как учили защитники этого метода, была как раз таки в том, что она уменьшала потребность в средствах физического сдерживания пациентов. Вода должна была лечить, а не приносить дополнительные страдания.

Обливание водой, подаваемой в тонких струях под напором, логично вписывалось в лечебную стратегию, которую применяли некоторые врачи первой половины XIX в. Если источник безумия находится где-то в сосудах головы, то воздействовать нужно целенаправленно на голову, а не на все тело. С этой целью использовался примитивный прототип современного душа. Над сидящим пациентом подвешивалось ведро, из которого по тонкой трубе на голову лилась холодная вода. Сила потока регулировалась подъемом ведра.

Холодный душ действовал комплексно. Он стимулировал некие процессы в голове и, что считалось принципиально важным в более ранний период, в XVIII в., он вызывал страх. Шок от внезапной ледяной струи, бьющей по голове, должен был «пересилить» болезненное возбуждение психически больного человека. Волевые импульсы в результате этого должны были ослабеть.

Душ, таким образом, помогал утвердить иерархию в отношениях пациента с медиками. Страшно было не только из-за того, что душ включали без предупреждения. Воду лили очень долго, настолько долго, что пациент начинал бояться за собственную жизнь.

Крепелин пишет, что этот противоречивый метод доводился некоторыми энтузиастами до опасных крайностей. На голову пациента с бредовым расстройством выливалось по 40–50 ведер ледяной воды, а в исключительных случаях число ведер доходило до 300[109]. Понятно, что при таком режиме обливания трудно сохранить эффект внезапности, и в такой разновидности лечения (пытки) водой неожиданность была не главным шоковым фактором.

Неудивительно, что эта практика, исчезнув из психиатрических лечебниц, продолжила существование в тюрьмах как одна из форм издевательств над заключенными. Ко второй половине XIX в. становится очевидным то, что душ может быть полезен как средство поддержания гигиенического порядка в психиатрических лечебницах и тюрьмах. Есть версия, что современный душ для мытья был придуман врачом одной из французских тюрем.

Из приспособления для шокирования психически больных и усмирения заключенных душ превратился в обязательный элемент быта современного человека. При этом дизайн первых моделей душа корректировали таким образом, чтобы вода не лилась вертикальной струей на голову человека, а моющийся человек при желании мог бы направить воду так, чтобы оставить голову сухой. А когда-то это устройство было придумано специально для водной атаки прямо в разгоряченное психозом человеческое темя.

Целью лечебной струи могла быть не только голова. Женщинам с истерией прописывалось прицельное обливание генитальной области. Мужчинам такое лечение назначалось реже, в основном тогда, когда причиной психической нестабильности признавалась фанатичная увлеченность мастурбацией.

Душ – не единственное, что цивилизация освоила при участии психиатров-гидротерапевтов. Важное место в истории психиатрии занимает явление, хорошо известное людям XXI в., пусть и не так широко распространенное как гигиенический душ. Это явление – спа-курорты.

Спа-курорты расцвели на рубеже XIX и XX вв., благодаря массовому притоку «нервнобольных». В первой половине XIX в. поездка «на воды» рекомендовалась почти при всех болезнях. Со временем под влиянием бизнес-конъюнктуры оформилась специализация спа-курортов – там лечились в основном от туберкулеза. В 1880-х гг. происходит изменение этой специализации и на лечебных курортах во Франции, а также во франкоговорящей Швейцарии место больных туберкулезом занимают «нервнобольные».

Во Франции дело доходит до того, что чуть ли не у каждого симптома нервно-психических заболеваний был свой спа-курорт. По большей части это, конечно, были «невротики» из состоятельных семей. Но и от пациентов с психозами там тоже не отказывались. В Германии и Швейцарии открывались лечебницы для больных с тяжелой депрессией, в которых применяли методы гидротерапии, но из маркетинговых соображений новые лечебницы называли спа-курортами, чтобы не отпугнуть потенциальных клиентов.

* * *

Принято считать, что до появления тех лечебных стратегий, которые сохраняют место в современной психиатрии, а именно шоковой терапии и психофармакологии, биологических методов лечения не было, а если они и были, то их роль в психиатрии XIX в. была не так важна, как роль методов контроля и воспитания. Врачи того времени не согласились бы с таким утверждением. Если лечением считать избавление от источника болезненных симптомов, то такого лечения тогда не было, и, по мнению многих критиков современной психиатрии, не появилось до сих пор. Если лечением называть воздействие на поведение и самочувствие больного человека, то гидротерапия, несомненно, являлась лечебным методом, действенность которого была очевидна для многих врачей. Американский психиатр писал в 1915 г.: "Сумасшедший дом" – подходящее название для учреждения, в котором нет гидротерапевтического оборудования; называть такое учреждение больницей было бы неправильным и, мягко говоря, чрезвычайно неуместным»[110].

В Америке водолечение приобрело статус школы альтернативной медицины, конкурировавшей с гомеопатией и другими «оздоровительными» системами. Гидропаты шли еще дальше в своей критике ортодоксальной медицины и отказывались применять в лечении какие-либо вещества, будь то ботанического или минерального происхождения – только воздух, солнечный свет, вегетарианство и вода.

В гидропатии были три главных элемента альтернативной медицины XIX в.: абсолютная безопасность и дешевизна в сравнении с ортодоксальной медициной; настойчивое акцентирование важности ранней профилактики; вера в то, что человек способен вылечиться без обращения к представителям научной медицины. Лечение водой в самом деле было, вероятно, наиболее безопасным и доступным из всех, что предлагались на рынке «оздоровительных» методик.

С маркетологической точки зрения, конкурентным преимуществом гомеопатии было использование сверхмалых доз веществ в растворе, что, по идее, должно было гарантировать безопасность. Гидропаты не остановились на этом и оставили в лечебном растворе только воду.

Основоположник водолечения Винценц Присниц (1799–1851), народный целитель, живший в австрийской Силезии, изобрел метод лечения всех болезней после того, как его растоптал конь, поломав несколько ребер. Присниц сделал бандаж из мокрых полотенец, сел на стул и пил много холодной воды. Результат настолько сильно впечатлил его, что он решил создать собственную систему лечения водой. Система получила мировую популярность – от России до США лечились по инструкциям Присница.

Гидропатия, на современный взгляд, по большей части состоит из невинных советов гигиенического плана. Для примера можно взять английское руководство по гидротерапии 1844 г. При истерии рекомендуется мыться в ванночке два раза в день прохладной водой, обертываться влажной простыней, один-два раза в день по 15–20 минут держать ноги в тазике с прохладной водой и для закрепления успеха протереть спину холодным фланелевым полотенцем. В редких случаях рекомендуется принимать душ каждые четыре-пять дней в течение пяти минут. Одно из самых эффективных средств против истерии – ванна с водой комнатной температуры в течение пятнадцати минут.

Автор руководства справедливо отмечает, что такой режим лечения имеет неоспоримое преимущество в сравнении со всеми известными методами лечения: «Нервная система, по крайней мере, меньше страдает, чем при использовании опиума, мускуса, валерианы, настойки ромашки, камфоры, шпанских мух, щелочи, прусской кислоты, асафетиды[111] и других лекарственных средств, которые обычно используются в борьбе с этой болезнью»[112].

Для лечения белой горячки гидропатия тоже не предлагала ничего сложного – пить много воды, прочищая желудочно-кишечный тракт, при необходимости используя клизмы. После очищения водой изнутри, нужно было очистить больного водой снаружи. Тело обматывали во влажные простыни, обливали голову водой, заматывали в теплые или холодные тряпки. Идеальный результат достигается тогда, когда пациент проспит 30 часов подряд. Правда, затем предстоит решать совсем другую задачу – помочь пациенту избавиться от пристрастия к спиртным напиткам.

