Тимур Суворкин

Сотая казнь

Тринадцатое февраля

Люди напрасно думают, что городские окраины серы и безлики. Окраина — самое яркое место в городе. Вот чернеет груда мусора, вот желтеет снег в переулке, а чуть дальше на истоптанной земле белеет в багровой луже чье-то тело. Что тут говорить — целая палитра.

Ну а судя по оживлению у дверей трактира, оттенков красного в ней сейчас должно было прибавиться.

— Ты смотри! Девка с мечом — что за невидаль? — Спустившиеся с крыльца гуляки неспешно обступали свою жертву.

Мэрган не удостоила их ответом.

— Эй, девка, я к тебе обращаюсь! — Главный в компании (судя по грязной, но дорогой одежде, — явно загулявший отпрыск мелкого аристократа), пошатываясь от выпитого, подошел к ней вплотную. — Не дело тебе с железкой ходить, а то ведь пальчики себе обрезать можешь.

Вновь не удостоив того ответом, девушка неторопливо вытащила оружие, поймав лезвием свет масляного фонаря. Отблеск получился слабым. Фонарь горел тускло, едва освещая пятачок земли под собой. Судя по всему, трактирный слуга был не дурак и щедро приправлял свою кашу выдаваемым на освещение конопляным маслом. Тем не менее повисла тишина. Гуляки завороженно уставились на тяжелый клинок с закругленным тупым концом. Клинок, который не оставлял ни малейшего сомнения в профессии его владельца.

Пьяный азарт исчез с лица аристократа, сменившись гримасой недоумения, какой-то немного детской обиды, тут же перешедшей в брезгливость, будто вместо меча девушка держала в руках гниющую крысу.

— Еще претензии есть? — Мэрган подарила окружающим самую ехидную из улыбок, но те в ответ только отшатнулись от нее, как от зачумленной.

Пожав плечами, девушка убрала оружие в ножны и более не удостаивая собравшихся взглядом направилась к дверям трактира.

— Ищете ночлег? — Трактирщик оценивающе оглядел вошедшую.

— Комнату на одну ночь, — пояснила Мэрган и на миг прикрыла глаза, откровенно наслаждаясь царящим вокруг теплом.

— Два медяка, если в общем зале спать будете, четыре медяка, если отдельную комнату на втором этаже пожелаете, да еще один медяк сверху: герцогский сбор с наемников, — трактирщик виновато указал на пристегнутый к поясу Мэрган меч.

— Я не наемница.

— Это что ж, неужто в стражу начали девушек набирать? Куда ж все катится? Да вы не беспокойтесь, не беспокойтесь, я вам тогда даже медяк скину с цены.

— И не из стражи.

Трактирщик испуганно икнул, явно приняв гостью за наемную душегубку.

— П-простите старого д-дурака. Н-не признал. Я ж все понимаю, я ж вашего брата завсегда приючу. Лучшие комнаты к вашим услугам. — Хозяин заискивающе улыбнулся, мгновенно пододвигая к девушке кружку пива. — Рекомендую крайнюю комнату на втором этаже. Самая лучшая. Один раз даже аристократ останавливался. Правда, он был пьян…

— И судя по всему, очень сильно. — Мэрган оглядела устланный гниющей соломой пол. Затем посмотрела на запуганного трактирщика, без труда разгадав его нехитрые мысли:

— Да, к твоему сведению, к наемным убийцам я тоже отношения не имею.

— Но вы же…

— Да, мне платят за то, что я убиваю людей…

— Ну так бы сразу и сказала. — Вид у трактирщика стал такой, будто ему запихнули в рот горсть зеленых слив. — Золотари, живодеры, могильщики и ваш брат здесь не обслуживаются, у нас место приличное, сюда вон даже люди герцога заходят.

— Уймись уже, — сидящий недалеко от них человек произнес эти слова тихо, но трактирщик сжался, точно на него наорали. Хотя нет, к ору трактирный люд привычен.

Не проронив более ни слова, сидящий поманил Мэрган пальцем.

Она пригляделась к нему, неспешно приблизилась и, повинуясь кивку, села на неудобный стул.

Нежданный заступник был немолод, очень коротко стрижен и неприметен лицом. Впрочем, ему и не нужны были приметы. Бархатной ткани одежда, расшитая золотой нитью, блестящий камнями пояс и, наконец, валяющиеся прямо на столе перчатки с серебряными бляхами, — все говорило о том, что Мэрган оказалась перед Очень Большим Человеком.

— Когда городу понадобился палач и совет отправил письмо мастеру Гийому, дабы тот выслал своего ученика, я никак не ожидал, что ученик окажется женщиной. Никак не ожидал, — прервал ее размышления незнакомец. — У тебя хоть опыт есть?

— Откуда вы знаете о письме? — Мэрган разом подобралась, ожидая любой неприятности. — И как вы меня нашли?

— Работа у меня такая. Начальствую я над охраной герцога. И все знать обо всех обязан. Тем более, если кто-то претендует на должность столичного палача. Ну а учитывая, что в письме тебе рекомендовали этот трактир, а мои люди есть на всех дорогах вокруг столицы… В общем, не так-то и сложно было устроить нашу встречу. Так я повторяю, опыт есть?

Мэрган кивнула. Опыта у нее было много. Об этом свидетельствовал ее меч, рукоять которого она молча показала начальнику стражи. Точнее, не рукоять, а множество тонких черточек на ней: девяносто восемь, если сосчитать все.

