Часть вторая: Продажа

Совершенно голая Сутенерша Мамаша Ти сидела верхом на Мастере-кобеле И, когда в комнату ворвался Сучонок Джей и остановился как вкопанный на пороге, произнеся свою классическую, много раз повторенную фразу: «Боже, прихлопни меня!» Живая аудитория взревела. Мастера-кобеля И и Сучонка Джея играли двое невероятно тучных чернокожих актеров, Омар «Взрыв» М и Майки-Майки Кей соответственно. Мастер-кобель И был двоюродным братом Сутенерши Мамаши Ти, а Сучонок Джей – ее сыном. Но в сегодняшнем эпизоде Сутенершу Мамашу Ти играла миниатюрная белая актриса Джессика Харт Тэтчер, которая, похоже, была моложе обоих актеров-мужчин. В каждом эпизоде ситкома «Сутенерша Мамаша Ти» заглавную героиню изображала новая актриса. Многие «звезды» кино с удовольствием снимались в этой роли, стараясь превзойти друг друга в интерпретации сумасбродной мадам из дешевого борделя с улицы Форма. Однако ее чокнутую семейку и друзей всегда играл один и тот же состав.

Пока Сутенерша Мамаша Ти, заикаясь, сбивчиво пыталась объяснить ошарашенному сыну, что она делала со своим кузеном, неуклюже натягивая гигантскую одежду последнего вместо своей собственной, я, ссутулившись, смотрел на огромный, во всю стену экран ВТ, ощущая в руке теплый «Дзуб», а за переносицей и одним глазом – сильную боль, вызванную излишком «Дзуба» и нехваткой закуски.

Это была квартира с двумя помещениями. Довольно большая комната служила гостиной/мини-кухней, а кухонная стойка частично рассекала ее пополам. Диван раскладывался в кровать. Во второй каморке размещалась ванная. Стены, пол и потолок здесь были облицованы плиткой цвета морской волны, затирка между ними уже стала грязно-черной. Стены, пол и потолок гостиной/мини-кухни были выложены плиткой цвета бледно-желтого банана. Проснувшись тем утром – в первое утро в новой квартире, – я подумал даже, что смотрю не на потолок, а на пол, и, ощущая головокружение, стиснул потрепанное одеяло.

Рядом с креслом стоял небольшой разделочный стол. Вот и вся обстановка, если не считать вышеупомянутого дивана-кровати. Глянцевая поверхность стола была цвета подсолнухов. Как и холодильник, раковина и приборы для приготовления пищи/уборки на мини-кухне. Счастливый, солнечно-желтый оттенок. Как у пистолета Габи.

На столе возле моего локтя лежали три пустые бутылки из-под «Дзуба» и грязная обертка от гироса, съеденного несколько часов назад. Остальными моими продуктами была початая банка орешков, а в холодильнике прятались еще один «Дзуб» и сливки для кофе. Ах да, банка кофе у меня тоже была.

Еще на столе лежал мой планшет. То есть комп Габи.

Я не хотел возиться с закрытием счета, поэтому просто снял все деньги, кроме необходимого минимума, а затем распечатал бумажные купюры. Купил дешевый принтер и подключил его к планшету.

Позвонил в свечной магазинчик торгового центра «Канберра» и поговорил с одной из коллег/подруг Габриэль, Эбони. Однако сначала повернул планшет под таким углом, чтобы девушка видела только стену за моей спиной. Не хотелось, чтобы она или кто-либо еще знал, что я звоню из нового жилья. Если бы она заметила окно, то могла бы разглядеть сквозь желтые полупрозрачные занавески ровно столько, сколько нужно, и понять, что квартира моя находится в подземной части Панктауна. Уровень «Б». Через одну улицу от Морфа.

– Привет, Эбони, – сказал я, улыбаясь очаровательной чернокожей девушке на экране. У нее были короткие прямые волосы, выкрашенные в красный металлик. – Габи там? Я не видел ее уже несколько дней. Кажется, она меня избегает…

– Ой, милый, разве ты не знал? Ох, Тофер… Гейб уволилась. Сказала, что и с квартиры съехать собирается. Может, вообще уедет из Панктауна. Хочешь сказать, что она даже тебя не предупредила?

– Нет, – ответил я, стараясь выглядеть страдающим. Я действительно страдал и полагал, что выгляжу довольно трагично. – Боже мой… Нет, она ничего мне не сказала! Почему? А тебе что-то объяснила?

– Нет, Тофер. Но вела себя очень странно. Сбрила волосы. Часто пропускала работу. Набрала лишний вес… Мне неприятно это говорить…

– Она совершенно меня избегает.

– Думаю, она принимает слишком много дури, Тофер. Мне очень жаль говорить тебе это.

– Ох. Ага… что ж, спасибо. Я рад, что кто-то мне рассказал. Если ты или другие девушки что-нибудь услышите о ней, позвоните мне?

– Конечно. И ты сделай то же самое, ладно?

– Обязательно. Еще раз спасибо, Эбони.

Выключив видеосвязь, я почувствовал отвращение к самому себе. Но мне пришлось сделать вид, будто я не видел Габи. Будто ее не найдут в моей квартире.

Будто не я ее убил.

Я тянул, сколько мог, откладывал, ходил взад-вперед и, наконец, позвонил своему боссу.

– Где ты был, Кристофер? – раздраженно спросила она. – Полдня прошло, а ты только сейчас звонишь?

– У меня неотложное личное дело, Джули… Мне очень жаль…

– Ну, так ты придешь?

– Боюсь, не смогу. И не знаю… Я не знаю, когда смогу. Надеялся, что получится взять отпуск или что-то в этом роде…

– Как? Что это за неотложное дело?

– Семейное.

– Послушай, – вздохнула она, – тебе придется позвонить Диане и объясниться с ней, если хочешь получить отпуск. Но она не обрадуется, если ты не найдешь объяснения получше.

Диана была ее боссом, руководителем отдела.

– Да, хорошо… Так и сделаю. Мне, правда, жаль, Джули…

– Ладно. – Она снова раздраженно вздохнула и отключила связь.

Я завис, принялся расхаживать взад-вперед. Диане, руководителю отдела, так и не позвонил. Вместо этого пошел и купил «Дзуб», гирос и орешки (и кофе). А теперь, когда наступил вечер и огни нижнего Панктауна потускнели, сидел и смотрел бессмысленную комедию по ВТ, чтобы успокоиться. Чтобы отвлечься от жидкого водоворота, который когда-то был моим мозгом.

Во время похода по магазинам (тогда же я забрал принтер) я купил набор для укладки волос и тюбик ускорителя роста. После еды и перед «Сутенершей Мамашей Ти» я себя подстриг, оставив лишь темную щетину. Затем маленькой кисточкой в колпачке аккуратно нанес крем на подбородок и над верхней губой. Почесывая сейчас подбородок, я уже чувствовал, как сквозь кожу пробиваются волоски. К утру у меня отрастут пышные усы и козлиная бородка. Я позаботился о том, чтобы позвонить до того, как изменю свою внешность.

Завтра предстоит еще несколько дел. Я не мог составить долгосрочный план. По одной заботе за раз. Мне нужно избавиться от желтого пистолета. В любом случае, как оказалось, я полностью разрядил его в Габи. Затем необходимо купить новый. Осторожно поспрашивать об этом на улицах. Если поймают, у меня все равно будут неприятности, но, по крайней мере, пистолет будет не тот же, из которого убили Габриэль. Затем я подумал о том, чтобы еще сильнее изменить внешность и сделать несколько татуировок. В будущем их всегда можно удалить. Если у меня будет будущее.

Я не очень-то разбирался в оружии. Стрелял в переулке с другом из его травмата, но настоящим никогда не пользовался. Настоящие пистолеты всегда меня пугали. Теперь же куда больше меня пугали совершенно другие вещи. Я бы провел кое-какие исследования в сети. Почитал бы. Первым делом с утра, перед тем как отправиться и прикупить себе что-нибудь. И раз уж я об этом подумал, то мне, возможно, понадобится парочка пистолетов.

Я взглянул на карманный компьютер. Возникло искушение еще раз проверить ту игру. Но вместе с ним появился и страх. Может, последний отрывок мне только привиделся? С той проституткой-чум? Правильно ли я ее понял, не ослышался ли?

Неужели человек, который обратился ко мне за помощью, сделал это только для того, чтобы подставить? Неужели обманом заставил меня играть, зная, что игра связана лично со мной? Нет… Это нелепо. Паранойя прекрасна, пока это реалистичная паранойя. Но что же тогда произошло? Я общался с компьютерной проекцией, или через нее говорил какой-то другой человек или существо, действующее через виртуал?

Откуда кому-нибудь, кроме меня, знать, что я встречался с той девчонкой?

Ее квартира располагалась в том же здании, что и «Голубиные книги». Видел ли мистер Голуб, как я разговаривал с девушкой, поднимался с ней наверх?

Мистер Голуб был недоволен и Габи, и мной. Мы оба слишком много болтали.

Мистер Голуб. Мистер Голуб. Мистер Голуб. Мистер Голуб.

* * *

Наступило утро, на бетонном небе постепенно проступили созвездия искусственных солнц, а я лежал на провисшем, но жестком матрасе раскладного дивана, уставившись на пастельно-желтые плитки потолка. Лениво попытался сосчитать их – сначала вдоль одной стороны, потом вдоль другой, а в конце перемножить эти два числа, но плитки были слишком мелкими, а некоторые тут и там отвалились, и я отказался от этого упражнения. К тому же дело усложнялось тем, что комната не была квадратной. По обе ее стороны располагались две ниши, обращенные друг к другу, с окном в каждой.

Резко сев в постели, я перешел от подсчета плиток на потолке к подсчету углов комнаты.

Из-за двух ниш у гостиной/кухни было восемь углов. Восемь углов, как в спальне моей прежней квартиры. Восемь углов для восьми ароматических свечей Габи.

«Синхрония», – подумал я. Или, возможно, это вовсе не таинственный космический замысел, и у многих комнат восемь углов, но на это редко обращаешь внимание. Я просто не замечал такие вещи, как не замечал окружавший город дальше своего носа.

Я осмотрел свою новую козлиную бородку и усы, правда, их пришлось немного подстричь ножницами из набора для укладки. Затем принял душ (с отвращением касаясь босыми ногами грязной ванны) и оделся в самую обычную одежду (я даже не потрудился взять с собой хотя бы один из костюмов, которые надевал в офис). Серая футболка, черные джинсы. На свежевыбритую голову натянул серую кепку с козырьком. А на нос – темные очки. Я засунул маленький желтый пистолет сзади за пояс, а мешковатая футболка накрыла торчащую рукоять.

Дела создадут хоть какую-то цель. Дела отвлекут от того факта, что я убил свою безумную и, возможно, мутировавшую бывшую девушку и отправил собственную жизнь в небытие. Первое дело: кофе. Купить где-нибудь получше того, что я мог бы сварить здесь.

В маленьком киоске я нашел довольно пристойный большой с фундуком, сливками и сахаром, к тому же там продавались пончики, хот-доги и обжаренные во фритюре местные пирожки, но у меня не было аппетита. С покупкой пистолета повезло меньше. Первый же мужчина, которого я об этом спросил, немного отшатнулся от меня и ответил:

– За кого вы меня принимаете, мистер форсер?

– Я не форсер, – попытался возразить я, но он фыркнул и ушел.

Я бродил более или менее бесцельно, потягивая кофе и надеясь наткнуться на тату-салон. Посидел несколько минут на платформе подземки, наблюдая, как люди заходят в гладкие пулеобразные машины, когда те заезжают на станцию. Мне казалось, моя маскировка нелепа и похожа на костюм для Хэллоуина, пришлось напомнить себе, что на самом деле я выгляжу вполне естественно. Другие люди тоже носят под землей солнечные очки. Рядом с моим локтем прошел мужчина в темном деловом костюме, и я вздрогнул. На миг решил, что это мистер Голуб, чей магазин находится чуть дальше по улице, но когда поднял взгляд, оказалось, что у ожидавшего посадки мужчины человеческая голова. Он выглядел таким же оцепенело-недовольным, каким, наверное, казался другим я, когда ехал в подземке на работу.

Остальные дела совсем вылетели из головы. Я попытался собрать их, как камешки со дна илистого пруда. Да… пистолет, вызывающий дискомфорт в пояснице. Мне нужно от него избавиться. Я нашел примыкавший к платформе мужской туалет и зашел внутрь. Я помочился, дождался, пока уйдет третий посетитель, и подошел к раковинам. Посмотрел в зеркало и убедился, что под таким углом меня от двери не видно, после чего быстро вытащил пистолет, завернул его в несколько бумажных полотенец и выбросил в мусорное ведро. Я мало что мог сделать с отпечатками пальцев или клетками кожи, оставшимися на рукоятке, и не особенно из-за этого волновался. Просто проделывал некоторые ритуалы самосохранения. По большому счету, я предполагал, что мои недавние поступки меня уничтожат, вопрос только в том, сколько времени пройдет до моей поимки.

Я вернулся на улицу, высокий потолок отражал гул уличного движения, заключенного в этих сводах. Поток двигался сверху вниз и снизу вверх. Огромные пандусы сообщались между двумя мирами, хотя поблизости от улицы Морфа их не было.

На фасаде одного из зданий на рекламном щите показывали гигантскую Джессику Харт Тэтчер – у нее брали интервью и спрашивали, понравилась ли ей главная роль в «Сутенерше Мамаше Ти». Джессика, хихикая, отвечала, что стеснялась сниматься обнаженной в сексуальных сценах с Омаром «Взрывом» М, но он вел себя по-джентльменски. Однако Омар «Взрыв» наклонился вперед и сказал, что Джессике пришлось быть сверху, чтобы он ее не раздавил. Оба рассмеялись. Журналист поинтересовался, занимались ли они сексом по-настоящему или только изображали (как это делали некоторые приглашенные звезды). Джессика сказала, что не верит в то, что зрителям нужно лгать, и Омар «Взрыв» низким голосом хохотнул и похлопал ее по колену со словами: «Я тоже, Джесс».

Я побрел дальше. Миновал робота, торговавшего кофе, и решил, что, возможно, куплю свежий на обратном пути. Прошел мимо японского видеомагазина. Перед ним, на тротуаре, голографический самурай с механической, похожей на насекомью, головой – реклама новинки – описывал вокруг себя зловещие дуги мечом, будто разрубая пешеходов, большинство из которых не обращало на него внимания и проходило прямо сквозь призрачный клинок. Маленький мальчик-чум притворился, что сражается с самураем на дуэли. Я улыбнулся малышу и пошел дальше, а потом понял, куда, сам того не сознавая, направлялся.

Вот оно, здание из фиолетового кирпича. Не пустота, как в видеоигре. На первом этаже «Голубиные книги».

Несколько молодых девушек слонялись у парадного входа, либо голые, либо почти голые. Татуировки одной, сияя неоном, обвивали ее обнаженные конечности, а грудь окружали светящиеся красные сердечки. Я не увидел свою маленькую подружку… но узнал одну из девчонок, которых заметил во время своего предыдущего визита в это здание, и подошел к ней. По пути украдкой поглядывал на нижние окна через затемненные очки, почти ожидая увидеть выглядывающее оттуда серое рыбье лицо, но все стекла были отрегулированы на полную черноту.

– Привет-привет, милый, – произнесла девушка, когда я приблизился, и сделала шаг вперед, чтобы встретить меня на полпути.

– Привет. Я ищу твою подругу… такую… темно-фиолетовые волосы? Длинные? Чум? Азиатские глаза? Татуировка в виде звезды на груди?

– У меня на груди татуировка в виде звезды, – гордо объявила одна из девушек и распахнула рубашку, чтобы показать мне. Рисунок действительно был таким же, какой моя знакомая носила для защиты. Его сделала одна из других чум. Роза, так ее звали. Вроде ведьма, но еще и проститутка.

– Ты ищешь Елену, – ответила подруга моей девушки. – Ее больше нет… прости.

– Больше нет? Она… болела? – Я решил, что она умерла. Вспомнил, как она выглядела в игре.

– Он боится, что подцепил что-то от нее! – хихикнула та, что была со звездой.

– Нет, она просто ушла, – рассмеялась подружка Елены. – Больше не смогла выносить эту жизнь, понимаешь?

– Ага… она тяжелая, – произнесла «звездная» девушка. – Это тебе не «Сутенерша Мамаша Ти».

Ее комментарий заставил меня смутиться из-за того, что в прошлый раз я воспользовался услугами Елены. Я пробормотал:

– Ну, ладно… Тогда я рад, что она оставила эту жизнь…

– Ей снились странные сны, – сказала «звездная» девушка. – Мне тоже. Думаю, именно из-за этой жизни. Она тебя доканывает.

Я сочувственно кивнул, а потом заметил кое-что в этой проститутке. Шишку на голове, проступавшую сквозь гладкие черные волосы.

– Что… что это? – спросил я, показывая пальцем.

Девушка смущенно прикрыла ее ладонью. Но до этого я успел заметить, что шишка была заостренной и приметной. Она выглядела влажной и розовой, и как будто начала пробиваться наружу.

– Это ерунда! – огрызнулась, защищаясь, девчонка. – Не беспокойся об этом. Я чистая. Рик заставляет нас всех раз в месяц проходить медосмотры. Мы все чистые.

– Прости, – пробормотал я, отступая.

– Куда же ты? – проворковала подружка Елены. – Елена – не единственная рыбка в море, милый.

Я взглянул на тонированные в черный цвет витрины «Голубиных книг». Не был готов зайти туда сегодня… но знал, что должен, словно это была моя судьба, предопределение, часть какого-то невидимого порядка вещей. Еще одно дело… но не сегодняшнее.

– Простите, – повторил я проституткам, повернулся и направился обратно тем же путем, каким пришел.

* * *

Остаток дня я провел, читая об оружии, и выходил из квартиры только за тем, чтобы купить еще один сэндвич и несколько закусок про запас. Основываясь на прочитанном и на том, чем пользовался в видеоиграх, я решил, что имею представление о цели своих уличных поисков. С учетом того, что будет доступно, конечно.

Видеоигры. Рискну ли я еще раз зайти в ту игру? Приближалась искусственная ночь, начинало темнеть. На поверхности мог быть полдень, насколько я мог судить, хотя и знал, что это не так. По какой-то причине мне захотелось взглянуть на игру сейчас, поскорее, пока не стемнело, раз уж вообще собрался с ней возиться.

Все снова началось в квартире Маррка Арджента, насколько я помнил имя того парня. Там меня встретили Джессика Харт Тэтчер и Анджела Ли Хендерсон, изображавшие его соседок. У меня появилось искушение зайти в секс-программу Арджента, поскольку та была связана со «Сладкой местью» (хотя у меня не было комплекта ВР для полного погружения) – милая Джессика нравилась мне гораздо больше, чем пластиковая блондинка Анджела, – но я был слишком выбит из колеи, поэтому снова подобрал себе оружие (на этот раз несколько большего размера) и вышел на улицу. Почти бегом направился к станции подземки.

Спустившись на нижний ярус, я миновал здание, в котором располагалась моя новая квартира, и остановился, чтобы посмотреть на ее окна, будто одновременно был и в игре, и смотрел на нее в украденном планшете. Два человека созерцают друг друга в бесконечной петле Эшера… ленте Мебиуса.

Вниз по улице, за угол, улица Морфа «Б». Мне нужен 14-Б…

Будет ли в этот раз здание на месте?

Его не было. Вместо него – переулок. Я сжал двойные рукоятки полностью автоматической штурмовой винтовки, заряженной растворяющими плоть плазменными патронами в обойме «банан» на пятьдесят выстрелов. «Если та проститутка с фиолетовыми волосами и похожими на рога наростами выйдет из переулка, – подумал я, – то скорее пристрелю ее на месте, чем буду снова расспрашивать». Я пытался совладать со своим страхом. Мне нужно расспросить ее. Ее звали Елена…

В переулке действительно было несколько девушек, хотя они не походили на подопечных Рика, которых я видел во время своих визитов в реальности. Никаких красно-синих губ, которые, казалось, были фирменным знаком их сутенера. Когда я попытался заговорить с девчонками, они отвечали голосами лунатиков – компьютерных программ, не настроенных на активное взаимодействие. Когда они начали повторяться, я махнул рукой.

Значит… Елена в игре мне просто привиделась?

Я уже собирался покинуть программу – с огромным облегчением, несмотря на неудачу, – когда заметил на выложенной плиткой стене рисунок, нанесенный из аэрозольного баллончика, который раньше не видел. Довольно большой, сделанный слегка светящейся фиолетовой краской, он походил на что-то среднее между паутиной, математическим уравнением и картой. Или чертежом. Очень замысловато. Другие граффити частично перекрывали его.

– Что это значит? – спросил я проститутку тиккихотто, указывая на рисунок стволом пистолета.

– Хочешь сладенького, малыш? – промурлыкала та.

Я вышел из программы.

* * *

Торговца оружием звали Рабаль, и он был калианцем. Меня отправила к нему банда двенадцатилетних уличных подростков, которых я расспрашивал о том, где бы мне купить оружие (решил, что они могут об этом знать, поскольку парочка из них открыто носила пистолеты в кобурах).

Пацаны направили меня в библиотеку субтауна, в нескольких кварталах от улицы Морфа «Б», на улице Обсидиан «Б». Если Рабаля не было в его фургоне на пустыре за библиотекой, он мог сидеть, как это часто случалось, в читальном зале калианцев. Мне было велено искать золотой ховерван или «толстого калианца в красной пижаме». Я дал мальчишкам на всех банкноту в десять мунитов.

– И это все? – рявкнул один, как я надеялся, с притворным возмущением и хлопнул рукой по пистолету в кобуре.

Я пошутил, меняя тему:

– У Рабаля покупаешь? У него хороший товар?

– Убить может, – ответил пацан, пожимая плечами.

Я прошел несколько кварталов до подземной версии улицы Обсидиан. Библиотека субтауна была небольшим трехэтажным зданием с крышей, сложенной из блоков бледно-зеленоватого мрамора с блестящими золотыми прожилками. Она располагалась в районе, где жили преимущественно калианцы. Я мог судить об этом не только по тому, как много их тут суетилось, но и по запахам еды (я любил калианскую кухню) и музыке, доносившейся из открытых окон и проезжающих машин (она мне тоже нравилась). Неудивительно, что в библиотеке выделили место для их читального зала. В этой части субтауна было очень жарко и душно, и я не знал, дело в неисправности климат-контроля или погода здесь была приспособлена к вкусам калианского большинства.

Почти все калианцы, которых я видел, – мужчины и женщины – носили тюрбаны, которые могли быть гладкими или шероховатыми, плотно прилегающими к голове, собранными в высокие конусы или свернутыми в выпуклые шары. Тюрбаны всегда были синими. Какими угодно – от светло-голубого до глубокого индиго, но только синих тонов. Одежда варьировалась от деловых костюмов до свободных, похожих на пижамы одеяний и халатов (женщины, которых я замечал, всегда были в халатах с длинными рукавами), предпочтительным цветом оставался золотистый металлик. Даже костюмы из красного или зеленого шелка, как правило, были щедро расшиты золотой нитью. И по одежде, и по внешности калианцы были очень красивой расой. Глянцево-серая (от светлого до угольно-черного оттенка) кожа, губы часто довольно полные, раскосый разрез глаз. Сами глаза, не имевшие белков, были полностью черными, как вулканическое стекло.

Я обогнул библиотеку и направился к огороженному пустырю позади; из трещин в покрытии росли стебли хрупкого сорняка-альбиноса. Тут и там стояли припаркованные машины, хотя половина из них представляла собой ободранные остовы. Мне показалось, что из одной раздается детский плач, я даже направился в ту сторону, подумав, что бросили младенца, но услышал тихий женский голос, поэтому отвернул к золотистому ховервану.

Постучав в раздвижную дверь и подождав минуту-другую, я решил заглянуть в библиотеку.

Там было ничуть не прохладнее. Как со всеми подземными зданиями, мне казалось, что я вхожу в помещение внутри еще большего помещения. И я полагал, что это ощущение пройдет, стоит только акклиматизироваться. Я снял темные очки.

Читальный зал калианцев был не очень большим: четыре продолговатых стола в центре и по маленькому столику в конце каждого ряда книжных стеллажей. Затхлый запах старых фолиантов напомнил о доме мистера Голуба, этот аромат я когда-то любил, но теперь он приобрел неприятный оттенок. На каждом столе стояли компьютеры. Я почувствовал себя лучше оттого, что здесь были еще двое не-калианцев, хотя они походили на студентов колледжа, а я – на парня, который хотел купить оружие.

Выбрав наугад книгу (как оказалось, детскую книжку о родном мире с картинками), я встал у начала прохода, раскрыл ее и поверх оглядел окружавших меня калианцев. Один мужчина читал местную газету. Двое других играли в какую-то игру, вроде домино, но с тонкими желтыми палочками. С мрачной продуманностью они выстраивали между собой замысловатый геометрический узор, будто не развлекались, а определяли судьбу Вселенной.

Однако мое внимание скоро привлекла молодая женщина-калианка, в уединении сидевшая в конце одного из центральных столов. Меня зацепило то, что на ней не было тюрбана.

Оказалось, волосы калианцев такие же черные, как и глаза. У этой девушки они спадали ниже лопаток, были густыми и волнистыми, с пробором посередине головы. И походили на темный плащ с капюшоном. Обрамляли высокий гладкий лоб. Серая кожа девушки была бледной и бесцветной, как пепел.

Я знал, что по традиции калианским женщинам не разрешалось открывать волосы на публике. Кажется, за такое женщин могли забить камнями или плеснуть в лицо кислотой. Их волосы предназначались только для глаз мужа, поскольку были манящим, искушающим переплетением похоти и воплощенного зла.

Итак, среди нас была современная девушка. Интересно, мужчины за другими столиками поглядывали на нее с убийственным презрением или тайной жаждой? И с тем, и с другим, я уверен.

Она была очень, очень хорошенькой. У нее имелся тот юношеский жирок, который я находил привлекательным. Можно было предположить, что ей что-то около двадцати лет. Сжатые губы девушки чуть изгибались в безотчетной улыбке, пока их хозяйка просматривала открытую перед ней массивную книгу. Эти губы были очень полными – верхняя, выгнутая луком, возможно, чуть полнее нижней – и темнее, чем кожа ее нежного лица. И глаза, миндалевидные, блестящие черные глаза. А черные брови, хотя и не были излишне густыми, сходились в одну непрерывную линию над переносицей, что на миг напомнило мне о художнице древней Земли Фриде Кало. Традиционно калианские мужчины и женщины сбривали брови в этой точке, чтобы разделить их. Итак, у нас, возможно, еще один вызывающий жест.

Но у девушки все же было одно очевиднейшее клеймо конформизма – ритуальные шрамы, которые просто обязана получить каждая калианская женщина в тот день, когда у нее начались первые месячные. Шрамы, как мне казалось, мало отличались друг от друга, по крайней мере, на мой нетренированный взгляд. Они были только на лице. Три линии начинались чуть выше середины единственной брови девушки и расходились веером по лбу, напоминая трезубую вилку. Они выглядели почти как преувеличенные морщины от напряжения или сосредоточенности.

Кроме того, у нее было по шраму на обеих щеках. Эдакие лежащие на боку буквы V, направленные остриями к ноздрям так, что верхние линии изгибались вдоль скул, а нижние спускались к краю челюсти.

Шрамы были волнистыми и приподнятыми, как келоиды. И темными, как губы девушки, но в них имелся и какой-то серебристый отблеск. Насколько понимаю, когда у калианок впервые начиналась менструация, ее испачканную одежду сжигают, а затем втирают пепел в вырезанные на лице раны, чтобы придать зажившим шрамам особый вид.

Отметины прелестной молодой женщины одновременно ужасно ее уродовали, являясь своего рода печатью презрения к ней, и в то же время странным образом подчеркивали красоту.

На девушке была черная футболка, немыслимо обнажавшая руки – бледно-серые и мягкие на вид. Обтягивающая, она подчеркивала тяжелые округлости груди. Я увидел дразнящий живот, а нижнюю часть тела стягивала длинная юбка цвета золотистый металлик. Ноги девчонки были босые.

Когда я поднял взгляд от ее ног к глазам, то увидел, что те смотрят на меня. У них не было ни белков, ни радужек, ни зрачков, чтобы точно определить, что они направлены в мою сторону, но я чувствовал на себе их взгляд. Возможно, девушка почувствовала на себе мой.

Я неловко улыбнулся ей.

Мне показалось, уголки ее губ, и без того слегка улыбавшихся, еще больше приподнялись.

Не успев понять, что делаю, я направился к ней. Потом до меня дошло, что я хотел спросить, где мне найти типа по имени Рабаль. Возможно, она знает о его репутации и придет в ужас от одного упоминания такого имени, но это было единственное оправдание, которое я смог придумать в тот миг.

Не успел я добраться до ее стола, чья-то рука легонько схватила меня за локоть. Я обернулся и увидел невысокого, пухлого калианца в красной атласной пижаме. Он улыбнулся мне, сверкнув зубами на лице цвета грифельной доски, и прошептал:

– Привет, друг… Эй, ты не должен разговаривать здесь с девушками, приятель. Не разрешается. То есть им это запрещено. Я не собираюсь указывать, что ты должен делать, дружище… Я только не хочу, чтобы ты разозлил какого-нибудь ревнивого мужа.

Тогда я вспомнил, что калианским женщинам не разрешается разговаривать вне дома. А иногда и дома. Женский голос считался «непристойным».

– В любом случае, – продолжал мужчина, – от нее одни неприятности. Глянь на нее – позор. Вот что значит жить в другом мире; на родине этого никогда не допустили бы. Не в обиду твоему народу, сэр. – Ухмылка.

– Вы – Рабаль.

– Да.

– Кто-то предупредил, что я приду?

– Кое-кто сказал, что ты стучался в мой фургон. Стоит ли нам идти туда прямо сейчас? На сегодня я здесь закончил. Я читаю великий калианский роман «Кубутсту». Он состоит из пятидесяти двух томов. Я уже дошел до тридцать седьмой книги!

– И как идет?

– Немного медленно. Но только что появилась любовная линия. Может, пойдем, друг?

Я взглянул на девушку, надеясь, что она все еще наблюдает за мной. Но нет. Она снова уткнулась в свою книгу.

– Ладно, – пробормотал я, и хотя пришел в поисках этого типа, был разочарован, уходя за ним из библиотеки.

* * *

Когда мы забрались в фургон и Рабаль задвинул на место дверь, я увидел калианку, сидящую за маленьким столиком и читающую молитвы с монитора с разделенным пополам экраном. Другая половина экрана показывала множество ракурсов с камер наблюдения парковки. Наверное, это она позвонила Рабалю в библиотеку и сообщила, что я приходил к фургону. Женщина подняла на меня взгляд, застенчиво улыбнулась и вернулась к чтению молитвы. Если бы она произнесла вслух хотя бы слово своим непристойным голосом, муж имел право казнить ее на месте. Волосы женщины были убраны под голубой тюрбан.

Кухонька в фургоне оказалась даже меньше моей, а в дальнем конце салона, как я предполагал, за богато расшитой металлической нитью занавеской пряталась кровать. На занавеске было вышито что-то вроде дворца со странными шпилями. В парадные двери входила вереница людей, сгорбившихся и опиравшихся на трости. Из задних дверей дворца выходила процессия маленьких детей. Рабаль увидел, что я восхищаюсь вышивкой.

– Это бог-демон Уггиуту, – гордо объяснил он. – Уггиуту принимает множество обличий, приятель, и часто появляется в виде дома или даже маскируется под храм самому себе, чтобы заманить внутрь неосторожные души и испытать их. В таких строениях ему отправлялись жертвы.

– Но здесь что происходит?

– Это бесконечный цикл жизни, смерти и обновления, мой добрый друг. Уггиуту поглощает жизнь, чтобы создать новую жизнь.

– Боже, прихлопни меня, – сказал я себе.

– Хм?

– Ничего. – Я повернулся к нему. – Можно взглянуть, что у вас есть?

Был готов поспорить, что по пути прошел сканирование, так что Рабаль уже знал, что у меня оружия – как у форсера или грабителя – нет.

Торговец наклонился, отодвинул панель в полу, затем поднялся, пыхтя от ничтожного усилия. У моих ног рядами лежало разное вооружение – большое и маленькое, темное, яркое и разноцветное. Прежде чем я успел остановить хоть на чем-то свой взгляд, калианец отодвинул в сторону панель в стене напротив двери, открывая еще одну впечатляющую экспозицию, напоминавшую музей. Библиотеку оружия.

Здесь были копии старых земных ружей: любых – от кремневых до «томпсонов», однако вместо мушкетных или обычных пуль они вполне могли стрелять лучевыми разрядами. Там было оружие калианцев и тиккихотто. Штурмовые винтовки… Мне нравилось пользоваться ими в играх, но я знал, что они слишком велики и непрактичны для моих целей. Дробовики – такое же отличное оружие для виртуального боя – создавали ту же проблему… Но ах! Я указал на обрез.

– С этим я смогу справиться?

Рабаль передал мне обрез. Тот оказался тяжелее, чем я ожидал, поскольку был металлическим, а не пластиковым или керамическим, как тот пистолет, от которого мне пришлось избавиться. Помповый затвор, пистолетная рукоятка вместо полноценного приклада и ремешок на конце. Из вежливости я постарался не направлять дуло на мистера или миссис Рабаль.

– Для этого малыша, амиго, – калианец постучал пальцем по усеченному стволу ружья, – я могу дать тебе свинцовую или кристаллическую дробь.

– Что делает кристаллическая дробь?

– Свинцовый шарик проделывает большую дыру, но ее можно заделать. Кристаллическая дробь проделывает отверстие, но затем разбивается о кость, превращается в шрапнель и разносится острой пылью по всем тканям, попадает в кровь, откуда добирается до сердца.

Он демонстративно развел руками, не переставая ухмыляться.

Я пожал плечами.

– Возьму коробку того и другого.

– Хочешь чего-нибудь еще? Поменьше? Хороший удобный пистолет?

– Вы, наверное, прочитали мои мысли, друг, – сухо ответил я.

– Лучевой бластер или снарядный шутер?

– Хм, думаю, шутер.

Рабаль махнул рукой в сторону стенда в полу. Я указал на небольшой автоматический пистолет со скупыми линиями и матово-черным покрытием. Калианец достал оружие и протянул мне.

– Тор 86… Это уменьшенная версия Тора 93. Красивый малыш, правда? В обойме тридцать пуль или шестьдесят капсул с плазмой.

Я взвесил пистолет на руке. Керамический, как тот, что принадлежал Габи, но все равно тяжелее. Один только черный цвет делал его более весомым. Мне вполне приглянулся. Выглядел практично, по-деловому.

– Можно мне коробку с патронами и коробку с плазмой?

– С какой именно плазмой? – Он выдвинул из стены ящик, потрогал пальцем картонные коробки. – Обычно плазма имеет цветовую маркировку. Красная проедает довольно небольшое отверстие, прежде чем остановиться. Синяя растворяет сильнее, но проест только органику, вроде плоти, хотя снаряд пробьет ткань, чтобы до плоти добраться. Зеленая сожрет все что угодно… зеленая грызет стену или автомобиль, пока те не сгорают. С парой зеленых капсул достаточно одного хорошего попадания по маленькому телу, и плазма съест труп целиком. Ничего не останется. Очень удобно, добрый мой приятель.

– И очень дорого, да? А что, если я промахнусь и попаду в прохожего? С пулей у него, возможно, будет шанс. А зеленая плазма съест его заживо.

Рабаль пожал плечами.

– Эй, если попадешь в случайного прохожего, это, в любом случае, плохая новость. Не стреляй рядом с прохожими, раз беспокоишься, друг мой.

Я выпрямился.

– Беру коробку зеленой плазмы.