Лечение всех психических расстройств гидропаты рекомендовали строить на одном и том же основании – очищение организма водой. Вода должна поступать в тело всеми доступными путями: питье, ванна, душ, обтирания, клизма. Вода, фигурально выражаясь, растворяла сгустки болезней в теле человека и вымывала все лишнее: «Очистив пищеварительный канал ото всех нечистот и восстановив его нормальную активность, мы можем ожидать, что функции нервной системы вернутся к норме, а сознание найдет равновесие»[113].

Меланхолия

Хотя старая концепция меланхолии сильно отличается от депрессии, в научной литературе о меланхолии были актуальны практически те же проблемы, что и в современной науке о депрессии. Например, такой важный вопрос – у пациентов с расстройством интеллекта и настроения a) два независимых расстройства или b) первичное расстройство интеллекта с вторичным расстройством настроения или c) первичное расстройство настроения с вторичным расстройством интеллекта? Чувства следуют за мыслями, или мысли следуют за чувствами?

В психиатрии издавна существовал сдвиг внимания в сторону интеллекта. Алиенистов старой школы интересовали в первую очередь проблемы с мышлением. Их пациент – это «человек нерациональный». Нормальность человека проверялась по принципу, сформулированному Лейбницем: «Homo non rationales est absurdum»[114] («Человек нерациональный – это абсурдно»).

Представление о разумности как об определяющей черте человека отразилось на учении об аффектах и том месте, которое занимает настроение в психической жизни человека. Эмоции в лучшем случае трактовались как эпифеномен, возникающий в результате функционирования рассудка или воления. Меланхолию считали произведением иррациональности мышления и недостатка мотивации.

В конце XVIII в. и начале XIX в. многие авторы пишут о меланхолии как о расстройстве интеллекта, которое сопровождается довольно широким спектром эмоциональных переживаний.

Уильям Каллен (1710–1790), выдающийся деятель шотландского Просвещения, поместил меланхолию в класс нервных расстройств, определив ее как «частичное умопомешательство без диспепсии»[115]. Это означало, что при меланхолии человек ошибочно трактует отношения между явлениями, что приводит к нарушениям в сфере чувств и поступков.

Указание на отсутствие диспепсии[116] нужно было, чтобы отличить меланхолию от ипохондрии, для которой типичны расстройства пищеварения. Под частичным помешательством Каллен имел в виду то, что бред ограничен одним предметом, болезнь не охватывает все области функционирования интеллекта и есть реальная возможность выздороветь.

Примечателен перечень расстройств, которые Каллен относит к меланхолии. Меланхолические состояния иногда сопровождаются повышенным настроением и совсем не связаны с упадком сил, который считается типичным признаком депрессии. Например, melancholia enthusiastica – приятное чувство от осознания собственного богатства и благополучия, притом что в реальности дела обстоят очень плохо; melancholia amatoria – сильная влюбленность без сатириаза[117] и нимфомании.

Есть еще такое состояние – melancholia anglica, т. е. усталость от жизни. Каллен делает важное примечание: «Возможно усталость от жизни у англичан не всегда связана с болезнью»[118].

Филипп Пинель (1745–1826), один из основателей современной психиатрии, определяет меланхолию следующим образом: «Помешательство (то есть бред) исключительно на одном предмете… в остальном не затрагивающее способности рассудка; в некоторых случаях невозмутимость или состояние безмятежной удовлетворенности; в других случаях непреходящая депрессия и тревога, часто угрюмость… иногда непреодолимое отвращение к жизни»[119].

В том, что касается взаимоположения «страстей» и нарушений интеллекта в картине болезни, Пинель был в числе тех пионеров психиатрии Нового времени, которые утверждали, что центральную роль при относительно легких формах безумия играют «страсти».

«Пароксизмы безумия – это не более чем эмоциональные вспышки, длящиеся дольше обычного; и истинный характер таких пароксизмов, возможно, чаще зависит от различного влияния страстей, чем от какого-либо расстройства идей или от каких-либо странных особенностей, характеризующих способность рассуждать»[120].

О специфике английской национальной меланхолии Пинель тоже упомянул, приведя в своем трактате цитату из Монтескье: «Англичане убивают себя даже при счастливейших обстоятельствах жизни, так что невозможно бывает понять, что привело человека к такому решению. У римлян самоубийство было следствием их воспитания, оно имело основание в их образе мыслей и в их обычаях; у англичан оно есть следствие болезни, имеет свое основание в физическом состоянии организма и ни от какой другой причины не зависит.

Весьма вероятно, что оно связано с недостаточной фильтрацией нервного сока. Организм, двигательные силы которого остаются в постоянном бездействии, становится в тягость самому себе; душа не испытывает боли, но ощущает некоторую трудность существования. Боль есть местное зло, которое возбуждает в нас желание избавиться от этого зла; но чувство тягости жизни не имеет определенного места и возбуждает в нас желание прекратить эту жизнь»[121].

Национальная предрасположенность англичан к меланхолии объяснялась тремя факторами. Во-первых, неблагоприятный климат. Во-вторых, мясная диета. В-третьих, бурно развивающаяся экономика, провоцирующая стресс.

В 1804 г. в трактате о безумии и самоубийстве британский врач Уильям Роули (1742–1806) дал лаконичное определение меланхолии, которое по сути совпадает с уже существовавшими: «Безумие или сумасшествие – это умопомешательство без лихорадки. Оно разделяется на два вида: меланхолия или мания; ярость или буйство. Первый вид узнается по угрюмости, неразговорчивости, задумчивости, ужасным предчувствиям и отчаянию»[122].

Роули, в отличие от своих предшественников, связывал меланхолию только с грустным настроением и тревожностью.

В монографии 1817 г. Морис Рубо-Люс дал описание меланхолии, напоминавшее определение Пинеля, также обратив внимание на возможные вспышки приподнятого настроения: «Меланхолия характеризуется исключительным и хроническим помешательством на одном предмете или на определенной группе предметов, не затрагивающим способности рассудка в том, что не касается этих предметов. Это состояние часто сопровождается глубокой сосредоточенной грустью, унынием и ступором, любовью к одиночеству. Иногда без видимой причины возникает чрезмерная радость…»[123]

После 1830-х гг. доминирующее представление о меланхолии как о первичном заболевании интеллекта было поставлено под сомнение. Объяснимо, почему именно в Германии психиатры с особенной серьезностью обращаются к роли «страстей» в развитии болезни. Немецкий романтизм повысил статус чувств.

Немецкий врач Иоганн Хайнрот (1773–1843) писал, что главной ошибкой в лечении меланхолии является неправильная классификация этой болезни[124]. Это не болезнь интеллекта, влияющая на настроение. Наоборот, страсть охватывает человека и подчиняет себе интеллект.

Жозеф Гислен описал восемь элементарных форм психических заболеваний, одной из которых была меланхолия – состояние душевной боли, усиленное чувство печали. Такие переживания, как тревога или горе, патологически усиливаются, но способность рационально мыслить не ослабевает. Гислен, таким образом, ввел представление о болезненном состоянии, при котором эмоциональное расстройство не сопровождается расстройством интеллекта.

В учебнике 1858 г.[125] Джон Бакнилл (1817–1897) и Дэниел Тьюк (1827–1895) сделали еще один шаг в сторону от понимания меланхолии как прежде всего расстройства интеллекта. Они утверждает, что бред всегда неправильно рассматривался как первичный симптом меланхолии. Вслед за Гисленом они предлагают изменить подход, определяя простую форму меланхолии, при которой не бывает бреда или галлюцинаций.

Новая концепция меланхолии – это концепция аффективного расстройства[126]. Болезнь психики больше не синонимична болезни ума.