— Неплохо, очень неплохо… — В глазах мужчины отразилось уважение, — А если еще учесть, скольких тебе наверняка довелось препроводить на виселицу… Коль не секрет, кто был твоей последней работой?

— Лот Рыжий, убийца наемный. Слышали такое имечко?

— Допустим. Неужто от твоих рук? Жаль, выходит, теперь не верну уж должок… Хоть и мерзавец, а ножом владел как никто. — Глава охраны приблизил лицо к стоящему на столе сальному огарку, чтобы было лучше видно шрам над бровью.

— Насчет ножа не знаю, но верток был не в меру, чуть с эшафота не сбежал. Чуть. — Мэрган коснулась своего оружия.

Подошедший меж тем трактирщик заискивающе заулыбался, быстро подавая Мэрган деревянную тарелку с пшенной кашей и скверного вида сыр. Вслед за этим на столе появились кружки, быстро наполнившиеся вином.

— Тут какое дело… — Человек герцога испытующе посмотрел на Мэрган. — Я, конечно, понимаю, что нанял тебя городской совет, но есть у нашего многоуважаемого герцога одно маленькое дельце, которое нужно как можно скорее уладить. Разумеется, абсолютно законное и притом неплохо оплачиваемое.

Ссориться с герцогом в первый день приезда в столицу Мэрган, как и любому другому человеку, не хотелось, и, пододвинув поближе кружку, она принялась слушать.

— Ты наверняка устала с дороги, но не мешало бы прямо завтра с утра наведаться в тюрьму. Давно уже коменданту с одним сидельцем разобраться помочь надо. А потом уж можешь спокойно идти к городскому совету, чтобы он тебя принял на работу. — Начальник герцогской охраны полез под куртку и высыпал в руку Мэрган горсть монет. Тяжесть в ладони была приятна, а металл холодил руку и грел сердце. Но вот когда Мэрган разжала ладонь и посмотрела на то, что на ней лежит, дыхание перехватило: в свете грязного, оплывшего сального огарка тускло заблестело золото.

— Вам что там, всю тюрьму перевешать надо, да еще начиная с самого коменданта? — охрипшим голосом проговорила Мэрган.

— Я бы, конечно, не отказался. Но умереть должен лишь один: герцог наш чародея в тюрьму кинул. Тут уж сама понимаешь, дело щекотливое… Говорят, что город у нас просвещенный, ан нет, каждый в суевериях погряз. Боятся люди на колдуна руку поднимать. Вот он и мается в камере как неприкаянный. А у меня голова болит: кто этих чародеев знает, вот возьмет, завтра обернется птицей да и улетит, ищи его потом. — Начальник стражи досадливо поморщился. — Ну что, ты возьмешься?

— Большие деньги. — Мэрган еще раз взвесила золотые в руке. Семь золотых кругляшей, лежащих у нее на ладони, обещающих безбедную жизнь на целый год вперед. — Не боитесь, что завтра искать придется не чародея, а меня?

— А чего искать? За тебя учитель твой ручался, с него спрос и будет, — важный человек хмыкнул и вновь посмотрел на девушку. — Итак, каков ответ?

— Сделаю, — наконец произнесла Мэрган и ссыпала золото в кошель. Мужчина довольно улыбнулся.

Трактирщик расстарался. Повинуясь указанию начальника герцогской охраны, он не только выделил Мэрган самую лучшую комнату, но даже послал мальчишку, дабы тот принес свежей соломы для матраса.

Вскоре все было готово. Поднявшись по узкой лестнице на второй этаж, девушка оглядела свое пристанище. Комната оказалась совсем небольшой и не слишком чистой, однако здесь была самая настоящая кровать и матрас, а находящаяся за стеной печь наполняла ее теплом. О большем, после долгого и тяжелого пути, Мэрган не смела и мечтать.

Борясь с искушением сразу упасть на кровать, девушка поставила на стол взятую у трактирщика масляную лампу и раскрыла свою сумку, после чего извлекла оттуда кувшинчик с чернилами, замешанными из сажи с камедью, и пергамент.

Закончив с приготовлениями, девушка старательно, закусив кончик языка, начала выводить послание. Писать было сложно, ведь она пыталась вывести буквы ясно, но экономно, без нажима, чтобы потом можно было соскоблить текст и написать новое послание на том же листе. Не переводить же драгоценный материал попусту?

Впрочем, дело спорилось — ей ничто не мешало, а времени было в достатке. Зал внизу уже затих, и постояльцы погрузились в сон. Только на кухне кто-то тихо бренчал котлами, периодически испуская протяжные вздохи.

Равномерно скрипело перо, выводя все новые строки. Мэрган писала к своему учителю, пересказывая ему тот месяц, что она добиралась в столицу из приграничья.

Наконец, перечитав готовое письмо и подправив ошибки, девушка отложила пергамент в сторону и блаженно рухнула на кровать.

Сон пришел быстро. Скорее даже не сон, а воспоминание, закутанное в пелену дремы. Воспоминание, которому скоро должно было исполниться десять лет.

Город… Мэрган все еще было непривычно ходить по его улицам. Не проноситься верхом, держась одной рукой за спину отца, а второй прижимая к носу надушенный платочек, чтобы хоть как-то побороть стоящий на улицах смрад, а именно идти, мешаясь с грязной, оборванной толпой. Чувствуя, как становится ее частью. Собственно, она ею уже стала, и только наметанный взгляд мог подметить, что покрытое копотью рванье на ней еще несколько дней назад было сшитым из лучшей материи платьицем.