* * *

Рабаль дал мне большую пластиковую хозяйственную сумку с рекламой магазина женской одежды, чтобы я мог унести домой ружье и патроны. Сомневаюсь, что он позволял своей молчаливой жене делать покупки в подобном заведении. Разряженный пистолет я засунул за пояс (попросил Рабаля показать, как пистолет заряжается, и калианец объяснил, но извинился, что не может позволить мне реально сделать это в его крохотном магазинчике). Я боялся, что по дороге домой меня задержит полиция, однако, несмотря на свои опасения, снова зашел в библиотеку субтауна. В читальный зал калианцев.

Как я и ожидал с обреченностью, экзотическая серокожая девушка исчезла. Интересно, что же она читала?

Перед уходом я заметил, что те двое мужчин по-прежнему играют партию со своими желтыми палочками. Похожий на паутину узор теперь покрывал почти три четверти длинного стола. Интересно, насколько он растянется, прежде чем игроки закончат?

По каналу погоды сообщали, что наверху идет дождь. Казалось, прошла целая жизнь с тех пор, как я был на поверхности.

Я просидел весь день дома, будто здесь тоже шел дождь. Перекусывал всякой вредной пищей. Смотрел ВТ. Расхаживал взад-вперед. Варил кофе. Играл со своим новым оружием. Зеленая плазма пугала меня даже при взгляде на капсулы внутри коробки, поэтому я заряжал пистолет твердыми пулями.

А после сидел и читал «Некрономикон».

Можно ли было поверить, что Габи действительно открыла какой-то межпространственный портал, просто запалив несколько свечей и включив запись песнопений? Колеоптероиды, эта неприятная жукоподобная раса, вынуждены были ездить на огромных, похожих на поезда черных механизмах по выложенным странными узорами рельсам, чтобы попасть из своего измерения в наше. Я не представлял себе внепространственную расу, которая могла бы проникнуть сюда без какой-либо технологии. Но значило ли это, что подобное невозможно?

После завершения ритуала Габи поняла, что «восходящий режим» произносился дважды – один раз ею и один раз записью Марии, – а «нисходящий» лишь один раз. Когда я предложил снова его включить, Габи сказала: «Слишком поздно». Если предположить, что некую дверь действительно можно открыть таким образом, во что она – как и мистер Голуб – верила, то мне ведь не повредит повторно включить запись Марии с «нисходящим режимом»? Или это не закроет портал, а лишь ухудшит ситуацию? В конце концов я не осмелился проиграть записи Марии, пока не узнаю больше.

Помимо заклинаний, иные из которых требовали обязательных причудливых ингредиентов и случайных жертвоприношений и, как правило, состояли из непроизносимой тарабарщины, книга была полна мифов, написанных словно под воздействием галлюциногенов. О космических битвах между богами-чудовищами. И о побежденной расе чудовищ, скребущихся во сне о барьер, который отделял их от нас. Влияющих своими сновидениями на наши.

При всем своем скепсисе я не осмеливался произносить вслух имена этих существ. Старался даже мысленно их не упоминать. Заставлял свой взгляд скользить мимо. Думал о них просто как о Других. Даже имена, как говорил Голуб, были заклинаниями.

Да. Я признался себе раз и навсегда, что действительно верю. Даже если выступаешь против какой-то веры, сначала нужно уверовать. Я был обращенным. Неофитом. Как еще объяснить фокусы Габи со временем и пространством, ужасную перемену в ней?

Габи. Неужели она по-прежнему лежит на полу моей квартиры на поверхности?

Если «Некрономикон» действительно способен открывать двери в иные миры, впускать Других или, по крайней мере, позволять ощутить их влияние, то неудивительно, что эту книгу так трудно достать. Я представлял, как ее подавляли, отыскивали и уничтожали на протяжении многих поколений. Так и должно быть. И то же самое должно быть с другими книгами из магазина мистера Голуба…

Что он, жрец, как назвала его Габи, намеревался сделать со своим «Некрономиконом»?

Кто-то должен его устранить. Завладеть сделанной Габи копией и уничтожить.

Я вспомнил о двух книгах, которые упоминал Голуб и в которых некоторые математические идеи «Некрономикона» развивались, фокусировались и совершенствовались. Автор одной – чум, другой – тиккихотто. Книги казались очень опасными, их тоже следовало разыскать и уничтожить.

Габи все еще лежала на полу в моей квартире. Жертва из моей прошлой жизни. Я не мог изгнать этот образ из головы.

Я выключил «Некрономикон» и по компьютеру позвонил в магазинчик свечей торгового центра «Канберра». Пообщался с Эбони. Спросил: есть ли какие-нибудь новости о Габи?

Ждал, что к этому времени меня уже разоблачили. Выяснили, что я убил Габи. Эбони, должно быть, в ужасе. Начнет меня проклинать, попытается отследить мой звонок (хотя я использовал функцию блокировки).

Она только сочувственно улыбнулась. Нет… нет… от Габриэль по-прежнему ни слова, прости. А что это я сделал со своими волосами? Она едва меня узнала.

Упс.

Коту под хвост новый образ. Я позвонил своему боссу, Джули.

– Кристофер, – злилась она, – ты сказал, что собираешься позвонить Диане! Ты этого не сделал! Теперь она не даст тебе отпуск, ты же знаешь… Что бы там у тебя ни случилось, ты должен был поговорить с ней, пока не стало слишком поздно!

– Знаю, – пробормотал я, запинаясь. – Эмм… Понимаю, что уволен, но я просто хотел позвонить и извиниться перед тобой. Сказать, что сожалею обо всем этом. Ты можешь просто, э-э, перевести чек последней зарплаты на мой банковский счет…

И Джулия не сказала: «Боже мой, Кристофер, зачем ты мне звонишь? Ты убийца! Тебя ищут!»

Никто меня не искал. И Габриэль никто не искал. Бедная, забытая Габриэль. По ней скучал и скорбел только ее убийца.

Раз так, осмелюсь ли я вернуться в свою старую квартиру? В свою прежнюю жизнь? Оставлю ли позади все это дерьмо с бегством и прятками?

Нет, не смогу. Как и Габи, я каким-то образом изменился. Не только внешне. Перемены и пугали, и странно возбуждали. Мне было неприятно признаваться самому себе, но в том, чтобы уйти от своего прошлого, муравьиного «я», крылась своего рода свобода… некое освобождение в саморазрушении.

Более того, я чувствовал, что должен попытаться как-то отомстить за Габриэль. Как-то защитить других дураков, вроде нее и Марии. Защитить всех. Это же довольно просто, правда? Никаких великих героических жертв. Никаких сражений с космическими богами-чудовищами. Достаточно сжечь пару книг. Или, самое большее, один книжный магазин.

Нет, я не вернусь к своей прежней жизни. Пока нет. Но раз мертвую Габи еще не обнаружили, то, возможно, никогда и не обнаружат. Если я все сделаю правильно. Несмотря на свой страх, мне придется вернуться в свою старую квартиру и довести дело до конца, пока не наступил срок платить аренду и домовладелец не вошел туда сам.

Поэтому я тут же выключил компьютер, извлек из пистолета обойму, вынул несколько патронов и вставил на их место три зеленые капсулы с плазмой.

* * *

Когда я добрался до верхнего уровня, был уже вечер. Дождь продолжал хлестать по улицам. На станции подземки, где я сошел, был ряд еще открытых магазинов, и в одном из них я купил фиолетовый дождевик-пончо с капюшоном, который защитил бы меня от непогоды и помог скрыть лицо. В последнее время фиолетовый стал самым модным цветом, так что я сделался неприметным.

Входя в свой прежний дом, я ощущал такую нервозность, словно пришел сюда расправиться с новой жертвой. Разве не говорят, что убийцы возвращаются на места преступлений?

Это и была та волнующая свобода, о которой я говорил раньше? Прийти взглянуть на труп убитой мною бывшей любовницы?

Я подумал о расшитой занавеске продавца оружия Рабаля, где были изображены люди, поглощенные хамелеоноподобным инь/ян дьяволом/богом, повелителем жизни/смерти Уггиуту… его почитателей убивали, перемалывали и переваривали, а затем исторгали для новой жизни. Да, это был я. Переродившийся из одного ада в другой.

Я боялся столкнуться лицом к лицу с соседями, которые могли меня знать, или даже с домовладельцем. С форсерами, с детективами в самом разгаре расследования прямо за моей дверью. Но в коридоре никого не встретил. Моя рука дрожала, набирая пароль на клавиатуре. Точно самозванец, я перепутал цифры, и пришлось повторить попытку. Дверь открывалась внутрь. Отворилась, по крайней мере, наполовину, а затем застряла.

Волна зловония ударила прямо в лицо и едва не расплющила.

В квартире царил мрак, но я нырнул внутрь и быстро закрыл дверь, пока вонь не разнеслась дальше. Пока кто-то не появился рядом. Но охватившая меня паника была еще хуже зловония – я оказался наедине с Габриэль в кромешной тьме и схватился за выключатель на стене, чтобы зажечь свет.

Ох, если бы только я этого не сделал!

Тела могут раздуваться от разложения, точно наполненные газом воздушные шары. Но можно ли объяснить то, что увидел я?

Дверь не открывалась из-за тела Габриэль. Но ведь оно упало ближе к центру гостиной. А уже после смерти раздалось во все стороны. Она доставала до всех стен, ее живот прижимался к потолку, и я гадал: не пролезла ли она в дверь спальни?

Потолочные светильники просвечивали сквозь пурпурно-черную полупрозрачную плоть живота, отчего казалось, что Габи сияет изнутри. Свет проходил сквозь кратер, в котором когда-то было окошко в ее груди.

Через контурные переплетения вен виднелись внутренние органы, которые будто бы плавали в аквариуме с мутной жидкостью. Я не мог отличить, где ее туловище, а где распухшие конечности, разве что, кажется, узнал огромную, изогнутую ступню, прижатую к одной из стен.

А этот запах…

С трудом сдерживая рвотный позыв, я зажал нос и рот. Свободной рукой вытащил из-за пояса «Тор». Я должен был сжечь эту богомерзость, сжечь ведьму, сжечь ее дотла, пока не лишился решимости и рассудка…

Раздался приглушенный хлюпающий звук. Что-то вроде бульканья, такое может издавать засорившийся слив. А потом я увидел, как один из темных органов внутри Габриэль шевельнулся. Сначала я подумал, что тот просто дрейфует, но затем понял, что он сам плыл, подтягивая себя похожими на медуз конечностями разной длины и толщины.

Это был не орган.

Я вскинул «Тор», прицелился и выстрелил в живот Габриэль. В то, что плыло внутри нее.

Из пистолета раздался звук, похожий на хлопок дверью. Пуля прошила Габи насквозь. Входное отверстие оказался таким маленьким, что по блестящей натянутой коже стекала лишь струйка прозрачной жидкости. Но вырвавшийся наружу запах обрушился водопадом, я упал на колени, меня вырвало.

Краем глаза я заметил, как свет внутри Габриэль сделался зеленоватым и затрепетал.

Шипение. Бурление. Я поднял взгляд и увидел зеленое инферно, кипевшее внутри темного шара. Вскочил и прижался спиной к стене, едва пламя перекинулось на кожу, отверстия начали расширяться, и поток хлынул наружу. Он вился вокруг моих ступней и лодыжек. Я быстро скользнул вдоль стены и запрыгнул на маленький комод, пинком скинув с него настольную лампу. Мне не хотелось, чтобы жидкость – или огонь, который наполнял Габи, – коснулись меня.

Огромная масса начала отступать, проваливаться в саму себя. Я прицелился чуть дальше и выпустил второй заряд плазмы. Зеленого пламени стало еще больше. В трупе появилось что-то вроде туннеля. Но эту пещеру мне едва ли захотелось бы исследовать. Поток жидкости вышвыривал органы на пол, и те превращались в красно-черные лужицы. Я не увидел и следа того существа, которое смутно разглядел сквозь кожу Габриэль.

Третий выстрел. Последняя капсула с гелем в пистолете.

Поток тоже начал отступать, сменившись клубами пенящегося тумана… возможно, испаряясь. Отлив обнажил изъеденный и промокший ковер. «Это вычтут из моего залога», – как безумный, думал я. Чуть не захохотал, но тут меня снова вырвало, и я упал с комода. Руки коснулись пола. Я ждал, что остатки плазмы разъедят ладони, но огонь здесь горел недолго и уже погас, его последние всполохи убежали в спальню, преследуя останки громадины.

Подняв весившую целую тонну голову, я в последний раз увидел Габриэль. Ее голову, которая была больше всего моего тела, сжатую в форме песочных часов – одна половина в гостиной, а другая в спальне. Слава Богу, в третьей капсуле геля осталось достаточно жизни, чтобы поглотить все. Слава Уггиуту за его жадное потребление…

Габи не стало.

Я подобрал оброненный пистолет, встал и сделал несколько неверных шагов. Пар вокруг моих ног рассеивался и исчезал, словно призрак. Зеленый огонь уничтожил даже зловоние. По крайней мере, большую его часть.

Держа перед собой пистолет, я обследовал квартиру, будто боясь, что плавающая тварь каким-то образом ускользнула, нашла убежище в ванне или под кроватью. Ничего не нашел. Это было облегчение.

Я подумал о ритуале, который мы в шутку провели, чтобы вызвать демона и заставить его выполнять наши приказы. Неужели ей это в конце концов удалось? Но приказы пришлось исполнять ей? Меня доводили до отчаяния мысли о том, как это существо полностью контролировало одержимую им Габриэль. Как ни странно, я предпочитал думать, что она по большей части сама выбрала свой путь. Каким бы постыдным ни было это чувство, я предпочитал верить, что убил человека, ставшего злом, а не запертую в самой себе невинную жертву. Ведь это было бы все равно, что выстрелить в ребенка, убивая его похитителя.

Я отбросил такую версию, как если бы захлопнул и запер на засов железную дверь. И твердил себе, что Габи сама призвала демонов и добровольно слилась с ними. Путь, который она открыла им, лежал внутри ее самой. Возможно, в буквальном смысле. А их сила переполнила и соблазнила ее. Эти силы, эти сущности подпитывали скрытое в ней ее собственное зло. Вы только послушайте меня. Зло. Демоны. Это были не иудейско-христианские демоны. И зло субъективно. Никогда не существовало демона ужаснее, чем человек, нависающий над свиньей на бойне.

Я проверил остальную часть квартиры и вернулся. Не считая пятен на полу и – куда меньше – на стенах и потолке, квартира вернулась в прежний вид. Стала могилой моей прежней жизни.

Поскольку я был здесь, то решил забрать кое-какие вещи в свое новое жилье и наполнил ими большой мусорный пакет. Компьютер невозможно было спасти – он лежал посреди комнаты, где на него упала Габриэль, раздавленный и частично расплавленный. Я засунул обломки в мусоросжигатель и полностью испарил их.

На меня снизошло вдохновение. Я мог написать предсмертную записку, а потом оставить на полу свой пистолет. Когда домовладелец вызовет полицию, они решат, что это я здесь растворился, испачкав пол. Полная свобода. Кристофер Руби был бы официально вычеркнут из жизни.

Но что, если однажды я захотел бы вернуться к ней? Что, если мне понадобились бы те абстрактные идентификационные номера, подтверждающие легальность моей физической личности? Денег до конца жизни не хватит. Как бы я ни отбрасывал такую смехотворно прозаичную концепцию, как работа, однажды мне снова придется за нее взяться. Нет, я не осмелился убить Кристофера Руби.

А что, если домовладелец все равно вызовет полицию, чтобы пожаловаться на пятна? И если они придут, насколько внимательно будут осматривать квартиру? Я этого не знал, но все лучше, чем если бы они нашли тело Габриэль.

Тело Габриэль, которое я когда-то целовал, ласкал, входил в него. Ждал, что сейчас почувствую раскаяние и жалость, но испытывал скорее отвращение. Ведь она так изменилась. Та женщина, которую я оплакивал, была другим существом, отличавшимся от уничтоженного здесь. Существом, созданным из воспоминаний. Все дело во времени и пространстве.

Я сбежал из квартиры, сбежал в подземный мир во второй раз.

* * *

В читальном зале калианцев поддерживалась высокая температура. Влажность была тропической – я подумал, что могу упасть в обморок в одном из душных гробов-проходов, и мне пришлось поскорее пройти и сесть за один из центральных столов с несколькими книжками, взятыми с полки наугад. Все равно что сидеть рядом с духовкой в разгар лета. Но я знал, что внутри меня тоже был жар.

Удушливо пахло потом, сбрызнутым слишком сильным одеколоном. Как макияж на разлагающемся трупе. Неужели вчера здесь было так же жарко? Накануне я бродил тут, словно во сне, и казалось, проснулся в этом зале. Вчера я не задержался – просто побродил несколько минут в поисках знакомого лица. Которое так и не появилось.

Сегодня я снова сонно бродил здесь. Но на этот раз решил остаться. Куда еще мне было идти?

Вдруг я осознал, что надо мной стоит чья-то фигура – краем глаза я заметил мерцание золотистой ткани. Я повернулся и, с тревогой подняв голову, увидел серое лицо с едва заметной натянутой улыбкой. Характерные похожие на клеймо шрамы. Но эта женщина была старше и тоньше той девушки, которая восхитила меня недавно, и на ней был синий бархатный тюрбан. Она протянула поднос, уставленный миниатюрными чайными чашечками, из которых могла бы пить кукла. В другой руке несла чайник, из носика которого шел пар.

– Нет, спасибо, – произнес я с улыбкой.

Мужчины за другими столами резко оторвались от своих книг, газет и игр в желтые палочки. Уголки тщательно вылепленной улыбки этой женщины дрогнули? Я допустил ошибку, заговорив с ней или отказавшись от предложения? Смутившись, покраснев еще сильнее, я кивнул и выбрал изящную чашечку. Калианка наполнила ту прозрачным чаем и уплыла прочь. Взгляды по-прежнему были устремлены на меня. Я осторожно отхлебнул, будто ожидая, что меня отравят или, по крайней мере, ошпарят. В чае ощущался едва уловимый привкус аниса. Вкусно. Я снова отхлебнул. Взгляды отступили.

Книги, которые я выбрал, были на калианском. Неудивительно, что никто, кажется, не возражал против того, чтобы я их взял. Там даже фотографий не было. Я закрыл книги и отодвинул их в сторону.

Древесина стола была желтовато-белой, похожей на кость, и густо покрытой лаком, но сквозь его блеск все еще отчетливо просматривалась текстура. Возможно, какая-то калианская порода. Я потер стол, но ладони вспотели и скрипели, сопротивляясь и размазывая пятна влаги. Я убрал руки и смотрел, как пятна становятся все меньше и меньше, исчезают. Исчезают, как Габриэль. Как я.

Она не просто умерла, что само по себе было трагедией, – выглядело так, будто ее никогда и не существовало, что казалось мне еще хуже. Отец умер – самоубийство. Мать пропала где-то в городе, возможно, тоже умерла. Через некоторое время Габи забудут ее друзья.

Можно ли было считать меня убийцей человека, которого никогда не существовало? Меня не обвинили в преступлении – я как будто тоже не существовал. Никакие форсеры меня не разыскивали. Потеря работы раздражала, но не подкашивала – меня заменят и забудут.

Мои родители были в разводе. Мать, ветеринар, жила с мужчиной неподалеку, в Миниозисе, который, даже превышая размерами Панктаун, не был настолько колоритным. Отец, профессор истории искусств в Пакстонском университете (старый добрый ПУ), жил с женщиной в квартире возле Овальной площади. Мать занималась своими избалованными зверюшками. Отец занимался своими несметными богатыми детишками. Ни одного из родителей я не видел с Рождества. Еще у меня был старший брат. Он перебрался на Землю.

Хотелось позвонить им и сказать: «Я убийца», причем таким тоном, которым другой сын сообщил бы о помолвке или повышении. Хотелось бегать по улицам, выкрикивая эту фразу. Но люди обратили бы на меня не больше внимания, чем на старого чум, которого я обогнал по пути сюда, пока он ковылял по тротуару в грязной пижаме, выкрикивая что-то о приближении крылатых китов, будто человек, не отошедший от страшного сна.

В дереве стола рядом с моей правой рукой виднелся след от сучка – большая темноватая завитушка, похожая на водоворот или воронку, затвердевшую, застывшую во времени. Формой она напоминала маленькую окаменелую галактику. Мне вспомнилась старая банальность о целой вселенной внутри пылинки. Интересно, равномерно ли росли клетки из центра этого узелка, или они медленно, очень медленно разрастались по кругу, образуя спираль. Природа любит спирали. Вроде морских раковин. Или лабиринта завитушек на отпечатке моего большого пальца. Он связывал меня с этим мертвым растением. Я посмотрел вдоль стола. Цельный кусок дерева. Из скольких мельчайших и недавно живых частиц состояла эта плита? И ведь она была лишь малой частью целого, распиленного ради того, чтобы появился вон тот стол, те стеллажи, чей-то дом. Сколько времени потребовалось этой расчлененной, похожей на кость плите, чтобы вырасти до такой длины, клетка за клеткой, будто по кирпичикам? Замысловатая структура… умопомрачительная композиция. И я парю слишком высоко над ней, чтобы уловить внутренние структуры, мертвые, но уцелевшие, как окаменевшие микроорганизмы. Я похож на какого-то глупого бога, неспособного постичь им же созданный мир… неспособного опуститься достаточно низко, чтобы разглядеть частичку жизни в зернышке… разглядеть тайны, скрытые в записанных на зернышке строчках, и ведь их можно было бы перевести, если бы кто-то знал ключ к коду…

– Привет, – произнес кто-то рядом.

Краем глаза я заметил золото. Наверное, мне предлагали еще чаю, я поднял взгляд и увидел чуть улыбающееся серое лицо. Но на этой женщине не было тюрбана, ее густые черные волосы ниспадали на плечи. Именно ее я не смог найти вчера.

Снова вокруг меня поднялись головы. Взгляды полыхали. Я старался не обращать на них внимания.

Молодая женщина была одета в похожую на саронг золотистую юбку, обернутую вокруг пышных бедер, и облегающий топ цвета индиго с длинными рукавами. На этот раз в ее улыбке чуть проглядывали яркие на фоне угольно-серых губ зубы. Немыслимо. Кощунство.

– Интересуетесь нашей культурой? – спросила она почти шепотом, кивая на нетронутые книги и чай.

– Эмм, да, – ответил я. Поскольку действительно интересовался. Определенным аспектом ее культуры. Ею.

– Есть ли… что-то, с чем я могу вам помочь?

– Ну, э-э… конечно… я…

– Вы собирались подойти ко мне, когда были здесь на днях.

– Да, точно… Собирался… Я кое-кого искал… И собирался попросить о помощи…

– Вы его нашли? – Ее голос не был «непристойным». Он был цвета индиго и золота.

– Да. Все в порядке, спасибо.

– Это хорошо.

Я кивнул.

– Так что… Ой, вы не присядете? Я хотел бы задать вам несколько вопросов, если не возражаете. О вашем народе. Ваших обычаях…

Она опустилась на стул слева от меня. Тот тоже был сделан из похожего на кость дерева. Юбка, казалось, связала ее ноги, в стиле русалок.

– Вы студент? – спросила девушка.

– Нет. Я, эмм, безработный сейчас. Меня просто интересует ваш народ. У вас очень любопытная культура…

– Возможно, вас привлекают и сходства, и различия между нами. Вы слышали историю об Уггиуту и о том, как он заселил вселенную нашими народами?

– Немного. Может, не эту ее часть.

– Меня зовут Салит Екемма-Ур.

Я пожал ей руку. Еще больше взглядов – затаенных и открытых – обожгли меня жарче, чем воздух. Я ожидал, что в любой момент кто-нибудь вскочит из-за стола и замахнется стулом. Но Салит выглядела куда меньше обеспокоенной.

– Друзья называют меня Сэл, или Салли, – продолжала она. – Или Эмма.

Мне больше нравилось Салит. Так гораздо экзотичнее.

– Кристофер Руби, – представился я. – Люди зовут меня Крис.

Я не упомянул, что Габриэль назвала меня Тофером. Позже сообразил, что мог бы придумать себе новое имя, поскольку был пустым местом – это ощущение казалось одновременно головокружительным и странно освобождающим. Поскольку я сам себя уничтожил, мог и придумать себя сам. Что ж, я бы создал совершенно нового Кристофера Руби. Просто сделал бы его менее застенчивым.

– Что ж, Крис, на Кали считается, что бог-дьявол Уггиуту создал всю вселенную. Есть различные группы, которые верят в разные вещи, как и в любой религии, но большинство согласно с тем, что Уггиуту создал, по крайней мере, калианцев и подобных им. Некоторые говорят, что саму вселенную он не создавал. Другие говорят, что вселенная, в которой мы все обитаем, – это живое существо, даже громаднее Уггиуту. Третьи говорят, что Уггиуту был всего лишь одним из богов, пришедших в эту вселенную из другой. Этих верующих называют сектой Дальних богов.

– А к какой секте принадлежите вы?

Она улыбнулась.

– Я агностик.

– А я атеист.

– Ну, вам не следует полностью закрывать глаза на тайны вселенной. Человек с Земли по имени Джон Мьюир в 1869 году нашей эры сказал: «Когда мы пытаемся выделить что-то само по себе, мы обнаруживаем, что оно связано со всем остальным во вселенной».

– Очень хорошо. У вас замечательная память.

– У меня замечательный имплантат памяти – «Мнемозина-998».

– А. Это может пригодиться в школе? Или на работе?

– На работе. Я окончила ПУ. Мне двадцать два. – Она понимающе улыбнулась. Догадалась, что я хотел узнать. Я почувствовал себя еще более неловко.

– Так вы говорили, что Уггиуту рассеял человекоподобные расы по всем галактикам…

– Да. Вот почему земные люди, чум, тиккихотто и некоторые другие так сильно напоминают калианцев. Как еще мы все могли бы оказаться такими гуманоидными? Каковы шансы? Каждая из разбросанных рас адаптировалась к разным условиям окружающей среды, но…

– А как же эволюция?

– Ее направлял Уггиуту. Руководил ею. Когда я говорю, что он засеял планеты, то не имею в виду, что он поселил калианских Адама и Еву здесь, чумских Адама и Еву там, полностью развитых…

– А-а-а…

– Я просто пересказываю мифы. Это не значит, что я подписываюсь под ними.

Я кивнул и, стараясь не обращать внимания на удивительную внешность этой девушки, стал переваривать то, что она мне рассказала. Один кусочек истории не растворялся, застрял в мозгу осколком кости.

– Это Культ Других богов…

– Дальних богов.

– Кто-то верит… кто-то верит, что была война между двумя расами богов? Расой, которая, возможно, называется Чужими или Древними… и другой расой, победившей их, – Старшими Богами или Старейшинами?

– Да, да, что-то в этом роде. Дальние Боги действительно сражались с расой божеств, их называли Безымянными, или Богами-тенями, потому что ни у одного из них нет изображения, идола или имени. Усыпив Уггиуту и его братьев, похоронив их и погрузив в кому, Безымянные, видимо, бесследно покинули нашу вселенную.

Я снова кивнул.

– Значит, вы слышали эту историю раньше?

– Я читал что-то подобное в другой книге. Не калианскую версию, но очень похожую. Слишком похожую…

– Многие религиозные сюжеты повторяются. Они часто связаны с борьбой за небесную власть. С битвами между богами. Боги вершат судьбы своих подданных. – Она пожала плечами.

Я хмыкнул в знак согласия, но не торопился отвергать сходство между этой версией мифа об Уггиуту и вычитанным в «Некрономиконе». Совпадения ли привели меня к Рабалю, в читальный зал калианцев, к Салит, а теперь и к этой информации? Или это была судьба? Я вспомнил фразу Джона Мьюира, которую только что процитировала Салит. Все взаимосвязано… некая закономерность…

– Одной из моих любимых историй с детства была про Зуль и черный храм. Это пример веры в то, что Уггиуту все еще с нами, несмотря на то, что он спит под чарами Богов-теней. Он может влиять на нашу жизнь через свои сны…

– А во что верят те, кто не разделяет идею войны с Богами-тенями?

– В то, что он бодрствует и непобедим… но находится далеко, за кулисами, как ваш христианский бог.

– Так, а что там за история с Зуль?

И снова сверкнули белые зубы между темными губами.

* * *

Зуль и Черный храм

«Зуль Тубал-Зу была девушкой, красота которой превосходила обе луны, но язык у нее был такой же черный, как и волосы. Когда Зуль исполнилось десять лет, ее волосы повязали первым тевиком, но ее язык тоже следовало бы подвязать или спрятать. Ибо, когда волосы, свисавшие до самого мягкого места, подстригали, чтобы они лучше укладывались под мерцающий тевик, мать случайно дернула эту завесу цвета черного дерева, и Зуль выругалась. Мать упала без чувств, а слуги схватили вспыльчивую девочку и потащили в ее комнату на ферме, где отец разводил прекрасное стадо глебби.

Прошло три года, и Зуль подчинилась закону молчания, который приняла вместе с тевиком – разговаривала лишь в доме своего отца, вне посторонних глаз и всегда уважительным тоном, как подобает ребенку на пороге взрослой жизни. Но когда подошло время, и Зуль, проснувшись однажды, обнаружила, что стала женщиной, скоро выяснилось, что все последние годы ее черный язык просто пребывал в спячке, подобно дурбику, ожидая возможности снова извергнуть свой яд.

Ведь когда Зуль получала Вены Уггиуту…»

– Что? – спросил я.

– Наши шрамы. Они называются Вены Уггиуту. Показывают, что он присутствует в нас и что мы несем на себе его печать. Что мы принадлежим ему.

– Но он же и людьми владеет?

– Конечно. Но я думаю… Я думаю, людям не нравится, когда им режут лица.

«…когда Зуль получала Вены Уггиуту, то от прикосновения лезвия испустила такое ругательство, которое заставило бы упасть в обморок самого сильного пастуха с фермы ее отца. Но жрецы крепко держали девочку и, несмотря на вопли и рыдания, завершили свое дело, стыдясь того, что приходится пачкать ножи кровью подобного создания. Один жрец даже предложил облегчить бремя отца Зуль, родившего такого ужасного ребенка, и использовать нож иным способом, но отец извинился и ответил, что верит в то, что дочь еще не безнадежна.

Тем не менее, теперь, когда она достигла брачного возраста, отец Зуль сильно тревожился и надеялся, что дочь не опозорит семью будущего мужа и не навлечет тем самым бесчестие на свою собственную.

Когда шрамы зажили, Зуль вернулась к молчанию и трудам на ферме. Однажды утром она верхом на спине глебби вела стадо из двенадцати животных в самый отдаленный уголок земель своего отца в поисках свежих пастбищ. Ей такое запрещали, поскольку ферма находилась на краю Внешних Земель и только самые опытные пастухи отваживались сюда оправляться. Но уже много дней не было дождей, и зелень, которую так любили глебби, стала редеть, а потому Зуль посчитала, что, забыв о приказе отца, сделает ему одолжение. И все же прекрасно понимала, что для ослушания не было никакой веской причины.

На фоне бледно-серого неба вырисовывались темно-фиолетовые горы Внешних Земель, и их силуэты наводили Зуль на мысли о некоем сказочном городе замков. Ее посетило сильное искушение оставить стадо пастись и поехать верхом на своем глебби к подножию гор, к тому месту, где они резко вздымались из мягкой земли. Однако хотя бы перед этим порывом она смогла устоять. Ибо знала, что во Внешних Землях сны Уггиуту вились по скалам, скользили по утесам, стенали и завывали в обличье черных ветров.

Но все же она пригнала стадо почти к самому подножию гор Внешних Земель. И в глубокой, холодной тени этих вздымающихся пурпурных вершин обнаружила здание, которое раньше и сама не видела, и не слышала, чтобы о нем рассказывал отец. Оно было слишком большим для сарая или амбара-хранилища и совсем не походило на жилище. Подъехав ближе, Зуль увидела, что здание – черное, с восемью шпилями – это храм демона/бога Уггиуту.

Зуль восхитилась этой торжественной красотой. Она видела храмы в деревне и в городе, когда сопровождала свою семью на рынок, но будучи женщиной, никогда не переступала порог этих блестящих черных домов молитвы.

Зуль спешилась и оставила своего глебби пастись среди остальных. Затем огляделась по сторонам, но не увидела, чтобы за ней следили. «Кто, – подумала она, – узнает, если я загляну внутрь черного храма?» Окажись внутри жрец, можно выскользнуть обратно. А если он погонится за ней – заявить, что заблудилась, и воззвать о помощи. Отец ее защитит. Его любовь уже доказала в прошлом свою глупость и чрезмерную снисходительность.

И вот Зуль подкралась к главным вратам здания, которое по мере ее приближения становилось все выше и величественнее. Восемь шпилей были тонкими и отполированными, они устремляли похожие на копья острия в небо. Окон было немного. Стены выглядели гладкими, а не сложенными из блоков, так что Зуль показалось, что весь храм высечен из единого гигантского куска вулканического стекла.

В главных вратах не было дверных створок, лишь овальное отверстие, в которое Зуль заглянула, вытянув шею. Она мало что различала во мраке, хотя сквозь несколько крохотных окошек внутрь просачивался слабый свет. Зуль напрягла слух, но не услышала ни песнопений, ни музыки. Не почувствовала запаха ладана. Неужели этот храм давно покинут и заброшен?

Девушка переступила порог.

Внутри оказалось так же холодно, как зимой в амбарах ее отца. Зуль крепко обхватила руками свое юное тело. Она робко ступала по полу, который, видимо, был сделан из цельного куска обсидиановой черноты, похожей на лужу смолы, которая выглядела так, словно могла в любой момент поглотить девушку.

От главного прохода с его высоким сводом и странными поддерживающими арками ответвлялось несколько коридоров, закругленных и узких. Зуль заглянула в каждый. Как и главный, они не были ничем украшены. Зуль выбрала центральный. Выход в конце него закрывал занавес цвета черного дерева. Она потянулась к нему и обнаружила, что он кожаный и тяжелый. Зуль чуть отодвинула его, ровно настолько, чтобы заглянуть в следующий зал, не увидела там жрецов и вошла. Здесь был пандус, который поднимался по спирали высоко наверх. Несколько круглых окон пропускали туманный сероватый свет.

Зуль поднялась по спиральному пандусу. На вершине этой маленькой башни имелось большое окно, и девушка взглянула из него на пастбище, где оставила пастись своих глебби.

Там, где недавно лениво жевали зелень пухлые глебби, теперь были разбросаны иссохшие туши животных, словно умерших от голода или жажды. Сначала Зуль подумала, что видит останки стада, которое заблудилось и погибло здесь, возможно, несколько месяцев назад. Но, присмотревшись, увидела последнего живого глебби. С неба к нему спустилась огромная черная гибкая конечность с острием на конце. Она пронзила упитанного глебби и подняла его в небо. Толстые лапы забарабанили по воздуху, раздался тихий, жалобный стон. Хотя животное поднялось высоко и исчезло с глаз, Зуль догадалась, что из животного высасывались соки, как из фрукта выжимают сок. А еще догадалась, что огромная конечность, которую она видела, блестящая и черная, была одним из восьми шпилей храма.

Зуль помчалась вниз по спиральному пандусу, слезы текли по ее шрамам. Она споткнулась и упала, ее тевик частично развязался. Зуль сорвала его с головы, длинные волосы рассыпались по плечам. Она поднялась и снова побежала. Бросилась сквозь скользкую кожаную занавеску. Помчалась по узкому туннелю. Выбежала в коридор.

Главного входа не было. Но, подойдя ближе, Зуль увидела, что тот не исчез, а сжался в узкую щель.

Обезумев, она бросилась к маленькому окошку у самой земли. Но, уже приближаясь к нему, увидела, как то начало уменьшаться в размерах, сжиматься.

На пути к этому окошку она увидела сквозь него один из самых дальних шпилей. Тот извивался, подвижный и живой, как, наверняка, и остальные шпили. Уггиуту радовался жертве, которую Зуль, сама того не ведая, принесла ему.