Бакнилл и Тьюк пишут, что безумием может быть поражен либо интеллект, либо эмоции, либо воля. Основывать нозологию на представлении о болезни органа сознания нельзя, поскольку физиология этого органа неизвестна. Зато можно привести нозологию в соответствие с теми функциями, которые затронула болезнь, и говорить отдельно о болезнях интеллекта и болезнях чувств. В идеальной нозологии идиотия, деменция и мономания, которые обычно проявляются бредом и галлюцинациями, являются расстройствами интеллекта, в то время как меланхолия – расстройством настроения.

Вильгельм Гризингер в своем учебнике 1861 г.[127] пишет приблизительно то же самое. Есть три основные группы нарушений психических функций: дисфункции рассудка, эмоций и воли. Меланхолия – это болезнь эмоций, душевная боль, сопровождающаяся плохим самочувствием, неспособностью что-либо делать, отсутствием физической силы, ангедонией.

Вместе с этим Гризингер соглашался с теорией унитарного психоза, в соответствии с которой все психические болезни являются разными формами одной и той же болезни. Меланхолия – это состояние психического упадка, мания – состояние психической экзальтации, деменция – состояние психической слабости. Меланхолия в этой триаде наименее заметна наблюдателю, но именно с плохого настроения, т. е. с психического упадка (депрессии) начинается движение в сторону мании и деменции с ее смертельными осложнениями. Поэтому так важно не проглядеть появление меланхолической симптоматики.

«Среди первичных форм, – пишет Гризингер, – короткая стадия меланхолии более благоприятна, чем длительная; состояние смутной, беспредметной взволнованности, печальной или веселой, и общая спутанность сознания всегда более благоприятны, чем появление и сохранение навязчивых идей. Именно по этой причине мономания с возбуждением гораздо хуже поддается лечению, чем острая мания. При меланхолии появление галлюцинаций – определенно неблагоприятный признак; особенно если они связывают болезнь с внешними факторами, с другими людьми, с колдовством, и т. д.; они удивительно устойчивы и появляются в более поздний период деменции; когда, с другой стороны, пациент приписывает причину своего состояния чему-то внутри себя, например, воображаемой рвоте, он гораздо быстрее освобождается от своего бреда»[128].

Возможно такое развитие меланхолии, при котором усиление печали затронет интеллект. Об этом в 1866 г. писал преподаватель Лондонского университетского колледжа Уильям Санки (1813–1889)[129]. Если подавленность духа сохраняется долго, то это отразится на интеллекте – способности к суждению и оценке, воображении, аргументации, памяти. Путь меланхолии таков – от мрачных чувств к умственной деградации и бреду.

Генри Модсли в учебнике 1867 г., в разделе, посвященном разновидностям психических болезней, писал: «При общем обзоре симптомов этих разновидностей сразу видно, что они четко делятся на две группы: одна из них включает все те случаи, в которых чувства или аффективная сфера извращены, при этом характер чувств и ощущения от событий полностью изменены; другая группа включает те случаи, в которых преобладает расстройство сферы идей и интеллекта»[130].

Затем он описывает, как расстройство настроения влияет на другие аспекты психики: «Как следствие, когда извращается аффективная сфера, возникают болезненные ощущения и совершаются нездоровые поступки; все чувства пациента, образ переживания событий неестественны, мотивы действий беспорядочны; интеллект не способен контролировать болезненные проявления… Различные формы аффективного безумия должным образом не выявлены и не изучены, потому что они не вписываются в давно принятые системы, а то, что в реальности болезни интеллекта начинаются с нарушений аффективной сферы, часто упускается из виду»[131].

Модсли критикует более ранние представления о меланхолии, в соответствии с которыми интеллектуальные дисфункции первичны, а расстройство настроения вторично: «Необходимо остерегаться ошибочного предположения о том, что бред является причиной сильного чувства, болезненного или приятного… Может быть так, что в голове человека возникает идея, что он погиб, или что он должен совершить самоубийство, или что он убил кого-то и вот-вот будет повешен; сильное и бесформенное чувство глубокого страдания получает форму конкретной идеи – другими словами, превращается в определенный бред, находит свое выражение в нем. Бред не является причиной чувства грусти, но порождается и ускоряется им, как будто сознание насыщается чувством невыразимого горя»[132].

Рихард фон Крафт-Эбинг, один из самых значительных немецкоязычных психиатров конца XIX века, писал о меланхолии с бредом и галлюцинациями: «Давайте посмотрим на источники этих [симптомов]. Изначально это измененное самоощущение пациента, сознание глубокой униженности… упадок сил и потеря работоспособности при прогрессирующем нарушении сознания, объяснения которым пациент находит не в субъективном аспекте болезни, а в бредовых изменениях в отношениях с внешним миром, из которого мы привыкли получать стимулы для своих чувств, идей и амбиций. Это формирование бредовых идей в значительной степени поддерживается нарушением восприятия мира»[133].

Затем он приводит примеры того, как бред бедности, преследования, грозящего наказания может возникнуть «психологическим образом… из-за нарушений настроения»: «Таким образом, глубокая подавленность и сознание психического бессилия и физической неспособности работать приводят к формированию бредовой идеи о неспособности заработать на жизнь или идеи о бедности и голоде.

Психическая дизестезия[134], таким образом, порождает враждебное восприятие внешнего мира, предположения о подозрительных взглядах, презрительных жестах, оскорбительных словах окружающих людей, что в итоге приводит к бреду преследования. Прекордиальная тревога[135] и ожидание унижения вызывают бредовое убеждение в наличии реальной опасности… безвредное действие, которое не является преступлением… трансформируется в настоящее преступление»[136].

В первом издании учебника Эмиля Крепелина 1883 г. можно найти его взгляды на меланхолию, свободные от более поздней идеи о маниакально-депрессивной болезни. Он считал, что этот синдром возникает из-за «психологической боли», когда «чувство неудовлетворенности, тревоги и общего несчастья приобретает такую силу, что становится доминирующим настроением»[137]. Появление депрессивного бреда он описывает так: «В более легких случаях… есть понимание собственной болезни. Но, как правило, критическая способность оказывается подавленной значительными колебаниями настроения, и это патологическое изменение переносится на внешний мир. Он не просто кажется безотрадным и безрадостным, но действительно становится таким. Дальнейшее развитие… может привести к формированию бреда и систематическому искажению переживаний»[138].

Таким образом развивается современная концепция депрессии как расстройства настроения, которое может сопровождаться бредом, являющимся не признаком расстройства интеллекта, а, скорее, результатом обострения аффективного расстройства.

* * *

Вне зависимости от того, что считали первоисточником патологической грусти – болезнь ума или «извращение аффективной сферы» – грусть меланхолика надо было как-то лечить. Английский писатель Роберт Бертон (1577–1640), автор эпохального сочинения «Анатомия меланхолии» (1621 г.), рекомендовал древний набор из шести «non naturales», факторов среды, которые не являются частью природы человеческого тела, но без которых невозможно оставаться здоровым. В число шести «non naturales» входят свежий воздух, диета, баланс физической активности и отдыха, здоровый сон, баланс сексуальной активности и воздержания, спокойствие.

Разные авторы по-своему модифицировали этот список, приписываемый Галену. Например, у Бертона вместо полового режима указывается регулярность опорожнения кишечника. В любой из версий суть одна и та же – это условия здорового образа жизни, которые зависят от решений самого человека, а не от врожденных предрасположенностей.

Питание при меланхолии должно быть организовано так, чтобы не провоцировать изменение уровня черной желчи, от которой, как считалось в древности, развивается меланхолия. Бертон рекомендует молодое, нежное, белое мясо и сладкие фрукты. В том, как объясняется «меланхолический» характер того или иного продукта, чувствуется влияние многомерной образности, характерной для древней натурфилософии и медицины. Например, козлятина – пища «меланхолическая», потому что козел – «грязный и похотливый»[139], пишет Бертон со ссылкой на Савонаролу.