Город напоминал Мэрган оборотня, который за одну ночь превратился из верениц ярких зал и просторных особняков в темные подвалы и продуваемые ветром загаженные переулки…

Болело тело, еще не успевшее залечить полученные несколько дней назад удары и ссадины. Невыносимо хотелось есть. Лишь тошнотворные запахи с лотков торговцев помогали ей бороться с голодом.

Мэрган не знала, что ей делать. Для девочки ее возраста, внезапно оказавшейся на улице, есть очень мало путей. Конечно, бордели всегда нуждаются в молодом пополнении, да и в уличные актеры можно податься, даром, что ли, музыке с младенчества обучалась… Мэрган поежилась. Таких мерзких перспектив она еще не знала, впрочем, бордели это еще ладно, но вот к актерам она не хотела попадать ни при каких обстоятельствах: продажные девки по крайней мере торгуют телом, а это гонимое церковью отребье не стесняется продавать публике свою душу.

Значит, оставалось только воровство. Или убийство. Ни в том, ни в другом опыта у нее не было, но первое было явно легче. Вздохнув, она оглядела толпу. Скорее всего, ей повезло, как и всем новичкам. Острые глаза сразу выловили из людского потока высокого старика, одетого в темно-синюю форму городского служащего. Абсолютно непримечательного, если не считать висящий на его поясе меч в потертых ножнах. Сейчас он неторопливо рассчитывался с лоточником. Немалый кошель в его руке мелодично звякал, будто прощаясь с каждым отсчитанным медным кружком.

Глубоко вдохнув стоящий на улице смрад, Мэрган размяла исцарапанные руки. Затем быстро зашагала за стариком, выжидая, когда что-нибудь отвлечет его внимание.

Удобный момент настал уже на углу улицы: жертва на миг остановилась, заслушавшись баснями уличного проповедника. Тут же прильнув к старику, Мэрган аккуратно запустила руку в его карман, нащупывая шершавый бок кошеля. А затем мир потонул в боли…

Прежде Мэрган никогда не чувствовала такого и даже не предполагала, что вывернутая рука может принести столько страданий. Весь мир, — да что весь мир, все ее я влилось в несчастную конечность, обращаясь в пульсирующий в такт боли ком.

Боль отступила, когда кость уже, казалось, готовилась дать трещину, однако пальцы старика продолжили кандалами смыкаться на запястье Мэрган.

— Только не вырывайся, а то выдеру тебе руку ко всем бесам. Ишь чего удумала… Средь бела дня, посреди честного люда… И у кого посмела воровать? У меня? — Старик грозно нахмурился рассматривая пленницу. — Неужто храбрая такая, с палачом шутки шутить?

Мэрган, которую, как и всех детей, палачами пугали с самого детства, вздрогнула и затравленно заозиралась. Впрочем, напрасно: заступаться за воришку никто и не думал.

— А ну-ка пойдем со мной, — качнув головой с седыми, коротко остриженными волосами, палач сноровисто втащил ее в людской водоворот.

«Конец! Сейчас затащит в свою лавку, разрежет и пустит на зелья», — пронеслось в голове Мэрган.

Только когда среди деревянных домов начали появляться каменные, народу на улицах прибавилось, а небо исчезло из-за нависающих над улицами вторых этажей, Мэрган поняла, что, возможно, еще поживет, если тащит ее палач не в свое мерзкое логово, а в самый центр города.

И точно, вскоре он уже вталкивал ее в затопившее главную площадь людское море. Море, которое сейчас билось о цепочку стражей, окруживших добротный, свежесколоченный эшафот, на котором еще суетились тюремные плотники.

Охранники, конечно, узнали ее пленителя, позволяя им с Мэрган беспрепятственно подняться на край пахнущего свежей древесиной помоста.

Один из проходящих вдоль его края стражников остановился, приветствуя палача.

— Гийом, ну наконец, а то мы уж без тебя начать решили. — Стражник тут же заржал собственной шутке. — Эй, а это с тобой что за пичуга?

— Молодое поколение. Пыталась доказать, что с ней нужно поделиться моим жалованьем.

— А чего тащил сюда? Выпорол бы да и окунул в канаву, там таким самое место, — стражник вновь издал смешок.

— Пороть? Может, еще и плетью ее по спине? С ума ты, Ганс, сошел, да чтобы я задарма да во внеурочное время работал? — Палач гневно покачал головой. — Лучше уж она тут постоит. Это ей полезней будет. Посмотрит, чем такие, как она, закончить могут, да прикинет, не стоит ли более честным трудом себя занять.

— Странный ты, Гийом, тут народ с утра кулаками хорошее место себе выбивает, а ты за то, что она кошельки ворует, вообще ей самый лучший обзор дал. Ну дело твое. — Стражник положил руку на плечо Мэрган, а палач отошел на другой край помоста и завел разговор с суетящимся там герольдом.

— Девка, сразу предупрежу: я не Гийом, я не добрый. Начнешь вырываться или прочие шалости творить — шею сверну, как куренку. Так что стой и смотри. Тем более когда ты такое увидишь. Это ж те самые бандиты, что барона зарезали, вместе со всей семейкой.

— Ну не со всей. — Еще один стражник подошел поближе. Бритоголовый, он был весьма крепок, но уже не молод: усы его были почти полностью седы. — Я слыхал, старших-то его детей уже позже убили. Да оно и понятно: родственнички у барона уже давно на его земли засматривались, наследники им ни к чему. Поди и головорезов они подослали, да только кто теперь докажет. Не те они люди, чтобы с ними связываться.