Отверстие запечаталось и скрыло последние лучи света. Зуль погрузилась в темноту, такую же черную, как ее волосы.

И когда на следующее утро отец Зуль отправился со своими людьми на ее поиски, он обнаружил стадо из двадцати высохших глебби, гниющих у подножия запретных пурпурных гор.

Но от Зуль не осталось и следа. Как и от храма».

* * *

– Очень здорово, – сказал я, ухмыляясь.

Салит постучала себя по виску:

– Мнемозина-998.

– Это была самая очевидно-поучительная сказка из тех, что я когда-либо слышал.

– Сказки часто нужны для того, чтобы напугать детей.

– Она настолько антиженская, почему ты вообще так к ней привязалась?

– Потому что я родственница Зуль! Думаю, она была великолепна. Мятежная. Храбрая. Любопытная.

– И погляди, куда ее это привело.

Салит пожала плечами.

– Мне уже рассказывали, что Уггиуту может притвориться храмом, чтобы заманить людей внутрь, – признался я.

– Почему-то это одна из его любимых форм.

– А какая настоящая?

– Аморфная. Хаотическая. Хаосу нужна форма. Поэтому изначально создав нас, теперь он имитирует формы, которые создаем мы.

– Ты не хочешь пойти чего-нибудь перекусить? – прошептал я безо всякого перехода. Хаос – это мой стиль общения с женщинами.

Салит огляделась по сторонам.

– Да. Давай выбираться отсюда.

– Ты и сама немного бунтарка. Нетрадиционная, скажем так. Зачем же ты приходишь сюда?

– Крис, то, что я отвергаю некоторые стороны своей культуры, не означает, что я отвергаю свое наследие целиком. Я бы не хотела красить свою кожу, как это делаете вы, или избавляться от шрамов. Я не хочу отрекаться от того, что я – калианка. Я просто хочу переосмыслить то, что значит быть калианцем.

– По-моему, неплохо сказано, Зуль.

Салит показала мне язык. Тот оказался розовым, а вовсе не черным.

* * *

Я никогда не был в кафе «Причал» – маленьком ресторанчике на улице Морфа, где в меню были блюда каждой из обосновавшихся в Панктауне рас. Стены и потолок в коричневых обоях с бархатистым отливом, в чрезмерно богатых рамах медного цвета – расфокусированные черно-белые фото ржавеющих машин и сломанных кукол. Но искусственность и чрезмерная пышность казались скорее насмешливыми, чем претенциозными. Меню было выведено светящимися белыми буквами по черной поверхности стола и прокручивалось от прикосновения. Тем же образом я смог узнать, кто записал джазовую мелодию, которая сейчас лилась из звуковой системы (Лех Янковский). Я играл со столом и потягивал пиво, пока ко мне не присоединилась Салит. Не отдавая себе отчета, я боялся, что она не появится – что отправить меня вперед было только уловкой ради того, чтобы избавиться.

Еще в библиотеке субтауна она сказала:

– Нам лучше уйти порознь… Ты иди первым. Знаешь кафе «Причал»?

– Проходил мимо, но внутри не бывал. А что случилось?

Она наклонилась вперед, еще больше понизила голос:

– Мой народ терпимо относится к некоторому нонконформизму… по крайней мере, здесь, на Оазисе – на Кали меня давно приструнили бы… но если мы уйдем вместе, это может вызвать скандал. В посольство могут подать жалобу. Я знала одного парня в колледже, которого депортировали обратно на Кали – страшно подумать о том, что с ним стало.

– В чем дело… он тоже не носил тевик? – горько пошутил я.

– Придерживался не тех взглядов.

– Не приведи Уггиуту!

Сейчас я с наслаждением наблюдал, как Салит приближалась к моему столику. Она снова была босиком. Шаги ее были короткими и быстрыми, несмотря на неудобную золотую юбку. С другого конца комнаты ее совершенно черные глаза выглядели пугающе, точно пустые глазницы, но когда Салит села напротив, освещение наполнило их изломанными бликами, будто звездами в темноте космоса.

– Не пугайся, – сказала она, – еда здесь не такая дорогая, как можно подумать. Просто у владельцев художественный вкус. Я ходила с ними в школу.

* * *

– Ты раньше обедала с землянами? – небрежно спросил я, просматривая меню.

– Да. – Затем она добавила: – Не на свидании. Просто с друзьями по школе, с друзьями по работе.

– Ты встречалась только с калианцами? – Я притворился, что читаю раздел «Закуски».

– Пока да.

– Это не сработало?

– Как оказалось, они меня не одобряли, хотя и считали себя нетрадиционными калианскими мужчинами. То, что изначально привлекало их ко мне, в итоге и отталкивало. Им не нравилось, когда я с ними спорила.

Я поднял глаза.

– А как же порвать с калианским мужчиной? Кажется, это может стать неприятным опытом.

– На самом деле, один парень плакал и умолял. Другой схватил за волосы, выволок из своей квартиры и швырнул на пол. Тогда я встала, подошла к его двери, постучала, и когда он отворил, врезала ему по горлу вот так. – Она сделала резкое движение правой рукой, и я вздрогнул, хотя ее ладонь остановилась в дюйме от моего адамова яблока. – Это лишило его дара речи, так что я смогла уложить его лицом вниз и прижать. У меня в сумочке были наручники.

– Наручники? – Она оказалась раскрепощенней, чем я представлял.

На лице Салит появилась самая широкая улыбка из тех, что я уже успел увидеть.

– Я арестовала его за нападение. Я офицер полиции, Крис.

– Ты форсер?

– Да. В двадцать один окончила программу по охране правопорядка в ПУ, так что мне пришлось проучиться в академии всего один год. В этом году я получила значок. Видишь? – Она принялась рыться в сумочке, и когда я наклонился ближе, то увидел там, в отдельном кожаном кармашке, пистолет. Матово-черный, как у меня.

Но достала Салит бумажник, затем открыла его так, чтобы я мог увидеть ее металлический синий значок и удостоверение личности с фотографией. На фото ее волосы были собраны в тугой пучок на затылке.

– Ух ты, – пробормотал я. – Офицер Салит Екемма-Ур.

– Я не патрульная, если ты об этом подумал…

Подумал-то я о том, что на днях чуть было не спросил ее о мужчине по имени Рабаль. О торговце незаконным оружием.

А еще подумал о том, что прямо сейчас у меня за поясом нелегальный «Тор» 86-го калибра.

И о том, что застрелил свою девушку. И растворил ее тело.

Салит продолжала рассказывать:

– Мой парень был моим первым и единственным арестом на свидании! – Она хихикнула и откинулась назад, когда официантка поставила перед ней бокал вина. – Я работаю в отделе по борьбе с сексуальными преступлениями в участке 9-Б. – Салит стала серьезнее. – Мы расследуем изнасилования, сексуальное насилие над детьми, даже сотрудничаем с Отделом нравов по делам, связанным с проституцией, когда есть подозрение, что девчонка занимается этим против воли или подверглась насилию со стороны клиента…

– Так ты детектив? – спросил я.

– Я следователь… Не могу стать детективом, пока не отработаю еще немного и не получу повышение по званию. Политика, знаешь ли. Мне придется отработать несколько лет со старшим напарником, прежде чем ты сможешь назвать меня детективом Екемма-Ур.

– Ого… ух ты… Боже, я действительно… впечатлен… Ух ты.

– Я знаю двух калианцев-форсеров. Хорошие ребята с прогрессивными взглядами. Один носит тевик, другой – нет. Я была влюблена в одного из них, пока он не женился. – Ухмылка. – Но, как мне сказали, я единственная калианка в полиции Пакстона. В Миниозисе есть несколько, но они лаборантки… не занимаются полевой работой…

– А сейчас ты на дежурстве?

– Нет. Думаешь, смогла бы я преследовать насильника в таком виде? – Она провела рукой по обтянутым золотом ногам. – У меня выходной.

– А ты уже преследовала каких-нибудь насильников?

– На машине. Не пешком. Но арест произвел мой напарник. Мне еще не приходилось доставать пистолет.

Я покачал головой.

– Неудивительно, что два твоих бойфренда не смогли с тобой справиться.

Выражение лица Салит стало серьезнее. Возможно, слегка разочарованным, даже на грани гневного.

– Тебя пугает то, что я – форсер, Крис?

– Нет… нет… Я говорил о них. О них, о калианцах. Нет, я считаю, это здорово. Просто неожиданно, ведь ты такая молодая. И к тому же калианка.

Она выглядела уже не настолько ершистой.

– Думаю, такой меня сделала Зуль. Любопытная, чудная Зуль, которой не терпелось исследовать Черный храм.

– Сначала ей стоило получить ордер на обыск, – пошутил я.

Мы оба рассмеялись. Я гордился Салит. И чувствовал, что она нравилась мне все больше…

…а еще я гадал: безопасно ли будет увидеться с ней снова?

* * *

Дома я сел читать «Некрономикон», намазав лосьоном для ускорения роста волос свою колючую голову. Перед расставанием, уже за кофе, Салит сказала: «Знаешь, ты был бы еще симпатичнее с волосами».

По крайней мере я решил оставить усы и козлиную бородку. Золотая середина между старым и новым Кристофером Руби.

Но я не знал, позвоню ли Салит, хотя мы с ней и обменялись номерами. Не знал, соглашусь ли на ее предложение сходить как-нибудь в кино.

Так почему же я снова отращивал волосы?

Я рассказал Салит о своей работе, словно сделал признание в комнате для допросов. Но солгал, что меня уволили. И еще раз солгал, что меня бросила девушка. Хотя это была не совсем ложь. Ложью было умалчивать о том, как на самом деле закончились наши отношения.

У меня не было времени на увлечение новой женщиной. Я должен был отомстить за растление и уничтожение своей бывшей девушки. Должен был узнать о тайнах, которые могли бы растлить и уничтожить многих, очень многих других людей.

Но Салит знала кое-какие из этих тайн, по крайней мере поверхностно, так? Не могла же быть совпадением история о калианском боге созидания и разрушения. Который был одновременно и богом, и храмом этого бога…

За ночь мои волосы снова отросли, а утром я с маниакальной аккуратностью придавал им форму, пока не сделал короткими и аккуратными. Затем подстриг козлиную бородку. Я выглядел менее одичавшим, чем в последнее время. В конце концов, меня порадовал отказ от идеи с татуировками. Не хотелось выглядеть головорезом в глазах новой подруги-форсера. Но я все равно казался изможденным. Щеки ввалились, а глаза потемнели и припухли. Мне снились дурные сны, я это знал, хотя почти никогда не мог вспомнить их утром.

Прошлой ночью было что-то о стае китов, приближавшихся от горизонта. Но они не плыли на своих массивных плавниках, а летели, медленно взмахивая огромными крыльями, похожими на крылья летучих мышей. И когда подобрались ближе, отбрасывая похожие на облака тени на город, который из-за них выглядел карликовым, я увидел, что эти животные намного, намного крупнее китов. И хотя по форме они скорее походили на кашалотов, стоило им приблизиться в пурпурном небе, как я разглядел, что у них нет ни челюстей, ни глаз, их огромные безликие головы повергли меня в ужас, поскольку казались еще более неумолимыми и невосприимчивыми к моим рыдающим молитвам и мольбам о пощаде.

* * *

Я пришел к выводу, что должен убить мистера Голуба.

Уехал на целый день в горы, надеясь, что солнце и смена обстановки внесут ясность. Мне нужна была твердая цель. Определенный курс. Однако, выйдя из подземки, я понял, что оказался очень близко к Пакстонскому университету, где мой отец преподавал историю искусств, и поэтому я побрел от кампуса к самой старой части Пакстона, которая на самом деле была останками города чум, занимавшего эту территорию до того, как его погребли миллионы тонн колонистов. Мне нужно было миновать Овальную площадь, а именно там жил отец со своей женщиной, поэтому я шел быстрым шагом, надев темные очки и опустив голову. И только оставив позади мощеную булыжником Овальную площадь, почувствовал себя комфортней и позволил себе насладиться прохладой осеннего воздуха, яркой синевой, просвечивавшей сквозь мои линзы. Здания здесь были ниже, поэтому открывалось больше неба, а на улицы падал настоящий солнечный свет.

Улицы в этом районе узкие, многие по-прежнему мощенные булыжником. Скучившиеся ряды небольших зданий по большей части облицованы кирпичом и камнем. Первые этажи занимают дорогие сувенирные и антикварные лавки, тихие маленькие книжные магазинчики и кофейни. Вдоль некоторых тротуаров через равные промежутки даже растут небольшие деревца. Со стаканчиком кофе в руке я разглядывал через витрину крошечную художественную галерею. Затем побрел дальше. На единственной опять-таки вымощенной булыжником центральной аллее, которую теперь называли улица Салем, запрещалось автомобильное движение, хотя она была довольно широкой и длинной. Получался почти торговый центр под открытым небом – вдоль улицы концентрировалось больше всего магазинов этого района, и в обеденный перерыв сюда приходила куча народа. Где-то впереди небольшая группа исполняла живую музыку. В фонтане плескалась вода, и в чаше босиком ходили дети. Здесь располагался хороший музей, я бывал в нем раньше. На глаза не попадалось ни одного бродяги, разлегшегося на тротуаре. Ни один тощий подросток не подкрадывался ко мне, чтобы выпросить монетку. Да, тут встречались неприятные люди, но все-таки это было самое милое местечко, какое только можно найти в Панктауне. Конечно, по всему городу тут и там были разбросаны отдельные строения чум, но здесь было самое большое их скопление. Все это напоминало покой в центре урагана. Жемчужину, проглоченную китом и застрявшую в его наполненном желчью желудке.

Ясность. Я мог думать. И прикинул, не сжечь ли магазин мистера Голуба… все эти потенциально опасные фолианты по научной магии и магическим наукам. Но я не мог подвергать опасности проституток, которые жили в том же здании, или кого-нибудь из соседних домов. Тогда я представил, как захожу в книжный магазин и обстреливаю полки капсулами с ненасытной плазмой… наблюдаю за стремительным распространением светящейся коррозии.

Но сначала я выстрелил бы капсулой в мистера Голуба. Нельзя было вешать на него всю вину за Габриэль – она еще до встречи с ним невинно, полушутя приступила к собственному разрушению. Но они как-то взаимодействовали, и мистер Голуб усугубил ее отравление. А еще он был жрецом. И представлял угрозу для других невинных Габриэль. А мне нужно было одно-единственное лицо из плоти и крови, с которым я мог бы схлестнуться. И выстрелить.

Теперь я стал обитателем подземного мира. Улица Морфа и ее притоки были моим районом. Я нервничал из-за убийства человека в такой близости от места, где жил сам. Боялся, несмотря на все свои фантазии, жечь его книги, ведь магазинчик располагался совсем рядом с моей квартирой. А теперь еще там – внизу и неподалеку – жила и работала Салит. Салит-форсер…

Если бы я мог договориться с Голубом о встрече в другом месте. Заманить его подальше…

Под каким предлогом?

Ну, в любом случае, я хотел посмотреть книги, которые он предлагал. В частности те, которые упоминались при мне и развивали отдельные идеи из «Некрономикона». Автором одной был чум, другой – тиккихотто. В конце концов, я сказал бы Голубу, что хочу их купить. Попросить его встретиться со мной где-нибудь за ленчем. В каком-нибудь неопасном месте, где не ждешь нападения. Вроде причудливого маленького района, в котором я сейчас находился. Можно ли выбрать более безобидное место в Панктауне? Здесь ненавидели даже произносить слово «Панктаун». Тут он снова носил имя Пакстон… свое настоящее имя. Город Мира.

«Становлюсь психопатом», – подумал я, стоя в толпе перед трио чум, которые играли ту самую живую народную музыку. Что я выиграю, убив этого типа? Мне нужно забыть его. Забыть Габриэль. Я нравился Салит. Салит была дверью в другой край.

Но я уже был убийцей. Пусть из самообороны. Я сбежал, избавившись от тела. Я изменился навсегда, несмотря на отросшие волосы. «Салит – это дверь к закону, порядку и здравомыслию, которая, в конечном счете, не откроется под моей рукой», – сказал я себе. Салит тянуло ко мне, это было очевидно. Но если бы только она знала правду… зайдет ли она так далеко, что арестует меня, или я лишь вызову у нее отвращение? И то и другое было для меня одинаково ужасно. Лучше вообще не видеть ее больше. Лучше позволить себе продолжить падение, которое уже началось…

Кроме того, приближались те киты на огромных черных крыльях. Возможно, они выглядели иначе. И являлись неизвестно откуда. Но я чувствовал удары их крыльев каждой клеточкой своего тела. Слышал их беззвучные крики, будто статические помехи в венах. Габриэль открыла дверь и позволила Голубу сделать то же, вручив ему «Некрономикон». Нельзя позволить ему открыть еще больше дверей для этих существ, которым некоторые поклонялись как богам.

Я слушал бодрое позвякивание инструментов, мягкие умиротворяющие голоса певцов, смех и крики похожих на оживших херувимов детей в фонтане позади. Все это такое хрупкое. Недолговечное. Почему именно я должен сознавать, в какой опасности они находятся? Почему я должен быть тем, кто их защищает? Мне и самому не удалось добиться в жизни большего, чем работа в службе поддержки. Я не смог спасти даже свою собственную девушку.

«Взгляните на меня, спрятавшегося за темными очками, точно знаменитость, – молча предлагал я музыкантам. – Аз есмь спасение и путь».

Я должен убить мистера Голуба.

На обратном пути к станции подземки я снова приблизился к ПУ. Солнце клонилось к закату и золотило зеленый парк кампуса. Я посмотрел на университетские здания, возвышавшиеся над парком. Салит училась там на офицера полиции. Там проповедовались закон, порядок и здравомыслие. Но у них на полках не было «Некрономикона», правда? На своих занятиях по медицине они не препарировали невероятно раздутые трупы мутантов, чтобы добраться до похожих на медуз существ, плававших внутри…

Со всеми своими знаниями я чувствовал себя совершенно одиноким. В каком-то смысле это было к лучшему.

* * *

Во время сегодняшней экскурсии у меня через плечо был перекинут рюкзак. В нем лежали пистолет и планшет. Возвращаясь в подземке домой, я открыл лежавший на коленях компьютер и еще раз поискал в сети «Некрономикон».

Отыскались случайные ссылки, скудные упоминания, даже пара наиболее известных отрывков (насколько вообще можно считать известным что-то со страниц этой книги), но, опять же, полной версии в доступе не было, и ни один из книготорговцев не предлагал ее для продажи. Но, просмотрев несколько статей, я понял, что немногие существовавшие экземпляры долгие годы разыскивались и уничтожались, как правило, религиозными фанатиками или, по крайней мере, неуравновешенными личностями. Один ученый, которому разрешили подержать «Некрономикон» в зале редких книг библиотеки колледжа, поджег себя и сгорел, сидя на полу и прижимая фолиант к груди.

Еще я прочел пару строк в нескольких статьях о группе, называвшей себя «Дети Старших», которые утверждали, что лично уничтожили три копии книги и взломали сайт, где был представлен полный текст. Они уничтожили сайт и даже разыскали владельца, чтобы украсть из его дома оригинал книги. К сожалению, не было ни описания, ни имени владельца, о котором шла речь.

У меня сложилось впечатление, что эта организация существовала и сейчас. Что бы они подумали о мистере Голубе и его обладании этой книгой? Или обо мне, если уж на то пошло? Хотя я надеялся, что во мне они увидят союзника…

Я поискал информацию о «Детях Старших», но по большей части просто возвращался к тем статьям, которые уже видел. Казалось, группа существует только на Земле. Ну… по крайней мере, они прикрывают Землю. Но я был бы признателен за некоторую помощь и в эту сторону.

В одной короткой заметке, где действительно их упоминали, отмечалось, что некоторое время о «Детях Старших» ничего не было слышно, и в шутку высказывалось предположение, что их самих выследили и похитили демоны из той самой книги заклинаний, которую они стремились уничтожить.

Я попытался разузнать побольше о двух книгах, которые называл мистер Голуб, но, не вспомнив ни названий, ни авторов, не смог ничего найти. Уже подъезжая к своей станции, я убрал планшетик в сумку, где уже лежал красный диск с неуловимым «Некрономиконом».

Ступив на платформу подземки, я увидел, что улицы на шесть дюймов залиты водой. Колеса авто бороздили темную жидкость, машины на воздушной подушке проносились над маслянистыми на вид реками, тревожа гладкую поверхность. Пешеходы, ругаясь, бежали вдоль дороги, будто спешка могла сделать их суше. Я спросил мужчину на платформе, что произошло.

– Вертолет врезался в подвесной водовод, – усмехнулся тот. – Большой. Глупый мальчишка превысил скорость. Говорят, был пьян. Убил своего пассажира, но сам, конечно, выжил – идиот. Никогда не жалею неудачников, которые пьяными гибнут за рулем.

Мне тоже частенько не было жаль таких, хотя, полагаю, я испытывал бы иные чувства, окажись это кто-то из моих друзей. Как бы там ни было, я подумывал вызвать такси, но идея выглядела не слишком привлекательной, поскольку других она тоже посетила. В конце концов я просто сошел с платформы в глубокую, по самую щиколотку – холодную! – воду и начал с трудом пробираться к дому.

Я миновал пожилого землянина, который стоял посреди тротуара, уставившись в потолок и бормоча что-то себе под нос. Мужчин был насквозь мокрый, и я решил, что это бродяга, который спал на улице, когда начался потоп.

Впереди завыли сирены, оглушительные здесь, под землей, и я заметил за следующим поворотом отсветы цветных мигалок. Затем раздался рев убегающей воды, похожий на грохот водопада, обрушивающегося на улицу. Как и бродяга, я уставился в потолок. Пересечения трубопроводов, каналов, кажущийся хаос транспортировки. Но в этом должен присутствовать порядок, узор паутины. Этот кабель имел начало и конец. Та магистраль доставляла канализацию к определенному месту назначения. Возможно, не все было расписано с самого начала, не все трубопроводы проложены заранее, но планы писались на планах, а паутина сплеталась с уже существующими паутинами, и на самом деле анархия была системой.

Это напомнило мне о том, что однажды сказал мне друг, который учился в ПУ на врача (он преуспел, и с тех пор я потерял с ним связь), после своих первых вскрытий человека. Изнутри тело выглядело так… хаотично. Органы не были помечены цветами, аккуратно очерчены и независимы, как на иллюстрациях в учебниках. Все там было таким мягким, таким серым, таким бесформенным на вид. Как застывший суп из протоплазмы. Преподаватели говорили о великолепной человеческой машине, но она не выглядела машиной. «Это не должно работать!» – благоговейно рассмеялся мой друг. Это была просто… мешанина. Хотя мой друг всегда был убежденным атеистом, он сказал мне, что этот опыт действительно заставил его задуматься о Боге. Вероятно, один Бог мог оживить подобную глину.

Интересно, вырос ли этот религиозный трепет с тех пор, как мы разговаривали последний раз? Он все еще удивлялся или стал теперь измученным хирургом, который ясно различает закономерности, структуру, механизм в этом сером хаосе?

Схемы. Структура. Порядок и цель. Но их можно сломать. И это приведет к кровотечению. Я услышал, как хлынула вода.

И пока стоял там, наблюдая за разноцветными огоньками аварийных бригад, мелькавшими между зданиями на другой стороне улицы, почувствовал, как с моего плеча сорвали рюкзак.

Убегавший вор походил на скелет в громоздкой, поношенной черной одежде. Безволосая костлявая голова странного металлического цвета. Выходит, робот? Племена беглых бунтующих роботов жили в заброшенных старых секциях подземки, частично засыпанных страшным землетрясением, которое произошло несколько десятилетий назад, да так и не отремонтированных. Но когда, поднимая фонтаны брызг, я бросился в погоню, вор оглянулся на меня – он принадлежал к неизвестному мне инопланетному виду. У него были огромные черные глаза, покрытые, казалось, серебристой защитной пленкой или перепонкой, а на лице выступал длинный заостренный клюв, вроде птичьего. Кожа отливала серебром, но, как и глаза, казалась черной под верхним слоем – это выглядело странно, будто тело вора было рентгеновским снимком или фотографическим негативом.

– Эй! – крикнул я ему вслед. – Верни рюкзак, ублюдок!

Хорошо, он не знал, что у меня там пистолет. Иначе мог просто перестать убегать, вытащить оружие и пригрозить им мне. Возможно, даже выстрелить. Но это был не единственный опасный предмет в моей сумке.

Компьютер. С «Некрономиконом» внутри…

Птичий тип метнулся в переулок. Пыхтя и замедляясь, я бросился следом. Пробегая мимо какой-то женщины, обрызгал ее водой.

– Сдохни, придурок! – зарычала она на меня.

Сворачивая в переулок, я едва не потерял равновесие. То ли уровень улицы здесь был ниже, то ли вода прибывала (неужели она будет подниматься и подниматься, пока не достигнет потолка, утопив нас всех в трагедии библейских масштабов?). Вода доходила мне почти до колен. Я с трудом пробирался сквозь нее. Массивный, покрытый граффити утилизатор мусора загораживал дальний конец переулка. Машина давно не работала, поэтому была переполнена и стояла невыносимая вонь гниющих отбросов. Посмотрев вниз, я увидел, что в переулке полно разного мусора. К моей ноге прибило мертвую лысую кошку. Хотя она оказалась не до конца мертва – ее задние лапы слабо шевелились, а рот беззвучно открывался и закрывался. Кошка проплыла дальше, белая, с ободранной шкурой, будто эмбрион в околоплодных водах. Жаль, не было пистолета, чтобы добить ее.

Капли разлагающейся еды – возможно, еды – покрывали поверхность воды. Вдоль стен маленькими островками были раскиданы листы картона. Я добрался до утилизатора. За ним на спине лежал мужчина – прямо под водой, с закрытыми глазами, будто прикидывая, как долго сможет задерживать дыхание. Бродяга, утонувший в своих пропитых снах.

В конце переулок разветвлялся на два рукава – левый и правый.

– Дерьмо! – прошипел я.

Поглядев в оба узких и темных прохода между зданиями, я не смог разглядеть птицу-пришельца. В одном проулке над головой виднелась похожая на крышу решетка. Я выбрал это направление и бросился безоружный, но разъяренный в тускло освещенный туннель. Я впадал в отчаяние. У меня была одна из немногих сохранившихся копий «Некрономикона», я был армией из одного человека и позволил уличному воришке все стянуть. В этой книге были заклинания, способные закрыть двери, если бы только я узнал, как ими пользоваться. Там были рецепты, которые могли бы изменить структуру Вселенной. Украдена… украдена уличным отребьем ради дозы.

– У меня есть деньги! – бестолково кричал я в темноту туннеля, пока мчался вперед, разбрызгивая грязную воду, а сверху струящейся паутиной теней на меня падал узор решетки, отброшенный бледным светом. – Я отдам тебе все деньги, если ты вернешь рюкзак!

Я добрался до конца проулка. Он напоминал букву «Т», разветвляясь влево и вправо.

Заглянув в оба прохода, я не увидел птичьего типа. Эти проулки были еще уже, в них едва можно было протиснуться. В одном я услышал шипение пара из вентиляционного отверстия, клубы заполнили проулок, закрывая обзор. Неужели инопланетянин проскочил сквозь них? Неужели сейчас он прячется там с моим пистолетом в руке, ожидая, что я отправлюсь следом? Я выбрал этот путь.

Меня окружили облака пара, я не видел собственную руку у самого лица и ощупывал скользкие стены домов скорее для того, чтобы нашарить что-то осязаемое, чем для того, чтобы сориентироваться. В любой момент ждал, что из тумана обрушится удар и размозжит мне череп…

…но я выбрался из влажных, клубящихся испарений в маленький дворик. Это было все равно что смотреть вверх со дна гигантской дымовой трубы, выложенной рядами и рядами окон. Многие из них были заколочены досками. Некоторые, на уровне земли полностью покрыты граффити.

Это оказался тупик.

Я опустил лоб на сцепленные ладони. Пожалуйста, пусть этот вор – или тот, кто купит у него планшет, – сотрет красный диск. И скопирует на его место какие-нибудь дурацкие игры.

Когда я поднял взгляд, то увидел, что кто-то смотрит на меня из окна первого этажа. Занавеска быстро опустилась на место. Граффити на окне скрывали лицо, но казалось, оно принадлежало похожему на рыбу существу с серой плотью. Я успел заметить аккуратную белую рубашку, видневшуюся под темным костюмом.

Это мистер Голуб или кто-то из его народа? И вообще, к какому народу он принадлежал? Я был знаком с его видом не больше, чем с человеком-птицей.

Может, все рыболюди одевались так же опрятно, как мистер Голуб. Но если это был он… Была ли это его квартира? Я предполагал, что он жил в том же здании, где располагался его магазин.

Если это был он, узнал ли он меня в темных очках и с новой козлиной бородкой? Он видел меня всего мгновение, и крошечный дворик заполнила тонкая завеса пара.

Мне захотелось подкрасться к окну, заглянуть внутрь. Но я боялся, что меня поймают. Боялся, что даже сейчас это серое лицо, возможно, подглядывает за мной сквозь щель в занавесках.

Повернувшись, я продолжил свой путь по сети переулков, никуда больше не спеша. Мои ботинки заполнила грязная черная вода. Мне казалось, что апокалипсис уже наступил, хотя я знал, что этот хаос – ничто… лишь капля, которая предшествует ливню.

* * *

Разорванную «артерию» починили, и «кровотечение» прекратилось. Вода спала, оставив скопления мокрого мусора в сточных канавах. Я выглянул из окна на все еще скользкую улицу. Завтра придется в последний раз надеть свои испорченные ботинки перед тем, как купить новые. У меня была только одна пара. Ею провоняла вся квартира.

Планшета больше нет. А что, если Салит попытается дозвониться мне? Она не сможет. Это даже к лучшему…

Но на обратном пути к своей квартире я, стоя по голени в воде, позвонил из телефонной будки мистеру Голубу. Нашел номер его книжного магазина в справочнике.

На экране граффити. Похожее на то, что было на том окне. Я снял темные очки. Экран уже заполнило серое лицо, серебристые глаза и розовые, слегка пульсирующие жабры.

– Здравствуйте, мистер Руби, – произнес он, узнав меня. Вежливо, несмотря на напряженность нашего последнего телефонного разговора.

– Привет, мистер Голуб, – ответил я так же вежливо. – Эмм… Я тут подумал о тех двух книгах, которые вы мне порекомендовали. Тех, которые, по вашим словам, развивают идеи «Некрономикона» дальше… отображают закономерности во Вселенной, смотрят на вещи с точки зрения геометрии… говорят о том, как переконфигурировать эти закономерности, чтобы искривить время и пространство…

– Да. «Атлас Хаоса» Вадура и «Вены Древних» тиккихотто Скретуу. Но я думал, вы крайне скептически относитесь к этим концепциям, мистер Руби.

– Ну, Габриэль понемногу раскрывает мне глаза. Я стараюсь не быть слишком упрямым в том, чего не понимаю.

– Итак, вы нашли свою пропавшую подругу…

– Да! – ответил я, и голос мой звучал даже весело. – Мы снова вместе. Поэтому я решил, что хочу приобрести эти книги, если это возможно. Для себя и для Габи. В основном, как подарок для Габи. Если смогу себе позволить этот подарок! – Я посмеялся.

– Что ж, к счастью, именно эти книги и близко не так востребованы, как «Некрономикон». Они не столь известны. Вас интересуют сами книги для коллекции или только тексты? Потому что я мог бы предоставить обе книги на диске. На одном диске, если хотите.

– Как насчет цен, для начала?

– Книга Вадура старше и встречается реже… Копия обошлась бы в двадцать тысяч мунитов.

– Боже мой, – пробормотал я.

– Книга Скретуу была переиздана издательством оккультной литературы, но многие отвергли ее как обычное шарлатанство, и она не завоевала популярности у читателей. В настоящее время существует тираж двадцатипятилетней давности в мягкой обложке, что значительно снижает ценность как самого текста, так и оригинального издания. Оригинал стоил бы пять тысяч мунитов, но вариант в мягкой обложке обойдется всего около десяти мунитов.

– О, ничего себе… какой разброс.

– Информация в ней часто лучше, чем в Аль-Азифе, но опять-таки у нее нет той же репутации. Люди слепы, ведь обе книги в некотором смысле превосходят Аль-Азиф.

– А сколько будут стоить обе книги на диске?

– Я бы снизил стоимость книги Вадура вдвое, а вторую отдал бы вам бесплатно. Десять тысяч мунитов, мистер Руби.

– Дорогой подарок, – пробормотал я.

– Действительно. Слишком дорогой для того, кто все еще не до конца уверен в достоверности материала.

– Ну… Мне очень важно сделать Габи счастливой. Чтобы наладить отношения…

– Возможно, кольцо стало бы лучшим вложением денег.

Я воспринял это скорее как шутку, чем сарказм, и улыбнулся.

– Да. Но… Знаете, я бы действительно хотел раздобыть для нее… для нас… обе эти книги. Думаю, придется сказать, что я согласен и покупаю эти книги.

– В самом деле? И вы можете заплатить мне все десять тысяч?

– Да. У меня они есть. Это подкосит меня, но эти деньги у меня есть.

Похожая на рыбью голова задумчиво кивнула.

– Похоже, вы на самом деле серьезно интересуетесь этой темой. Что ж… поскольку Габриэль разрешила мне приобрести экземпляр Аль-Азифа – «Некрономикона», – я сжалюсь над вами, мистер Руби, и снижу цену до пяти тысяч мунитов.

– Вы так поступите? Правда? О боже, это так щедро! Знаю, Габи выдала то, что вы приверженец этих верований, да и сам я был груб с вами, когда не мог ее найти… Мне так жаль, мистер Голуб. Я очень благодарен вам за помощь.

– Из этих книг можно почерпнуть много очень важных вещей, мистер Руби. Хорошо, что вы намерены шире взглянуть на Вселенную. Прислушайтесь к тому, чему Габриэль хочет вас научить. Вместе просветленные и сами формируют узор. Вы и я… звенья одной цепи, мистер Руби. Мы можем сделать друг друга сильнее…

– Да… да… так и Габи говорит! – восторженно воскликнул я.

– В таком случае я запишу диск. Когда бы вы хотели, чтобы он был готов?

– Эмм… через три дня? – Я взял цифру с потолка. Не завтра. Это пугающе скоро. Мне нужно было время, чтобы обдумать, как все обставить. – Скажем, в полдень?

– Тогда я буду ждать вас.

– А, ну, не могли бы мы встретиться где-нибудь еще, кроме вашего магазина? В ближайшие несколько дней я буду на окраине – навещаю отца на Овальной площади. Вы знаете, это там, где…

– Да, недалеко от Пакстонского университета.

– Да, мой отец профессор, преподает там историю искусств, – признался я, чтобы придать своим словам убедительности. – На самом деле, это он одолжит мне деньги. Отец намекнул, что и сам хотел бы взглянуть на книги. Он, возможно, составит мне компанию, если вы не против, а может, и нет. В любом случае, не могли бы вы встретиться со мной в полдень на углу улицы Фассл? Это недалеко от Салем, в нескольких кварталах от Овальной площади. – Я был там сегодня. Между двумя зданиями на улице Фассл располагался небольшой дворик с фонтаном в центре. Хорошее уединенное место для нашей дорогостоящей сделки. – Это место легко найти: рядом есть кондитерская…

– Я найду.

– Возможно, мы могли бы пообедать вместе, после того как встретимся.

– Ценю ваше предложение, мистер Руби, но в этом нет необходимости. Итак… через три дня… в полдень… встретимся на углу улицы Фассл, возле кондитерской.

– Все верно. Спасибо за ваше беспокойство.

– И к тому времени у вас будут все пять тысяч мунитов, мистер Руби?