В том, что касается сексуальной подоплеки меланхолии и, соответственно, целительных последствий половой активности, Бертон приближается к теории, известной в городском фольклоре XX–XXI вв. как теория «спермотоксикоза». Ссылаясь на Галена, Бертон пишет о том, что от накопившегося семени к мозгу поднимаются ядовитые пары, а также приводит ряд высказываний авторитетных ученых, о том, что воздержание может стать причиной «меланхолии и безмерной печали… мучительного чувства подавленности»[140].

Рекомендовать «non naturales» можно было при любом заболевании, ничего специфически антимеланхолического в прогулках на свежем воздухе и крепком сне нет. Изменить настроение больного человека, чья болезнь в сущности своей сводится к необъяснимо плохому настроению, можно было попробовать так, как советовал Герман Бургаве. Его подход к меланхолии примечателен тем, что в нем проявляется нечто большее чем терапевтический метод. Бургаве лечит, основываясь на придуманной им антропологической модели, философски близкой к механицизму. Человек в этой модели чем-то напоминает систему насосов или бочку с сетью труб и трубочек. Многоуровневая гидродинамическая система перекачивает литры крови и других жидкостей, в том числе эфемерные субстанции, перемещающиеся от нервных окончаний к головному мозгу. Замедление течения жидкостей или полную остановку движения можно исправить энергичным встряхиванием бочки с трубками и насосами. Если представить, что меланхолия – это следствие образовавшегося застоя, засора или воздушного пузыря в трубах, то хорошим лечением для меланхолика станет физическое воздействие вроде того, что производит сантехнический вантуз. Таким вантузом должен стать смех.

«Древние греки, – пишет Бургаве, – считали, что ничто так не способствует здоровью, как смех; с этой целью они старательно культивировали искусство комедии, чтобы восстанавливать силы уставших от дел граждан с помощью публичных и недорогих развлечений. И даже некоторые из самых выдающихся врачей излечивали меланхолию и лейкофлегматические[141] расстройства возбуждением умеренного смеха; ибо таким образом кровь в большем количестве сжимается в левом желудочке сердца, откуда она в большем количестве направляется в мозг, который, следовательно, более обильно выделяет дух. Но во избежание худших последствий смех нужно прекратить до того, как набухнут яремные вены»[142].

В поисках прототипов противомеланхолической смехотерапии невозможно пройти мимо «Трактата о смехе» французского врача Лорана Жуберта (1529–1582)[143]. Смех анатомически связан с меланхолией посредством селезенки. Жуберт пишет о том, что селезенка делает смех возможным, устраняя токсины, которые портят настроение и вызывают меланхолию. Если селезенка работает хорошо, настроение улучшается.

В лечебную биомеханику смеха вовлечено также и сердце. У смеющегося человека сердце сжимается и разжимается, эти движения затрагивают диафрагму, внутри тела будто надуваются и сдуваются меха, одновременно с этим открывается рот и растягиваются губы. Весь организм мобилизуется во время смеха и одним из последствий такой масштабной работы должно быть излечение от меланхолии.

Живот

В литературе XIX в. часто обсуждается связь болезней живота с психикой. Многие интеллектуалы того времени страдали от эмоциональных и психических проблем, вызванных болями в кишечнике и желудке. Достаточно вспомнить Ницше, у которого всю жизнь болел живот. «Синдром раздраженного кишечника» – наиболее правдоподобное объяснение боли Ницше, бесспорно повлиявшей на его творчество.

Американский хирург Сэмюэл Гросс (1805–1884) писал о том, как важна связь между сознанием и животом. Живот в определенном смысле сам является субъектом сознательных решений, имеющих жизненное значение для человека. В своей «Автобиографии» Гросс пишет о высшей мудрости живота, регулирующего баланс веществ в организме: «Голос желудка не следует игнорировать в том, что касается еды и питья. Как правило, то, что сильно хочется желудку, может быть принято как указание на то, что полезно»[144].

Чтобы проиллюстрировать эту идею, он приводит историю из собственного опыта, рассказывая о том, как его дочь тяжело болела в течение длительного времени. Во время болезни ее постоянно рвало, все было очень серьезно, и лечащие врачи думали, что она умрет. Гросс, как врач, отправился к ней, чтобы принять решение о надлежащем курсе лечения.

Он спросил у дочери, что ей принести и не желает ли она чего-нибудь поесть или выпить. Она ответила: «Да, последние несколько дней мне страшно хотелось выпить шампанского, но врачи упорно запрещали». Гросс незамедлительно послал зятя за бутылкой, которую она залпом выпила, не вставая с постели. Девушке мгновенно стало лучше, и она полностью выздоровела.

Гросс предупреждает, что не прислушиваться к телу, особенно к голосу желудка, – это главная ошибка врача и хирурга: «Это только один из сотни подобных случаев в опыте любого просвещенного и наблюдательного врача. Голос желудка при таких обстоятельствах – это голос Бога, это голос страдающей природы».

Врачи прошлого часто связывали проблемы сознания и проблемы с животом. Например, британский медик Джон Хантер (1728–1793) писал о важности связи между мозгом и кишечником и о том, как «аффекты сознания» влияют на живот: «Сильные аффекты будут производить непроизвольные движения, даже в том, что обычно подчиняется человеческой воле… Страх вызывает такие непроизвольные действия, как опорожнение кишечника, выделение мочи и т. д.»[145].

Медико-психологический анализ пары «мозг – живот» нужно проводить с учетом социологического контекста. Джордж Чейни (1672–1743) в своей популярной книге «Английская болезнь» относил к числу причин типичной английской нервозности неумеренность в еде[146]. «Английская болезнь» – это ипохондрия. Но не в современном смысле этого слова – одержимость воображаемыми болезнями – а расстройство, ощущаемое в regio hypochondriaca, т. е. в подреберных областях живота.

Британское высшее общество вовлечено в глобальные экономические процессы, международная торговля обогащает элиту, столы ломятся от калорийных блюд. Получается такая последовательность: успешный бизнес улучшает питание, от переизбытка еды портятся нервы, проблемы с пищеварением становятся маркером принадлежности высшему классу.

Важнее этого было то, что жалобы на пищеварение считались признаком исключительной чувствительности, поэтического темперамента и развитого интеллекта. Самюэль Огюст Тиссо в своей книге 1768 г., посвященной болезням людей, которые ведут сидячий образ жизни, подводит читателя к мысли о том, что умный человек обречен иметь проблемы с пищеварением. Пищеварительная система функционирует нормально только у людей малограмотных и чуждых науке. В те времена представители книжного сословия любили повторять принцип, приписываемый Цельсу, – кто больше всех думает, тот хуже всех переваривает пищу.

Похожая максима в отношении нервных болезней была сформулирована английским ботаником и врачом Джоном Хиллом (1716–1775): «Те, чья нервная система находится в наивысшем совершенстве, наиболее подвержены ее расстройству, ибо это величайшее совершенство предполагает величайшую чувствительность и хрупкость»[147].

Глубокое наблюдение, конгениальное есенинским строчкам «Грубым дается радость, нежным дается печаль», но вряд ли из этого наблюдения можно извлечь какую-либо терапевтическую пользу. Можно только утешиться чувством собственного превосходства, как иронически отмечал шотландский писатель Джеймс Босуэлл (1740–1795): «Аристотель, по-видимому, соглашался с мнением, что меланхолия является сопутствующим признаком выдающегося гения… Мы, ипохондрики, можем с радостью принять этот комплимент от столь великого учителя человеческой природы и утешать себя в час мрачных страданий, думая, что наши страдания символизируют наше превосходство»[148].