— Туда барону и дорога. — Ганс махнул рукой. — Семь шкур драл, сволочь такая, если б я в город не сбежал, поди сейчас подох бы от голода, на его полях батрача. Мне жалко даже, что разбойников этих поймали. Впрочем, это еще ничего: их же сперва вешать хотели, но наш бургомистр, долгих лет жизни ему, припомнил, как барон на него псов спустил, так что велел их казнить по-благородному, усечением главы.

Он хотел сказать, что-то еще, однако его отвлек разнесшийся над эшафотом голос герольда. Стражник повернулся к Мэрган.

— Начинают уже. Все, стой, смотри и нам не мешай.

Мэрган молча повиновалась. Между тем тот, кого страж называл Гийомом, неторопливо прошелся перед построенными в ряд людьми. Они были похожи: грязные, побитые жизнью. С виду самые обычные люди, если только не считать украшающих их шрамов.

Казнь начиналась. Приговоренные по одному обратились к Гийому, прощая ему то, что он совершит через пару мгновений. Кто-то говорил истово, веря, что это зачтется ему на том свете, кто-то просто боялся разозлить палача: все хорошо знали, что раздраженный мастер вполне может срубить голову не на первом, а на двадцатом, тридцатом ударе.

Закончив ходить вдоль помоста, Гийом наконец вынул меч из ножен. Первый из осужденных брошен на колени. Осенний ветер разносит голос герольда. Важно кивает со своего места седовласый судья. Взлет меча в небо. Солнечный луч на безупречном лезвии. Свист воздуха. Стук. Помост окатило фонтаном крови. Тело страшно задергалось, страшно напрягло связанные руки, будто пытаясь в последний момент обрести свободу. Заулюлюкала, заорала толпа, подавшись вперед, поближе к льющейся крови.

Мэрган почувствовала, как к горлу подступила тошнота. На казни она смотреть не любила, хотя ее семья бывала на них часто. В приграничье с увеселениями было тяжело. Меж тем снова раздался голос герольда. Снова стук. Рука стража держит подбородок Мэрган, не давая опустить голову. Голос. Стук. Голос. Стук. Голос. Стук.

Вскоре Гийом управился со всей шеренгой. Устало стерев пот со лба, он неторопливо возвратился на край эшафота.

— Ну что, посмотрела? Выводы сделала? — Старик внимательно посмотрел на нее.

— Да ты на ее глазищи глянь, наверняка сделала, да еще полные штаны, — стражник вновь блеснул своим изящным, словно походка пропойцы под утро, остроумием, после чего отправился к уже расходящимся дружкам.

— Ну а ты что стоишь? Иди! Иди отсюда и не возвращайся. Не хочется мне тебя на помосте видеть. — Гийом чуть подтолкнул Мэрган.

Девчонка не двинулась и не оторвала глаз от палача. Палач тоже смотрел на нее, разглядывая покрытые сажей черные волосы, изорванное, грязное платье. На лице отразилась догадка. Впрочем, спрашивать палач не стал. Да Мэрган и не ответила бы.

— Неужто совсем идти некуда, горе? Ох, прав был Ганс, надо было выпороть тебя прям там, да и все… Ладно, чему-нибудь-то ты обучена?

— Конечно. — Мэрган наконец справилась с собой и заговорила медленно и спокойно. — Грамота, риторика, логика…

— Еще что-нибудь столь же бесполезное?

— Уроки хороших манер, введение в астрономию. Умею играть на трех музыкальных инструментах.

— Да на что мне все это? Логикой сыт не будешь, астрономией полы не помоешь… А за то, что грамотная, тебе еще и монахи по шее накостыляют, так, на всякий случай, чтоб ты у них потом хлеб не вздумала отбирать. Полезному-то тебя чему обучали? Прясть, корзинки плести, еду готовить?

Мэрган смущенно уставилась в землю.

— Руки бы оборвал твоим учителям. — Гийом потер подбородок. — Ну хоть убираться ты обучена?

— Научусь. Честное слово научусь.

— Ладно, пойдем… Ох, за что мне все это, старому…

Четырнадцатое февраля

Утром в деревне люди просыпаются от петушиных криков. В столице, кажется, петухи просыпаются от человеческих. В невыносимую рань уже орут друг на друга возчики с товаром, ругаются купцы и перекрикиваются стражники. Молоты кузнецов стучат без устали, скрипят двери и ставни.

Не в силах больше зажимать уши, Мэрган продрала глаза, оделась и, прихватив меч, сошла по лестнице. Мастеровой люд, собравшийся пропустить по кружке перед работой, испуганно притих. Не говоря ни слова и изобразив на лице вежливую улыбку, вид которой чуть не заставил трактирщика нырнуть под стойку, вышла на задний двор. Распугав очередь посланных за водой кухарок и ежась от зимнего холода, быстро умылась у колодца, обжигая кожу ледяной водой.

Закончив с умыванием, Мэрган отошла к стене и принялась точить свой меч. Камень весело завжикал по и так острому, без единой зазубринки лезвию: таким мечом не преступникам, а статуям головы рубить можно…

Не отрываясь от работы, Мэрган окинула двор взглядом. Служаночки и кухарки во все растущей очереди перед колодцем испуганно кидали на нее короткие взгляды. Подмигнув им, Мэрган последний раз лихо вжикнула точильным камнем и, убрав меч в ножны, отправилась обратно в трактир.