Он что-то подозревал. Место, каким бы невин-

ным оно ни было (даже кондитерская!), все же находилось далеко от района, в котором мы оба жили. Это казалось ему странным. Я надеялся, что подключение к истории моего отца поможет умерить недоверие…

– Да, конечно, – заверил я. – И опять же, не могу выразить, насколько благодарен за снижение цены. Эмм… и знаете… сегодня грабитель украл мой планшет, а в нем был мой экземпляр «Некрономикона». Не могли бы вы и его записать на диск?

– Боюсь, что не смогу сделать это бесплатно, мистер Руби. Несмотря на свою благодарность за вашу помощь в получении моего собственного экземпляра, Аль-Азиф слишком ценен, чтобы просто его отдать. Нам пришлось бы вернуться к десяти тысячам мунитов… и это лучшее, что я мог бы предложить вам как друг. В любом случае… полагаю, Габриэль сделала вам копию «Аль-Азифа», поскольку не могу представить, что она одолжила вам свой экземпляр. Разве она не может сделать вам новую копию?

Жадный ублюдок! Габи дала ему экземпляр этой книги бесплатно, а он не мог сделать то же самое? Но как мне спорить с его логикой? Двух других книг должно быть достаточно.

– Конечно, – справившись с собой, дружелюбно ответил я. – Не хотел выглядеть дармоедом. Все в порядке. Тогда увидимся?

– Да, мистер Руби. И желаю вам хорошо провести время с отцом.

До тех пор мне придется не высовываться на улицу. Если он заметит меня в субтауне, когда я утверждал, что нахожусь в другом месте…

– Спасибо, – ответил я. И отключился.

* * *

Поскольку пистолет у меня украли, я не мог сжечь тело мистера Голуба плазмой, как было с Габриэль. Может, снова найти Рабаля? Купить новый пистолет? По крайней мере, плазменные патроны были все еще в моей квартире.

У меня по-прежнему оставался обрез. К черту все. Я воспользуюсь им.

Следующую пару дней я не выходил из квартиры. Полностью затонировал окна, чтобы никто не мог увидеть меня внутри. Интересно, пыталась ли Салит дозвониться мне? Ужасно хотелось ее увидеть. Я продолжал себе твердить, что даже к лучшему, что это не удается.

Завтра утром у меня была назначена встреча на окраине, где я должен был совершить преднамеренное убийство в нескольких кварталах от того места, где мой отец читал лекции о занятиях скорее созидательных, чем разрушительных, где он учил гармонии, а не уничтожению, упорядоченности линий и перспективе, а не анархии и хаосу. Видите? Даже без магической силы заклинаний я перестраивал судьбу. Свою собственную и других людей.

Но, как безмолвную мантру, повторял про себя: «Я – хороший человек». Именно потому, что я был хорошим человеком, мне предстояло завтра совершить убийство. Разве я хотел этого? Но на мне лежало бремя ответственности, и я должен был что-то сделать, поскольку это касалось моей врожденной доброты, доброты более глубокой, чем я предполагал. Я был готов рискнуть и умереть или обезуметь ради блага других. Кто бы мог подумать? У меня появилось понимание того, что должны чувствовать мужчины, когда из патриотизма вступают в армию и сражаются на войне. Зная, что могут не вернуться домой. Возможно, это просто животный инстинкт, природная программа, защита стада даже с риском для себя. Скорее химия, чем героизм. Какой бы мотив ни играла труба, я должен следовать за ней. И все прочее дерьмо.

Габи дразнила меня за работу в отделе поддержки клиентов, и это меня злило, поскольку было стыдно. Мои родители справились гораздо лучше. За последние несколько лет они незаметно дали понять о своем разочаровании. Но у меня не нашлось ни талантов, ни особых склонностей. Мое эго было слишком велико, чтобы оставаться довольным своим положением, однако усилий не хватало, чтобы изменить свои перспективы. Я завидовал людям, способным примириться с собственной ничтожностью во вселенной и начинять оливки перцем с той же безмятежностью, с какой волы тянут плуг. Но, возможно, по иронии судьбы, я был как раз тем человеком, на кого можно свалить все эти знания и ответственность. Не наполненный ничем другим, я мог быть наполнен ими. Не сосредоточенный ни на чем другом, я мог видеть то, чего не видели другие. Я размышлял об этом в терминах своего города. Большинство людей видели только магазины, офисы, места, куда им нужно добраться, и если приглядывались внимательнее, то замечали трещины на тротуаре… но не видели линий напряжения, которые образовали эти трещины, или тяжести здания, давившего на почву, не видели ветров, которые создавало и направляло пространство между домами… все эти силы, в некотором смысле, формировали невидимый город, который существовал параллельно с видимым.

За день до нашей встречи с мистером Голубом я сидел и смотрел на большой, во всю стену, экран видеотанка. В нем не было функции видеофона, но я мог получить доступ к ограниченным без подписки диапазонам сети. Я проводил выборочный поиск по различным темам. В данный момент пытался выяснить, сколько видов нечеловеков поселилось в Пакстоне. Много. Приводился пример каждого из них. Народ Кали был представлен фотографией мужчины. Я еще не закончил просматривать список, и мне попадались снимки нескольких рас, которых я никогда не встречал, но пока никого похожего на мистера Голуба. Или, если уж на то пошло, на серебристого человека-птицу, который украл мой рюкзак.

Раздался стук в дверь.

Вздрогнув, я приподнялся с раскладного дивана. Домовладелец? Я бросил взгляд на кухонный стол, где на виду, точно книга или кофейная кружка, лежал мой обрез. Я вскочил, схватил тяжелый черный дробовик и сунул под диван. Бросил еще несколько взглядов по сторонам. Есть что-нибудь еще, чего не следует видеть? Я что-то упустил? Коробки с боеприпасами были спрятаны.

В дверь снова постучали.

Я пошел к ней. Открыл. На пороге стоял полицейский в строгой черной форме, в блестящих черных ботинках, с блестящей черной кобурой для пистолета. Пояс оттягивала подсумка для наручников и прочее снаряжение. Однако форсером оказалась симпатичная девушка с густыми волосами, собранными в пышный конский хвост. Салит застенчиво улыбнулась.

– Ух ты… погляди-ка на себя, – сказал я.

– Такой ты меня еще не видел.

– Очень впечатляет.

– Извини, что врываюсь к тебе вот так, но я звонила. Ты не брал трубку. Я подумала, ты, возможно, избегаешь меня. – Она надула темно-серые губки, но я видел, что это не до конца шутка.

– Этого я и боялся. Подонок, который украл мой компьютер, не желает отвечать на мои звонки, вот в чем дело.

– Украл? К тебе влезли? – Злая решимость форсера сузила ее обсидиановые глаза. Сросшаяся бровь собралась посередине. Что сделало лицо Салит свирепым.

– Нет, на меня напали. Не навредили. Я погнался за ним, но он убежал.

– Ты подал заявление? Нет? Хочешь, запишу показания прямо здесь? Я могу. Я иду на работу, но еще рано… У меня есть время…

– А когда ты работаешь?

– По-разному. На этой неделе у нас вторая смена. У меня есть время. Могу я войти?

Я загораживал дверной проем.

– О, да, конечно… здесь не особенно шикарно.

– Это точно, – сказала она, войдя и оглядываясь по сторонам. Стоя позади нее, я глубоко вдохнул аромат ее волос, собранных на затылке черным грозовым облаком. Салит повернулась ко мне, и я отступил на шаг. – Эй, вижу, у тебя слегка отросли волосы! – Она протянула руку и взъерошила их. – Мне нравится… намного красивее!

– Спасибо.

Возможно, она заметила мою скованность и неправильно ее истолковала.

– Прости, что пришла без предупреждения, Крис.

– Как ты узнала мой адрес?

– Ты дал мне свой номер телефона, – извиняющимся тоном произнесла она и улыбнулась. – Я воспользовалась компьютерной системой на работе и нашла адрес.

– Все в порядке, – успокоил я ее.

– Что смотришь? – Кивок в сторону ВТ.

– Пытаюсь выяснить, что за пришелец напал на меня. Никогда раньше не видел таких, как он. Таких, как она. Кто бы это ни был. – Я описал существо Салит. Ее бровь снова нахмурилась.

– Не могу сказать, что звучит знакомо. В Панктаун постоянно прибывают новые народы…

– Не хочешь присесть? Чего-нибудь выпить? Кофе?

– Кофе – это хорошо.

Когда я принес из маленькой кухоньки напитки, Салит сидела на раскладном диване. Мой обрез прятался прямо под ней. От него пахло маслом, и я надеялся, что Салит этого не почувствует. Я протянул ей кофе и сел рядом. Она продолжала мои поиски пришельца-птицы.

– Пока безуспешно, – объявила Салит и отстегнула от пояса записывающее устройство. – Давайте примем заявление.

Я поднял руку.

– Нет… нет… не беспокойся. Это, в любом случае, была машинка моей бывшей девушки. Я куплю новую. И вообще, как бы мы нашли этого подонка?

– Ну, если он принадлежит к необычной расе, все может оказаться намного проще.

– Я бы предпочел этого не делать. Со мной все в порядке.

– Крис, не вижу смысла в том, чтобы не…

– Салит, я бы предпочел поскорее забыть об этом. – Но я был готов уступить, чтобы избежать серьезного спора. С форсером не спорят.

Однако она сдалась первой.

– Прости, Крис… сначала я врываюсь к тебе, потом пытаюсь надавить, чтобы ты написал заявление в полицию. Наверное, униформа бьет мне в голову. Но, пожалуйста, дай знать, если передумаешь.

– Так и сделаю. – Я тоже отхлебнул кофе.

– Нужно предложить тебе переехать в мою квартиру, – пошутила она, снова оглядываясь по сторонам. – Эта просто жуткая…

Про себя я улыбался, трепетал, чувствовал легкий восторг. Салит старалась казаться беспечной, но тут я понял, насколько сильно ей нравлюсь. Она давала мне понять, что ее комментарий был продуманным. Что такого было во мне? То, что я проявил интерес к ее народу, чего, возможно, не делали другие земляне? Был ли я для нее такой же экзотикой, как и она для меня? Салит снова посмотрела на меня.

– Есть успехи с поисками работы?

– Нет. Хотя я не слишком старался. Не то чтобы из лени… просто… Наверное, у меня боевая усталость от всего своего опыта работы. Я перевожу дух.

– Понимаю.

– Ух ты, – повторил я, – все еще не могу привыкнуть к униформе. Впечатляет…

– Иногда я работаю в штатском. Мне разрешается носить уличную одежду, если я просто работаю за столом. Или если мы пытаемся слиться с толпой на улицах. Но мне нравится форма, – улыбнулась она. – Сексуально?

– Не очень, – признался я.

Она снова надулась.

– Ну и ладно.

– Но очень впечатляет. С тобой я чувствую себя в безопасности.

– Хорошо. Чувствуй себя в безопасности. Я защищу тебя. – Она принюхалась и огляделась по сторонам. – Что это за запах?

– Мои ботинки. Нужно пойти и купить новую пару. Они погибли во время того наводнения на днях, когда вертолет врезался в водопроводную линию.

– О да. Был полный бардак. Хочешь, я отведу тебя куда-нибудь и куплю пару прямо сейчас? У меня есть время…

– Нет, спасибо. – Я не мог рисковать тем, что мистер Голуб увидел бы меня поблизости, какой бы привлекательной ни была идея пройтись по магазинам вместе с Салит, будто мы давно были парой. – Вообще-то, сегодня я слегка приболел. Желудочная инфекция или что-то в этом роде.

– О-о-о. Жаль слышать. Может, это из-за запаха твоей обуви? – пошутила она. – Хочешь, чтобы я ушла и ты смог отдохнуть?

– Пока нет. Давай посмотрим ВТ. – Я отключил сеть. Поставил документальный фильм о животных. – Мне нравятся зверюшки.

– Мне тоже, – сказала она, придвигаясь немного ближе. Наши плечи и ноги почти соприкасались. Мы откинулись на спинку дивана, поставили кружки на колени и мирно молчали почти полчаса, будто действительно давно были парой. Приятное ощущение. Просто время неподходящее. Мне пришлось потратить несколько дней, привыкая к мысли о том, что я убийца. Программируя себя на то, чтобы стать ангелом мести. Теперь рядом со мной сидел мой заклятый враг. И я влюблялся в нее.

Я проснулся и обнаружил, что задремал. Салит исчезла. На ВТ среди виноградных лоз и листьев неподвижно застыла ярко-зеленая змея с оборкой вокруг головы, наблюдая и ожидая, пока к ней приблизится трехногое насекомое. Наконец, она размытым пятном бросилась вперед. Из улыбающейся пасти торчали три дрыгающиеся лапки. Камуфляж, маскарад. Я сразу вспомнил о сказке, которую рассказала Салит.

Из кухни донесся звон. Я выпрямился и увидел, что Салит улыбается мне через стойку/перегородку между двумя частями комнаты. Она была у раковины, закончила ополаскивать наши кофейные кружки.

– Вот ты и проснулся. Невежливо с твоей стороны.

– Прости. – Я потянулся и поднялся.

Она подошла и встала передо мной. Игриво притворилась, что шлифует своей черной туфлей мою босую ногу. Затем подняла на меня глаза. Она была невысокого роста, но в своей униформе по-прежнему выглядела внушительно.

– Я, пожалуй, пойду. Надеюсь, ты правда не злишься на то, что я пришла.

– Правда не злюсь. Честно.

– Купи себе новый компьютер. А до тех пор не мешало бы звонить мне из телефонной будки. Мы могли бы посмотреть кино…

– Мне бы этого хотелось.

Я проводил ее до двери. Там она обернулась, положила руку мне на плечо, слегка притянула к себе и поцеловала. Не разжимая губ и недолго прижимаясь. Коротко и ясно. Очень мило. Затем убрала руку и повторила:

– Позвони мне.

– Так и сделаю, – пообещал я, неуверенный, правду говорю или нет.

Салит переступила через порог. Я закрыл и запер дверь между нами.

Часть третья: Елена

«Я хороший человек, я хороший человек, я хороший человек», – повторяю я себе, расхаживая по своей маленькой квартире. По-моему, хорошо, что сегодня шел дождь. Хорошо, что я мог надеть пончо, чтобы спрятать под ним обрез. Как еще его спрятать? Дождевик можно было бы надеть и так, но выглядело бы странно. Я все еще сожалею о потере пистолета…

Все кончено. Дело сделано.

Мистер Голуб стоял там перед кондитерской, как мы и условились, а под мышкой у него был зажат черный зонт. Я предложил ему немного пройтись со мной вниз по улице Фассл до переулка и внутреннего дворика. Хотя дождь прекратился, Голуб, казалось, был встревожен тем, что мы продолжаем наши дела на улице, но мы шли бок о бок, как старые приятели. Он был вежлив. Опасно вежлив.

– Не хочу, чтобы нас кто-нибудь увидел, – сказал я ему. – Это большие деньги. У меня бумажные купюры, это нормально?

– Конечно, – ответил Голуб.

Ворох наличности вместо банковского перевода легализовал потребность в уединении.

– Уверены, что не голодны? – спросил я, когда мы вошли во дворик.

На днях я заметил, что он восьмиугольной формы. И ни на одной из восьми стен не было окон. Я не мог представить, зачем вообще ставить здесь фонтан, но, с другой стороны, там имелось несколько каменных скамеек и заросших цветочных клумб. Можно вообразить, что давно умершие чум делали здесь не одно предложение руки и сердца. Располагайся этот дворик в другой части города, на скамейках спали бы бродяги, а фонтан затерялся бы под граффити. Даже в этой милой части города на стенах виднелись надписи, а в склизкой чаше разбитого фонтана плавал мусор.

– Я поел, – сказал мистер Голуб. Его голос звучал немного нетерпеливо, вспыльчиво. Неужели мои приготовления заставили его нервничать? У него при себе тоже есть оружие? Ремешок моего был накинут на плечо, так что обрез висел на боку. Нужно было только просунуть руку под фиолетовый дождевик, взять оружие обеими руками, вскинуть и… после этого все пролетело так быстро.

Помню ту серую похожую на змею конечность, которая потянулась ко мне из фонтана, когда я убегал из дворика. Голуб был недоверчив, так ведь? Оружия у него я не нашел, но он привел с собой друга. Но как же узнал обстановку дворика? Или пожелал, чтобы все это там было, кода мы придем?

Хорошо, что я убил Голуба. С такими-то его способностями. Я хороший человек.

Из кармана брюк достаю маленькую покерную фишку, на которую записаны «Атлас хаоса» и «Вены Древних». Жаль, что у меня нет компьютера, чтобы просмотреть их. Черт возьми, завтра придется потратить на это свои ограниченные средства. Не хочу сегодня снова выходить на улицу. Слишком взвинчен сейчас. Нужно пройтись. Просто пройтись.

Диск фиолетовый, как и здание с книжным магазином. Кажется, фиолетовый – самый модный цвет в наши дни. Что теперь станет с дорогой коллекцией мистера Голуба? Она отойдет ближайшему родственнику? Будет выставлена на аукцион? Рассеется по другим колонизированным мирам? Будет распространять заразу? Может, все-таки стоило подумать о том, чтобы сжечь ее? Но я не так уж много могу сделать. Закончил ли я, на самом деле? Что еще можно совершить, кроме изучения тех двух книг? Как вообще можно отыскать других жрецов?

Что ж, мне все еще нужно посмотреть, смогу ли я закрыть тот портал, который открыла Габриэль. И Голуб. Может, книги помогут найти эти порталы. Думаю, это станет первым шагом.

В конце концов я все-таки выхожу на улицу. Просто пройтись до магазинчика на углу, чтобы купить немного японского пива. Дома я пью одну бутылку за другой. Засыпаю, глядя документальный фильм о животных, и желая, чтобы рядом была Салит. Муравьи несут в челюстях яйца по запутанным подземным лабиринтам…

Мне снятся летящие издалека гигантские муравьи. Муравьи с огромными похожими на паруса крыльями, которые ловят свет звезд и преобразуют его в энергию. Эти гигантские муравьи несут в челюстях жутких, извивающихся зародышей. Зародышей с большими похожими на луковицы головами и пучками то ли кишок, то ли щупалец снаружи раздутых животов.

* * *

Я покупаю новый полноразмерный компьютер. Плачу за такси, чтобы доехать до дома, и меня снова не ограбили. Настраиваю новую технику – хороший большой экран, теперь не придется щуриться на крошечную видеоплату планшета. Первое, что я хочу сделать, – это позвонить Салит. Первое, что делаю, – вставляю ту фиолетовую фишку, за которую мне не пришлось заплатить ни цента.

Книги сухие, поначалу совершенно непонятные, действительно кажутся трудами ученых чудиков. Не так много обо всех тех интересных демонах из «Некрономикона», которых я не осмеливаюсь назвать (даже имя может стать заклинанием призыва). Но диаграммы интересные. Предполагается, что некоторые из этих фигур, особенно нарисованные в углу комнаты, способны открыть двери в различные альтернативные реальности. Предполагается даже, что сооружение, возведенное определенным образом, с определенными углами, построенное на определенных пересекающихся линиях магнитной силы земли (я читал о подобных «силовых линиях» и «тропах дракона» в земных книгах по оккультизму), могло бы служить своего рода станцией подземки в многочисленные альтернативные измерения.

Мое внимание привлекает новостной сюжет на ВТ позади меня.

Обнаружили тело мистера Голуба.

Показывают внутренний дворик. Тело убрали, но есть хороший снимок почерневшей крови на старых булыжниках чум (ссылка предлагает перейти к фотографиям самого тела, я отказываюсь). Сообщается, что мистер Голуб был мутантом…

(А! Значит, он все-таки не инопланетянин!)

…и его настоящее имя Бен Чэпмен. Мистер Чэпмен владел магазином «Голубиные книги» на улице Морфа, уровень «Б». У этого закупщика и продавца редких книг была коллекция в миллионы мунитов. Неизвестно, имел ли мистер Чэпмен семью, но если нет, ученые и местные учебные заведения надеются приобрести некоторые из его фолиантов.

По моим венам ползут муравьи с кровяными тельцами в челюстях.

Мотив преступления неизвестен, но высказывают предположение об ограблении. Мистера Голуба (его лицо легко запомнить) видели беседующим с мужчиной в фиолетовом дождевике-пончо…

Я должен избавиться от него немедленно! Боже, а что, если полиция проведет сканирование воспоминаний свидетелей? Они могли бы получить четкое изображение моего лица и передать в эфир. И если это увидит Салит…

Мне нужно сбрить козлиную бородку. Боже, возможно, мне снова придется побрить голову. Но что бы подумала Салит обо всех этих изменениях моей внешности, туда-сюда? Лучше оставить бородку. Во всяком случае, я помню, что на голове у меня был капюшон. Это хорошо… да…

Новостной сюжет заканчивается. За ним следует сообщение о другом убийстве: проститутка с застрявшей в ней ручкой от швабры (на изображении распростертая на металлическом столе девушка, швабра воткнута в нее по самую щетку; это конец ручки торчит из окровавленного рта? Боже, я надеюсь, что девушка была мертва до того, как такое случилось). Если бы зрители моргнули, они бы пропустили историю о мистере Голубе. Могу только надеяться, что за всем этим не слишком следят…

Отношу свои новые блестящие черные ботинки в ванную, чтобы внимательно их осмотреть, вытереть то, что может оказаться брызгами крови. Что ж, мне нужно опять сходить за новыми ботинками – если эти попадутся кому-нибудь в руки, то обнаружатся даже мельчайшие частички.

В конце концов, я сбриваю бородку и усы. Надеюсь, Салит понравится этот образ – если я позволю себе увидеться с ней снова. Теперь выгляжу так же, как тогда, когда у меня еще была работа. Респектабельно, неприметно. Камуфляж, маскарад, как у похожей на виноградную лозу зеленой змеи, улыбающейся насекомому. Это я.

* * *

Пончо больше нет. Обуви тоже. Вторая пара туфель за неделю.

Звонок Салит:

– Что ж, у тебя есть компьютер. И почему же ты мне не позвонил?

– Извини, я все еще неважно себя чувствую.

– Ты ведь на самом деле не хочешь меня видеть, да?

– Конечно, хочу! Слушай… Давай, эмм, пойдем сегодня вечером в кино.

– Ты уверен?

– Да! Честно! Послушай, Салит… Я просто застенчивый. Понимаешь?

– Да, я понимаю. – Она радостно улыбается. – Это мило…

Мы смотрим фильм Джейсона Торри, режиссера, который нравится нам обоим. Я покупаю ей билеты и попкорн, а себе – пакет жареных кореньев дилки, этой замечательной жирной закуски чум. Потом мы сидим в кафешке на углу, у витрины, напоминая рыбок в светящемся аквариуме; это точно с картины Эдварда Хоппера (отец воспитывал меня на искусстве). Мы обсуждаем фильм, затем разговор переходит к рабочему дню Салит.

Когда она начинает описывать убитую проститутку с засунутой в нее шваброй, я говорю, что видел об этом в новостях. Салит работает над делом вместе с напарником.

– Насколько больным нужно быть? – выпаливает она.

– Некоторые мужчины всерьез ненавидят женщин. Потому что жаждут их и из-за этого чувствуют, что не контролируют себя. Как будто их лишают власти. Вы не думали, что преступник килианец?

– Очень забавно. Это не шутки…

– Я знаю!

– Это просто преувеличенное проникновение, как подчеркнутое презрение, которое все мужчины испытывают к проституткам, когда пользуются ими…

Я чувствую вину за то, что в перерывах между подружками и сам пользовался проститутками. Но я не испытывал к ним презрения. Просто глупое животное желание. Тем не менее, я могу понять, что это унижает женщин, усугубляет их собственное самоуничижение, и не горжусь этим. Но не могу ничего рассказать Салит. Хочу сменить тему, но девушка увлечена своей работой, а мне и в самом деле интересно.

– Сегодня я помогла арестовать эксгибициониста. Он подъехал к девочкам-подросткам и спросил дорогу. А когда те заглянули в его машину, на нем не было штанов и он играл сам с собой. Говорил им грязные вещи. Девочки запомнили его номер, вот ведь идиот, так что мы с напарником надели на него наручники прямо дома. У него самого жена и дочь-подросток.

– Жалкий неудачник, – говорю я.

– Я чувствую, что делаю в этом мире что-то хорошее.

«Да. Я тоже, – говорю себе. – Но ваш извращенец скоро выйдет на свободу, может, после того как ему дадут какие-нибудь таблетки. Возможно, было бы лучше, всади ему кто-нибудь в голову заряд дроби из дробовика».

– Люди такие больные, неизлечимо больные, – продолжает Салит. – Это как чума. Как будто городская теснота сводит их с ума. Знаешь, такое бывает, когда в клетке слишком много крыс. Понимаю, в этом нет ничего нового, но все же, оно на самом деле приходит в твой дом, как форсер. Заставляет почувствовать себя по-настоящему беспомощным. Но ты делаешь все, что в твоих силах.

– Это все, на что способен один человек, – соглашаюсь я. – Однако такова человеческая – гуманоидная – природа. Ты не можешь винить город. В том, что он ими завладел.

– Знаю. Человеческая природа. Недавно я прочитала в калианской газете, что двадцать четыре мужчины были убиты из-за вражды по поводу спорной собственности на глебби.

– Как у нашей подруги Зуль? И вообще, что такое глебби?

– Что-то вроде ящерицы, похожей на ламу. Не стоит того, чтобы из-за них умирали двадцать четыре человека.

– Это было дома, на Кали… не здесь…

– Верно.

– А ты сама когда-нибудь бывала на Кали?

– Я там родилась, но мои родители переехали сюда, когда мне было четыре года. Из-за деловых соображений, мой отец – исполнительный директор «Пищевых Продуктов».

– Что это за продукты?

– Съедобные формы жизни, которые генетически проектируют и производят. Их выращивают прямо там, на заводе. Это большой комплекс.

– Мне кажется, я его видел. На Промышленной площади, верно?

И я знаю, о чем она с такой легкостью рассказывает. Видел документальные фильмы, где показывали большие сгустки мяса без голов и конечностей (ну, у некоторых имелись толстые, похожие на плавники ноги, чтобы животы не волочились по полу), подключенные к кабелям, которые накачивали их питательными веществами и откачивали отходы. Большинство создавалось из коров, свиней, одомашненных животных с Земли. Цыплят (с костями или без, выбирайте сами) без голов, которые приходилось бы отрубать… но у них все равно такие вкусные ножки и крылышки (ням-ням!). Но даже без голов эти существа вызывают грусть, когда видишь их на ВТ, так что в каком-то смысле не уверен, что дело сильно улучшилось. В каком-то смысле, эти зомби еще более жалкие, чем обычные животные. Но я не критикую эту практику, поскольку не хочу заставлять Салит защищаться, и в любом случае, даже пока мы разговариваем, я ем на ужин завтрак: сосиски, бекон с яйцами и тосты. Ммм! Но Салит сама поднимает этот вопрос:

– Я люблю животных, поэтому нечасто спрашиваю отца о работе. К счастью, он не дизайнер, а из администрации, из высшего руководства. Однажды у меня была экскурсия по заводу, и этого достаточно. Напомнило стихотворение Томаса Харди «Мешки с мясом».

– А, не знаю, но звучит аппетитно. – Я преувеличенно усердно жую. – На днях я видел кое-что ужасное. Когда гнался за тем грабителем. В переулке, в воде после наводнения я увидел кошку с содранной шкурой. Шкурой, понимаешь? Она была еще жива. Однажды я смотрел передачу, где какой-то гребаный хладнокровный ублюдок бросил кошку живьем в кипящий чан, чтобы ее приготовить, затем вытащил и снял шкурку, как снимают шелуху с кукурузного початка, только гораздо проще, а потом бросил ее обратно, и она все еще была жива, пыталась плыть, пока варилась, и пыталась кричать. Это было самая ужасная вещь… такая неоправданная. Как будто и не стоило тратить время на то, чтобы убить кошку. Что это говорит о человеке? Но как бы то ни было, та кошка, которую я видел, выглядела именно так. Это было рядом с утилизатором, который был забит мусором, поэтому, наверное, я подумал… не знаю… что это тоже мусор. Но все еще живой. – Я пожимаю плечами.

– Уверен, что с нее действительно содрали кожу? Может, это был просто мутант.

– Возможно.

– Это печально. Напоминает мне об уталле.

– Что это такое?

– Что-то вроде хобгоблина в калианском фольклоре. Такие большие бескрылые птицы, которые живут в горах. Они любят есть кошек. Заживо сдирают с них шкуру, чтобы помучить, прежде чем съесть, а потом из шкур вьют гнезда. Думаю, ирония мифа в том, что обычно кошки едят птиц – понятно?

Я понимаю. А еще думаю, что когда заметил ту умирающую кошку, как раз гнался за инопланетянином с длинным, как у аиста, клювом. Я вижу, что Салит, наблюдающая за моим лицом, теперь тоже это осознает.

– Эй, может, наш таинственный пришелец – уталла.

– У уталл такие же тела, как у людей?

– Нннет… но. Это забавно, правда? Говорят, что их кожа напоминает металл…

– У того парня была блестящая кожа. Как будто снаружи он был полупрозрачно-серебристым, а под этим – черным.

– Хм, – говорит Салит, уставившись в свой салат и неосознанно копаясь в нем, будто что-то разыскивая. Она бормочет: – Это забавно, правда?

– Дьяволы на свободе, – говорю я.

Она смотрит на меня. Выглядит мрачно. Но может ли она чувствовать себя такой же мрачной, как я? Я решил, что просто стал жертвой какого-нибудь наркомана, которому понадобились деньги на дозу. Но теперь гадаю: знало ли это существо о моем компьютере в сумке и чипе, который был в него вставлен? Может, его послали все это забрать? Значит, даже после смерти мистера Голуба у меня остались враги, которые знают обо мне, о том, что у меня есть, о том, что я представляю для них угрозу. Если я прав, то, полагаю, существо было в сговоре с Голубом или, по крайней мере, общалось с ним, узнало обо мне от него. Но… когда я сказал по телефону, что мой диск украден, Голуб убедительно делал вид, что не знал об этом. А потому существо могло действовать независимо от Голуба. И все же, как оно узнало о диске? Что еще эти силы могли выведать обо мне? На самом ли деле я убил ту медузу, которую видел в теле Габриэль, единственного свидетеля моих деяний? Если она каким-то образом сбежала в некий иной мир, то могла передать весть о моих поступках. И то существо со щупальцами в фонтане. Все они передали свои отчеты… кому? Неужели паранойя бежит впереди меня?

Пытаюсь уйти от темы, чтобы Салит не задумалась, почему я так серьезно отношусь к хобгоблинам, и спрашиваю:

– Так почему вы расследуете дело той девушки со шваброй, а не отдел убийств?

– Мы работаем совместно с ними, когда происходят убийства на сексуальной почве; отделу убийств в Панктауне требуется вся возможная помощь. Это мое первое расследование убийства. – Она задумчиво жует листочки. – Интересно, привлекут они нас к делу о расчленении – с тем телом женщины, которое находили по всему городу.

– Кажется, я кое-что слышал об этом. Ее голову нашли в прачечной самообслуживания на окраине, верно? В стиральной машине? И ноги – на расстоянии многих миль друг от друга…

– Да, ее разбросало по всем самым дальним точкам города, кроме туловища, которое находилось в центре, на скамейке в парке на улице Салем.

– Улица Салем, да? Я этого не знал. – Весь такой беспечный. Милый старый сектор чум в наши дни становится все более жестоким. Отчасти благодаря вашему покорному слуге. – Так они думают, что ее изнасиловали?

– Ну, она была проституткой. Молодая девушка чум. Помимо того, что ее расчленили, у нее вырезали сердце.

Моя вилка застыла на полпути ко рту. Мы с Салит определенно сошлись в переплетениях судьбы… если то, что я подозреваю, правда. Моя интуиция, мои бурлящие внутренности подсказывают, что я прав. Опускаю свой кусочек яичницы на тарелку. Надо оставаться бесстрастным. Мне хочется спросить, не было ли на груди девушки следов от татуировки в виде звезды или все стерло удаление сердца. Но я должен быть осторожным со своими расспросами. Можно, конечно, сказать, что я слышал то-то и то-то по ВТ, но форсеры, возможно, утаивают некоторые подробности от СМИ. Подробности, которые мне не стоит рассказывать, а то Салит подумает, что я сам убил проститутку.

– Значит, они думают, что клиент…

– Снова мужчина, который ненавидит женщин. Жалкий, – усмехается она. Она прекрасна, даже когда зло усмехается.

Мне хочется спросить, были ли у девушки фиолетовые волосы. И искусственно измененный на раскосый разрез глаз.

Салит продолжает:

– Не знаю, почему этот жалкий мелкий придурок из кожи вон лез, чтобы вот так раскидать ее по всему городу, но кто знает, какие фантазии движут такими уродами. Голова, туловище, кисть, предплечье, нога, голень, сердце и один палец. Указательный палец правой руки. Представь.

– Восемь, – шепчу я.

– Восемь? – переспрашивает она.

– Восемь частей.

– Да. Восемь.

Восемь. Восемь – это число. Все дело в числах. В математике. Части тела были разложены не случайным образом. Я хочу узнать, где еще их находили, но боюсь разволноваться из-за этого и встревожить Салит. Она умна, у нее прокаченная память, не хочу, чтобы она обратила свой острый ум против меня. Не хочу портить то, что между нами есть, чем бы оно ни было.

Салит выглядит так, словно у нее тоже пропал аппетит, она откладывает вилку, делает глоток чая, затем поднимает взгляд на меня.

– Уталлы, – внезапно произносит она, сбивая меня с толку, – в фольклоре связаны с Уггиуту. Они – один из отрядов его слуг-демонов. Предполагается, что им известно, где найти его спящее или спрятанное – в зависимости от взглядов той или иной секты – тело, и они кормят некоторые из его ртов так, как птицы кормят своих птенцов…

– Отрыгнутая кошка, – пытаюсь пошутить я. Желудок бурчит так громко, что боюсь, Салит услышит. Бурчит, как стиральная машина с отрубленной головой внутри.

– Ты на самом деле не знал об уталлах до сегодняшнего вечера, так, Крис? Знаю, ты интересуешься калианской культурой…

– Что? Салит, ты же не думаешь, что я выдумал историю о грабителе только для того, чтобы разыграть тебя?

– Я этого не говорю. Просто…

– Клянусь, он действительно так выглядел. Может, это просто странное совпадение. – Хотя я больше не верю в совпадения.

– Ну, я просто… просто странно, что ты не захотел написать заявление, и…

Она замолкает. Думаю, ей заметен гнев на моем лице, когда я отворачиваюсь и потягиваю апельсиновый сок, наблюдая за автомобильным движением за окном.

– Уже поздно, – говорю я.

– Крис. Мне очень жаль. – Она кладет руку на мое плечо. Мне нравится это прикосновение, но я не могу так быстро избавиться от озноба. Она считает меня лжецом. – Крис… что ты хочешь теперь делать?

– Делать?

– Хочешь взглянуть на мою квартиру? Ты ее еще не видел. Или мы можем пойти к тебе, посмотреть какой-нибудь сериал…

Я знаю, к чему это приведет. Сердце трепещет над бурлящим желудком, и это сочетание для меня немного чересчур. Похоть и страх сложно переварить одновременно, особенно в сочетании с сосисками и кофе. Я хочу пойти с ней… Ох, хотел ли я когда-нибудь чего-нибудь сильнее?.. И мне было интересно, когда же это произойдет. Но я должен выдержать паузу. Опять же, не уверен, что могу продолжать встречаться с этой женщиной, если хочу следовать по тому пути, по которому иду. А возможно отказаться с той новой информацией, которая напрямую связана со мной? К тому же я обижен и немного зол. И я в смятении – мне хочется прямо сейчас продолжить изучение уталл и той убитой девушки на своем домашнем компьютере. Не самое подходящее время для безумного шанса с Салит… если такое идеальное время вообще наступит. Но даже несмотря на весь этот хаос чувств, она впечатляла и волновала меня. Сколько калианских женщин были бы такими же прямолинейными, такими храбрыми? Храбрее меня, это уж точно. В каком-то смысле я хотел бы, чтобы она разбиралась со всем этими вместо меня. Как бы я хотел рассказать ей, чтобы она смогла помочь… взять расследование на себя. Но я не могу впутывать ее и подвергать опасности. И не могу признаться в своих преступлениях, чтобы в итоге не расследовать эти дела из тюремной камеры. Наконец, если честно, я так сильно хочу Салит, что это переполняет меня, пугает. Но я готов поспорить, что она бы в это не поверила.