Пинель, представитель более поздней медицинской школы, не отказывался от теории, связывающей тонкую душевную организацию с определенными особенностями пищеварения. Интеллектуалы работают сидя, из-за чего повышается риск запора, а вместе с запором приходит меланхолия. Но со временем акценты в оценке рисков сместились. В романтическую эпоху основные угрозы для психической устойчивости искали не в темной утробе, а на более высоких этажах человеческой материальности.

* * *

Британский врач Сэмюэл Хабершон (1825–1889) верил, как и мы сейчас, что сознание играет важную роль в расстройствах желудка, и пытался создать таксономию[149] болезней живота, которая была бы интересна для философа и полезна для врача. В 1866 г. он написал руководство для врачей под названием «О болезнях живота: разновидности диспепсии, их диагностика и лечение»[150].

Хабершона интересовало «здоровое пищеварение»: «Здоровое пищеварение совершается бессознательно; физические движения, химическое растворение и последующее усвоение не производят никаких сенсорных ощущений. За восполнением естественных потребностей организма следует осознание здоровой энергии и способности к новым нагрузкам; с истощением энергии возникает потребность в свежем материале, что выражается здоровым голодом и жаждой»[151].

Если эта автоматическая функция дает сбой, нужно звать врача, который в поисках причины диспепсии, как считал Хабершон, обязан изучить пациента целостно: «Чтобы перечислить все причины диспепсии, мы должны проследить повседневную жизнь индивида от самых ранних лет; и не только отметить внешние и физические условия, но и тонкую работу сознания среди его радостей и невзгод, удовольствий и разочарований, разъедающих забот и жизнерадостных периодов счастья, жажды чувственных наслаждений и высокоинтеллектуальных занятий»[152].

Хабершон хотел найти объяснение всем видам диспепсии, которая определяется им как «дефект желудка». Этот дефект может быть вызван проблемами со слизью мембраны желудка и ее выделениями; тем, что желудок как мышца не в состоянии двигаться правильно; недостатком крови, поступающей в систему; проблемами, вызванными нервной системой; диетой или проблемами, связанными с «химическим разложением». Хабершон также указывает на виды диспепсии, возникающие из-за несовершенного питания, больных сосудов, слабости или нервной недостаточности. Он считает, что диспепсия может быть вызвана застойными явлениями в легких, сердце, бронхах или печени. Кровавая диспепсия (печеночная), также описываемая как «желчное расстройство», проявляется рвотой с кровью. С диспепсией также могут быть связаны подагра, ревматизм и заболевания почек.

На протяжении всей книги Хабершон ссылается на идею симпатии, которую определяет следующим образом: «Под словом "симпатия" мы подразумеваем, что орган тела может стать функционально несостоятельным из-за раздражения внешней по отношению к нему структуры: таким образом, причина сильной боли и ненормальных ощущений может находиться в удалении от беспокоящего места»[153].

Раздражения передаются нервами или органами, расположенными близко друг к другу, или распространяться через кровь или сосудистую систему. Например, Хабершон пишет о симпатических заболеваниях, которые возникают как «спинномозговые» проблемы: зрение, вкус, обоняние могут быть изменены; движения мышц могут вызывать боль, поскольку желудок не двигается естественным образом. Боль распространяется на голову, в разных местах может возникнуть чувство онемения.

Хабершон акцентирует внимание на связи между сознанием и желудком и напоминает читателю, что: «Давно признано, что желудок легко влияет на мышление и суждение, рассудок и память. В то время как идет процесс пищеварения, сознание менее активно независимо от того, является ли это следствием того, что большее количество крови направляется в желудок или сама кровь изменяется притоком нового материала»[154].

Состояние сознания может быть «извращено» болью в животе. В этом суть переживаний ипохондрика: «Ипохондрик смотрит на все с ошибочной позиции и соответственно формирует свое суждение»[155].

Имеется в виду не только то, что хроническая боль в животе меняет мыслительный ракурс, деформирует сам процесс мышления. Страдают все органы чувств, на которые влияют соки, вырабатываемые в желудке. У человека портится зрение и слух. Происходят странные вещи с осязанием – меняется чувствительность мизинца и безымянного пальца.

В множестве симптомов выделяются боль и отказ от пищи. Хабершон считает, что боль дезориентирует при диагностике и уводит от истинной причины болезни. Обычно та боль, которую испытывают ипохондрики, исходит не от желудка, а от симпатической нервной системы. Не так важно разобраться с болью, как разобраться с «состоянием ума».

* * *

Ипохондрия к середине XIX в. давно уже ассоциировалась в большей степени с нервной системой, чем с пищеварительной. До XVIII в. ипохондрия воспринималась как мужская версия истерии. И то, и другое состояние привязаны к органам, расположенным в животе: матка у женщин-истеричек, органы пищеварения у мужчин-ипохондриков. С развитием знаний о нервах модифицировалось учение об этих болезнях. За ипохондрию ответственен желудочно-кишечный тракт, но над ним есть более влиятельная система – мозг и нервы.

Проблема ипохондрика не в том, что его пищеварение страдает из-за нездоровой диеты или по какой-то другой причине. Весь его образ жизни, нервная конституция превращают его в чувствительное существо, подверженное расстройствам типа диспепсии. Джордж Чейни называл нервные расстройства болезнью «богатых, ленивых, роскошествующих и бездеятельных»[156].

С какого-то момента тема «нервов» становится общим местом в околомедицинских беседах. Нервность вытесняет ипохондрию с пьедестала самой модной и стильной болезни. Шотландский врач Джеймс Маккитрик Адэр (1728–1802) утверждает, что это произошло практически у него на глазах.

До появления первых научных публикаций о нервной системе никто из представителей британского бомонда не подозревал о существовании такой важной системы в организме. Знакомый Адэра, популярный аптекарь с богатыми клиентами, пролистал только что изданную книгу Роберта Витта «О нервных, ипохондрических или истерических заболеваниях»[157] и решил, что он нашел универсальный ответ на многообразные жалобы своих пациентов. Теперь он твердо говорил им: «Мадам, у вас нервы!»[158] Слово стало модным, а квазидиагностическая формула «это у тебя от нервов» пользуется популярностью и по сей день.

В 1877 г. Хабершон опубликовал несколько лекций о пневмогастральном (блуждающем) нерве[159]. Первую лекцию он начинает с указания на то, как этот нерв важен для понимания пищеварения и патологических процессов организма. Вообще пневмогастральный нерв – это одна из самых важных частей тела, поскольку он поддерживает все три главных процесса в организме: дыхание, пищеварение и кровообращение.

«Один из наиболее интересных вопросов физиологической науки состоит в том, каким образом поддерживается гармония различных функций. Работают тонко настроенные механизмы, совершаются действия полностью различающихся типов, не мешая друг другу, и результат обозначается одним термином – здоровье. Тело – это микрокосм; и как во внешнем мире существует гармония в действии природных сил, так и в организме человека происходит балансировка сил, точное уравновешивание живой силы в ее функциональной целостности так, что при разнообразии действия в разных частях возникает единство в целом»[160].

Хабершон объясняет, что болезни редко возникают изолированно в одной системе или органе. Проблема с одной системой вызывает каскадные проблемы в других: «Немногие болезни могут считаться строго локальными по своему характеру, болезненные процессы в одной части неразрывно связаны с теми, что происходят в другой»[161].