Что ни говори, а Лис Седьмой был сегодня не в духе. Вообще с жизнелюбивым герцогом это происходило в двух случаях: когда был пост и когда он плохо высыпался. Сегодня произошло и то и другое, а потому он угрюмо косился то на стоящего в дверях начальника охраны, то на лежащий на блюде бобровый хвост (слава священникам, после долгих просьб и угроз знати они наконец признали очевидное: если бобр живет в воде и у него хвост покрыт рыбьей чешуей, то, значит, он сам — рыба).

Чуть подумав, будто решая, с кем расправляться в первую очередь: с хвостом или с подчиненным, он наконец жестом разрешил начальнику охраны говорить.

— Мой герцог, ночь прошла без происшествий, разве что горожане пожгли дом пекаря вместе с ним самим…

— А что так? — Герцог наконец принялся за бобра, разрывая мясо зубами.

— Да как всегда, ржаной хлеб продавал как белый.

— Опять рыбьей костью отбеливал, мошенник?

— И костью, и мелом… Так если б только отбеливал, он еще и мух да букашек всяких под видом изюма запекал.

— Ты не мог бы перестать слушать доклады, когда мы завтракаем? — Сидящая рядом с мужем герцогиня с опаской отложила хлеб, взяв сушеную грушу.

— Любимая, у меня и так нет времени… — Герцог вновь посмотрел на главу охраны, — Гилберт, что еще?

— Черный повар вновь охотился. Под утро на окраине нашли дочь гончара с вырезанными легкими. Убита, судя по всему, прошлым вечером. Добавлю, что есть и следы зубов, равно как и выгрызенные куски мяса на ногах и руках, но мне кажется, это собаки…

— Нет, ну это уже слишком! — Герцогиня отшвырнула тарелку с плавающей в бульоне курицей (уместной во время поста, ибо, как говорил архиепископ Норнбергский, отец Фогель, сотворена птица с рыбами в день один, и как можно есть рыбу, плавающую в море, так и курицу, что в бульоне плавает, в пост есть благословляется).

— Октавия, потерпи, он уже заканчивает, ведь так? — Герцог хмуро уставился на главу охраны, но тот, к его недоумению, так и остался на месте.

— Еще минуту, мой герцог. Я хотел сказать, что придумал решение проблемы с вашим бывшим чернокнижником.

— Да неужели? — герцог красиво изогнул бровь, отставляя тарелку с густым соусом. — Весь внимание.

— Этой ночью я посещал таверну, где имел интересный разговор…

— Гилберт, мне казалось, что я плачу тебе за мою охрану, а не за прогулки по трактирам.

— Я нашел палача для чародея… — не смутившись, продолжил начальник охраны.

— Не ври. Настолько глупые люди обычно не могут держать не только меч, но даже ложку.

— Она с границ герцогства и вряд ли знает, кто таков этот чернокнижник. Ну а я позабыл рассказать, что те несчастные священники, которые пытались допросить его каленым железом, покрылись коростой и струпьями, еще не успев войти в камеру, да сгнили на руках своих любящих братьев через пару дней, пожираемые изнутри кошмарными червями.

Раздался шелест платьев, и герцогиня выскочила вон из-за стола, прижимая ладони ко рту. Лис Седьмой горестно вздохнул и тоже прервал трапезу, погрузившись в размышления.

— Ладно. Жалко ее, да что же поделаешь. Убивать то чародея как-то надо, — наконец нарушил молчание герцог. — Казнь проведи сегодня. Если выживет, назначить ей пособие.

Зал, где трапезничал герцог, подернулся рябью и исчез, вновь сменившись дном деревянной миски, заполненной не слишком чистой водицей.

Потерев руки, чернокнижник зашагал по камере, кутаясь в драный плащ из черного шелка. Голубые, полные ярости глаза невидяще смотрели на влажные стены.

Что ни говори, его характер с детства оставлял желать лучшего, от занятий чародейством испортился окончательно, зато когда он занял место личного герцогского чернокнижника, его знакомые поняли, что до этого он вел себя просто образцово. Ну а когда чернокнижника заточили в сырой тюремной камере, туда старались не забираться не то что тюремщики, но даже крысы.

Только что подслушанный разговор о казни доброты колдуну не добавил. И, похоже, он уже знал, на ком выместит всю накопившуюся за время заключения злобу.

Вот уже добрую сотню лет пузатые башни главной тюрьмы герцогства подпирали небо. Сотню лет крепость из дикого камня штурмовали, пытались жечь и рушить, в том числе изнутри, но все это проходило, а тюрьма так и стояла, лишь ширясь и распухая во все стороны.

Стараясь ставить сапожки в кучи помоев (так как остальная часть проулков была заполнена вещами гораздо худшими), Мэрган наконец подобралась к самой тюрьме и пошла вдоль стены, разыскивая ворота. Раньше, когда тюрьма стояла за окраиной города, в чистом поле, это было бы проблематично, и ее бы давно окликнул бдительный часовой, но теперь бедные кварталы разрослись, точно гангрена, охватившая Норнберг, и стоявшая наособицу тюрьма внезапно оказалась в осаде жмущихся друг к другу косых халуп.

Наконец она нашла ворота с калиткой. Постучала. За крепкими досками не произошло никакого оживления. Мэрган стукнула сильнее. И еще сильнее. Когда от ее ударов с крыш начали подниматься вороны, окошко калитки наконец распахнулось, и на нее уставился налитый кровью глаз.