– Не сегодня, Салит, – говорю я ей. – Я устал. Уже поздно. В следующий раз.

Она убирает руку с моего плеча, бормочет:

– Хорошо, – и снова берет свою чашку с чаем.

Я оборачиваюсь.

– Нет, правда. В следующий раз. Только не сегодня вечером.

– Мне правда жаль, что я это сказала, Кристофер. Я действительно верю тебе. Все в порядке?

– Да. – Я улыбаюсь, чтобы успокоить ее, но это, должно быть, выглядит натянуто. Я чувствую себя не слишком улыбчивым. Может, никогда больше не почувствую.

Мы торжественно расстаемся. Я целую ее в щеку. Боюсь, ей надоест дистанция, которую я устанавливаю между нами, и она откажется от меня. Это меня убьет. Но это было бы к лучшему.

* * *

Во-первых, уталлы. Я нахожу несколько упоминаний и одну народную сказку целиком, она очень похожа на рассказ Салит о Зуль, только прочитанный не ее очаровательным с легким акцентом голосом. Гнезда из кошачьих шкурок, кожа, как металл, в общем, то, о чем и упоминала Салит. В сказке эти существа кажутся полуфантастическими, озорными и не слишком страшными для слуг-демонов Большого У. На другом сайте – иллюстрированном бестиарии воображаемых животных – я нахожу их художественное отображение. Не очень похожее на моего грабителя. Клюв длинный, но слишком изогнутый. Огромные черные глаза, а у моего приятеля они были больше и без белков. На иллюстрации кожа буквально металлическая (отражает окружающие скалы). Но я замечаю, что у этого существа руки вместо крыльев. Оно сжимает в кулаке шипящего кота.

Открыв глаза, я понимаю, что ненадолго задремал перед монитором. Щека вспотела от ладони, которая ее подпирала. Откинувшись на спинку стула, я проверяю время и вижу, что отключился всего на пятнадцать-двадцать минут, но этого оказалось достаточно, чтобы вздремнуть. Мне приснилось, что в сети я наткнулся на сайт, посвященный автору «Атласа Хаоса», чумскому алхимику Вадуру, который, по словам покойного мистера Голуба, использовал геометрические формулы для открытия порталов в другие миры. Внезапно на экране появился сам Вадур и заговорил со мной настойчивым тоном… но я не мог понять его родного языка. Воспоминание об этом сне, о том, насколько он походил на реальность, вызывает у меня легкую дрожь.

Я встаю, потягиваюсь, еще несколько минут прихожу в себя, открываю бутылку китайского пива (лучшее, что есть в культурном разнообразии Панктауна, – это разнообразие пива), затем снова устраиваюсь перед своим замечательным новым компьютером, чтобы посмотреть, что смогу узнать о той убитой проститутке-чум.

Захожу на официальный сайт полиции Пакстона. В меню нахожу категории файлов общего доступа: «убийства», «преступления на сексуальной почве», «журнал преступлений по датам» и тому подобное. Решаю сначала изучить раздел с убийствами. На странице ввожу в поиск «расчлененная проститутка-чум». Список получается длиннее, чем я рассчитывал. Но все же нажимаю на самый последний случай и нахожу то, что искал.

С экрана на меня смотрит фотография жертвы (догадываюсь, что снимок делали в полиции, девчонку как-то арестовали за проституцию). Молодая и симпатичная, с выкрашенными в белоснежный цвет волосами. А глаза ей прооперировали, чтобы те напоминали азиатские. Верхняя губа накрашена синим, нижняя – красным. И чтобы из-за цвета волос у меня не возникли никакие сомнения, имя говорит само за себя. Девушку звали ЕЛЕНА ДАРЛУМ.

Маленькое создание, с которым я ложился в постель. Которое жило в доме мистера Голуба, ей еще снились дурные сны, и она сделала татуировку в виде звезды с огненным глазом в центре для защиты… но, по словам ее друзей, в итоге бросила своего сутенера, чтобы избавиться от жизни проститутки. Мог ли сутенер Рик выследить подопечную и убить в качестве послания остальным кобылкам своей конюшни? Мне в это не верится. Он не стал бы заходить так далеко в демонстрации своей точки зрения.

Боюсь просматривать файл дальше, но должен. Должен нажать на ссылку «фото с места преступления».

О… Боже…

Лучше всего покончить с первой страницей. На ней голова. Несколько фотографий. Один снимок сделан через фронтальное окошко стиральной машины. Другой – через открытый верхний люк. Самые четкие снимки головы – на подносе – получились в лаборатории коронера. Волосы на этих фотографиях темно-фиолетовые, длинные и спутанные, точно клубок морских водорослей. Переделанные веки странно полузакрыты, а на огромном разинутом рту размазанная красно-синяя помада. Но даже на снимках из прачечной-автомата не видно крови. Ее действительно выкачали, или из-за расчленения была настолько большая кровопотеря?

На следующей странице изображение левой руки. Та лежит на открытой дверце почтового ящика, в котором ее обнаружил почтальон. Не похоже, чтобы письма вокруг были заляпаны кровью. И плоть чистая и бледная, как воск.

Дальше правая рука – место преступления и стол коронера. Эту конечность нашли в старом цветочном ящике возле пригородной пекарни. Ладонь повернута вверх, пальцы скрючены, точно лапки мертвого паука, одного не хватает. Я увеличиваю изображение обрубка. Чисто, опрятно, никакой крови.

Левая нога с изящной босой ступней аккуратно опиралась о наружный подоконник витрины банка. Правую ногу нашли у стены в вестибюле небольшого многоквартирного дома, ее сознательно отодвинули в сторону, чтобы она не бросалась в глаза. Ногти и на ногах, и на руках были выкрашены в флуоресцентный оранжевый цвет.

Указательный палец правой руки, направленный оранжевым ногтем в небо, нашли нанизанным на острие металлической ограды небольшого кладбища. Теперь меня не только тошнит, я все сильнее злюсь. Этот палец касался – пусть и без любви – моей плоти. Когда-то это был крошечный пальчик с младенческими ямочками, и мама прижималась к нему губами. Теперь он стал реквизитом для развлекающегося монстра, будто был сделан из резины.

Лежавший на капоте ховеркара, припаркованного в жилом комплексе, и шокировавший того, кто нашел его по дороге в очередной скучный офисный день, маленький темный сгусток когда-то был бьющимся сердцем активного, живого существа. Я вспоминаю слова моего друга-врача о том, что органы выглядят так, будто не способны работать. А эта почти бесформенная масса не наводит на мысль, что даже подключенная к своим клапанам и трубкам, она была эффективной машиной для жизнеобеспечения. Печальный символ, будто вся жизнь Елены Дарлум и все ее тело превратились в эту безымянную, слежавшуюся кучку мятых тканей. Превратились в жалкий, бесформенный зародыш, который никогда не возродится.

На последней странице изображен стройный торс Елены, ее выкрашенные в фиолетовый цвет волоски на лобке причудливо бросают вызов миру, призывая признать ее чувственность. Или не признать. Ни синяков, ни пятен, прекрасная алебастровая кожа, ставшая еще белее из-за потери крови. Даже отсутствие головы и конечностей не омрачает ее ужасное совершенство, по крайней мере, не так, как дыра между крошечными грудками. Края раны чистые, это почти идеальный круг, а татуировка в виде звезды совершенно исчезла, будто ее удалили формочкой для печенья. Мне вспоминается окошко в груди Габриэль, через которое виднелось ее покрытое татуировками сердце и где позже она прятала свой компьютер.

Торс распростерт на скамейке в парке, прикрытый листами газет, будто бродяга, который устроился на ночь. Очень смешно. Очень умно.

Слава Богу, с этой частью покончено. Я возвращаюсь к началу досье – можно либо прочесть, либо прослушать отчеты коронера или следователей по этому делу. Решаю просто бегло просмотреть стенограммы, мне не по себе от того, что представители закона словно разговаривают со мной.

Обстоятельства смерти: УБИЙСТВО. Причина смерти: НЕИЗВЕСТНА.

Я понимаю, что они и не попытались бы извлечь воспоминания о последних мгновениях из мозга девушки, даже если бы голову нашли еще свежей. Девчонка была всего лишь проституткой. Беглянкой, как я вижу из отчета, и ранее ее уже арестовывали, как мельком заметил раньше. Погодите. Ее голова. Ее голова…

Я возвращаюсь к фотографиям головы, хотя и очень надеялся никогда больше их не видеть. Никаких похожих на рога костяных выступов, как было в видеоигре. Но я видел зачатки похожего нароста у ее подруги, когда искал Елену. Границы между реальностью и иллюзией стираются. Не могу в это поверить. Линии и извивы бытия изгибаются до неузнаваемости…

Я еще немного проглядываю отчеты. Сутенера Рика допросили, но у него оказались свидетели, которые могли подтвердить, что в предполагаемое время убийства Елены он был в танцевальном клубе. Это не значит, что он не мог поручить убийство своему сообщнику, но я, например, в такое не верю.

Опять же, меня – как и следователей – заинтриговало то, как широко были разбросаны части тела. В меню предлагается обзор города, где точно обозначены места, в которых нашли все восемь фрагментов Елены Дарлум. Я нажимаю на ссылку.

Просматриваю спутниковую фотографию Панктауна, на которой точками указаны места преступлений, и карту улиц с теми же восемью красными точками. Панктаун настолько огромен, что из космоса кажется целым континентом. А поскольку он, будто живое существо, становится все больше и больше (некоторые верят, что однажды он сольется с Миниозисом в один мегаполис), ему свойственна бесформенность органики. Город разрастается неравномерно. На разбросанных окраинах Панктауна находится то, что осталось от огромных лесов, когда-то окружавших небольшой город чум, который был поглощен.

Я не удивляюсь, увидев, что места, где нашли части тела, образуют аккуратный, хотя и непонятный узор. В самом центре Пакстона – туловище. В крайней северной точке города – голова. На востоке и западе – руки и ноги (правая рука на западе, левая на востоке, как будто поперек Панктауна лежал на спине распятый великан). Мне вспоминается тот набросок Леонардо да Винчи, на котором изображен человек внутри квадрата, заключенного в круг, с четырьмя ногами и четырьмя руками, раскинутыми, как у Елены. Однако я предпочитаю представлять этот узор часами. Правая рука Елены на десять часов. Левая рука на два часа. Сердце на четыре часа. Указательный палец правой руки на восемь часов. Не могу уловить смысл, но точно знаю, что каждая из частей тела находится на одинаковом расстоянии от туловища.

Жертва. Ритуал. Без сомнения, ритуал призыва.

Неужели они (они?) успели поставить на нее свою метку до того, как я ее встретил? В конце концов, ее уже мучили кошмары. И она пыталась отогнать их татуировкой с каким-то оккультным символом. Или это я своим контактом с ней обрек девчонку на гибель? Мне невыносима эта мысль. Хватает чувства вины перед Габи.

Я использую панель инструментов, чтобы нарисовать линии и соединить точки с центром. В итоге у меня получается пицца с семью неравными ломтиками (неравными, потому что на час, три, шесть, девять и одиннадцать часов ничего нет). Пытаюсь начертить пентаграмму, но это не вполне получается. Пока ищу какую-то четкую систему и пытаюсь вспомнить, соответствует ли рисунок чему-либо из книг Вадуры и Скретуу, невольно отмечаю закономерности на карте улиц самого Панктауна.

Центральный, самый старый район более зеленый, несколько менее систематизированный, по крайней мере, не так явно. Разрастаясь оттуда, город становился все более размеренным и механическим. Сетками, которые тянутся на север и юг, восток и запад. Но все же эта система распадается там, где Панктаун накладывается на более старый город, накладывается снова и снова, сам на себя – сетка на сетку, план поверх плана, будто поколения пауков ткали свой узор прямо поверх старой паутины прежних пауков.

Я рассеяно вывожу красным рисунки, соединяя эту улицу с той. Все равно что находить фигуры в созвездиях – из того, что имеется, можно сложить практически все что захочется. Вижу наводящие на размышления узоры и на старых улицах чум, и на более новых проспектах земных колонистов, но опять же, это как различать в облаках фигуры животных. Или как Дон Кихоту разглядеть великанов в ветряных мельницах (но Сервантес говорил: «У страха глаза велики, и они видят все, что творится под землей, а уж про небо и говорить нечего»). Тут я себе внушаю, что в планировке Панктауна скрыт какой-то громадный заговор, начавшийся с чум (возможно, как проклятие, месть, направленная против вторгшихся переселенцев с Земли, а затем продолженный самими колонистами?). И продолжавшийся много поколений какой-то тайной сектой масонов, беззаветно преданных Древним? Вряд ли возможно.

Ну, может, это и не намеренный заговор. Но могла ли безмолвная, невидимая рука… огромная восьмипалая рука… как-то повлиять на создание паутины? Некое создание нашептывает на уши спящим, направляет изгибы и линии ради своей пользы? Создает геометрический чертеж собственного мозга прямо на улицах города? По сути, наполняя собой каждое здание, делая каждого жителя одной из клеток своего громадного разума?

Я откидываюсь на спинку стула, стараясь или прочистить мозги, или осмыслить эту концепцию.

Безумие какое-то. Но я размышляю об Уггиуту, превратившем свое аморфное тело в храм самому себе, чтобы заманивать внутрь всяких неосторожных Зуль. Маскарад, камуфляж, будто змея, притворившаяся виноградной лозой. Голодная. Терпеливая.

Безумие или интуиция? Распознают ли мои клетки истину среди этих подозрений? Есть ли у этого невидимого создания, о котором я догадываюсь, хоть одна ниточка, связывающая его с моей собственной душой? Неужели собственные атомы кричат на меня, пытаясь, наконец, пробудить? Возможно, именно так Древние или их слуги, или с кем я там сражался, узнавали многое обо мне… я просто был вплетен в паутину.

Это похоже на прозрение.

Так начинаются часы одержимого расследования, блужданий туда-сюда, адреналин нейтрализует прежнюю сонливость и воздействие пива. Я провожу поиск по запросу «линии силы» – много лет назад ради развлечения читал о них в оккультной книге. О Священном треугольнике в Великобритании, который соединял древние места Эйвбери, Стоунхендж и Гластонбери. Эти линии силы – или «прямые пути» – якобы представляют собой узор магнитного силового поля Земли, и все, от доисторических мегалитических сооружений до менее древних церквей, строилось на них будто бы для того, чтобы подключиться к их токам. У китайцев была своя концепция – «тропы дракона». Я читал о феномене кругов на полях. Этих огромных таинственных символов, появляющихся на посевах. Вероятно, большинство из них очевидная подделка, но другие, по общему мнению, подлинные и вроде бы созданы по узорам поля земли. Огромные геоглифы Наски. Фестский диск Крита с его похожими на лабиринты извивами и странными иероглифами. Принцип фэн-шуй.

Я ненадолго отвлекся, читая о древней книге итальянского монаха Франческо Колонны под названием «Гипнэротомахия Полифила». Напоминало то, что могло бы оказаться в «Голубиных книгах». Странный, символический роман. Автор был одержим архитектурой и сексом, и подзаголовок гласит: «Борьба любви во сне». Мне это нравится – заставляет подумать о себе и Салит. Между мужчиной и женщиной существует базовое, ключевое уравнение с двумя неизвестными, такое же простое, как инь и ян, но очень многие оскверняют его, не только калианцы, но и мой собственный народ. Неудивительно, что все находится в постоянном хаосе, если люди не могут даже правильно понять эту арифметику.

Словно переходя от внешней среды к внутреннему миру, я двигаюсь снаружи во внутрь. Читаю о семи чакрах, или узловых точках энергии, которые, как говорят, находятся внутри человеческого тела. Читаю о том, что у каждого из нас есть семь тел: эфирное, астральное, ментальное, духовное, космическое и нирваническое. Схема человека, сидящего в позе лотоса, показывает положение этих узловых точек, которые идут столбиком вверх через его центр. И, как у да Винчи, геометрические узоры, окружающие фигуру, определяются самой ее формой. Макушка соединяется с коленями, образуя треугольник. Другой треугольник, перевернутый, соединяет плечи с пахом. Концепция чакр сравнивается с концепцией тиккихотто о размещенных в теле «колесах» энергии. Одно во лбу, по одному в горле, в груди, в животе и гениталиях. Эти силовые колеса работают как шестеренки в часовом механизме Вселенной; когда физическое тело умирает, силы Вселенной заставляют эти колеса вращаться, так что дух никуда не девается (призрак в машине?). Из тела возвращается обратно во внешний мир. Золотое сечение. Да Винчи, как и греки с египтянами, использовал математическое понятие пропорций, проектируя свои сооружения. В основе золотого сечения лежит важнейшее, «иррациональное» число 1,618. Я читал, что золотое сечение можно увидеть в соотношении закономерностей роста живых существ, вроде формирующихся завитков морской раковины. Дальше все становится очень сухим и начинает читаться как сводящие с ума книги заклинаний Вадура и Скретуу. Апериодическая мозаика. Пятикратная симметрия. Перекрывающиеся десятиугольники. Я бегло просматриваю последовательность Фибоначчи. Постоянную Пифагора. Теорию струн и суперсимметрию. Моему мозгу начинает казаться, что он распрямляется и снова скручивается. Допиваю остатки теплого пива, слишком увлеченный, чтобы подойти к грязно-желтому холодильнику за добавкой.

С забитой головой возвращаюсь к карте улиц и видам Панктауна, обоих уровней – верхнего и нижнего. Нахожу схемы основных канализационных линий. На сайте Управления транспорта Пакстона рассматриваю артерии и вены подземки. На сайте, посвященном великому землетрясению, которое произошло двадцать с лишним лет назад, просматриваю карты поврежденных областей, в первую очередь метро и нижнего уровня, но и верхнего тоже.

Оказалось, в эпицентре разрушений находилась церковь тиккихотто, которая буквально провалилась в подземные переходы, когда под ней просела земля.

Церковь, как я прочел, принадлежала небольшой религиозной группе, носившей название «Храм Горящего Ока».

Мне хочется подробнее изучить это захватывающее событие (храм погружается под землю?.. звучит почти по-библейски), но в конце концов я встаю, чтобы сходить в туалет, размять ноги, спину и особенно шею, напряженную и ноющую после многих часов пристального вглядывания в экран. Расхаживая по кухоньке, я наконец-то беру себе холодного пива.

«Эй, – доходит до меня, – у тиккихотто нет глаз, горящих или каких-нибудь еще. Вместо глаз у них похожие на усики нити». Быстро возвращаюсь и запускаю новый поиск.

Открывается официальный сайт Храма Горящего Ока. На главной странице логотип – пятиконечная звезда с абстрактным глазом в центре. Зрачок этого глаза – столб огня.

Такую татуировку сделала себе Елена, чтобы отгонять зло.

Захожу на страницу. Некоторое время читаю раздел «КТО МЫ».

Выглядит очень шарлатански, очень сектантски, очень улыбчиво и блаженно. Но кое-что действительно обращает на себя внимание.

Они поклоняются пантеону богов, которых называют Старшими.

Я вспоминаю, что мистер Голуб говорил о Старших богах, которые победили Древних и погрузили их в кому, а затем исчезли из нашей реальности. Салит описывала нечто подобное, рассказывая о безымянных Богах-тенях. Не архетипическая ли это концепция, которая неизбежно повторяется в разных культурах, или здесь действительно есть связь?

С тех пор их храм успели восстановить, но – как ни странно – в Миниозисе. Землетрясение упоминалось, но никто не предполагал, что за ним стояла какая-то злая сила.

И все же…

Это что-то вроде космической мести? Интересно. Неужели древняя битва продолжает бушевать?

Мне вспоминается та таинственная группа, о которой я читал, «Дети Старших», которые отыскивали и уничтожали копии «Некрономикона», но они были на Земле, а не на Тиккихотто (очевидно). Совпадение? Верить в то, что тут одни совпадения, гораздо сложнее, чем принять все за правду. Копаясь в информации, я прочел цитату философа Шопенгауэра: «Все взаимосвязано и взаимно настроено».

Внезапно мне отчаянно захотелось узнать, остались ли под землей руины изначального Храма Горящего Ока, запечатанные в одном из многочисленных туннелей, заброшенных после ужасного землетрясения. Мне захотелось сходить туда и увидеть все своими глазами.

Но пока я пью свое пиво, впитываю, перевариваю и чувствую, что меняюсь, постоянно меняюсь. Возможно, это называется просветлением.

* * *

Я провожу утро, произнося заклинания, которые защитят меня от зла.

На самом деле они называются «формулами», так компьютер переводит язык «Атласа Хаоса» и «Вен Древних». Одна формула из первой книги называется «Двери за дверями». Она заблокирует «пути», перераспределит или перенаправит «опасные энергии, которые могут получить доступ через главный вход в жилище». Рисую я куском мыла – использовать кровь принесенного в жертву козла, младенца или девственницы не обязательно. Не обязательно даже видеть узоры, насколько я понял – их достаточно начертить пальцем. Но мне нравится идея оставить какой-нибудь след, который сделает рисунок осязаемым, и поскольку у меня нет перманентного маркера – он лучше всего подходит для этих глянцевых бледно-желтых плиток, – я пришел к мысли о тонкой восковой пленке мыла (после того как рассмотрел и отказался от варианта с зубной пастой). Очерчиваю большой круг вокруг двери квартиры и, сверяясь с рисунком на экране компьютера, рисую пересекающиеся линии поперек самой закрытой двери.

Затем рисую узоры в углах комнаты по рецепту из последней книги, в которой предупреждается, что углы можно использовать для открытия порталов из одной реальности в другую. При определенном освещении мне видны блестящие «улиточные» следы мыла.

Все это время я переосмысливаю прозрение прошлой ночи. Да, возможно, воображение завело меня слишком далеко, но не думаю, что это на самом деле так. Все кажется слишком верным. Выходит за грань интуиции и превращается в осознание, в знание, которое заложено в самих молекулах моего тела.

И я продолжаю размышлять о Храме Горящего Ока. Мне хочется узнать о нем побольше. Если где-то есть союзники, значит, я не так одинок, не так ошарашен… не так беспомощен, несмотря на все свои знания.

А еще, каким бы легкомысленным это ни казалось, я продолжаю думать о Салит. О неловкости, которая, кажется, затмевает наше влечение. Космические вопросы состязаются за мое внимание с телесными материями самого примитивного пошиба. Но нет, это не просто сексуальное притяжение. Я, без сомнения, влюбляюсь в нее, тут нет никаких двусмысленных эмоций, которые я испытывал к Габи. Мне определенно нужен какой-то стимул, нужно сделать шаг до того, как она решит, что я ей больше не интересен и за мной не стоит гоняться. Не могу найти ее номер, поэтому приходится заглянуть в журнал сообщений на компьютере и отследить последний звонок Салит ко мне. Разобравшись с этим, оставляю ей запись, в которой говорю, что хочу увидеться сегодня вечером, или завтра, или тогда, когда она будет свободна. Наверное, Салит проверяет сообщения разом за весь день, поскольку перезванивает только через два часа. Она на работе, в каком-то шумном офисе – я слышу звонки видеофонов, голоса, смех, чей-то плач. Салит в униформе, густые волосы зачесаны назад и стянуты на затылке. Она выглядит настороженно довольной.

Я улыбаюсь и высказываю свое предложение.

– Почему бы нам не подождать до послезавтра, – отвечает она. – У меня будет выходной. Хочешь увидеть мою квартиру? Ты еще не видел.

– После того как ты раскритиковала мою, лучше бы твоей быть милой.

– Ну, она скромная. Но мне нравится. Я бы не смогла себе ее позволить, если бы не Зокса. – Зокса, ее соседка-калианка, работает администратором в калианском ресторане. – Сможешь с ней познакомиться. Мы с ней приготовим тебе ужин.

– Ух ты… замечательно.

Итак, план составлен. Все прошло хорошо – настороженность Салит довольно быстро исчезла. Я рад, что попытался. Прокручиваю наш разговор и останавливаю на том изображении Салит, которое мне нравится, а затем устанавливаю его на рабочем столе компьютера. Широкая улыбка белеет на темно-серых губах, глаза с теплотой прищурены. Подумать только, раньше меня пугали черные глаза ее народа!

Я вижу фигуры, застывшие среди суеты на заднем фоне. Офицер-чум в штатском с закатанными белыми рукавами идет через офис. Офицер-человек в форме сидит в другой кабинке; к серым перегородкам прикреплены фотографии и памятки, которые напоминают мне собственные пчелиные соты былых времен. Погодите. Я касаюсь клавиш, увеличиваю снимок, приближаю фотографии, прикрепленные в той кабинке. Да, так и думал. Фото с места преступления из дела Елены Дарлум… те же, что я видел в сети прошлой ночью. Экран моего компьютера заполняет изображение ее отрубленной головы, будто это ревнивая любовница, которая хочет занять место Салит.

Снова открываю на экране «Атлас Хаоса» Вадура, просматриваю еще несколько формул. Я планирую встать на единственный стул и нарисовать большой защитный символ на потолке. Мне нужно похоронить эту комнату в зарослях формул, чтобы ничто не могло в нее проникнуть или даже найти ее, чтобы она существовала за пределами города, тяжело наседающего за каждой стеной. Но в итоге я пролистываю книгу, читаю более длинные отрывки и нахожу это:

«Одной ночью, когда полные дождей ветра хлестали в мои окна, а за задернутыми занавесками мерцали змеиные языки света, я обнаружил, что вижу глубже, чем когда-либо прежде. Вижу катакомбы, прорытые в окружающем нас эфире и соединяющие это царство с теми, которых слишком много, чтобы их можно было постичь, и эта невероятная ясность, казалось, перекликалась с силой шторма, будто сама молния освещала эти туннели. Пока я сидел, вглядываясь в сложную формулу, начертанную мелом на грифельной доске, что лежала передо мной, мое сознание текло то по одному, то по другому коридору, по узким проходам, которые, казалось, были прорезаны в стенах, созданных из сплошного света, и от этих проходов ответвлялись залы. Некоторые из светящихся белых залов наполнял густой клубящийся туман, и ничего не представлялось моему мысленному взору, но в одном из них я обнаружил в дальней стене маленькое окно, или некий проем. Из этого окна, когда я подошел к нему, открывался вид на обычную комнату, в которой за письменным столом спал мужчина, опустив голову и подперев подбородок рукой, но я мог видеть его достаточно ясно, чтобы отметить необычную малость рта. Я понял, сам того не сознавая, что должен разбудить этого мужчину, который не был чум, предупредить об огромной темной силе, которая, как я отчетливо ощущал, сгущалась вокруг него, что я должен поделиться с ним защитными формулами, которые постиг, но когда мужчина поднял голову, чтобы прислушаться к моим словам, было видно, что он напуган и ничего не понимает. А потом между нами поднялся туман, и мужчина, да и само окно исчезли».

Прочитав это, я долго сижу перед компьютером в оцепенении. Хотя меня слегка трясет.

* * *

Квартира у Салит милая, как и ее соседка Зокса. Она из саркинианцев, калианского племени, которое в основном живет на большом острове под названием Сарик Дуул и придерживается куда более умеренных взглядов, чем народ, к которому относится Салит. Зокса немного рассказывает мне о своем племени. Саркинианцы носят не синие, а красные тюрбаны, и теперь я вспоминаю, что действительно видел раньше калианцев в красных тюрбанах. Зокса говорит, как Салит признавалась, что однажды выйдет замуж за саркинианца, поскольку тот примет ее с большей готовностью.

– Но теперь я от нее слышу только о тебе. – Зокса улыбается, и Салит бросает на нее предупреждающий взгляд. Мне нравится соседка, к тому же она очень симпатичная, но нет никого прекраснее Салит.

Их квартира находится в более приятной части субтауна, чем моя – на окраине калианского района, – но она не намного больше моей, однако здесь есть две отдельные спальни и все гораздо чище. Стены не выложены плиткой, как у меня, а выкрашены в приятный терракотовый цвет, под потолком по трафарету нанесен узор из золотой фольги (гордая работа Зоксы). Здесь не только гобелены, картины, статуэтки, отражающие калианскую культуру, но и причудливое смешение забавных пластиковых игрушек, модных журналов и постеров в рамах. В воздухе витает аромат благовоний, я прихлебываю чай, такой же, какой мне предлагали в калианском читальном зале, а из отгороженной от гостиной кухни доносятся дразнящие ароматы.

Когда Зокса уходит на кухню, чтобы что-то там помешать, мы с Салит улыбаемся друг другу. Сегодня днем на ней совсем крошечная черная футболка, которая обнажает большую часть живота, очень гладкого, слегка округлого; я не в восторге от женщин с твердыми, как стиральная доска, животами – это слишком мужеподобно. Короткие рукава обнажают полные, мягкие руки почти до плеч. На Салит пара черных брюк из блестящего шелкового материала, которые сидят низко на бедрах и плотно их облегают. Ее ноги как всегда босы (думаю, если бы она могла не надевать обувь к своей униформе, то так бы и сделала).

Я впитываю ее, пью маленькими глотками, точно вино, наслаждаясь красотой, которая чуть ли не заставляет меня паниковать – как я могу обладать ей, сохранить ее? Не могу от всего этого отказаться. Волосы Салит такие черные, что кажутся почти полуночно-синими, густыми локонами ниспадают на спину, их разделяет пробор, раскрывающий лоб с рельефными шрамами. Нос у Салит несколько широковат, скулы крепкие, но на лице сохранилась привлекательная детская припухлость. Салит загадочно улыбается, полные губы сжаты, словно в надменной усмешке какой-нибудь экзотической принцессы. Непрерывная линия темных бровей слегка опускается между миндалевидными глазами, которые, кажется, лукаво улыбаются мне уголками, хотя без белков нельзя сказать наверняка. Выпуклости ее груди тяжелы, они натягивают маленькую футболку и, кажется, нацеливаются на меня всей своей полнотой. Я и сам чувствую себя переполненным. Набухшим от чего-то побезумней похоти.

Я иду к Салит по разноцветному ковру. Она по-прежнему улыбается той сдержанной улыбкой, которая не может быть ни тоньше, ни проще. Кладу ладони на ее обнаженные плечи, разминаю большими пальцами бледно-серую плоть. Салит запрокидывает голову; я почти на голову выше ее. Ее губы совсем чуть-чуть приоткрываются, издавая едва слышный влажный звук. Я наклоняю голову, и наши языки меняются местами, томно скользя друг по другу, словно совокупляясь независимо от нас. Мои руки медленно скользят по ней, обхватывают, ее грудь прижимается к моей груди. Я провожу правой рукой вниз, к ее пояснице, она восхитительно обнажена под моей ладонью. Я хочу Салит с такой настойчивостью, с таким жадным голодом, что мечтаю смешать атомы своей руки с атомами ее спины. Хочу, чтобы мы соединились губами и поглотили друг друга. Чтобы наши колотящиеся сердца пробились сквозь стесняющие их ребра и слились в один бьющийся с двойной силой орган. Но это нечто большее, чем животный призыв к спариванию, к размножению вида, нечто большее, чем дикие барабаны гормонов. Я понимаю, что все взаимосвязано и мы переплетены, в этом нет сомнений. Наши судьбы записаны на силовых линиях, в созвездиях и даже, возможно, запоздалой мыслью в спящих мозгах Древних.

Я слышу, как в комнату, кажется, возвращается Зокса, и поднимаю взгляд, но она, наверное, нырнула обратно, когда увидела нас сплетенных в центре комнаты.

Салит осторожно отстраняется от меня (возможно, тоже услышала свою соседку). Хрипло шепчет:

– После того, как мы поедим, Зокса уйдет в кино с подругами. Тогда мы сможем побыть одни.

– Ничего не имею против Зоксы, – шепчу я в ответ, – но рад это слышать.

Еда сама по себе чувственная перегрузка: все, начиная с блюд, сопровождающего их вина, благовоний, калианской музыки на заднем плане, экзотической обстановки, – все это словно сговорилось поднять меня в другое, возвышенное состояние сознания. В другую вселенную, в центре которой, точно всепоглощающая черная звезда, находится моя Салит, по-прежнему одаривающая меня через стол загадочными улыбками, даже не переставая жевать.

Мне нравятся все блюда, кроме глебби, который по вкусу напоминает ящерицу размером с ламу. Салит говорит, что это одно из тех созданий, которые выращены, разделаны и упакованы в компании ее отца. Не думаю, что глебби был бы лучше на вкус, если бы родился и вырос натуральным образом (с таким незначительным дополнением, как голова). На десерт у нас сладкий суп и немного некалианского эспрессо. Пока я остужаю горячий суп в ложке, Зокса поворачивается к Салит и что-то тихо произносит по-калиански. Салит отвечает, и они обе смеются.

– Эй, – ворчу я, – давайте без этого.

Гляжу на них обеих одновременно и до меня наконец доходит. У Зоксы нет на лице «вен Уггиуту», ритуальных шрамов, которые есть у Салит.

– Зокса, – спрашиваю я, – чему поклоняются саркинианцы? Разве вы не верите в Уггиуту?

– О нет, – говорит она, – мы в него верим, все в порядке. Но мы ему не поклоняемся. Для нас он не бог и дьявол одновременно, а просто дьявол. Много веков назад мой народ отправился на больших кораблях на свободный остров Сарик Дуул и поселился там, чтобы спастись от влияния Уггиуту. Наши жрецы окружили все побережье Сарик Дуула защитными знаками, которые начертили на песке и которые даже теперь заново рисуют раз в год. Мы поклоняемся Богам-теням, которые сражались с Уггиуту и его братьями и усыпили его, заковав в магические цепи.

– Я немного рассказывала ему об этом, – говорит Салит.

– А что еще ты знаешь об этих Богах-тенях, чего не знает народ Салит? – спрашиваю я.

– Больше ничего. Вероятно, именно поэтому все больше людей не следуют нашей вере – о Богах-тенях так мало известно, даже об их внешности или именах, что особенно и не в чем разбираться. Но они победили «дьяволов», и для меня этого достаточно.

– А сама ты исповедуешь эту религию? Молишься?

– Да, исповедую. Но мы не молимся… не просим помощи и руководства. Боги-тени ушли, у них здесь больше нет такого влияния, как у Уггиуту. Мы скорее просто выражаем благодарность их памяти. Если они нас как-то услышат – отлично. Если Уггиуту когда-нибудь освободится от своих цепей и проснется, мы хотим, чтобы они вернулись. Хотим оставаться на их стороне.

Я поворачиваюсь к Салит.

– Думаю, тебе следует перейти в религию Зоксы, Салли.

– Я же говорила тебе, Крис, я агностик.

Боги-тени – это Старшие боги «Некрономикона», никаких сомнений. И Старейшины, которым поклоняется малоизвестная секта тиккихотто, Храм Горящего Ока. Но эти божества ушли. Неужели они, не дай боги, мертвы?

Я продолжаю дразнить Салит.

– Моя девушка – дьяволопоклонница.

– Твоя девушка, да? – произносит Зокса, шевеля своей единственной длинной бровью.

– Твоя девушка – форсер и собирается ударить тебя своей дубинкой, – говорит Салит.

– Может, сначала наденешь на меня наручники?

Зокса торопливо встает со стула.

– Ла-адно… Лучше уберу со стола и поскорее уйду.

Мы с Салит снова улыбаемся друг другу. Я немного краснею, во мне растет застенчивость. Отведя взгляд, я потягиваю кофе.