В разделе, посвященном желудку, Хабершон пишет о влиянии сознания на пневмогастральный нерв и подчеркивает, что проблемы, связанные с этим нервом, происходят от «чрезмерной тревоги ума и дистресса». Он рассказывает о тревожном предпринимателе, которого рвало по утрам каждый день. Не было никаких очевидных причин для этого: жалоб на боль не было, язык в порядке, пульс в норме, стул регулярный. Причина расстройства была не в желудке, а в печальных событиях, произошедших в его жизни: он упал с лошади и с того момента думал только о разного рода бедствиях: «Было очевидно, что раздражение желудка вызвано не болезнью этого органа, и после расследования было установлено, что больной некоторое время назад упал с лошади, после чего возникло опасение, что началось органическое заболевание мозга… Наконец, тяжелые тучи бедствия рассеялись, и когда было достигнуто более здоровое состояние денежных дел, то и церебральное беспокойство прекратилось»[162].

Эпилепсию и безумие Хабершон также связывает с расстройствами желудка, осложненными проблемами с пневмогастральным нервом. Любое психическое расстройство не обязательно вызывает физические симптомы напрямую, но может вызвать проблемы с нервами, которые впоследствии приводят к физическим проблемам.

* * *

В 1805 г. Уильям Гиббонс получил докторскую степень по медицине в Пенсильванском университете, написав работу об ипохондрии. В предисловии Гиббонс пишет о важности ипохондрии, которая была для него одновременно трудной и интересной темой: трудной, потому что она касалась главным образом психики, но интересной, «поскольку она ведет к исследованию одной из самых волнующих и неприятных проблем, которые случаются с человеком»[163].

Ипохондрия локализована в пищеварительном тракте. По мнению Гиббонса, это болезнь кишечника, брюшной полости и селезенки. Другие врачи считали, что основой расстройства является проблема гуморального характера в желудке и соседних органах. Бытовало мнение, что причина ипохондрии в плохом движении желудка, закупорке сосудов или проблемах с венами в брюшной полости.

Болезнь сопровождается образованием большого объема газов и сильной болью в кишечнике: «Обычно первые наблюдаемые симптомы указывают на поражение желудка и пищеварительного тракта. Об этом свидетельствуют тошнота и рвота; запор, иногда диарея; отсутствие аппетита, но иногда его усиление или извращение; метеоризм[164]; кислотная отрыжка; кардиалгия[165]; боль в желудке и кишечнике; кислый или горький вкус во рту и т. д., к этому можно добавить обильное выделение бледной мочи, часто сопровождающееся болью, затрудненное дыхание, сердцебиение и т. д. Пульс бывает разным, но, как правило, медленный и слабый; иногда напряженный»[166].

Гиббонс упоминает, что пациенты одержимо требовали от него помощи; их напряженная бдительность по отношению к своему здоровью была для него самым тяжелым испытанием. Симптомы имели принципиально важную психическую составляющую: «Пациент печален, робок и недоверчив, он – вялый и бездеятельный; любит одиночество, но в компании любимой темой разговора для него всегда является его болезнь»[167].

Пациент убежден, что скоро умрет, и желает этого. Другие психические симптомы ипохондрии: больные верят, что они превращаются в животных, испытывают боли повсюду, ощущают надвигающуюся смерть и планируют собственные похороны. Все это часто сопровождается дурными снами.

Две основные причины ипохондрии: во-первых, такие факторы, как погода, которые воздействуют «непосредственно» на желудок, и, во-вторых, особенности образа жизни (например, недостаток физической активности), которые «косвенно» влияют на сознание.

Гиббонс пишет о том, что человек с хорошим здоровьем сталкивается с холодным воздухом во время прогулки на улице, и это отражается на желудке – воздействие холодного воздуха усиливает движение желудка, пищеварение усиливается, в результате чего люди становятся более голодными зимой. Но у человека со слабым здоровьем тот же самый набор переживаний вызывает несварение и плохое самочувствие. Конституция тоже важна, ее особенностями можно объяснить, почему ветер влияет на одних пациентов сильнее, чем на других: «Холодный воздух особенно вреден для людей с утонченной конституцией, когда он насыщен влагой; в таких случаях кожа лучше проводит тепло, чем при сухом воздухе, тепло уходит, кожа становится холодной и сморщенной: вот почему восточный ветер, насыщенный водяными парами, так страшен для больных с диспепсией и ипохондрией»[168].

Холодные ноги часто сочетаются с несварением: «Очень важно обратить внимание на эту связь между ногами и желудком: подагра часто переходит от ног к желудку и часто с фатальными последствиями»[169].

Гиббонс считал, что чай и кофе повреждают «нервы желудка», если принимать их в больших дозах. Табак и большое количество половых актов вызывают ипохондрию и диспепсию (или «местную слабость желудка»). Сильные эмоции, умственная работа, сидячий образ жизни тоже производят такой эффект.

Лекарства, описанные Гиббонсом, были довольно стандартными для медицины XIX в.: слабительные, стимуляторы, гальванические тоники, ванны и опиум. Многие из этих средств назначались для того, чтобы успокоить желудок или привести его в действие. Гиббонс предупреждает, что любые лекарства, в том числе опиум, должны подаваться с пищей, которая не бродит – брожение считалось причиной несварения. Еще он рекомендует употреблять желудочный сок животных, если пациенту не хватает своего собственного.

Примечательны идеи Гиббонса о лечении психики. Он утверждает, что страх – это то, что мотивирует болезнь, а настоящее исцеление происходит, когда врач отвлекает пациента впечатлением более сильным, чем то, которое требуется устранить. Пациенты считают себя хуже, чем они есть на самом деле, и часто находят удовольствие в своих болезненных переживаниях. Лучшее лекарство – просто наслаждаться жизнью: «Развлечения всех видов; веселая компания; физические упражнения; путешествия; возбуждение таких страстей, как радость; надежда; гнев; полеты на воздушном шаре; порка (flagellation)»[170].

Отдельно стоит отметить рискованный характер рекомендаций по работе с самоубийцами. Гиббонс считает, что врач должен позволить суицидальному пациенту нанести себе легкий вред, чтобы показать разницу между реальной и воображаемой болью: «Ипохондрические больные иногда ищут возможности совершить самоубийство, чтобы положить конец своему жалкому существованию. Следует потакать им в этом до известной степени, если это возможно – в утоплении, самосожжении – что приведет к нарушению старого хода мыслей, и тогда на смену отвращению к жизни придет желание жить»[171].

Качели

В 1787 г. шотландский врач Джозеф Смит опубликовал результаты лечения болезней дыхательных путей методом раскачивания подвешенного пациента. Раскачивание вызывало тошноту и тем самым способствовало отделению мокроты. Смит обратил внимание на то, что медленное раскачивание успокаивает больного человека, и предположил, что таким способом можно лечить не только органы дыхания, но и взбудораженную психику.

В том же году другой шотландский врач Уильям Каллен лечил пациентку с туберкулезом, подвешивая ее на ремне и раскачивая взад-вперед в течение полутора часов.

Эразм Дарвин (1731–1802), дед Чарльза Дарвина, в книге «Зоономия» предложил использовать такую же технологию для лечения лихорадки. Сам он так никого не лечил, но рекомендовал другим врачам попробовать. Суть его предложения в том, чтобы поднимать кровать с привязанным пациентом и раскручивать ее по кругу. Голова должна находиться ближе к внешней стороне круга. Центробежная сила нагонит кровь в голову, воспалительные процессы в теле ослабеют, и пациент уснет. Дарвин верил, что больному человеку полезно любое средство, вызывающее сон[172].

Идея Эразма Дарвина вдохновила Джозефа Кокса, возглавлявшего психиатрическую лечебницу в Бристоле. Раскачивая подвешенный стул с пациентом, Кокс добивался усыпления пациентов, причем, как он утверждал, результат был более впечатляющим по сравнению с использованием опиума. Он использовал разные техники раскачивания и пришел к выводу, что движение по кругу действует на пациентов лучше, чем движения вперед-назад.