— Хто? Хто, бесы тебя дери? Совсем совести нет, мало вас сюда притаскивают, так теперь сами вздумали приходить, прохиндеи? Пошла вон!

Мэрган, чьи руки и ноги уже ныли от ударов по двери, с трудом удержалась от того, чтобы не ткнуть пальцем в бдительное око закона, но все же предпочла диалог.

— Палач нужен? Если нет, так ты не сомневайся, я уйду.

— Палач? Что ж ты молчала? — Загромыхали замки, и перед Мэрган появился заросший щетиной стражник, опирающийся на алебарду. При его пузе эта предосторожность была явно не лишней. — Нужон конечно, камеры переполнились, ни допросить, ни выпороть, ни повесить… Только я думал, этим только мужики занимаются, ну да ладно, главное чтоб дело знала.

Оставив ворота на попечении напарника, стражник потянул ее к одному из строений, судя по чистому виду и снующим туда-сюда важным господам, обиталищу коменданта.

— Мы ж без палача как без рук… — грустно бурчал стражник, — Народ уже лютует, спрашивает, когда же мы, сволочи, казним кого-нибудь, а то скука смертная в городе. Да и заключенные злятся, большую часть из них, по-хорошему, надо плетьми высечь да по домам распустить, а они в камерах уж какую неделю зябнут.

— А с прежним палачом что случилось, ушел на отдых?

— Помер он, сердце не выдержало.

— Приступ?

— Да нет, кинжалом его в сердце пырнули, разве оно такое выдержит?

Меж тем он провел ее по заполненному тюремщиками, судьями и дознавателями коридору и, распахнув перед Мэрган одну из дверей, первым проскользнул внутрь.

Сидящий за массивным столом комендант был рыхлым мужчиной, чье красное, покрытое оспинами лицо сильно контрастировало с синей тюремной формой.

— Так, это у нас кто? — Комендант прищурил гноящиеся глаза.

Провожатый Мэрган склонился к его уху.

— Палач? — будто не поверив, переспросил комендант. — Ладно, ты иди. И позови сам знаешь кого. А что до тебя, то садись и жди.

Стражник тут же скрылся с глаз.

— Да садись ты, говорю. Откуда прибыла?

— С границы, — Мэрган протянула коменданту верительную грамоту и записку от учителя.

— Не близкий путь, — бросив взгляд на печати, комендант отложил бумаги в сторону. — Я, конечно, не знаю, как там обстоят дела у вас в приграничье, но тут хотел бы напомнить: столица — оплот законности, а потому, если хочешь работать, то вести ты себя должна будешь соответственно, по принятым нами правилам.

Комендант встал со стула и, пройдя к тяжелому шкафу, взял с полки несколько исписанных листов. Для порядка сделав вид, что читает, он принялся говорить навеки затверженный текст. Видимо, изучением такой бесполезной науки, как чтение, он себя не обременял.

…Вести себя скромно, на улице уступать дорогу честным людям, в тавернах не подходить к гражданам и другим честным людям, не пить и не есть рядом с ними без особого на то приглашения. Нигде и ни с кем не играть в азартные игры, не держать никакой «бедной дочери», под коей понимается служанка, работающая за харчи, не быть сварливой, но быть с людьми повсюду мирной.

Комендант замолчал, вопросительно взглянув на Мэрган, точно пытаясь понять все ли ей ясно.

Она лишь закивала: услышанное было не ново. Разве что на границе пока еще разрешали держать служанок, но и это послабление собирались запретить в ближайшее время.

— Ну вот и отлично. Считай себя принятой. Жалованье получишь, как месяц отработаешь, одежду форменную прямо сейчас выдам. Только тебе потом еще в ратушу нужно будет зайти, для присяги, ну да это мелочи… Это повременит. Сейчас главное работать: как старый палач на нож наткнулся, так дел поднакопилось. А пока садись и изволь ждать, они скоро придут. — Комендант отложил листы и с удовольствием потянулся.

— Кто они? — потянула время Мэрган, которой не слишком хотелось портить одежду о грязное, покрытое подозрительными пятнами дерево.

— Святые братья. Тебе одной туда верная смерть пойти. Черный Повар, он, знаешь ли, шутить не будет.

— Кто?

— Черный Повар.

— Это прозвище?

— Что? Какое прозвище? Неужто ты могла ничего не слышать о нем?

— Ни единого слова. Я с границы, туда слухи доходят медленно.

— Ничего себе слухи. Да у нас который век тут такое творится, а ты не слышала… — Комендант вздохнул, видимо думая, с чего начать свой рассказ, и наконец, после долгих кашляний в кулак, поведал:

— Был у герцога Лиса давным-давно повар, да не у нынешнего, а у Лиса Первого, что династию основал. Ну был и был, что с того, да вот только своему ремеслу всю жизнь отдал. Сам поесть не мог, пока господ не накормит, даже спал на своей кухне с котлами в обнимку. И все на этого повара нарадоваться не могли: прислуга у него вышколена, и готовит он год от года все лучше, и гости уж простого пира у герцога ждали сильнее чем Рождества. Что творил! Пряности из южных стран заказывал, корабли ему из-за морей животины везли не счесть, павлиньи ножки герцог уже собакам бросал… А повар готовит и готовит… Все лучше и лучше…

И все бы хорошо было, да вот однажды город наш враги пожгли подчистую, все, кто спасся, те у герцога в замке укрылись, да замок тот сразу ж враг и осадил, мало ему было богатств из разоренного Норнберга… Да не просто осадил, а на целый год. Страшная, говорят, пора была. Все, что на четырех ногах бегало, поели, траву и ту в котелках варили. Герцог исхудал весь.