Мы помогаем Зоксе убрать со стола, затем пересаживаемся на диван и ждем, пока она уйдет со своими подругами. Поскольку это уже становится нашей любимой привычкой, мы с Салит смотрим ВТ. «Моя девушка», – думаю я. Не могу поверить, что прямо так взял и назвал ее своей девушкой. Она, кажется, не возражает; ее бедро и икра крепко прижимаются к моей ноге, так близко она сидит. Мне до боли хочется положить руку ей на бедро под иссиня-черную шелковую оболочку, обтягивающую упругую плоть, точно кожура фрукт. Не могу заставить себя это сделать, но совершаю нечто более значительное – беру Салит за руку и сплетаю наши пальцы. У нее теплая ладонь. Она пожимает мою руку в ответ, и я замечаю ее взгляд, но сглатываю и не отрываю глаз от ВТ. Да, существует негласное соглашение, которое, учитывая мою повышенную чувствительность в последнее время, я ощущаю глубоко в молекулах, в чакрах и во всем внутри меня. Сегодня вечером у нас духовная связь.

Лениво переведя взгляд с видтанка на ковер, который занимает почти весь пол в гостиной, я восхищаюсь замысловатой вышивкой цветными и металлическими нитями. Ковер имеет форму большого равностороннего креста. Выходит, догадываюсь я, углов у него восемь. В центре прекрасно изображенные охотники, вооруженные чем-то вроде метательных копий, некоторые верхом на больших глебби, преследуют страшных животных, похожих на скатов манта с четырьмя гибкими конечностями под широкими мантиями. Одно из них, встав на дыбы, пастью на обратной стороне плоского тела отрывает охотнику руку. На одном из четырех рукавов креста, защищая друг друга, сгрудились прекрасно одетые женщины – жены или почитательницы героических мужчин, – которые наблюдают за происходящим. На второй части миниатюрное изображение какого-то города со шпилями. На третьей один из пантер-манта жарится на вертеле. А на четвертом – черное сооружение с восемью заостренными минаретами или башнями. Мужчины несут одного из мант, связанного, но, видимо, все еще живого, к зияющей входной двери… очевидно, в качестве подношения. Жертвы.

– Может, съедим одного из этих, когда я приеду в следующий раз? – спрашиваю я, указывая на ковер.

– Голота? Они уже вымерли. Слишком часто на них охотились, наверное.

Я смотрю прямо на Салит.

– Когда я познакомлюсь с твоей семьей?

Теперь Салит избегает моего взгляда и снова поворачивается к ВТ.

– Не знаю…

– Они никогда не примут меня, да?

– Ко мне они были очень терпимы. Они более современные, чем…

– Я не жду, что ты будешь делать выбор.

– Тсс, Кристофер. Не сейчас. Будь что будет.

Сияющая Зокса возвращается попрощаться. Я отпускаю руку Салит, чтобы подняться и поблагодарить соседку. Та без тени смущения обнимает меня. Не хочу, чтобы Салит была кем-то, кроме самой себя, но было бы куда проще, окажись она одной из саркинианцев. Подозреваю, что и семья ее тогда приняла бы меня с большей готовностью. Тем более я с симпатией отношусь к их религиозным убеждениям.

Наконец, мы одни. Сидим, откинувшись на спинку дивана. Надеюсь, я не испортил вечер своим сложным вопросом. Пытаюсь увести разговор в другую сторону.

– Как у тебя дела с той… шваброй… штукой?

– Мы пока никуда не продвинулись. Но нас с напарником попросили оказать помощь в деле, о котором мы с тобой говорили, с проституткой…

– С Еленой Дарлум? – Я практически пробалтываюсь. Кажется, даже выпрямляюсь на диване.

Салит глядит на меня, приподняв бровь.

– А ты действительно следишь за этим?

– Ну… случай необычный. Я немного почитал о нем в сети…

– Что ж, к сожалению, убитые и изуродованные проститутки – не такое уж необычное явление.

– Значит, это считают преступлением на сексуальной почве, раз привлекли тебя…

– Как оказалось, внутри ее тела была сперма.

– Человека? Чум?

Сомнение. Затем:

– Калианца. – Очередная пауза. – Это еще одна причина моего участия в этом деле.

– А сперма была одного мужчины или нескольких?

– Крис, я, правда, не могу об этом говорить…

– Ну, а как насчет разбросанных по всему городу частей тела? Есть идеи по этому поводу? Что с ее пальцем, который насадили на шип кладбищенской ограды?

– Только чокнутый ублюдок, сотворивший все это с ней, мог бы объяснить такое, Крис.

М-м… не лучший поворот разговора. Мне не нравится слышать, как Салит ругается, к тому же, она делается слишком напряженной, даже слегка враждебной. Возможно, я слегка испортил настрой. Надеюсь узнать больше о деле Елены Дарлум, но сейчас не могу давить.

– Горжусь тобой, – говорю я. – Тем, что ты делаешь. Ты такая сильная. Но я о тебе беспокоюсь.

– Я довольно крепкая.

– А еще красивая. – Я снова беру ее за руку и наклоняюсь, чтобы поцеловать. Мгновение или два ее губы кажутся твердыми, слегка сопротивляются, но затем податливо размягчаются. Салит прижимается ко мне. Ее тело очень теплое, на ощупь оно кажется теплее, чем у землянки; внутренний жар поднимается сквозь плотную материю кожи и одежды.

Я прижимаюсь губами к ее шее, прямо под подбородком, Салит запрокидывает голову, призывно выгибает ее. Двигаюсь вниз, к основанию плеча. В моем носу одуряющий аромат волос Салит, темным облаком он наполняет мою голову. Рука с женственной легкостью ложится мне на затылок. Я беру ее, переворачиваю ладонью вверх и прижимаюсь губами к влажному горячему центру, где линии сплетаются в таинственные узоры, некоторые, как им кажется, умеют их расшифровывать. Продолжая держать ее за руку, я встаю и помогаю Салит подняться. Мы вместе идем в спальню.

Дверь закрывается с тихим, но решительным щелчком.

Салит поворачивается ко мне, и мы снова обнимаемся, затем крепко целуемся. Я снова целую ее в шею. То ли это натуральный запах Салит, то ли масло, которое она втирает в кожу, но у нее пряный аромат с землистым оттенком, напоминающий сандаловое дерево или пачули. Чувствуется слабый и не отталкивающий мускусный запах пота. Я поглаживаю ее поясницу, скольжу руками вверх, под край короткой рубашки. Затем провожу ладонями вниз и обхватываю ее полную попку. Салит копирует мои движения и сжимает мои ягодицы.

Я отстраняюсь от нее настолько, чтобы взяться за край ее рубашки и потянуть вверх, словно снимая кожуру со спелого фрукта. Салит помогает мне и натягивает черную мембрану себе на голову. Мелькает выбритая интимная обнаженность ее подмышек. Ее лифчик темно-фиолетовый. Я обхватываю ладонями ее грудь и слегка приподнимаю, чтобы нежно поцеловать соски, которые давят на удерживающую их ткань.

Протянув руку за спину Салит, я расстегиваю лифчик и освобождаю ее грудь. Она мягкая, но сохраняет форму, благодаря уловке молодости, бросающей вызов гравитации. Ореолы и соски такого же темно-серого цвета, как и ее губы. Я снова баюкаю ее грудь, снова покрываю ее медленными, нежными поцелуями, глубоко вдыхая запах плоти. Беру сосок губами – ни один младенец никогда не был таким же довольным. Я мог бы целую вечность вот так класть голову на грудь Салит.

Но, следуя нашей телепатической программе, мы отстраняемся друг от друга, чтобы закончить раздеваться. Я снимаю рубашку, наблюдая, как Салит расстегивает и спускает свои атласные черные брюки. Ее трусики из темно-фиолетового хлопка. Мы обнимаемся, снова целуемся, я ощущаю ладонями и сжимаю ее полные, округлые ягодицы через мягкую ткань… но могу делать только это, пока мои руки не скользнули под резинку. Я снимаю трусики с ее бедер, стягиваю вниз, и она снимает их.

Салит уже полулежит на своей постели, закинув руки за голову, и наблюдает, как я разделываюсь с одеждой. Затем я нависаю над нижней половиной ее тела и принимаюсь исследовать почти пугающее количество чудесных изгибов и плоскостей. Глажу и массирую ее ступни, их подошвы жесткие, даже мозолистые. Она смущенно бормочет что-то о том, что недостаточно часто втирает в кожу лосьон, но, чтобы успокоить ее, я целую их и поднимаюсь наверх. Целую ее голени, икры с едва заметной щетиной, бедра, такие мягкие, какой только может быть плоть. Просовываю под них плечи, обхватываю руками, опускаю лицо к густому, блестящему черному участку потаенной тени, от которого, словно дым благовоний, исходит сильный аромат мускуса. Почти похожий на тлеющие осенние листья.

Мои глаза закрыты. Я слышу над собой тяжелое дыхание, короткие выдохи, которые со свистом вырываются из ноздрей Салит. Или, возможно, слабые вдохи. Поднимаю голову, чтобы снять с языка жесткий волосок, и вижу, что здесь губы такие же темно-серые, как и вокруг ее рта, и здесь они тоже припухли от притока крови. Я снова прижимаюсь к ним ртом и языком, утыкаюсь носом в пышные завитки волос. Но Салит не такая влажная, какой бывала Габи в такие моменты, и я гадаю: действительно ли возбуждаю ее? Возможно, все это совсем ей не близко – не могу себе представить, чтобы женоненавистники-калианцы обращались со своими женщинами подобным образом.

Руки Салит находят мою голову, и она тянет меня выше по своему телу, что снова заставляет меня задуматься: она стесняется или ей дискомфортно? Я вижу в ее руке пластиковую тубу. Она шепчет:

– Вотри в меня немного этого, Крис. У нас нет естественной смазки, как у ваших женщин… смазка у мужчин.

– Облегчает им мастурбацию, да? – нервно шучу я. Выдавливаю немного желе на пальцы и провожу одним у нее внутри так чувственно, как только могу. Там у Салит совсем узко, я слышал, что у калианских мужчин длинные, но очень тонкие члены. Надеюсь, что мы все-таки сможем справиться. Я застенчиво поднимаю взгляд на лицо Салит и растягиваю ее настолько, чтобы ввести второй палец. Чувствую, как она немного выгибает спину, надеюсь, от удовольствия. Ее глаза закрыты, возможно, от наслаждения, хотя, судя по сжатым губам, она, наверное, сама слишком застенчива, чтобы сейчас смотреть на меня.

– Все в порядке? – шепчу я.

Она кивает.

Я нависаю над ней. Опускаюсь на нее всем телом. Начинаю входить, она слегка вздрагивает, сама обхватывает меня и изменяет угол. Я проникаю глубже, скольжу туда и обратно, но это работает в мою пользу, раздразнивает удовольствие, пока – слава Богу – я, наконец, не вхожу в нее до упора, меня полностью охватывает кипящий жар ее нутра. Я почти кончаю, и мне приходится бороться с этим порывом.

Однако я прекрасно справляюсь, поскольку мы любим друг друга уже добрый час. Я сверху, ноги Салит обхватывают меня, словно голодные челюсти гигантского насекомого. Она садится на меня верхом, ее серая грудь опускается на мои ладони, она двигает бедрами, и звуки ее движений стоят в воздухе. Затем я оказываюсь позади, крепко держась за ее талию, ее бедра раздвигаются, а попка плотно прижимается к моему животу. В ямочке на пояснице блестит пот, у нас обоих липкая кожа. Воздух насыщен землистым ароматом и кажется затуманенным. Теперь Салит негромко и хрипло всхлипывает, застенчиво, полузадушено стонет. Несмотря на все ее шокирующее современное бунтарство, она как будто не может полностью отдаться своему удовольствию, напрягается, едва сдерживает его.

Но я громко вскрикиваю, несколько раз, ускоряясь, а затем позволяю себе войти в нее с такой силой, что, кажется, смог бы достать извержением до ее сердца. Надеюсь, не сжимаю ее талию слишком сильно, не слишком глубоко вхожу, но страсть пронзает меня, как ток.

Мы принимаем более расслабленную позу, я снова сверху и двигаюсь очень вяло, гадая, не умру ли от сердечного приступа. Не останавливаясь, тянусь правой рукой и тру пальцами ее клитор. До сегодняшнего дня не был уверен, есть ли у калианок эти чувственные пуговки, и если есть, то разрешается ли их сохранить.

Мое запястье сводит судорогой, но я чувствую, как Салит наконец приближается к кульминации. Она добирается на волне до самого гребня, а затем срывается вниз с гримасой, какие бывают при родах, почти яростно отталкивая мою руку.

– Нет, – настойчиво шепчу я, стараясь ее успокоить, – позволь мне закончить это для тебя, детка…

Салит не отпускает мое запястье.

– Хватит, – выдыхает она, – я все… Я кончила…

– Уверена? Кажется, ты могла бы еще…

– Это пугает. Боюсь, что просто упаду.

– Салит, нет… позволь мне закончить для тебя.

Но она не отпускает мою руку.

– Когда-нибудь потом. Не сейчас, Крис. Это было здорово… Я кончила. Я все. Пока мне хватит.

– Ты рискуешь жизнью на улицах и боишься позволить…

– Тсс, – умоляет она, и, кажется, ее обсидиановые глаза наполняются влагой. Я понимаю, что никогда раньше не видел ее плачущей. – Для меня это сложнее, чем ты можешь представить, Крис. Мне трудно быть влюбленной в мужчину не из моей культуры. Трудно бороться с тем, чего от меня ожидают.

Я обнимаю ее. Прижимаю к себе. Убираю ее волосы, чтобы уткнуться носом в ухо.

– Понимаю, – произношу успокоительно. – Пожалуйста, не бойся. Пожалуйста, не бросай меня.

Она обнимает меня в ответ. Крепко. Но ничего не говорит.

* * *

Не знаю, нужно ли мне придерживаться какой-то последовательности. Не знаю, какую часть Елены Дарлум выложили в городе первой. Могу доверять только своей интуиции, и та приводит меня к каменной скамье посреди вымощенной булыжником пешеходной улицы Салем, в самом сердце старого города чум, в центре Панктауна. Я сижу на скамейке, где нашли лишенное головы, конечностей и сердца туловище Елены. Пятна от него не осталось, но перед моим мысленным взором стоит ее изуродованное тело. Помогает то, что у меня с собой фотографии, распечатанные на компьютере и сложенные в глубокий карман пальто.

Для согрева есть горячий горчичный напиток, купленный у уличного торговца. Напиток чум, не такой популярный, как несколько лет назад, но мне он иногда все еще нравится. Сейчас, с наступлением осени, воздух становится прохладнее (после такой долгой жизни на нижнем уровне меня это слегка ошарашивает). Небо напоминает внутреннюю сторону морской раковины. Сегодня я купил новое пальто – наряд респектабельного бизнесмена, длиной до колен, черное, на ощупь похожее на замшу. В нем, если понадобится, можно спрятать обрез. Денег становится все меньше. Сейчас я просто-напросто не могу искать какую-нибудь прозаическую работу. Я гадаю, сможет ли Салит одолжить мне денег, и отбрасываю эту мысль, злясь на самого себя. Хватит и того, что у меня нет работы, я хочу, чтобы Салит продолжала меня уважать. Как скоро она начнет считать меня ленивым, апатичным бездельником? Как я уже думал раньше (с ужасом), если случится худшее, то разыщу отца (под боком) или мать в Миниозисе. Я мог бы доехать до соседнего города на автобусе или подземке.

У меня есть и другие распечатки – с диаграммами, символами из «Вен Древних». Бальзамом для губ копирую один из них с лежащего у меня на коленях документа, порыв ветра шелестит краями страницы. Я рисую символ на грубом камне, где лежала Елена, обезображенная, неузнаваемая, превращенная в кусок мяса. Нейтрализую любое заклинание, наложенное здесь жертвой. Закрываю одно из окон, которые открывают мои враги. Понятия не имею, кто они. Думаю, они и сами не всегда знакомы друг с другом. Знаю только, что есть те, чьи цели противоположны моим. Сперма калианца внутри разорванной оболочки Елены. Следовательно, кто-то из моих врагов – калианец.

Восковой налет рисунка едва заметен. Видимо, не имеет значения, размажут ли его, сотрут или смоют водой. Важно не художественное средство, а форма, которой оно дает существование. Ее явно не так просто уничтожить. Она проникает в сами атомы камня.

Прежде чем рисовать символ, я кладу ладонь на этот камень, будто на надгробье.

«Ох, Елена. Надеюсь, не я втянул тебя во все это».

Закончив, закрываю свою импровизированную ручку. Встаю, допиваю долгожданный горячий напиток, выбрасываю стаканчик. Засунув руки в карманы нового пальто, иду к станции подземки. Сегодня мне нужно сделать еще семь остановок.

В вестибюле обшарпанного многоквартирного дома, где обнаружили красивую, стройную правую ногу с накрашенными оранжевым лаком ногтями, я провожу бальзамом для губ по стене у самого пола. Заканчиваю и выпрямляюсь как раз в тот момент, когда по лестнице спускается чернокожая женщина. Она бросает на меня подозрительный взгляд. Я улыбаюсь и наношу немного бальзама на губы, ведь тот у меня в руке и вполне безобиден (по крайней мере, для непрофессионала, не знающего о его более впечатляющем применении). Когда женщина выходит на улицу, я с гримасой вытираю губы рукавом. Никогда не пользуюсь бальзамом.

Я рисую восковое граффити на витрине банка. На подоконнике нашли левую ногу Елены. Интересно, сколько людей прошло тогда мимо, лишь мельком бросив на нее взгляд, как сейчас смотрят на мой «акт вандализма».

Символ появляется на крышке почтового ящика, внутри которого почтальон, без сомнения, придя в ярость, обнаружил левую руку без оплаты отправки.

Пришлось поездить, чтобы добраться до отдаленных точек. Никогда прежде я столько не ездил по городу за один раз. Отправился в путь утром, а сейчас уже полдень. Не решаюсь зайти в пекарню, на витрине которой рисую символ, изгоняющий призрак отрубленной правой руки, хотя запахи оттуда идут заманчивые.

Возвращаюсь в центр города по старой маневровой линии, искрящейся на натянутом кабеле. Пока жду автобуса, чтобы добраться до следующей точки с распечатанной карты в моем кармане, решаю убить час в торговом центре «Канберра», купить в ресторанном дворике дешевый ленч.

С террасы второго этажа смотрю на проходящих внизу людей – все равно что наблюдать за микроскопическими организмами, проплывающими по предметному стеклу. В бурлящих массах с притворной значимостью сплетаются мимолетные узоры разноцветных одежд и волос. Или это издевка? Я смотрю на мозаику напольного покрытия, затем перевожу взгляд себе под ноги. Как же выбирали этот дизайн из матово-белых плиток, между которыми виднеются вкрапления аквамаринового цвета? Сознательно? Неосознанно? Напоминает чешую какого-то огромного зверя, который отдыхает, пока мы разгуливаем по его спине, ожидая, что он вот-вот вскочит и стряхнет нас.

В ресторанном дворике сажусь за жирный и липкий, усыпанный крошками стол с подносом, полным плохой китайской еды. Потягивая горячий кисловатый суп, разглядываю гигантский автомат с жевательной резинкой у дальней стены, рядом с детскими аттракционами. Огромные шарики разноцветной жвачки внутри гигантского шара. В нижней левой части этой сферы, которая маячит планетой в космическом пространстве, неровный ряд из шести розовых шариков. Шесть шариков жвачки, соприкасающихся друг с другом. Закон средних величин? Случайность? Такая мелочь. Но в моем нынешнем душевном состоянии она приобретает зловещий оттенок. Шесть зловещих розовых шариков, словно дурное предзнаменование в созвездиях. Словно рыдающая кровью статуя или нашествие саранчи. Я смотрю на мир глазами пророка или сумасшедшего, но так ли далеки эти понятия друг от друга?

Четыре белых пацана лет пятнадцати за столиком неподалеку пристают к молодой маме-чум, сидящей по соседству. У нее малыш в детском креслице, и она пытается игнорировать сексуальные комментарии на свой счет, но я вижу на ее лице затаенный страх. Малыш смеется, сжимая в кулаке жареный корень дилки. Один из молодых людей расстегивает ширинку и ласкает себя под столом, воркуя фальцетом, чтобы привлечь внимание женщины, но у него ничего не получается. Я продолжаю гадать, где же охрана, даже когда уже осознаю, что подлетаю к их столику и нависаю над парнями. В своем новом пальто я ощущаю себя черным столпом.

Они вполне могут быть вооружены. Вероятно, так и есть. А я нет. Один из парней поднимает на меня взгляд, затем легонько толкает локтем соседа. Теперь они все смотрят на меня. Согласно одному из последних веяний моды, все четверо этих уникумов носят футболки с увеличенной фотографией соответствующего их полу органа в состоянии набухания. И вот на такие вещи родители дают деньги. На парнях серые спортивные куртки, лишь чуть-чуть различающиеся оттенками. Все четверо выбриты наголо, если не считать макушек – тонзура наоборот, – еще одна причуда. Все четверо слишком высокие, слишком стройные, черты их лиц слишком идеальные, слишком ровные и самодовольные. Жуткий рисунок, вроде тех шести розовых шариков жвачки. В клетках города прячется болезнь. Рак, который распространяется даже на такие ничтожные организмы, как эти.

Краем глаза я вижу, что юная мать тоже смотрит на меня. Не знаю, что собираюсь сказать, но готовлюсь к тому, что оскорбления и высокомерие прольются на меня. Что парни выступят слаженно.

Но они не выступают. Один что-то бормочет другому, и все они опускают взгляды на остатки еды. Собирают свои напитки. Затем действительно встают, но без насмешливых возгласов или враждебности. При своем нескладном росте парни кажутся поникшими, они шарахаются и от меня, и от испуганной матери. Не глядя на нее, ухожу и я, смущенный по какой-то неведомой причине.

Парни испугались меня. Почему? Потому что я взрослый? Я уже упоминал, что у меня есть подлый прищур, который, несмотря на мое худощавое телосложение, полагаю, защищал меня от лишних нападок. Но только ли в этом дело? Нечто неуловимо большее, что эти животные уловили интуицией зверей джунглей. То, что я убивал людей? То, что я готов и дальше убивать? То, что я на войне? Или даже то, что я нагружаю себя знаниями, а знания – это сила, и сегодня я использую эту силу в чем-то, что можно сравнить только с магией?

Мне не стоит забивать себе голову, но, с другой стороны, очень даже стоит. Совсем другой походкой пересекаю ресторанный дворик и возвращаюсь в торговый центр. Я должен почувствовать власть. Должен верить в свои силы. Должен ощущать, что способен сделать все необходимое.

Узнав о громадности Внешних богов, я осознал ничтожность человечества во Вселенной. Мы для них как амебы. Однако и один-единственный сперматозоид способен зажечь искру жизни. Микроскопический вирус способен разнести губительную чуму…

Я – одинокая клетка-убийца, вторгшаяся в тело Уггиуту. Именно я теперь – рак.

* * *

Нахожу мужской туалет в крупном универмаге, мне кажется, в них меньше хулиганов и опасных наркоманов, чем в обычных туалетах торгового центра. К тому же предпочитаю кабинки писсуарам и всегда запираю дверь. Возможно, именно эта паранойя, уже заложенная в моей натуре, и отвечает за полет фантазии, образный бред… за внезапное беспокойство, с которым я смотрю под ноги, широко расставленные по обе стороны от испачканного основания унитаза.

Внезапно у меня возникает впечатление – нет, осознание, – что количество маленьких цветных плиток на полу под моими подошвами имеет отношение к моей жизни. Точнее к моей смерти. Их количество что-то значит… то ли месяц, то ли день, то ли год, когда я умру. Возможно, их прибавленное число – это возраст, в котором меня не станет. Не понимаю, что именно означает это послание, знаю лишь то, что оно есть. Это сообщение не отправляли, оно было рядом всегда и везде. С тем же успехом я мог бы обнаружить его в количестве жилок на древесном листочке. Но сейчас оно всплыло здесь, благодаря контакту ног с этим полом.

Мне страшно сдвинуться с места, будто я стою на краю пропасти, будто, пошевелившись, увижу фотографию самого себя, иссохшего и серого на больничной койке. Или избитого и окровавленного уже завтра.

Осторожно подняв взгляд к потолку, заканчиваю свои дела и спешу покинуть туалет, который внезапно пугает своей пустотой. Уходя, я не смотрю на пол и даже не гляжу в длинный ряд зеркал над раковинами, из страха перед тем, какие еще тайны и пророчества могут проявиться в количестве моих ресниц или складках на беспокойном лбу.

* * *

Из маневрового вагона, мчащегося по надземному тросу, я вижу размытый город, проносящийся мимо, словно исполинская приливная волна из расплавленного бетона из стали, камня и керамики. Внутри вагон разрисован граффити, будто яркими и уродливыми – внезапно ставшими осязаемыми – мыслями бесконечных пассажиров. В воздухе витает зловоние. Пот, моча, дешевый одеколон и духи, грязные волосы и грязная одежда, нечистоты, черные зубы и гниющие от болезней и наркотиков тела. Все мы разлагаемся, даже я. Стою впритык к незнакомцам, чьих лиц избегаю, разве что, украдкой бросая взгляды на собственное отражение в окнах, вижу, как они украдкой бросают взгляды на меня. Хоть мы и прижаты друг к другу, вдыхаем молекулы, из которых состоят наши ароматы, фактически поглощаем друг друга, кажется, нас связывает лишь это отраженное расстояние, когда мы смотрим на других по ВТ и в кино, очарованные друг другом, но всегда разделенные. Разобщенные в этой запутанной связи.

Я держусь за поручень над головой и изо всех сил стараюсь устоять на ногах, но слегка кренюсь, когда вагон подъезжает к платформе. Поворачиваюсь, чтобы сойти, и вижу впереди калианца, которого несет плотный поток пассажиров. Калианец оглядывается на меня. Его тюрбан красный, а не синий; это один из умеренных сарикианских калианцев, как Зокса, соседка Салит.

Но все же он оглянулся через плечо и, кажется, посмотрел мне прямо в глаза.

Я пытаюсь протиснуться вперед, но не могу вклиниться глубже в толпу. Когда мне удается спуститься на платформу и оглядеться по сторонам, никаких калианцев уже не видно.

Иду по узкому переулку к следующему пункту назначения, несколько осенних листьев огромными жуками улетают с моего пути. Воротник поднят, руки в карманах, я думаю о том, что рассказала мне Зокса про поклонение ее народа Безымянным. Богам-теням, которые заточили Уггиуту.

Пока я иду по этому переулку, за внимание на экране моего сознания борются два образа. И тот и другой берут свое начало в прошлой ночи. Первый образ – чудесное обнаженное тело Салит, бледно-серое, словно вылепленное из полированного камня. Второй – из сна, который приснился мне после того, как Зокса пришла из кино, а я вернулся в свою квартиру. Мне приснилась экскурсия по «Пищевым Продуктам», компании, в которой работает отец Салит. Сама она показывала мне окрестности, но каким-то образом я отстал, заблудился и оказался в огромном темном помещении, похожем на ангар. В этом зале с высокими потолками я подошел к длинному ряду генетически модифицированных животных, которых выращивали без лишних деталей, вроде голов и конечностей. Питательные трубки проникали в обрубки там, где должны были торчать головы, а из других концов существ выходили трубки для отходов. Но когда я приблизился к рядам этих существ, тянувшимся в темноту – так много их было, – то заметил, насколько их тела маленькие и хрупкие. Затем увидел, что дело не только в отсутствии конечностей или голов, у каждого животного на теле была бескровная рана. По обе стороны от этой зияющей дыры виднелись маленькие груди. Я понял, что животные лежат на спине, и осторожно наклонился над ближайшим, чтобы заглянуть в отверстие.

Казалось, внутри этого немертвого тела, словно живая тень, ползла темнота. Сам космос ждал за этим порталом… и космос был живым существом.

– Елена, – прошептал я и очнулся.

Сейчас я выхожу из переулка, а впереди – кладбище, созданное в самые первые дни колонизации. Ограда из черной стали угрожающе топорщится шипами, словно отпугивая древних расхитителей могил. Я подхожу к ограде, сравниваю ее с фотографией из своего кармана, чтобы точно определить нужный участок. Однако меня отвлекает жуткий шепот, и я, прищурившись, разглядываю ряд памятников, наполовину утонувших в сугробах из бурых листьев. Наконец замечаю вертикальное надгробие, на которое проецируется лицо женщины. Она что-то говорит. Рассказывает что-то из своей жизни, записанное незадолго до смерти. Либо несколько мгновений назад кто-то прошел мимо ее камня и активировал сообщение, либо оно неисправно и воспроизводится без остановки (возможно, какой-то шутник поставил перед датчиком цветочный горшок). На другом камне я вижу накатывающие волны океана и пикирующую морскую птицу, но эта запись без звука. Минуту спустя та же птица снова пикирует к воде. Эти образы похожи на призраков, вынужденных вечно обитать в одном месте, снова и снова проживать один и тот же фрагмент времени, приговоренных, словно Прометеи.

Я возвращаюсь к забору и думаю, что нашел правильный шип (сопоставил его с высоким обелиском позади, как на фотографии с места преступления). Однако на этом шипе, в том месте, где насаженный указательный палец правой руки указывал в небо, нет пятна; наверное, бригада уборщиков все стерла. Как здесь что-то нарисовать? Сначала я бросаю взгляд через плечо, затем опускаюсь на колени и воспроизвожу рисунок на тротуаре прямо у основания ограды. Лучшее, что могу сделать.

– Все в порядке, сэр? – спрашивает голос у меня за спиной. На этот раз вовсе не запись. Я встаю и резко оборачиваюсь.

Это форсер в полной черной униформе и при регалиях. Он даже носит черный шлем, хотя при нем ни штурмовой машины, ни тяжелого вооружения; в конце концов, это пригород, внешняя окраина Пакстона, самая безлюдная его часть. Здесь почти можно обойтись без названия Панктаун.

– А, да, спасибо, – заикаюсь я. – Со мной все в порядке. – Показываю предмет в своей ладони, чтобы было видно: – Уронил свой бальзам для губ.

Широко улыбаюсь. Сердце колотится от нетерпеливого желания закончить почти невидимый рисунок у моих ног. Осталось лишь соединить две линии. Я не могу все так оставить.

Форсер склоняет свой жукоподобный шлем, чтобы взглянуть на мои ботинки. Хотел бы я видеть его лицо, его глаза. Что за визуальное усиление он может использовать в этом шлеме? Видит ли восковой рисунок так, будто тот выделяется флуоресцентным цветом? Сглатываю, у меня щелкает в горле, и форсер резко вскидывает голову, возможно, у него и слух обострен.

– Теперь вы направитесь дальше, сэр? – гудит он.

– О… да. – Оглядываюсь через плечо. – Как раз слушал сообщение той женщины, когда уронил бальзам для губ. Хотел прислушаться к тому, что она говорит. Сначала решил, что это дух! – шучу я.

– Какой женщины, сэр?

Я оглядываюсь на некрополь. Шепота больше не слышно.

– О, – говорю я. – Ну…

– Сейчас не стоит задерживаться в этом месте, сэр, – продолжает форсер. – Вы, без сомнения, знаете, что недавно здесь произошло убийство…

Я хочу возразить, что убийство совершено вовсе не здесь – убийца просто оставил тут часть жертвы. Но мне не хочется спорить с офицером, несмотря на раздражение – в других частях Панктауна прямо сейчас убивают людей, а этот человек пристает ко мне в своем уютном пригороде. Что ж, если подумать… Ведь я и сам убийца. Послушно киваю.

– Правда? Убийство? Ну… нет… я просто услышал голос. Когда проходил мимо одного из камней. Но, ох, да, сэр… Теперь я пойду дальше. Спасибо вам.

Он тоже кивает. И стоит на месте, наблюдая за мной. Не двигаясь.

– Я как раз сюда шел, – продолжаю я на ощупь, – потому что немного фанатею, ой… То есть интересуюсь надгробиями. Эпитафиями и всем таким. Я часто думал, что хочу написать об этом книгу. Вот, например… – Я снова поворачиваюсь, чтобы показать на кладбище, и при этом снова роняю бальзам для губ. – Дерьмо! – С этими словами опускаюсь на колени, чтобы поднять его.

Стоя спиной к облаченному в черное блюстителю закона, я торопливо снимаю колпачок и двумя уверенными взмахами завершаю схему. Встав, закрываю бальзам и снова смотрю в лицо мужчине.

– Как я уже говорил, это, наверное, самое старое в Пакстоне кладбище, на котором похоронены останки земных колонистов.

– Так и есть, сэр, – соглашается полицейский. Он отходит в сторону, снова смотрит мне под ноги, а затем опять на лицо. Позволяет ли его особое зрение видеть румянец ярче?

– Что ж, было приятно с вами побеседовать, офицер. Хорошего вечера.

– И вам, сэр.

Я торопливо ухожу, пряча в карман письменный прибор, свою волшебную палочку. Не могу удержаться и оглядываюсь на форсера, тот стоит на месте, его невыразительное забрало повернуто мне вслед. Неужели я только что услышал его тихий голос? Будто он что-то произнес в передатчик внутри шлема? Я смотрю вперед и ускоряю шаг.

Моя следующая остановка – парковка жилого комплекса. Сердце Елены Дарлум нашли на капоте ховеркара, но сейчас этой машины нет на месте. Наверное, владелец еще на работе. Тогда я присаживаюсь на корточки и рисую схему на тротуаре.

Последняя остановка. Солнце начинает клониться к закату, и воздух становится вдвое холоднее, когда я прохожу через автоматические раздвижные двери прачечной «Очиститель». Открыто всю ночь.

Внутри тепло и желто, приятно пахнет моющим средством. Автоматы старого образца, в которых все еще используется вода, выстроены ровными рядами, помятые и оскверненные граффити. Мне нужен второй ряд, третья машина. Именно в ней нашли голову Елены.

Бездомный мужчина спит на трех оранжевых пластиковых стульях, привинченных болтами к полу, напоминая тюк грязной одежды, который ожидает стирки. Не обращая на него внимания, одиночки закладывают или достают вещи. На двух других стульях лихорадочно целуются мальчик и девочка. Грузная и увядшая мать занимается своими делами, а двое ее маленьких детей шумно гоняются друг за другом между рядами. Над кофейным аппаратом, на передней панели которого светомузыкой мигает сообщение «НЕИСПРАВЕН», огромный видеотанк с покрытым граффити экраном.

Даже когда я уже стою, положив руки на прохладную металлическую крышку машины, в которой нашли голову маленькой проститутки, мое внимание захватывает история по ВТ.

Репортаж касается новой офисной башни, ее возводят на Промышленной площади (где находится компания «Пищевые Продукты») на месте недавно снесенного здания «Мангаудис Кристаленс». Я не улавливаю, что именно разместится в новом здании, но показывают кадры со стройки. Металлический каркас неясным скелетом поднимается в небо подобно лестнице, строительным лесам, с которых можно рисовать облака. Поперек каркаса натянута сетка, сачок, паутина… заряженная током низкоуровневой энергии, который стимулирует рост синтетической органики. В ролике ее сравнивают с кораллом. Репортер объясняет нам, непрофессионалам, что этот полуживой материал распределится по всей поверхности заряженной сетки и загустеет до заданной степени за пять недель. Затем еще за неделю его убьют обратным зарядом. После чего останутся только его окостеневшие останки… своего рода экзоскелет, внутри которого деловитыми термитами примутся сновать бизнесмены и бизнесвумен.

Показывают нижнюю часть здания, там органический материал уже начал расти от основания башни. Его поверхность шероховатая на вид, напоминает высушенную шкуру рептилии. Она бледно-зеленая, а не фиолетовая, но сразу же напоминает мне о той башне, которую я когда-то видел из окна своего офиса. Башне, которую я до того дня ни разу не замечал. Башне, слегка напоминавшей увеличенную копию здания, в котором располагались книжный магазин Голуба и бордель Елены. Голуб и Елена… Оба мне знакомы, оба теперь мертвы.