Идея колыбели стара как мир, а в медицину она проникла сразу же, как появилась соответствующая учебно-методическая литература. Древнеримский ученый Авл Корнелий Цельс в трактате «О медицине» (I в.) в главе «О трех видах безумия» пишет о простых способах улучшить засыпание больного: шум падающей воды в фонтане, прогулка перед сном, раскачивание подвешенной постели.

* * *

В георгианскую эпоху в Британии развивается рынок частной психиатрии. Гуманное отношение к пациентам было одним из конкурентных преимуществ, часто получавшим решающее значение. Но все же ценилось не только чуткое и внимательное отношение к больным людям, от лечебниц справедливо ожидали лечения, желательно эффективного. В лондонской газете в 1700 г. реклама психиатрической помощи обещала возврат денег клиентам, которых не получится вылечить: «В Клеркенвелл-Клоуз живет тот, кто по благословению Божьему исцеляет всех помешанных или сумасшедших, ему редко нужно больше трех месяцев, чтобы вылечить самого сумасшедшего человека, который приходит в его дом, некоторых он вылечил за две недели, а некоторых еще быстрее; он вылечил нескольких из Бедлама и других сумасшедших домов в этом городе и в окрестностях, у него удобно находиться людям любого звания. Если не будет исцеления, то не будет и платы»[173].

Джозеф Кокс, как и другие медики того времени, считал очень важным доказать общественности, что психически больной человек нуждается не только в заботе, но и в медицинской помощи. Кокс обратил внимание на то, что интенсивное раскачивание кровати или стула с пациентом приводило к появлению симптомов морской болезни. Желудки пациентов полностью опорожнялись. И не только желудки, но и кишечник с мочевым пузырем. После раскачивания люди выходили от доктора полностью очищенными, что, с позиций медицины того времени, было весьма полезно.

У метода Кокса был свой философский базис. Джон Локк учил, что психические болезни начинаются у тех, кто отвлекается от внешней реальности и концентрирует избыточное внимание на внутренней реальности. Раскачивание должно было вызвать отток крови от мозга и помочь человеку отвлечься от внутреннего мира.

Кокс опубликовал подборку историй болезни, в которых применялся его авторский метод[174]. Вот пример. Пациент – мрачный, замкнутый, подозрительный мужчина, у которого по мере прогрессирования болезни развились апатия и абулия[175]. Кокс подвесил его под потолок и начал раскачивать. Пациент сразу же вышел из состояния апатии, активизировался, начал делать попытки освободиться, энергично просил выпустить, обещая во всем подчиняться врачам. После окончания процедуры уснул. Затем Кокс опять подвесил его и возобновил раскачивание. Неукротимая рвота пациента заставила остановить процедуру. К тому же наконец-то сработало слабительное средство. В дальнейшем одно упоминание об этой процедуре вызывало у пациента яркий всплеск энергии и согласие на проведение любых оздоровительных мероприятий, сводившихся в основном к физическим упражнениям на свежем воздухе.

Кокс приводит подобные примеры как доказательство обоснованности своего подхода. Человек, закрывшийся от внешнего мира психически (апатия) и физически (многодневный запор), принудительно открывается с помощью внешнего, механического стимулирования.

У другого пациента наблюдалась симптоматика противоположного характера. Будучи человеком веселым и темпераментным, он временами становился агрессивным и терял контроль над собой. Когда Кокс подвесил его и начал раскачивание, реакция была обратной той, что была в вышеописанном случае. Пациент обмяк, ослаб, а потом погрузился в многочасовой сон, после чего проснулся свежим, спокойным и готовым следовать врачебным рекомендациям.

Пятнадцатилетнюю девушку, которая жила в полном отрыве от реальности, переселившись в мир фантазий, Кокс вылечил, раскачивая и резко прекращая раскачивание. Чередуя движения и внезапные паузы, он смог разговорить пациентку, выведя ее из состояния патологической мечтательности.

Важную роль в процедуре играла спровоцированная рвота. Из состояния замкнутости человек таким образом выводился не только на уровне мыслей, но и на уровне тела. В этом цель лечения – освободить тело (желудок и кишечник) от подавляющего груза и через освобождение тела воздействовать на сознание.

В Германии Эрнст Хорн (1774–1848), врач из берлинской больницы Шарите, в 1818 г. опубликовал результаты своих исследований в этой области. Хорн рекомендовал не просто доводить человека до тошноты, но резко останавливать качели с целью максимально усилить необычные впечатления. Скорость вращения в построенной им машине достигала 120 оборотов в минуту, процедура длилась полторы-две минуты и, помимо прочих неоднозначных ощущений, пациент испытывал страх падения со стула, на котором его раскручивали. Шок, по замыслу Хорна, должен был одновременно сыграть терапевтическую и дисциплинарно-педагогическую роль.

В 1826 г. Жозеф Гислен составил обзор исследований действия лечебных качелей и добавил собственные наблюдения. В его практике были случаи, когда пациент качался до получаса и никакого эффекта не было. Зато качели хорошо работали как метод устрашения для непослушных пациентов.

Были проекты ротационных устройств, которые раскручивали человека со скоростью выше 120 оборотов в минуту. У некоторых начиналось кровотечение из носа и глаз, что в общем не считалось чем-то нежелательным, а наоборот расценивалось как альтернативное кровопускание, популярнейший вид лечения практически от всех болезней.

Одно из таких устройств Крепелин взял себе в коллекцию психиатрических странностей. Его сконструировал немецкий психиатр Кристиан Хайнер (1775–1837), работавший в клинике, расположенной в средневековом замке Кольдиц. Это было огромное беговое беличье колесо. Человеку, вставшему внутрь колеса, приходилось бежать, чтобы не упасть. Механическое принуждение к движению должно было «вернуть отклонившегося от курса пациента, направить его обратно из мира снов в реальный мир… блокировать поток беспорядочных, отрывочных мыслей, направить внимание на достижение определенной цели, пробудить и выявить самосознание»[176].

Ирландский врач Уильям Халларан (1765–1825) изобрел аппарат для раскачивания, в который помещались четверо пациентов. Аппарат применялся для лечения мании, и прежде чем начать процедуру, кишечник пациента очищался слабительными. Такой порядок свидетельствует не только о требовательном отношении Халларана к соблюдению чистоты внутри аппарата. Клиническая медицина того времени иногда сводилась к поиску оптимальной комбинации простейших и немногочисленных средств. Комбинация могла состоять из двух лекарств – рвотного и слабительного. Профессиональная дискуссия разворачивалась вокруг вопросов о том, в каком количестве давать эти лекарства, в каком порядке и что сильнее действует на манию. Халларан предпочитал сначала давать слабительное, а потом рвотное в умеренной дозе. Рвота так же, как и раскачивание, увеличивали риск повышения давления в голове. Чтобы этого не произошло, перед процедурой раскачивания следовало полностью опустошить организм с помощью слабительного.

Лучше всего разместить пациента в лежачем положении, но, если не получается и пациент высокого роста, то следует учесть некоторые нюансы: «С особой осторожностью следует помещать в вертикальное положение высоких пациентов, проследив за тем, чтобы у них не свешивалась голова, в противном случае произойдет нежелательный прилив крови к лицу, который подействует на глазные орбиты, в результате чего часто остаются синяки, придающие внешнему виду пациента излишнюю суровость»[177].

Занимаясь частной практикой, Халларан не имел доступа к больничным качелям и был вынужден использовать упрощенный вариант с гамаком. Эффективность гамака оценивалась им по двум основным параметрам: насколько быстро раскачиваемого пациента вырвет и как долго он потом проспит.