И вот когда под стенами уже год стоял лагерь врага, а снаряды требушетов выбивали камни из стен, настал день двадцатой годовщины восшествия герцога на престол. Что ни говори, осада осадой, голод голодом, а отметить надо.

Пригласил герцог повара и говорит: так, мол, и так, запасов и нет почти, но уж что-нибудь сварганить изволь. А повар-то и рад, наконец смог к любимой работе вернуться. Взял пару-тройку стряпух да и заперся на кухне, три дня не выходил … И надо сказать, справился отменно.

Был пир! Самый настоящий пир. Сам герцог, что недавно по пустым закромам ходил, удивлялся, откуда столько еды, да еще такой аппетитной, изыскалось. Мяса такого вкусного отродясь даже король не вкушал, ливер, что на языке тает, паштет из печени пальчики оближешь, почки рубленые, сосиски отменные. В который раз самого себя повар превзошел.

Только вот когда пир закончился и слуги отправились спать, тут и заметили, что все стряпухи, что повару готовить помогали, делись куда-то. Ну а когда еще и мусор кухонный осмотрели…

В общем, герцог, когда его наконец перестало выворачивать наизнанку, рассвирепел не на шутку и сам засунул любимого повара в котел, залил маслом да и велел варить на самом медленном огне, да крышку не прикрывать, чтоб тот, не ровен час, не задохнулся.

Повар, говорят, еще долго в том котле плакал, пока масло закипало, да ладно бы к милости взывал — просил все зелени нарезать туда и овощей, целый рецепт озвучить успел. В общем, насилу его сварили.

Все б хорошо, но только душа его, говорят, попала прямо пред очи темные, Люциферовы. Столь тому понравились дела повара, что он обратил его в демона, в лютую тварь, в насмешку имеющую облик обычного человека, и вновь отправил на землю.

Из года в год созданье тьмы вредит людскому роду всеми своими силами. Но раз в двадцать лет, в февраль високосного года, а именно тогда повар тот пир злосчастный и устроил, демон занимается особой забавой. Каждую третью ночь он выходит на охоту, отлавливая себе девушек. И из каждой пойманной что-то да вырезает. Сердце, печень… Чтоб потом самому Люциферу трапезу из этого приготовить. Вот такая история, которой нет конца уже три столетья…

— Это же сколько девушек он убил? — Мэрган попыталась сосчитать, но сбилась.

— Очень много, поверь. На охоте он не обязательно убивал одну девушку. Порой счет жертв доходил до четырех за ночь. Демон очень придирчив к материалу, который нужно извлечь.

— И что, этот маг действительно Черный Повар? — Мэрган поежилась, вспомнив, что на дворе сейчас как раз стоит февраль. И год, как назло, високосный.

— Тихо ты! — Комендант вздрогнул, судорожно оглядываясь на дверь. — Церковь колдуна обвинила. А ты знаешь, что с теми делают, кто в решениях церкви сомневается?

— Знаю и даже, представь себе, не один раз принимала в этом участие.

— А, ну да… Забыл, с кем говорю. Ну, в общем, не знаю я, демон он или нет… Герцог-то своей рукой указ о казни подписывал, а он человек справедливый, — последние слова комендант почти прокричал, ибо дверь в его кабинете была довольно толстой, после чего вновь перешел на шепот: — А с другой стороны, убийства-то после ареста чернокнижника не прекратились. Но ведь я разумею, коль он демон, то что ему стоит ночью, когда ослабеют святые оковы на его теле, покинуть темницу для своих мерзких дел. А потом под утро вернуться обратно. Он-то думает что в тюрьме ему безопасней всего. Вон сколько месяцев с его ареста прошло, а дураков ему голову рубить так и не нашлось до этого дня. Ой… — Комендант сконфузился и примолк.

К счастью, его выручила открывшаяся дверь, пропустившая троих немолодых мужчин. Двое были похожи как братья и носили белые рясы. В руках они держали короткие посохи с острыми, окованными железом концами. Третий вошедший, постарше и посуровей лицом, тоже был в такой же рясе, но повязка зеленого цвета — официального цвета инквизиции — отлично давала понять, кто перед Мэрган.

— Ну наконец-то. Наконец-то. — Инквизитор довольно потер руки. — А я-то думал, что он успеет сгнить в застенках до того, как город предоставит палача.

— Могли бы и своих умельцев взять. — Мэрган скрестила руки: тон речей ей не нравился.

— Издеваетесь? Нет теперь у нас в инквизиции палачей. Указом архиепископа, между прочим. Все! Уже в столице никого не жгем который месяц. А скоро и по всему герцогству так будет.

— Да, они теперь только судят, а потом уже нам передают приговор, — подтвердил комендант, кидая на святого отца злой взгляд. Его было легко понять. Теперь-то дрова закупала тюрьма, а не церковь.

— Все, хватит препирательств, Черный Повар и так заждался.

— Вы правы святой отец. Я думаю, нет смысла тянуть время. — Мэрган поднялась. Она всегда старалась сделать все неприятные вещи как можно быстрее.

Инквизитор одобрительно улыбнулся ее рвению. Надзиратель же не изменился в лице. Лишь когда Мэрган с тройкой церковников скрылись за дверью, он помрачнел и выпил вина, явно обдумывая, кого из них он потом увидит живым.