«Живые здания», – думаю я. «Уггиуту», – думаю я.

Черное движение на краю взгляда. Мельком гляжу сквозь большую витрину прачечной. Двое форсеров пересекают небольшую парковку, направляясь в эту сторону. Оба в шлемах. На одном большая двухтактная штурмовая машина, которая, наверное, способна стрелять половиной существующих огнестрельных зарядов.

«Ну вот, – думаю я, – и конец. Последняя моя крупица добра». Торопливо, пока мои внутренности вертятся, словно в одной из стиральных машин, начинаю рисовать на закрытом металлическом люке. Тот вибрирует под моими руками.

Рядом со мной стоит женщина.

– Эй, – говорит она отвратительным голосом, – это моя машина. Я ей уже пользуюсь.

Смотрю на нее своим прищуром. Женщина замолкает и отступает.

Я слышу негромкий приветственный сигнал, когда входные двери приоткрываются.

Рисунок наполовину закончен. К счастью, я уже знаю его наизусть.

Топот тяжелых черных ботинок…

– Сэр?

Я не поднимаю глаз. Мой бальзам для губ стерся до основания.

– Сэр?

– Он не отваливает от моей машины! – сердито ворчит женщина, обращаясь к форсерам, когда они становятся по обе стороны от меня.

Один из них тянется к моему правому локтю. Я домазываю остатки бальзама всего за секунду до того, как в мою руку вцепляется перчатка. Поворачиваюсь к форсерам лицом.

– Привет.

– Сэр, о вас сообщили как о подозрительной личности. Вы не пройдете с нами в сороковой участок для допроса?

– Допроса? Подозрительный…

– Сэр, это второе место преступления, на котором вы появляетесь за последний час. Вам придется пройти с нами в сороковой участок.

Другой форсер убирает в сторону свое оружие и берет из моих рук бальзам для губ… рассматривает его, снимает колпачок, подносит к маленькому отверстию в своем шлеме. Я слышу шипение искусственного вдоха, затем безвредный тюбик с мазью засовывают в карман моего пальто. Форсер оглядывает меня с ног до головы, и я слышу тихое жужжание, когда его окуляр сканирует меня в поисках оружия. Хорошо, что обрез не со мной, хорошо, что пистолет утащил тот грабитель с птичьим лицом.

– Хорошо, сэр, – говорит первый офицер. – Тогда идем?

– Ничего не остается, – обреченно бормочу я.

* * *

Сороковой участок представляет собой приземистое здание из керамики бронзового цвета с бронзовым куполом. Полицейское управление в пригороде довольно маленькое, перед ним даже есть два настоящих дерева. Сначала я предполагаю, что все потому, что штат У-40 невелик, и тут нет специального подразделения по борьбе с сексуальными преступлениями, мне приходится ждать прибытия другой команды… но потом до меня доходит, что раз тело Елены нашли в восьми разных участках, ее убийство выходит за рамки понятия «территория».

Мои запястья прикованы наручниками к подлокотникам стула (оранжевого, прикрученного к полу, как в прачечной), и снова я тупо гляжу в ВТ, чтобы скоротать время, игнорируя прикованного наручниками к соседнему стулу рыдающего мутанта. Его (ее?) массивная бугристая голова тяжело клонится под своим весом и тяжестью отчаяния, свисающие лоскуты мокрой красной плоти скрывают то, что сошло бы за лицо.

– Мистер Руби? – произносит сержант Гаскин, который недавно коротко меня опросил.

Я поднимаю взгляд и вижу, что он приближается ко мне с двумя форсерами без шлемов – не с теми, кто привел меня сюда. Один из них в штатском… дородный, похожий на глыбу чум с мрачно скривленным ртом. Другой офицер в черной униформе – калианка. Гаскин представляет их.

– Детектив Лардин и следователь Екемма-Ур из участка девять «Б», отдел по борьбе с сексуальными преступлениями. У них к вам есть еще несколько вопросов…

Салит не проявляет никаких эмоций. Я тоже. Мы избегаем смотреть друг другу в глаза. Я не удивился, увидев ее. Когда мне сказали, что со мной приедет поговорить другая команда, думаю, я инстинктивно все понял. Когда прозвучало мое имя, что она почувствовала? Уверен, не призналась в том, что мы знакомы. Но я избегаю ее взгляда не только для того, чтобы скрыть наши отношения. Еще от стыда и тоски. Я понимаю, что потерял Салит.

– Пройдемте, пожалуйста, с нами, мистер Руби, – хрипло произносит Лардин, когда мои кандалы со щелчком расстегиваются. Я встаю и прохожу между ним и Салит в маленькую комнату для допросов. Моя рука едва заметно задевает руку Салит, и я едва улавливаю ее аромат, напоминающий запах пачули.

Сажусь. Соглашаюсь на чашку кофе. По-прежнему не смотрю на свою любовь.

– Мистер Руби, – грохочет Лардин, – что вы делали сегодня днем на двух местах преступления, связанных с расследованием убийства?

– Я недавно видел об этом в новостях, сэр, – отвечаю я. – И на полицейском сайте.

– Да. – Салит протягивает пачку бумаг. Мои распечатки, вынутые из пальто во время первого задержания. Фотографии с места преступления. Карты. И диаграммы из «Вен Древних», сделанные мистиком/математиком тиккихотто Скретуу. – Похоже, вас особенно заинтересовал наш сайт, мистер Руби. Особенно нераскрытое убийство Елены Дарлум.

– Почему, мистер Руби? – спрашивает Лардин.

– Буду совершенно честен, – говорю я, опуская взгляд в свой маслянистый черный кофе. Если есть момент, когда бы я не смог посмотреть в глаза Салит, так это сейчас. – И даже соглашусь на сканирование. Причина моего интереса к смерти Елены Дарлум в том, что однажды я был ее клиентом…

– Понятно, – говорит Лардин.

– И когда это было, мистер Руби? – спрашивает Салит сухим мертвым голосом.

Смотрю в ее черные глаза, маслянистые и дымящиеся, как мой кофе.

– Это было до того, как я встретил свою нынешнюю девушку. Мне было одиноко. Я совершил ошибку. Мне стало жаль бедную девушку – она сказала, что хочет покончить с той жизнью, которой жила. Поэтому, услышав в новостях про ее убийство… наверное, я зациклился на этом деле. Был человек, которого я… я… не то чтобы любил. Но я почувствовал себя ужасно из-за всего этого. Думаю… я почувствовал вину за то, что был одним из тех, кто воспользовался ее печальным положением. Думаю, мой интерес к ней стал болезненным и навязчивым. – Теперь я не отрываю взгляда от Салит, а она – от меня. – Но я клянусь, что не причинял ей вреда. Я не убивал ее.

Салит поворачивается на стуле, чтобы обратиться к своему напарнику.

– Сперма в жертве была калианской, – напоминает она ему.

– Это ничего не значит, – зловеще бормочет тот. – То, что ее последними клиентами были двое калианцев, не значит, что именно они ее убили. Убийца, возможно, никогда не кончал в нее и даже не вступал с ней в половую связь.

– Он говорит, что пройдет сканирование на честность, – говорит Салит.

– Вы сделаете это прямо сейчас, мистер Руби? – спрашивает Лардин. – Отказываетесь ли вы от своего права проконсультироваться сначала с адвокатом?

– Да, безусловно, – отвечаю я. – Мне нечего скрывать.

Лардин что-то бормочет Салит, затем встает и выходит из комнаты.

– Что это, Кристофер? – немедленно спрашивает моя девушка, ее голос звучит не менее профессионально, когда она вытаскивает из пачки распечаток страницы «Вен Древних».

– На случай, если ты не догадалась, Сэл, – шепчу я, – у меня интерес к оккультным наукам. Любым, от народных сказок до религии. Вот почему я постоянно спрашиваю тебя об Уггиуту. Вот почему я был в калианском читальном зале. Мне просто неловко было раньше признаться, насколько меня интересуют подобные вещи. Я не хотел, чтобы ты считала меня чудиком.

– Лучше бы ты только им и был. – Салит щурит глаза, которые внезапно становятся скорее пугающими, чем прекрасными. – Потому что, если это ты убил ту девушку, Крис, я тебя на хрен уничтожу.

– Сканирование докажет, что я не лгу.

– Проститутка, Крис. Очень мило…

– Это было до тебя

– Она была так молода…

– Сэл…

– Так что же ты делал с этим оккультным дерьмом? С этими снимками?

– Произносил что-то вроде молитвы на каждом из мест, где была найдена одна из частей ее тела. Честно признаюсь, сегодня я произнес все восемь. Это был ритуал ради того, чтобы помочь ее душе обрести покой. Как уже сказал, Сэл… Я чувствую себя таким виноватым из-за…

Я умолкаю, когда неуклюжий, мощного вида чум возвращается в комнату, держа в руках небольшое устройство. Подойдя ко мне, он большим пальцем грубо прижимает клейкий диск к центру моего лба. Диск торчит там, как индийский бинди. Затем форсер снова садится и активирует устройство для проверки честности. Салит придвигается ближе, чтобы смотреть на сканер сверху. Ее крепко сцепленные пальцы лежат на столе.

– Как вас зовут? – требовательно спрашивает Лардин.

– Кристофер Руби.

– Появлялись ли вы сегодня на каком-либо из мест преступления, связанных со смертью проститутки Елены Дарлум?

– Да, сэр. Я был на всех восьми.

– С какой целью? – Он не сводит глаз с миниатюрных дисплеев устройства.

– Я чувствую себя виноватым из-за того, что занимался с жертвой сексом. – Не могу видеть или интерпретировать показатели сканера, но знаю, что не лгу. – Я посетил каждое место, поскольку чувствую связь с жертвой. Признаюсь, что в каждом месте совершал оккультные ритуалы. Я интересуюсь оккультизмом. – И снова понимаю, что не лгу. Однако повторять часть о том, что ритуалы были молитвами, призванными освободить душу Елены, я не стал… она была не совсем честной.

– Это вы убили Елену Дарлум?

– Нет, сэр, я не убивал Елену Дарлум.

– Вы каким-то образом связаны с тем, кто мог убить Елену Дарлум?

– Насколько мне известно, нет.

– Вам известна личность человека или людей, убивших Елену Дарлум?

– Нет, сэр, неизвестна.

Лардин поднимает свой тяжелый череп и хмуро смотрит на Салит. Она едва заметно кивает, затем поворачивается ко мне. Хотя ее глаза по-прежнему холодно блестят, она произносит:

– Ваша история подтверждается, мистер Руби.

– Отлично, – вздыхаю я. – Эм… так я могу идти?

– Да, но послушай, – хрипло говорит Лардин, тыча пальцем мне в лицо. – Держись, твою мать, подальше от мест преступлений, свежих или старых. Мне не по нутру упыри… даже упыри, которых мучают угрызения совести. Ты просто потратил мое время впустую, пришлось ехать сюда ради этого дикого бреда.

– Мне очень жаль, детектив Лардин.

– И держись подальше от проституток без лицензии! Знаешь, только за это я мог бы надеть на тебя наручники.

– Да, сэр. Я так и поступлю, сэр.

Салит тянется ко мне и отклеивает ото лба диск. Наверное, это последний раз, когда ее пальцы коснутся моей кожи. Глаза у нее по-прежнему холодные и черные, как пистолет в кобуре.

– Можете забрать свои вещи и идти, мистер Руби, – говорит она, поднимаясь и возвращая мои распечатки. – Мы проводим вас до выхода.

Мне возвращают мое новое черное пальто и бумажник. Лардин отходит поговорить с сержантом Гаскином. На мгновение Салит задерживается, и я шепчу ей еще раз.

– Мне очень, очень жаль, что так получилось, Салит. Надеюсь, ты дашь мне шанс позже объяснить все.

Миг нерешительности. Затем:

– Посмотрим. – Она поворачивается ко мне спиной и уходит, чтобы присоединиться к своему напарнику.

Я покидаю накрытый куполом сороковой участок. Снаружи уже опускается ночь, словно улицы Панктауна затапливает самый глубокий космос.

Часть четвертая: Уггиуту

На свою вылазку я надеваю черное пальто, поскольку внизу может быть холодно. Хотя и терпеть не могу пачкать обновки. Но оно помогает спрятать обрез, ремень которого накинут на мое плечо – при необходимости можно просто вскинуть ствол под пальто. В одном кармане у меня коробка с патронами. В другом – разные карты подземки Панктауна, распечатанные с официального сайта Пакстонского транспортного управления.

У меня новый мощный фонарик. А вместо бальзама для губ аэрозольный баллончик с черной краской. Я подумывал о том, чтобы приобрести каску и замаскироваться под ремонтника, но не разобрался, где ее взять. После вчерашнего мне совсем не хочется проблем с форсерами, хотя в тот раз меня и сочли безобидным. Не хочу испытывать судьбу… но по-прежнему чувствую, что обязан узнать, важно ли то, что двадцать один год назад, во время великого землетрясения Храм Горящего Ока оказался точно в эпицентре и погрузился в рукотворные пещеры под городом. Это нечто вроде настойчивого зова то ли в голове, то ли во внутренностях, а я за последние дни научился внимательно прислушиваться к такого рода вещам.

Под черным пальто белая футболка, на которой я прошлой ночью нарисовал баллончиком символ – звезду со стилизованным глазом, зрачок которого похож на языки пламени. Не повредит. Может, даже защитит. Хотя Храму Горящего Ока он пользы не принес.

На еще одном сайте, созданном группой самопровозглашенных «исследователей городов», упоминалось, что храм был «на удивление нетронутым… (сохранившимся) почти полностью», когда они столкнулись с ним несколько лет назад на одном из участков подземки, перекрытом и заброшенном после землетрясения. На мутной фотографии казалось, что здание лежит на дне океана, а авторы/исследователи утверждали, будто их прогнало «большое, белое, похожее на краба существо», которое, предположительно, было роботом-ренегатом. После Профсоюзной войны группа мятежных роботов-рабочих укрылась в заброшенных туннелях подземки и канализации, где теперь они производят самих себя, время от времени пробираясь на поверхность, чтобы украсть или купить припасы на деньги, заработанные разными преступлениями (банда «Чокнутые», состоящая из одних роботов – одна из самых опасных и легендарных в городе). Но исследователи заметили, что район был не из тех, которые обычно ассоциируются с воинственными автоматами и что других они не встретили.

Судя по моим картам, ближе всего к закрытой зоне я смогу добраться по Зеленой линии, а ближайшая станция Зеленой линии – терминал моста Самнера. Я спускаюсь в подземку возле своего дома, откуда начинается первый этап путешествия. Большинство туннелей Панктауна на том же уровне, что и районы субтауна. Вроде того, в котором я живу. Ниже есть еще одна транспортная система – по сути, подземка под подземкой, – но храм опустился не настолько глубоко. Я пересаживаюсь на Зеленую линию и еду до нужного терминала.

Притворяюсь, будто жду на платформе этой маленькой станции, на которой нет ни магазинчиков, ни торговых автоматов, как на станциях покрупнее. На самом же деле – смотрю на вход в туннель справа от меня. Там арка, темноту за которой нарушает свет далеких лампочек то ли техобслуживания, то ли аварийного освещения. Вдоль правой стороны туннеля исчезающий во мраке узкий проход или мостик с перилами, опять же для техобслуживания или аварийной эвакуации.

Я замечаю у входа в туннель камеру системы безопасности и еще пару таких же на станции, но вокруг нет ни патрульных, ни транспортной охраны, ни сторожевых роботов. Лишь немного скучающих людей, которые ждут попутку и стараются друг на друга не смотреть. На станции пахнет, как в раздевалке спортзала средней школы. Массивные, усеянные заклепками балки пересекают потолок и служат опорами. Вдоль облицованных зеленой плиткой стен на длинных экранах висят анимированные рекламные щиты. Прямо сейчас на них крутится шикарная реклама легального борделя «Солон» с большим штатом высокооплачиваемых «Елен».

Почти беззвучно подъезжает вытянутый точно пуля поезд. Большинство пассажиров, ожидающих вместе со мной, поднимается на борт, некоторые покидают зависший вагон и рысью взбегают наверх (на этой платформе нет даже эскалатора). Когда поезд трогается, со мной остаются только двое. Мне сделать свой ход сейчас, пока не прибыло больше народа, или, наоборот, предпочтительней, чтобы их стало больше? Что лучше: меньше людей, которые меня заметят, или больше людей, которые меня прикроют?

Пока я пытаюсь принять решение, появляется еще один поезд. Повинуясь импульсу, делаю ход… быстро иду к концу платформы, перекидываю ноги через низенькое ограждение, которое перекрывает проход для технического персонала, и ныряю в темноту.

Поезд трогается с места, и я прижимаюсь к грязной кафельной стене, влажный теплый воздух окатывает меня грязными волнами, а затем состав исчезает, и вдали раздается затихающее шипение. Воцаряется жуткая, густая тишина, она паутиной опутывает меня. Я разворачиваюсь и начинаю идти по узкому, приподнятому мостку, радуясь, что на нем есть перила. Благодаря обычным осветительным полосам фонарик мне пока не нужен. А вот наличие обреза радует, несмотря на его вес и впивающийся в плечо ремень. Окраины Панктауна достаточно страшны и средь бела дня. Рассчитываю не потратить сегодня жизнь впустую… особенно из-за смутного предчувствия, что в разрушенном храме врагов Уггиуту можно кое-что узнать.

В туннеле не так холодно, как я себе представлял, но довольно влажно. Капля воды тяжело шлепается мне на голову, когда я переступаю через лужу. Тут и там к стене прикреплены запертые ящики, в которых, наверное, прячутся механизмы, компьютерные консоли. Трубопроводы и кабели в оплетке сопровождают меня некоторое время, затем сворачивают в сторону или исчезают, а на их месте появляются новые, они извиваются по плиткам корнями огромных деревьев.

Судя по картам, скоро я встречу еще одну станцию… старую станцию «Паровой проспект». Но ее не использовали со времени землетрясения, несмотря на то, что за день мимо бесчисленное количество раз проносятся поезда. Станция расположена на внешнем краю наиболее поврежденного участка подземки. Другие станции-призраки, расположенные в сердце этого заброшенного сектора, далеко не так доступны… их не видно из окон поездов. Некоторые даже сровняло с землей, погребло под тоннами щебня.

Еще один поезд внезапно надвигается на меня и со свистом проносится мимо, я пригибаюсь и хватаюсь за перила, отчасти чтобы спрятаться, отчасти из инстинктивного страха слететь с мостка. Слегка приподняв голову, вижу размытые лица в желтых рамах окон. Глядит ли на меня эта молодая женщина с изможденным лицом? Затем состав исчезает, будто это всего лишь поезд-призрак, полный привидений. Немного пошатываясь, я поднимаюсь и продолжаю путь.

Узкий выступ выходит к широкой платформе, я шагаю сквозь новую арку, чтобы попасть на станцию. Здесь включено достаточно ламп, чтобы она могла сойти за действующую. Но сколько бы граффити ни было на настоящих станциях, я никогда не видел стен, настолько густо покрытых ими. Не осталось ни одной свободной молекулы облицовочных плиток. Символы банд, непристойные карикатуры, признания в любви или в похоти, немного по-настоящему прекрасного искусства и много абстрактного хаоса атакуют взрывами цвета… и говорят о плотном движении «исследователей города». Меня беспокоят камеры слежения, которые зафиксировали мой вход в лабиринт, но, по-видимому, раньше они никому не мешали. И в самом деле, двое молодых людей сидят на скамейке так, словно ожидают, что их поезд вот-вот подойдет. Они поворачиваются в мою сторону, и меня охватывает сомнение: стоит ли идти дальше? Один из парней небрежно отхлебывает из бутылки «Дзуб».

Я шагаю вперед, сообразив, что они не собираются насмехаться надо мной или наезжать (или просто выпрашивать мелочь). Парни возвращаются к своему тихому разговору, а я перепрыгиваю через турникет, чтобы пройти за темными автоматическими кассами станции.

С мозаичных стен перехода осыпалась плитка. Впереди из-за угла выскакивает маленькое темное животное. Я переступаю через промокший матрас посреди перехода. Кругом пустые банки и бутылки, использованные презервативы, похожие на дохлых медуз. Интересно, кто же поддерживают работу освещения – ремонтные бригады или молодежь и мутанты, которые прячутся в этих туннелях?

Переход разветвляется на несколько рукавов, которые ведут к другим станциям или к лестницам на улицу. Все выходы наверху сейчас должны быть перекрыты (если только молодежь или бездомные не проломили их, чтобы лучше связать свои убежища). Я снова сверяюсь с распечатками с сайта городских исследователей, затем перехожу на другую сторону. Это приведет меня к старому терминалу «Улица Ткачей». И эта станция будет ближайшей к тому месту, где засыпали часть улицы, просевшей два десятилетия назад, когда там разверзлась земля.

Вдоль нового прохода работает меньше ламп, и половина из них беспорядочно пульсирует, словно трепещущие свечи. Однако рекламный дисплей на стене все еще работает, удивительно… он подключается к трансляции текущего рекламного блока и воспроизводит его для меня одного. По крайней мере, путь мне освещает… но когда я добираюсь до конца этого длинного, блестящего коридора, и реклама, и дополнительные светильники остаются позади. Я включаю фонарик и мгновение спустя вступаю в терминал «Улица Ткачей».

Его сильно повредила вода. Половину платформы занимает лужа, больше похожая на пруд. Опорные балки под слоем ржавчины выглядят как сталактиты. Можно подумать, это части затонувшего корабля, настолько сильно некоторые из них покрылись коркой – они выглядят почти органикой. Пол усеян мусором и битым стеклом, граффити есть, но их не так много, как на «Паровом проспекте». Луч фонарика силен, но не может достать до туннеля, который зияет в дальнем конце платформы. Там не горит свет; туннель заброшен, а местами даже обрушился под тоннами камня, бетона и стали. Это мой пункт назначения… поскольку именно там покоится Храм Горящего Ока с ближайшими к нему окрестностями.

Я набираюсь храбрости и иду вперед, освещая торговые автоматы. Конфеты и сэндвичи давно украдены, но внутри еще остались газеты, и я наклоняюсь поближе к пыльному окошку, чтобы прочитать заголовки номера, который вышел, когда мне было всего восемь лет.

– Надеюсь, ты не пойдешь в туннель, – произносит за моей спиной хриплый голос.

Я оборачиваюсь, одной рукой направляя фонарик, а другой нащупывая обрез. Его короткий толстый ствол цепляется за отворот. Черт с ним, если понадобится, выстрелю через пальто, каким бы красивым и замшевым оно ни было.

На платформе лицами ко мне стоят два мутанта, ярко освещенные лучом моего фонаря. Бывают мутанты и мутанты. Так вот эти – по-настоящему мутировавшие мутанты.

Сначала мне кажется, что их только двое, затем я понимаю, что у одного из них на руках есть еще и маленький мутант. У того постоянные судороги, и он завернут в рваное одеяло, будто младенец, голова его размером и формой напоминает арбуз, который сгнил и стал сине-черным. Глаза маленькие и совершенно белые, из них текут липкие слезы, и свет фонарика заставляет их светиться как у гиены. Кажется, у него нет конечностей. У существа, которое его держит, пятнистая черновато-фиолетовая кожа, как у засиженного мухами и раздутого от газов трупа. В отличие от младенца, у этого есть волосы, хотя и тонкие, как у мумии. Лицо настолько раздутое и бугристое, что все покрыто неровными складками – даже глаз и рта не различить. На нем заляпанная футболка с рекламой группы «Похотливые мартышки». Одна рука тонкая, как у скелета, но, по крайней мере, на ней есть кисть, другая в три раза толще моей и заканчивается чем-то вроде костяного шара. У третьего мутанта кожа, напротив, ярко-розовая, но покрытая желтоватыми то ли узелками, то ли опухолями, в изобилии напирающими друг на друга тут и там, пока они не становятся похожими на неровный слой мясистых мыльных пузырей. У этого, по крайней мере, более человеческое лицо, но я не представляю, как он может быть живым с такой огромной дырой прямо в центре обнаженной груди. В него будто попали огромным пушечным ядром, а затем края раны зажили.

Я вытаскиваю свой голос из тех глубин, где он прятался, и осторожно спрашиваю:

– Почему бы мне не пойти в туннель?

– Какие-то детишки зашли туда повеселиться, подурачиться, – бормочет тот из темнокожих мутантов, что крупнее, с распухшим лицом, – около двух месяцев назад. А обратно так и не вышли.

– Один из наших друзей слышал, как они кричали, – добавляет розовый мутант.

– А вы сами никогда туда не ходите? – спрашиваю я, по-прежнему целясь в них, несмотря на то, что троица, похоже, явилась с пустыми руками (а кое-кто даже без рук).

– Нет, – хором отвечают оба больших мутанта.

– Почему?

– В том туннеле отрава, – говорит розовый.

– Отрава? Радиация?

– Нет, не это. Что-то еще. Там внутри зло. Крабы…

– Крабы? А это что такое?

– Как-то я видел одного, – хрипло вылетает из темной щели рта черного мутанта. – Вроде краба, который ходит на двух длинных ногах, и спереди у него еще ноги, похожие на руки. А головы нет. Там, где обычно голова, что-то вроде цветка. Цветка или растения, у которого все листья шевелятся. – Для объяснения он жутко шевелит пальцами здоровой руки. – Оно погналось за мной, но я убежал.

– Так почему вы остаетесь здесь? Что им помешает прийти сюда за вами?

– Они не покидают туннель, – отвечает он. – А мой отец, – при этих словах он поднимает дрожащего младенца чуть повыше, – может издавать пугающие звуки… очень высокие, они не нравятся крабам. – Мне кажется, черный мутант улыбается. – Они от этого визжат и убегают.

Неудивительно, что они не носят с собой копья или самодельные самострелы. Я опускаю обрез, убедившись, что меня просто хотят предупредить.

– Они тоже мутанты?

– Нет, – отвечает пупырчатый, его единственный ясный глаз серьезен. – Они демоны.

Я бросаю взгляд в сторону чрева туннеля, поглощенного окружающей чернотой, словно черная дыра в черном космосе.

– Не хочу туда идти, – говорю я, – но должен. Мне нужно взглянуть на храм…

– Теперь храм принадлежит им. Они его изменили, – сообщает чернокожий.

Гляжу на него с сомнением.

– Откуда ты знаешь, если никогда туда не ходишь?

– Я заходил недалеко в туннель – в тот раз и увидел краба, – отвечает он. – А мой отец с двумя другими мужчинами однажды прошел его весь до самого конца. Один из мужчин не вернулся, хотя его схватил не краб… Отцу показалось, что это были двое в мантиях. Он издал свои звуки, чтобы отпугнуть то, что преследовало его и человека, который его нес.

– Не входите туда, мистер, – серьезно говорит розовый. Кивает на маленького, который трясется все сильнее, а глаза его все сильнее слезятся, он явно взволнован. – Пит расстроен. Он беспокоится о вас. И думает, что вы пробудите зло.

– Мне жаль. Правда, – говорю я. – Но я – не зло. И не один из них. Я хочу сразиться с ними. Хочу остановить распространение зла.

Впервые я слышу бульканье, исходящее от… Пита, он будто задыхается от мокроты. Розовый наклоняет голову ближе к искривленным губам карлика. Несколько мгновений спустя снова выпрямляется и выглядит мрачным.

– Пит говорит, что тогда хочет пойти с вами. Чтобы защитить вас. Значит, мы тоже идем.

– Ну… Я ценю это, но… Мне тоже не хочется, чтобы вы оказались в опасности…

– Пит настаивает.

Я киваю, наблюдая, как глаза лишенного конечностей спеленатого существа вспыхивают в моем луче.

– Ну… Ладно, – заикаюсь я. – Спасибо, Пит.

* * *

Я предлагаю подождать, пока мои новые спутники не принесут фонарики из своего лагеря, где бы тот ни был, но черный мутант Фалько бормочет:

– Нам не нужны фонарики, Крис.

Хуп, розовый, с огромной дырой в животе, первым спускается к железнодорожному полотну и входит в туннель, достаточно широкий, чтобы поместились две пары репульсорных рельс, идущих в противоположных направлениях. Я двигаюсь в середине (и мне очень нужен фонарик), а Фалько замыкает шествие, держа на одной руке своего отца Пита.

Я слышу, как кое-где вода капает с потолка, а кое-где стекает струйками по изогнутой стене. Слышу, как маленькие живые существа прежде, чем мой луч успевает их коснуться, юркают в наводящие тревогу трещины в стенах или за груды бетонного крошева. Местами из центра железнодорожного полотна выступают балки, поддерживая провисающий участок потолка. Не может быть, чтобы эти колонны находились тут, когда тоннели использовались, наверное, их установили после землетрясения, чтобы не дать обрушиться еще большему количеству зданий. Некоторые крупные трещины в стенах выглядят заделанными. И все же мне бы не хотелось находиться здесь, когда случится еще одно сильное землетрясение.

Молча мы проходим отрезок, где туннель грохочет, а воздух слегка вибрирует. Это не может быть поезд в параллельном туннеле – поезда не такие шумные. Наверное, за стеной какой-то громоздкий механизм или что-то еще. Гул исчезает позади, и атмосфера снова становится мертвенно спокойной. Никто не разговаривает, но раз или два, кажется, я слышу тихое бульканье Пита.

Хуп останавливается, и я чуть не врезаюсь ему в спину. Направляю яркий свет фонарика мимо мутанта и понимаю, что случилось. Впереди туннель до самого изогнутого потолка забит кучами разбитого бетона, перекрученными балками, грудами керамической плитки, отвалившейся от потолка и стен, будто сброшенная драконья чешуя… тут есть даже парочка почти полностью погребенных ховеркаров. Мой гид показывает на один покрытой волдырями рукой и шепчет:

– После землетрясения ремонтники расчистили только помост, чтобы выжившие эвакуировались из храма. Мы можем пройти этой дорогой.

– В храме были выжившие? – шепчу я.

– Думаю, в тот момент там было всего несколько человек, и только один умер. Давай… – Хуп на цыпочках дотягивается до металлических перил и довольно проворно забирается наверх.

С большим трудом взбираюсь на узкий помост (какими бы дружелюбными ни казались мои спутники, я не стану передавать им свой обрез) и отступаю назад, чтобы Фалько мог передать Пита в руки Хупа. Затем наклоняюсь, чтобы помочь подняться Фалько – его тяжелая изуродованная рука мешает справиться самостоятельно (когда он практически падает в мои объятия, я вдыхаю больше запаха моего нового друга, чем хотелось бы, а пахнет он так же, как и выглядит – как труп). Вернув Пита его сыну, Хуп снова встает во главе, и мы начинаем протискиваться мимо горы щебня, которая перегораживает горловину старой подземки. Проход узкий, я не раз цепляюсь пальто за металлические стойки или каменные выступы. На голову льется вода. Я кашляю от поднятой пыли, которая оседает на плечах и на лице. Пылинки мелькают в луче фонарика, словно планктон. Я замечаю, что граффити исчезли. Вокруг больше нет пустых пивных банок.

Коридор тянется очень глубоко, как ствол шахты или тесный туннель внутри пирамиды. По пути я вижу еще несколько машин, застрявших среди руин, освещаю одну – она лежит возле подиума, смятая – и жалею, что сделал это: у похожего на мумию трупа, придавленного панелью управления, уцелели все зубы, а глаз нет.

Но наконец гора начинает отступать от потолка. Здесь яснее, чем в забитой людьми подземке, видно, что после обрушения, случившегося два десятилетия назад, потолок заменили, чтобы перестроить улицы над нашими головами. Но рухнувшие обломки старой улицы по финансовым соображениям не убирали со старых репульсорных путей. Перед нами кусочек Панктауна двадцатилетней давности, почти нетронутый, сохраненный в янтаре тьмы.

Старая улица возлежит на толстом неровном слое из бетона, грязи и камня, несколько покоящихся на нем строений едва не задевают крышами темный потолок. Мы карабкаемся вверх по этому ровному плато. Тротуар в основном уцелел, за исключением тех мест по краям, где он обломился об изогнутые стены туннеля. Здесь есть маленькая пекарня тиккихотто, от которой по большому счету остался только остов – плоская крыша провалилась, а из внутренностей торчит большая разорванная канализационная труба, но я вижу рекламу, все еще висящую на покореженной, но уцелевшей пластиковой витрине. Рядом стоит почтовый ящик, прикрученный к сохранившейся полоске тротуара. Интересно, лежат ли внутри письма, ожидая попасть в руки влюбленных и сборщиков счетов?

За пекарней кирпичное многоквартирное здание, у которого срезан второй этаж (вероятно, не во время землетрясения, а позже ремонтными бригадами, чтобы заново заделать потолок), на нижнем этаже аптека тиккихотто (в витрине сохранились вывески – некоторые на английском, а другие нет)… и, видимо, вокруг самого большого из этих заброшенных зданий есть и другие в разной степени разрушения, но нам нужно именно это, оно – наш пункт назначения. Мы добрались до Храма Горящего Ока.

На самом деле у него всего один этаж и плоская крыша, которая в основном уцелела, хотя кое-где прогнулась, а груды щебня на ней угрожают сровнять с землей другие секции. Окон мало, украшений совсем нет – неприглядно для храма. Похоже, когда-то это была небольшая школа или детский сад. Я сразу же замечаю кое-что – нигде нет символа вроде того, что нарисован на моей футболке, знака Старейшин, богов, которым поклоняется эта малоизвестная секта. Я нигде не вижу пятиконечную звезду с глазом внутри и колеблющимся пламенем вместо зрачка.

– Глаза убрали, да? – шепчу я Фалько.

– Да. Демоны. Или люди в мантиях.

В мои барабанные перепонки словно вонзаются ножи для колки льда. Я роняю фонарик и закрываю уши ладонями, морщась от боли. Мозг разжижается, превращаясь в дымящуюся кровь, которая вот-вот потечет у меня между пальцами. Я опускаюсь на колени, собираясь заплакать. Но тут ножи исчезают, я задыхаюсь, всхлипываю и падаю на четвереньки.

Хуп приседает рядом, кладет руку мне на спину.

– С тобой все в порядке? – шепчет он.

– Что это было? – Тяжело дыша, я подтягиваю к себе фонарик.

– Это Пит. Он увидел позади нас одного из демонов. – Хуп поддерживает меня, помогая встать. – Того уже нет.

– Если он снова это сделает, на нас обрушится потолок, – говорю я, глядя на дрожащего маленького мутанта с заплаканными глазами. Пит, кажется, смотрит на меня.

– Давайте выйдем на открытое место, – предлагает Фалько, направляясь к дверям храма. Створки наполовину сорваны с петель. – Пусть лучше Пит войдет первым.

– Да, – соглашаюсь я, нервно оглядываюсь по сторонам и следую за ним. Хуп держится за мной.

Вестибюль и первый зал пусты. Мебель вывезли, или ее вообще никогда не было? Никаких картин, гобеленов, мемориальных досок, идолов, подсвечников или курильниц для благовоний – ничего доказывающего, что здесь было место поклонения. Хотя я замечаю, что все потолки выкрашены в черный цвет, а стены и полы – в белый. Мы проходим по коридору в большой центральный зал, похожий на классную комнату без парт, но здесь нет ничего, наводящего на мысль о богослужении.

Посреди зала стоит кровать с красивым латунным изголовьем и простынями, которые выглядят так, будто они из белого атласа под толстым слоем черной крови, похожей на огромный струп. На кровати лежит обнаженный торс молодого человека с зияющей дырой в груди. Из раны торчит погасшая толстая свеча белого цвета. Я слишком рано заявил, что здесь нет подсвечников. Кажется, от тела лучами расходятся нити паутины, и я отслеживаю одну лучом фонарика. Паутина тянется от свечки до стены справа от меня. Там к штукатурке прибито человеческое сердце. Я следую за другой нитью, больше похожей на белый пластиковый шпагат, – она прикреплена к человеческой голове, прибитой шипами к стене через глаза и уши. Я знаю, к чему еще крепится опоясывающая зал паутина. К руке. К другой руке. К ноге. К еще одной ноге. К одинокому пальцу, указывающему на черный, похожий на разверстое ночное небо, потолок. Кровь стекает по стенам там, где прибиты части тела, словно жуткие артефакты, выставленные в каком-нибудь музее. Какой паук сплел эту кошмарную паутину?