С 1830-х гг. метод теряет популярность. Французские психиатры из жалости к пациентам отвергли раскачивание. Почти сразу после публикации Кокса появились критические отзывы о методе – очень часто он не производил никакого эффекта на больных.

Через сто с лишним лет Мишель Фуко в своих антипсихиатрических исследованиях будет приводить Качели Кокса как пример беспощадного медицинского террора. На самом деле идея Кокса была не в том, чтобы заставить человека страдать и поставить его под контроль врача. Концептуально раскачивание обосновывалось как способ переориентировать внимание с внутреннего мира на внешний, расшевелить меланхолика или встряхнуть маньяка, чтобы он остыл и угомонился.

В книге Кокса, помимо ротационной терапии, описываются другие виды лечения, и, честно говоря, мало что было более эффективным, чем раскачивание подвешенного под потолком стула с пациентом. Если кого-то можно было усыпить таким способом, то пациенту не надо было давать опиум, что, как отмечает Кокс, является важным плюсом. Опиум стоит денег и часто ухудшает состояние больного человека.

Рвотное было одним из основных лекарств тех времен (подробнее ниже, в главе «Рвота»). Вызвав с помощью качелей у пациента приступ морской болезни, можно было получить тот же самый результат. Если пациента рвет от раскачивания, это уже хорошо. Кокс писал: «Так как рвота издавна считалась одним из самых результативных средств от безумия, то, если бы качели производили только этот эффект, они имели бы ценность»[178].

В связи желудка и кишечника с сознанием мало кто сомневался. Природа взаимного влияния пищеварения и психики описывалась по-разному и терапевтический смысл применения рвотного и слабительного в психиатрии каждый врач мог формулировать по-своему.

В 1805 г. Томас Юэлл, медик из Виргинии, описывал то, как он видит связь заболеваний желудка с сознанием. Юэлл с коллегой провели вскрытие мужчины, который умер в нищете, на улице от переохлаждения. Он был бездомным и время от времени получал помощь благотворителей. За несколько месяцев до смерти у него появились симптомы «идиотии», он потерял способность разумно мыслить и говорить. Юэлл сосредоточился на том, как питался пациент: часто голодал, но, когда появлялась возможность, наполнял желудок едой или даже переедал. Наполненность желудка, по мнению Юэлла, провоцировала болезнь: «В периоды, когда он мог питаться, его болезнь усиливалась; все его симптомы обострялись, когда желудок был полон»[179]. Если пища принималась вместе с алкоголем, к проблемам с интеллектом добавлялись конвульсии.

Во время вскрытия Юэлл увидел признаки усиленного выведения слизи через двенадцатиперстную кишку, где была обнаружена стриктура[180]. Юэлл полагал, что именно закупорка кишки была главной причиной психической болезни: «Примечательную связь между мозгом и желудком наблюдали слишком часто, чтобы говорить о ней здесь. Столь же хорошо известно, что многие острые боли в голове происходят из-за связи с этим органом»[181].

Юэлл предположил, что лечение больного желудка может помочь в лечении психических расстройств и головной боли: «Стимуляция судорожного действия в желудке, сопровождаемая питьем теплой воды, вероятно, облегчила бы состояние пациента… Я не раз видел, как возвращался рассудок у маньяков и пьяниц после рвоты, вызванной принятием рвотных средств»[182].

* * *

Прошло двести лет, накопилась масса доказательств того, что в психиатрии даже самое нелепое лечение, не имеющее никаких обоснований в научном естествознании, способно производить положительный эффект. Пришло время подумать о том, как все-таки рвотно-слабительная терапия могла влиять на мозг больного человека. Было высказано предположение[183] о том, что рвотные, слабительные, а также препараты ртути, вызывавшие слюнотечение, действовали однотипно – они приводили к потере жидкости. Опосредованно это приводило к изменению уровня вазопрессина – гормона, регулирующего количество воды в организме. Вазопрессин может выступать в роли нейромедиатора или влиять на другие нейромедиаторы, в частности на серотонин и норадреналин. Следовательно, есть вероятность, что у лечения раскручиванием в люльке или гамаке, провоцировавшем рвоту и понос, был объективный нейробиологический базис.

Однако со временем врачи полностью забыли о собственно терапевтических намерениях изобретателей ротационной терапии и использовали этот метод только как вид наказания для непослушных пациентов.

Кокс понимал, что он внедрил не просто альтернативу рвотным и слабительным веществам, а потенциально пыточное орудие, и предупреждал, что применять этот метод надо с большой осторожностью. Но многие не думали об осторожности, что приводило не только к ухудшению состояния, но и нередко к смерти пациентов.

Репутация качелей была окончательно уничтожена, когда Эрнст Хорн оказался под судом после смерти пациентки. Причиной крупного скандала стало не раскручивание пациентов в центрифуге, а использование другого авторского метода Хорна.

В 1809 г. он внедрил в психиатрическую практику лечение мешком. Пациент помещался внутрь вытянутого, цилиндрического мешка длиной два метра, диаметром полметра. Мешок завязывался так, чтобы больной не смог оттуда выбраться. Для максимально надежной фиксации тела использовали смирительную рубашку. Смысл лечения состоял в том, чтобы на длительный период времени – иногда пациент оставался в мешке до 30 часов без перерыва – изолировать человека от визуальных образов, лишить возможности двигаться и, что самое главное, заставить испытывать сильнейшие эмоции.

Мешок использовался как метод борьбы с суицидальными идеями. По наблюдениям Хорна, после нескольких сеансов лечения мешком мрачные мысли уходили, и к пациентам возвращалось жизнелюбие.

Трагический случай произошел в 1811 г. с 21-летней депрессивной девушкой. Хорн прописал ей ванны, но ей ничего не помогало. Тогда он положил ее в двуслойный мешок, где она и умерла. Основной версией следствия была смерть от недостатка воздуха. Для проверки этой версии, чтобы понять, проникает ли внутрь воздух, в мешок ставили масляную лампу, держали там курицу и профессора физики из Берлинского университета. Следственные эксперименты показали, что воздуха в мешке достаточно, чтобы не задохнуться. На суде была озвучена причина смерти – инсульт, спровоцированный неизвестными факторами. Дискуссия вокруг этого дела длилась несколько лет. Участники разбирательства успели даже написать несколько книг на эту тему, а в истории медицины случай остался как один из первых примеров публичного разбирательства обвинения во врачебной ошибке.

Когда в 1852 г. Чарльз Диккенс увидел Качели Кокса в одной из лечебниц Лондона, он возмутился тем, что такой старый и скомпрометированный метод все еще используется в английской психиатрии.

Метод, придуманный не для психиатрии и недолго в ней продержавшийся, продолжил существование в совсем другом пространстве – в науке о вестибулярном аппарате и в подготовке космонавтов. Австрийскому оториноларингологу Роберту Барани в 1914 г. присудили Нобелевскую премию по физиологии и медицине за исследования, которые он проводил с использованием устройства, аналогичного тому, которое придумал Эразм Дарвин.

То, что вращение в центрифуге и другие необычные способы перемещения тела в пространстве могут влиять на настроение, заметили давно. Объясняя предназначение ротационных приспособлений в своих клиниках, главные врачи психиатрических лечебниц отмечали, что, помимо лечения пациентов, эти приспособления служат для развлечения скучающего персонала.

Многим нравится эффект от вестибулярной стимуляции. В детстве, наверное, эти ощущения переживаются особенно сильно, отсюда любовь детей к каруселям и качелям. Исследования XXI в. показали, что между функциями вестибулярного аппарата и симптомами некоторых психических заболеваний в самом деле существует связь. Изучается возможное положительное влияние вестибулярной стимуляции на настроение. Быть может, придет время и Качели Кокса в усовершенствованной форме вернутся в медицинскую практику.