Путь к колдуну затянулся. Мэрган, несмотря на важность миссии, не преминула оглядеть попавшиеся на пути столичные камеры, которым посвящал немало восторженных речей ее учитель. И надо признать, узилища палача не разочаровали. Сразу видно, что к подготовке преступника к допросу тут относились тщательно. Были тут и сложенные с огромными щелями камеры для зимы, и покрытые свинцовыми листами летние камеры, раскалявшиеся так, что капли металла вполне могли потечь за шиворот. Были всегда полные гнилой воды узилища глубоко под землей, в которые спускались узкие каменные лестницы. Эти принесли людям особенно много боли… Правда, главным образом тюремщикам, которые постоянно, оскальзываясь на влажных ступенях, долго кувыркались вниз. Мэрган наверняка провела бы за осмотром всего этого целый день, но суровый инквизитор наконец с силой ухватил ее за рукав, рывком возвращая к действительности.

— Вы еще успеете этого насмотреться! Лучше сосредоточьтесь на деле. Запомните, чернокнижника сдерживают заклятья и ошейник из освященного серебра, не дающего хода большей части его магии…

— Большей части? — Мэрган напряглась, но тут же сунула руку под куртку, стискивая золотые монеты.

Оптимизм начал возвращаться.

— Если вам дорога жизнь… — продолжил меж тем инквизитор, — Нужно быть бдительной и осторожной! Ни в коем случае не смотрите в его глаза. Ничего не делайте без нашего приказа.

Святой отец погладил подбородок и, дождавшись кивка Мэрган, отпер крепкую, хоть и покрытую плесенью дверь тяжелым ключом, которым при желании можно было проломить кому-нибудь череп.

Первыми в камеру скользнули двое молчаливых монахов. Послушно опустив глаза, Мэрган вошла следом. Инквизитор чуть задержался, пряча ключ, и замкнул шествие.

— Ну наконец то, я уже заждался, — раздавшийся голос был настолько сух, что Мэрган нестерпимо захотелось вылить на его обладателя ведерко воды.

— Вы знаете, зачем мы пришли? — Инквизитор зашелестел рясой, извлекая пергамент с приговором.

— Даже не представляю.

— Мы пришли покарать вас, злобное отродье, нареченное в народе Черным Поваром. Вас, принесшего смерть множеству невинных девушек.

— И наверняка имеете тому целую гору доказательств? Нет? Странно.

— Есть ли смысл в доказательствах, когда правда и так на лицо? Кроме того, вы обвиняетесь в занятиях темным ведовством, погаными черными искусствами, якшанье с Люцифером, призыве демонов…

— Я три года был на должности личного чернокнижника у герцога, чем же еще, с вашей высочайшей точки зрения, я должен был заниматься?

— В ваших подвалах во множестве найдены людские останки… Вы пожирали девственниц в темноте залов…

Не выдержав, Мэрган кинула взгляд на столь примечательную фигуру. Стоящий у окна мужчина пренебрежительно скривил губы. Тощий, вряд ли старше тридцати, с длинными каштановыми волосами, он не произвел на нее особо серьезного впечатления.

— А куда мне было еще девать трупы недругов герцога? Его Светлости под ложе стаскивать? А насчет пожирания девственниц, то разве только взглядом. И то они недолго ими оставались, когда приходили ко мне.

— Замолкни! Приговор вынесен, обжалованию не подлежит. — Инквизитор наконец кивнул палачу, намекая на то что можно приступать.

Мэрган в ответ лишь скрестила руки.

— Как вы себе представляете казнь? — Палач кивнула на скрывающий шею колдуна широкий ошейник, испещренный фразами на латыни.

— Освященное церковью серебро сдерживает его черное умение. — Святой отец задумчиво посмотрел на свои руки. — Сила, дарованная мне Создателем, велика, но стоит ли рисковать? Может, сменим вид казни? Повесим, например?

— Еще лучше.

Инквизитор задумался.

— Что, если оглушить, потом снять ошейник, а затем отрубить голову?

— Святой отец никак боится, что Господь не убережет своих чад? — Колдун раздраженно подергал серебро на шее. — Что ж, правильно делает.

— Не ставь под сомнение силу Господа! — Слова колдуна явно уязвили святого отца.

— А я и не ставлю. Это вы тут не уверены в его защите. Не хватает-то, поди, веры, ваше священство? — Колдун скрестил руки и довольно улыбнулся.

Сжав крест и протяжно вздохнув, инквизитор снял с пояса замысловатый ключ.

Долгие манипуляции, кряхтение — и вот шея колдуна освободилась от серебра, являя беззащитную плоть. Мэрган вытащила меч из ножен, давая чернокнижнику последние наставления:

— Встаньте на колени. Так будет удобно и вам, и мне. И можете помолиться, если верите во Всевышнего.

Чернокнижник лишь ожег ее мрачным взглядом.

— Сейчас помолюсь. За ваши души.

Миг — и неведомая сила резко толкнула Мэрган в грудь, откинув в угол камеры. Оглушенная, Мэрган выпустила меч из рук, и колдун подхватил его на лету.

Никто не успел даже шелохнуться, когда клинок резко засвистел, ссекая голову одного из монахов. Нелепо задергавшееся тело обвалилось на пол, выпуская посох. Белые одежды заалели.

Второй монах меж тем шагнул к колдуну, успев поднять налившиеся светом руки, но колдун уже отбросил меч, сомкнув свои кисти на кистях противника. Короткое противоборство — и монах, всхлипнув, отшатнулся, неверяще глядя на свои посеревшие ру