– Мы не одни, – шепчет Фалько.

Я начинаю оборачиваться. Ожидаю снова услышать жуткую беззвучную атаку Пита. Вместо этого раздается знакомый голос:

– Здесь ты и Елену убил, Кристофер?

В дверном проеме стоит фигура в черной униформе, направляя на нас зловещую двуручную штурмовую машину, которая способна стрелять практически любым снарядом или лучом, который только можно представить. Причем одновременно. Лицо фигуры скрывает блестящий шлем, похожий на голову муравья, и я знаю, что он обеспечивает владельца ночным зрением, позволяя видеть в полной темноте. Но, несмотря на шлем и искаженный голос, я узнаю…

– …Салит. – Я поднимаю руку к Питу, давая понять, что ему не нужно кричать. Затем поворачиваюсь к ней, стараясь держать руки подальше от себя, подальше от перекинутого через плечо дробовика.

– Это твои сообщники, Крис, или ты и их собирался убить?

– Убить нас? – Фалько отступает от меня. Хуп тоже начинает пятиться. Нельзя их винить, они же видят направленное на меня оружие форсера.

– Не собирался я вас убивать! – кричу я, когда они принимаются пробираться к другой двери в дальнем конце зала, подныривая под нити пластиковой паутины.

– Эй! – Салит направляет на них стволы. – Я с вами еще не закончила!

– Они безобидны, Сэл. – Я преграждаю ей путь и слышу, как Фалько и Хуп бросаются в дверной проем в поисках выхода. Надеюсь, они благополучно доберутся домой. – Они ничего не знают. Я случайно столкнулся с ними, и они помогли мне найти это место. – Заглядываю ей через плечо. – Лардин здесь, с тобой?

– Нет. Это личное расследование, Кристофер. Я следила за тобой.

– Ты ведь знаешь, я не убивал ту проститутку.

– Может, и нет… но так совпало, что ты ее трахнул. И посещал места преступлений, где были найдены части ее тела. А теперь, как бы случайно, ты здесь с другим человеком, который расчленен точно так же.

Я невольно делаю шаг к ней.

– Сканирование доказало, что я не убивал Елену, что я не имею никакого отношения к убийцам и даже не знаю, кто они такие.

Салит убирает одну руку с оружия, расстегивает и снимает свой прочный, но легкий керамический шлем. Затем подходит ближе, чтобы разглядеть меня в свете моего фонарика.

– Тогда как ты все объяснишь, Крис? Что это такое? И как ты об этом узнал?

– Я не знал о теле. Знал только, что храм был в некотором роде примечательным. Чувствовал это. Я со всем этим связан, но не так, как ты думаешь… это непросто объяснить.

– Что ж, тебе лучше постараться, Крис, потому что я склоняюсь к тому, чтобы арестовать тебя прямо сейчас.

Я беспомощно размахиваю руками.

– Салит… есть секта, которая занимается этим. Этим и другими жуткими вещами. Вероятно, сект несколько, и они, возможно, слабо связаны между собой, но объединены общей целью – хотят пробудить и освободить Уггиуту. Его и остальных Пришлых. Они поклоняются богу твоего народа, но не так, как ты привыкла. Не ради того, чтобы отдавать дань уважения, не ради молитв, а для того, чтобы стать его деятельными слугами, его живыми руками.

– Крис…

– Оглянись вокруг. Это явный ритуал.

– Серийные убийцы к такому склонны.

– Я думал, ты агностик, Салит. Если ты можешь верить в Уггиуту, почему бы не поверить в то, что существуют фанатики, творящие подобное ради того, чтобы его призвать? Уггиуту пронизывает Пакстон, Сэл… он повсюду вокруг нас, во всем…

– У тебя мозги спеклись, Кристофер. Послушай сам себя.

– Этот город – само зло…

– Городу для зла не нужен дьявол. Это работа его собственных жителей. – Она смещает свой вес и вес своего оружия. – Как ты узнал об этом месте, Крис?

– Из чертовой сети!

– Если ты ждешь, что я поверю, будто ты просто наткнулся на тело, изрезанное точь-в-точь так же, как та проститутка, то…

– Не бывает совпадений. Есть только закономерности. Я сам в этом переплетении. Слушай… я знал кое-кого, ясно? Этот человек увлекался оккультными штучками. Сначала несерьезно, ради игры. Но он провел ритуал по очень, очень редкой и мощной книге. Осталась открытая дверь, и силы просочились сквозь нее. С тех пор все становилось только хуже. И думаю, они продолжат ухудшаться, пока не достигнут апогея.

– Как получилось, что дилетант, играясь, смог открыть портал или что-то подобное, а подготовленные секты – нет?

– Уверен, что они могут, но она нанесла больше вреда, поскольку у нее была та книга, а теперь сектанты ощутили хлынувшую сквозь них силу и активизировались.

– Почему же у них нет той книги?

– Она невероятно редкая, и ее изымают…

– Так откуда твой друг ее взял?

– От другого друга, которого убили. Обезглавили. Неизвестно кто – то ли эти сектанты, то ли другие тайные группировки, которые пытаются сектантам помешать. Как и я. В любом случае, они явно не нашли диск, на котором у нее была книга. Может, ошиблись в поисках оригинала.

– И где твоя подруга, эта дилетантка? Ты сказал «она». – В голосе Салит звучит не только сомнение, но и ревность.

Я смотрю на оружие в ее руках, по-прежнему направленное мне в живот всеми этими стволами и соплами. Надеюсь, она понимает, что с помощью этой штуки может навсегда завалить весь туннель. Снова перевожу взгляд на ее лицо и признаюсь:

– Я ее убил.

– Ты… ее убил.

– Она была моей бывшей девушкой, Салит. Я не убивал Елену. И не убивал этого парня, кем бы он ни был. Но… да… я…

Белое пятно, какой-то контур появляется в дверном проеме позади Салит. Я резко запускаю руку под пальто, выхватываю обрез, кричу ей, чтобы убралась с дороги, и она подчиняется – думаю, решила, что я собираюсь застрелить ее, – и стреляю в краба. Пробиваю его насквозь как раз в тот момент, когда четыре верхние лапы твари уже тянутся к спине Салит. Вспышка от выстрела освещает разделенные на фаланги конечности, колючие клешни на их концах и полупрозрачную морскую анемону вместо головы. От удара плотного роя моей дроби, пробившей костяную броню, тварь отшвыривает прочь от двери.

Салит перекатывается через плечо и приседает, краем глаза я вижу, что ее оружие направлено на меня, слышу визг мгновенного заряда для интенсивного огня, но Салит резко поворачивает голову и, возможно, успевает мельком заметить демона, пока тот убегает в темноту. И вместо того чтобы выстрелить в меня, она натягивает на голову шлем, а я направляю луч фонарика на дверной проем. В луче кружатся пылинки, но нет никаких следов краба, живого или мертвого.

Салит подходит ко мне, глядя при этом в другую сторону и направляя пистолет на дальнюю дверь. Хрипло шепчет:

– Что за хрень это была?

– Мутанты называют их демонами. Думаю, это что-то с другой стороны. Слуга…

У меня звенит в ушах от грохота ружейного выстрела. Все и вся в этих туннелях теперь знают, что мы здесь.

– В Елене было семя калианца, – рассуждает Салит сама с собой.

– Но там не только калианцы, – говорю я ей. – Земляне. Чум. Тиккихотто. Колеоптероиды. Эта религия повсюду. Просто калианцы, возможно, больше привязаны именно к Уггиуту. Но он не единственный Пришлый…

– Нет… нет… послушай… та тварь, которую ты подстрелил, могла быть просто мутантом…

– Ты же знаешь, что это не так. И я уже видел этих демонов… на старом гобелене в книжном магазине, принадлежавшем одному из этих сектантов. Там были изображены воины тиккихотто, которые сражались с похожими на крабов существами…

– Нам нужно убираться отсюда, Кристофер, и вызвать команду криминалистов. Ты не можешь здесь находиться, даже если считаешь, будто помогаешь. Ты гражданский…

– Ты можешь помочь мне бороться с этими людьми, Салит…

– Хочешь, чтобы я убила еще какую-нибудь из твоих бывших?

– Нам нужно поговорить об этом…

– Э-э, да…

– Дерьмо! – шиплю я, заметив, как за порогом прикрытой мною двери мелькает белая тень.

– Ты видел? – шепчет Салит.

– Не знаю, тот же самый ли это…

– Давай попробуем через дверь, в которую ушли твои приятели. Пошли.

Салит ныряет под одну из пластиковых нитей и бросается через комнату, но я говорю:

– Подожди, – и опускаю свой дробовик, точно дубинку, на паутину.

Удар выбивает гвоздь или чем там крепился конец нити к одной из прибитых к стене ног. Нить падает на пол и вялой веной свисает из центра туловища.

– Нельзя это делать! – рычит моя девушка. – Здесь место преступления! Оставь как есть!

– Не могу. Это как аккумулятор. Возможно, даже портал. Его и защищают эти демоны. Мы должны все уничтожить. – И я опускаю тяжелое оружие на следующую белую нить. Приходится ударить по ней дважды, чтобы выбить штифт, которым та крепится к сероватой конечности, прибитой к белой стене.

– Помоги мне!

– Не могу, – отвечает Салит, но не пытается останавливать меня, пока я двигаюсь по комнате, по очереди отсекая путы туловища. Стараюсь не смотреть на ужасную голову с отвисшим ртом и жесткими от запекшейся крови волосами, с пробитыми ушами и глазницами. Отсоединив от центра части тела-пригороды, я осторожно сую руку в полость, откуда вырезали сердце, и вытаскиваю вставленную туда толстую белую свечу. Швыряю ее в стену.

Воздух внезапно словно плывет. Реальность – вращающаяся тарелка, которая покачивается на пальце фокусника, от чего сводит желудок. Это что, цикады?

– Ты слышишь? – шепчет Салит.

– Бежим! – кричу я, когда в дверь влетает первая белая тварь, такую же мне удалось вышибить всего несколько минут назад. Существо похоже на огромное двуногое насекомое. Оно несется на нас, размахивая четырьмя членистыми верхними конечностями, издавая гневное стрекотание, хотя у него и нет рта. Нас окружает отдаленный стрекот, напоминая о кузнечиках в летней траве.

– Двигай! – рычит Салит, разворачивается, держа свое чудовищное оружие на уровне пояса, и выпускает ярко-зеленый разряд, который на секунду освещает всю комнату. Я вижу, как он исчезает в сегментированной груди существа точно копье и выходит сзади из панциря взрывом полупрозрачной жидкости. Кровь у тварей зеленая и пахнет соком алоэ. Они скорее растения, чем животные?

Я мчусь мимо Салит к другой двери, а оттуда выскакивает второй демон и преграждает мне путь к отступлению, размахивая конечностями, будто четырьмя свистящими ятаганами. Прижимаю фонарик к рукоятке обреза, одновременно целясь в тварь. Дробовик рявкает в тот самый момент, когда я чувствую дуновение от взмаха возле самого носа. Демон, спотыкаясь, пятится назад, а из зазубренной раны в хитине альбиноса хлещет похожая на сок растений жидкость.

Обогнув дергающиеся задние лапы умирающей твари, я запрыгиваю в дверной проем и вожу пистолетом/фонарем налево и направо. Два коридора образуют букву «Т». Проход с одной стороны заканчивается обломками обвалившейся крыши. С другой стороны ко мне из темноты мчится третий демон. Стены тесного коридора сотрясает грохот моего обреза, уши закладывает. Двигаясь вперед, я слышу, что за мной по пятам следует Салит. А еще слышу, как она ругается и выпускает очередной заряд. Я надеюсь, что она попала туда, куда целилась, но не оглядываюсь. В темном коридоре несколько дверей, и я ожидаю, что из-за любой на меня выскочат режущие/давящие клешни.

Салит пристраивается перед одним из дверных проемов и быстро делает три разящих выстрела из своего оружия; не знаю, что именно она увидела, но держу пари, та штука сильно пожалела об этом.

– Мой знак должен отгонять их… символ на моей рубашке, – шиплю я. – Не знаю, почему он не работает… как они могли сорвать символы в этом храме…

– Наверное, они слепые, – говорит Салит. – Возможно, ориентируются по вибрации. Так и передвигаются в темноте.

– Или, возможно, эта история с глазами просто условность. Никчемная…

Мы добираемся до конца коридора, и я рывком открываю дверь. Зал за ней почти полностью завален обломками, крыша провалилась внутрь, так что мне виден потолок туннеля в отдалении. Неужели мои приятели-мутанты вскарабкались на этот ненадежный холм и так сбежали? Я не уверен, что смогу хотя бы в дверь протиснуться…

– Сюда! – командует Салит, направляясь к одной из других дверей.

– Твою же мать, – говорю я, переступив порог и присоединившись к ней. Секунду назад я проходил мимо и не заметил мягкого зеленоватого свечения на стенах и не слышал тихого бульканья.

Бывали ли у храмов подобные компьютерные центры? И даже если бывали, могли бы они пережить землетрясение и два следующих десятилетия в целости и сохранности? А конкретнее, остались бы живы эти энцефалоны в своих булькающих резервуарах с зеленоватым амниотическим раствором? Искусственные мозги – их три штуки – сплющены в вертикальных каркасах размером примерно с тот, что был на моей прежней работе: где-то четыре на два фута и шесть дюймов толщиной. Но мэйнфрейм моей компании обходился одним искусственным мозгом… зачем храму или кому-либо еще нужны три?

Сюда притащили столы, стулья и два старых рабочих места, на которых покоятся многочисленные компоненты компьютеров и механизмов, подключенных к мозговым каркасам. Некоторые компоненты выглядят купленными в магазине, другие – собранными на коленке. На одном мониторе шипит статика, но три экрана поменьше показывают плавные сигналы состояния здоровья мозга. Толстые пучки проводов и силовых кабелей змеятся по полу и уходят в отверстия, просверленные в стене. Они подключены к частному генератору? Сомневаюсь. Откуда-то мне известно, что эти шнуры подсоединены к источникам энергии и основным кабельным линиям самого города. Черпают из него энергию. И выпускают бог знает какие данные и яды обратно в городскую систему.

Мы находимся в самом центре Панктауна. В сердце паутины.

В комнате есть и вторая дверь, думаю, что именно она на уме у Салит, но сначала мне нужно кое-что сделать…

Подняв дробовик и широко расставив ноги, я отворачиваю лицо, чтобы защититься от летящих осколков и брызг раствора, и разряжаю обрез прямо в один из дремлющих сероватых мозгов.

Сквозь рваную дыру в пластиковом корпусе выливается поток питательной жидкости и растекается лужицей вокруг моих ног. Разорванное мозговое вещество густым слоем выползает следом, сочится, шлепается на пол. Примерно треть вытекает, сверкая, пока остальная часть не закупоривает пробитое отверстие.

Вместо того чтобы отругать меня за порчу места преступления, за уничтожение важных данных, которые мы могли бы выгрузить из этих мозгов, Салит поворачивается ко второму каркасу и выпускает двойной заряд тяжелой картечи в прозрачный корпус. В продолжение запускает в дыру плазменную капсулу. Мозг немедленно вспыхивает от зеленой, едкой плазмы, он горит, будто туалетная бумага. Чернеет, растворяется, воздух пропитывается запахом разложения. Салит протискивается мимо меня, чтобы расплавить убитый мною мозг, а я перехожу к третьей емкости, но тут в одну дверь зала вваливается демон. А в другую еще один.

Дикий удар зазубренной клешни обрушивается на голову Салит, и я вижу, как она падает на пол, словно сбитая грузовым ховеркаром. Возможно, черный шлем защитил ее, но я надеюсь, что от удара она не потеряла сознание или, того хуже, не сломала шею.

БУМ! Я выпускаю заряд дроби в шевелящиеся головные щупальца внепространственного существа, которое оказывается прямо передо мной. Оно отскакивает назад, натыкается на стул, заваленный оборудованием, и вместе с ним падает на пол, конечности бьются в конвульсиях, мечутся электрические разряды. Я начинаю поворачиваться к тому, что сбило Салит, – вижу, как оно нависает над моей девушкой, тянется, собираясь стащить шлем, – когда – БУМ! – Салит вскидывает оружие и стреляет почти в упор в брюхо твари. Это существо практически ударяется о потолок, прежде чем рухнуть на пол.

Тороплюсь помочь Салит подняться на ноги, но по пути мне приходится остановиться, развернуться и прицелиться из дробовика в еще одного демона, влетающего в зал у меня за спиной.

Мой дробовик со щелчком разряжается.

Стоя на коленях, Салит высовывается из-за меня и выпускает в демона три зеленых заряда. Демон быстро и тяжело падает, корчится в последних муках. Салит встает сама, видимо, ее даже не оглушило. Словно желая отомстить, она убивает третий и последний мозг двойным разрядом, за которым следует гелевая капсула с голодной плазмой.

– Теперь мы можем идти? – спрашивает Салит.

– Ага. – Загнав в магазин дробовика новые патроны и передернув затвор, я выхожу через вторую дверь в узкий коридор этого темного лабиринта.

На меня выплывают из темноты и попадают в луч фонаря еще три демона.

Я слышу позади Салит стрекотание цикад – все больше монстров набивается в мозговой центр. У меня создается впечатление, что они не столько приходят из какой-то части храма или из туннеля подземки, сколько проникают в наше измерение из другого и гораздо быстрее, чем мы можем их перебить.

И тут в мои барабанные перепонки вонзаются острые шилья. Я слышу, как Салит кричит в своем шлеме. Боль такая сильная, что я невольно роняю дробовик, зажимаю уши ладонями, падаю на пол и сворачиваюсь калачиком, как эмбрион. Салит падает мне на спину, ее вопль сливается с неслышным визгом, который сжигает мой мозг, точно плазма энцефалоны.

И внезапно все стихает.

Подняв взгляд от пола, в панике хватаю свой фонарик и вижу, что демоны пропали. Вместо них из темноты ко мне наклоняется отвратительное черное лицо. Знакомая вонь, но я почти не чувствую досады, а Фалько произносит:

– Идемте с нами… мы знаем дорогу.

Хуп помогает Салит подняться, и мы собираем наше оружие. Фалько с Питом на руках ведет нас, и мы выбираемся из Храма Горящего Ока.

* * *

Серебристые под сероватыми катарактами надвигающегося разложения глаза таращатся на меня не более бездумно после смерти, чем при жизни. Зияют пасти, обнажая гребни хрупких скошенных клыков. Оловянного цвета чешуя и зазубренные плавники на фоне пластов грязного колотого льда. Это все неприятно напоминает мне мистера Голуба. Я люблю рыбу без голов и плавников (и в кляре), это наводит меня на мысли об искусственных животных, которых выращивают на работе у отца Салит. Интересно, растят ли там стаи безголовых рыб в аквариумах с зеленоватым раствором, присоединенных проводами к бурлящей системе жизнеобеспечения? Образ неприятно напоминает тех трех втиснутых в прозрачные боксы огромных энцефалонов, которым я всего несколько часов назад провел грубую лоботомию.

Какими бы неаппетитными ни выглядели эти чешуйчатые рыбины, я, по крайней мере, знаю, что это такое. Но как насчет тех бледных, скользких сгустков плоти с бесформенными, бескостными конечностями, покрытыми огромными присосками? Их сплющенные и сдутые морды, похожие на выброшенные резиновые маски, озадачивающе напоминают лица тучных человеческих младенцев. Указана цена, но этикетки нет. Я показываю на них молодому человеку, который стоит за прилавком с морепродуктами.

– Что это?

Он только пожимает плечами, но вежливо повторяет стоимость. Я бы лучше поджарил тех энцефалонов…

Салит подплывает к моему локтю и жестом показывает, что я должен следовать за ней к прилавку с деликатесами. Она заперла шлем, куртку, рубашку с длинными рукавами и пояс со снаряжением в багажник своего ховеркара и осталась в черной футболке, заправленной в грязные форменные брюки, ее блестящие ботинки почти белые от налипшей грязи и пыли. Уверен, я такой же взъерошенный, если не больше. Ни одному из нас нет до этого дела.

По дороге в супермаркет я спросил Салит, не страшно и не стыдно ли ей быть замеченной на публике – возможно, коллегами – с мужчиной, которого недавно допрашивали по поводу убийства. Она ответила, что нет. Но сказала, что хочет знать, почему я убил свою девушку. В конце концов, она (А) форсер и (Б) моя новая девушка.

– Подожди, пока мы доберемся до моей квартиры, – ответил я.

– Тогда давай купим что-нибудь на ужин, – предложила она.

И вот я здесь. Два часа назад сражался под городом с внеземными ракообразными демонами, а теперь выбираю в супермаркете замороженную пиццу. Что ж, это свежая средиземноморская пицца, маслины и все такое, так что я не жалуюсь. Но сейчас такое прозаическое занятие кажется мне сюрреалистичней времени, проведенного в подземном мире.

Пока мы рассматриваем другие деликатесы, я бросаю взгляд на грузного человека с сальными волосами и еще более сальными усами, который исподлобья пялится на меня. Подозрительно и с открытой враждебностью. Я тут же опускаю взгляд, но когда снова поднимаю, мужик по-прежнему открыто таращится на меня, поэтому я снова отвожу глаза из инстинктивной безропотной вежливости, животной покорности перед более сильным зверем. Но забываю о том, чего он не знает – что я теперь убийца. Убийца одного человека, и одного мутанта с рыбьим лицом, и не знаю скольких слуг Пришлых, и мне бы хотелось убедить себя, что этот похожий на сантехника хрен с пивным брюхом – троюродный брат Голуба, так что я мог бы притащить из соседнего отдела замороженную индейку (без головы) и пробить ею низкий лоб этого типа.

Он уже ушел. Что у него за проблема была? Грязь на моем пальто и ботинках? То, что я с калианкой? Возможно, он увидел каменную настороженность, слишком легкую склонность к жестокости, помимо воли проявившиеся в моих глазах, и просто насторожился на животном уровне. Но мне все равно. Это был токсичный контакт, и он испортил мне настроение.

В другом проходе Салит тянется к коробке с печеньем на верхней полке. И роняет ее с громким стуком. Женщина с тележкой позади Салит резко останавливается и с отвращением вздыхает, поскольку моя девушка напугала ее этой «непростительной» неуклюжестью и, самое главное, помешала делать покупки, задержав на целых три секунды. Женщина, кажется, понимает, что мы с Салит вместе, и смотрит на меня, а я отвечаю взглядом, который говорит: «Мне и тебя хочется угостить замороженной индейкой». Тетка быстро отводит взгляд и принимается старательно толкать тележку.

Салит оборачивается и видит мое лицо.

– Что не так?

Горьким шепотом рассказываю ей о вздыхающей женщине и сердитом мужике.

– Ради чего я это делаю? – спрашиваю ее. – Зачем мы с тобой рискуем жизнями, пытаясь помочь этим людям, спасти весь этот вонючий город?

Моя девушка отвечает, указывая в сторону:

– Ради него.

Я следую взглядом за ее жестом и вижу малыша чум, который едет в другой тележке для покупок, в его огромном улыбающемся рту еще нет бесчисленных рядов зубов, а подбородок скользкий от слюней.

– Он вырастет таким же, как все, – сердито бормочу я. – Меня просто воротит от того, насколько все испорченное и больное… до самого основания.

– Мы ведь тоже испорченные? Это все инь и ян. Этот город может быть как красивым, так и уродливым.

Я приподнимаю бровь.

– Ну, иногда он может быть прекрасен, – поправляется она. – Местами. Тот малыш прекрасен, и он может вырасти таким, как мы, а не как те две кучи дерьма.

– Прекрасным, как я? Убийца собственной подруги?

Секунду Салит просто молча оценивает меня, затем торжественно кивает на нашу тележку:

– Давай оплатим это и вернемся домой, чтобы ты обо всем мне рассказал.

– Чтобы ты могла меня допросить? – невесело шучу я.

– Чтобы ты мог признаться, – поправляет она.

* * *

За ужином и разговорами мы включаем новости на ВТ, приглушив громкость, хотя на самом деле не ожидаем услышать что-нибудь о нашей сегодняшней отчаянной битве не на жизнь, а на смерть в недрах города; даже если кто-то слышал стрельбу, скорее всего, сообщать не стал.

По дороге из супермаркета мы ненадолго остановились выпить пива, за которое Салит заплатила так же, как и за продукты, поскольку у меня деньги заканчиваются. Узнав об этом, Салит предложила:

– Давай я подергаю за кое-какие ниточки, чтобы мой отец принял тебя в «Пищевые Продукты».

– Коров кормить?

– Эй, я серьезно. У них есть отдел по работе с клиентами, если это то, чем ты занимаешься.

– Сейчас было бы странно возвращаться к такой жизни…

– А какие есть альтернативы? Стать врагом Пришлых на полный рабочий день? Зарплата так себе. Тебе ведь нужна еда и крыша над головой, правильно? И как бы мне ни хотелось, я не могу тебя поддерживать…

Смутившись, я опускаю взгляд и уступаю:

– Ладно. Сделай, что сможешь. Я составлю новое резюме.

Но это произошло немного раньше, прямо сейчас Салит переваривает не только пиццу, но и мое признание.

– Это была самооборона, – подавленно бормочет она, – как ты и сказал…

– Ты убеждаешь себя или действительно веришь?

Взгляд ее черных глаз взлетает к моему лицу, вспыхивает внезапным гневом.

– Я верю тебе!

– Ты можешь проверить меня на сканере, если сомневаешься в моих словах…

– Я ведь не говорила, что сомневаюсь в тебе, Крис, да?

Она потягивает пиво из банки. Я беру уже вторую. Через мгновение Салит продолжает, уже спокойнее:

– С Габриэль была самозащита… но мистер Голуб… это было хладнокровное, преднамеренное убийство, Кристофер…

Я уже расхаживаю по комнате с пивом в руке, а теперь резко поворачиваюсь, наклоняюсь к ее лицу и практически рычу:

– А что мне было делать? Позволить ему и дальше быть марионеткой этих существ? Сообщить о нем форсерам? Что бы подумала ты, приди я к вам со своими опасениями?

– Я бы подумала, что ты сумасшедший, – признается Салит. – Хотя в некотором смысле так и есть.

– Как бы то ни было, я сделал все что мог, чтобы остановить все это… или хотя бы помешать, затруднить Уггиуту исполнение его воли. Я не какой-нибудь колдун, Салит… но могу нажать на курок.

– Ну, ты сказал, что с тех пор кое-чему научился из тех двух книг, которые получил от Голуба. Произносил заклинания там, где нашли части тела Елены, и рисовал защитные символы здесь, в своей квартире. Предлагаю тебе сходить в здание, где располагались «Голубиные книги», и сотворить заклинание на случай, если там был открыт портал или что-то в этом роде. И нам нужно попытаться проникнуть в твою старую квартиру, чтобы и там все это проделать.

– Уверен, что ее уже сдали.

– Я пойду в форме и под каким-нибудь предлогом проведу нас внутрь. Потом ты сделаешь свою часть работы.

Я угрюмо киваю. Усталость сделала меня пессимистом.

– Это не повредит.

– А утром мы сходим в книжный магазин. Тебе обязательно колдовать внутри, или снаружи тоже можно?

– Есть одна формула, по которой можно окружить дом, храм или что-то такое чем-то вроде защитного рва, якобы для того, чтобы ничто не вышло за его пределы.

– Надо было сделать это с Храмом Горящего Ока.

– Согласен. Я все еще слишком зациклен на оружии.

– Крис, ты понимаешь, что в этой войне мы никогда не сможем победить в одиночку. Не то чтобы не нужно делать все, что в наших силах… но нам никогда не сделать так много. Нужно надеяться, что и другие борются с ними. Пытаются сохранить космический баланс.

Я снова киваю как в замедленной съемке и размышляю вслух:

– Думаю, сегодня мы нанесли им серьезный урон. Не просто разрушили место ритуала, которое, я уверен, было порталом, но, что важнее, уничтожили мозги. Я даже не хочу думать, что они делали, подключившись к городским венам… но мы уничтожили их.

– Мы можем только надеяться, что они не принесут новую жертву, чтобы опять открыть ту дверь. И не подключат к тому месту новые мозги. Но велика вероятность, что они побоятся снова им пользоваться, раз мы про него знаем и всегда можем предпринять еще одну атаку. И в самом деле нужно проверить это место в ближайшее время… и нарисовать вокруг храма ров силы, как ты и говоришь.

– Жаль, что там не было самих жрецов.

– Мне тоже. – Салит поднимает на меня взгляд. – Думаю, я бы убила их, как ты убил Голуба, Крис.

Я устало улыбаюсь ей:

– Умница моя.

Она собирается вылить половину своей банки пива в канализацию, но я забираю его, чтобы допить вместо нее (теперь я беден, а потому бережлив). Хотя мы ничего такого не обсуждали, я понимаю, что Салит собирается остаться на ночь. Пока я принимаю душ, она звонит своей соседке предупредить, что сегодня не вернется, потом принимает душ, пока я стою и смотрю ВТ в полотенце, обернутом вокруг талии, и с полупустой банкой пива в руке.

По ВТ передают общие и крупные планы рядов мозговых боксов с энцефалонами, погруженными в булькающие питательные растворы светло-зеленого, бледно-фиолетового или ржаво-оранжевого цвета. Репортер разговаривает с каким-то бизнесменом в безукоризненном сером шелковом костюме, и я внезапно приказываю ВТ (настроенному на голосовые команды), чтобы он увеличил громкость…

Сейчас, приближаясь к камере по длинному проходу между булькающими мозговыми боксами, репортер произносит:

– …отрицают, что у их продукции есть какие-либо проблемы или дефекты, и не станут подтверждать сообщения о том, что невероятно быстродействующий и мощный вирус пронесся сегодня по их предприятию, практически уничтожив все запасы. «Цефалон» также отрицает, что этот предполагаемый вирус повредил энцефалоны, которые были установлены на очень многих предприятиях Пакстона. Но несмотря на опровержения корпорации «Цефалон», сегодня владельцы многих бизнесов хотят получить ответы на вопросы о том, почему продукты, которые они приобрели у корпорации, подверглись серьезным сбоям и даже откровенному разложению. С вами был Мартин Брайтлингси, корреспондент…

– ВТ, – командую я, – поиск по всем местным каналам, ключевое слово «Цефалон».

Привлеченная настойчивым тоном моего голоса, Салит, босая и в полотенце, по-кошачьи прокрадывается в комнату, ее длинные черные волосы мокрые и спутанные.

– Что это? – спрашивает она.

Не могу поверить, что даже не гляжу на обнаженную серую кожу ее груди, рук и ног, настолько сосредоточился на огромном видеотанке.

ВТ усердно переключается на другую станцию, там в самом разгаре похожий на предыдущий репортаж о корпорации, про которую я прежде не слышал. Она называется «Цефалон». Но мне удается заполнить пробелы: «Цефалон», видимо, разрабатывает, производит и продает искусственные мозговые массы, которые многие крупные компания, вроде моих бывших работодателей, используют в мэйнфреймах, серверах, иногда даже в отдельных компьютерах. И снова репортер (на этот раз, похоже, в огромном, роскошном вестибюле компании) сообщает, что «Цефалон» отрицает, что разрушительный вирус пронесся сегодня по их запасам, а также по огромному количеству уже проданных энцефалонов (те, должно быть, так или иначе связаны – вероятно, для простоты технического обслуживания или модернизации – с создавшей их компанией).

– Крис… – шепчет Салит. И я знаю, что мы думаем об одном и том же. Я нетерпеливо шикаю на нее.

Репортер продолжает:

– «Цефалон» опровергает слухи о том, что вирус продолжает распространяться, передаваясь от головной компании все большему числу предприятий, владеющих их продуктом. На самом деле, представители «Цефалона» продолжают настаивать на том, что вируса вообще нет… а если и есть, то он возник не в их системах…

– Крис, – упорствует Салит, – это совпадение? Или ты думаешь, что это сделали мы, когда уничтожили сегодня те компьютеры?

– Не знаю… – вздыхаю я.

И тут камера переходит к виду снаружи здания, в котором располагается корпорация «Цефалон», и тогда до меня доходит.

Это ведь то самое бледно-фиолетовое здание, которое я когда-то увидел из окна своего кабинета. То, что похоже на сильно увеличенную версию дома, в котором размещались «Голубиные книги». Оно сужается к вершине, как зиккурат, и заканчивается серебристым шпилем. Внешняя отделка здания напоминает потрескавшееся, высохшее илистое дно или шкуру крокодила, и я вспоминаю другой недавний сюжет новостей, где показывали, как некоторые здания строят из органического материала, вроде коралла, током стимулируя его рост на металлическом каркасе.

Наши враги – и люди, и гуманоиды – могущественны. Почти как сами боги. Они разносят гибель…

..но сегодня мы с Салит сами принесли немного гибели.

– Да, – говорю я, обнимая ее за плечи. – Мы ведь сегодня хорошо поработали? Лучше, чем могли себе представить…

* * *

Следующие две недели воодушевленные крупной победой – которая должна была стать сокрушительным ударом по нашим врагам, – мы с Салит вдохновили друг друга на дальнейшие действия (для начала установили систему безопасности на двери и окнах у меня и у Салит, на случай, если наши враги выяснят, где мы живем, и на случай, если моих формул окажется недостаточно, чтобы уберечься от всевозможных марионеток и слуг богов).

Как Салит и предложила, я в ее присутствии обошел вокруг здания на улице Морфа «Б», где размещались «Голубиные книги» (магазин пустовал, его еще не сдали новому арендатору), чертя специально купленной для этой цели тростью невидимый узор и одновременно читая распечатанные песнопения из книги Скретуу «Вены Древних».

Я провел тот же ритуал на гораздо более широком плацдарме корпорации «Цефалон». Во время этого из парадных дверей вышел сотрудник службы безопасности в серой униформе и с пистолетом в кобуре, чтобы подойти ко мне, но вперед выступила Салит в своей гораздо более впечатляющей униформе, перехватила его, сказав, что все под контролем и что охранник должен вернуться внутрь. Позже она рассказала мне, что сотрудник взглянул на ее значок, как будто хотел выяснить номер, но пока ничего не произошло: никаких звонков от начальства и, что еще тревожнее, никаких визитов мстительных агентов «Цефалона».

Как и обещала, она провела меня в мою старую квартиру, когда рядом не было домовладельца, который узнал бы меня. Нынешним жильцам, молодой паре чум, Салит сказала, что поступали жалобы на громкую музыку и скандалы. Пока те протестовали в одной комнате, я в другой занимался своими формулами, а когда они сменили комнату, я сделал то же самое. Укол глубокой печали заставил мое горло сжаться, когда я оказался в спальне, где когда-то мы с Габриэль занимались любовью. И где она зажгла восемь свечей в углах… в восьми углах, где я теперь торопливо рисовал узор своим верным бальзамом для губ.

За это время Салит поговорила еще и со своим отцом, руководителем компании «Пищевые Продукты» на Промышленной площади о работе для своего друга. Полагаю, она преуменьшила эту «дружбу», чтобы не привлекать внимание к романтическому характеру наших отношений. Отец заверил Салит, что замолвит словечко перед отделом обслуживания клиентов, и в сообщении на мой компьютер начальник отдела лично предложил мне прислать свое резюме. Я прислал. Так что завтра у меня, вообще-то, собеседование.

Возвращаясь к работе, я чувствую себя немного лучше. «Цефалон» больше не может отрицать катастрофические масштабы ущерба, нанесенного нами… каждый их энцефалон, как в жилых домах, так и в компаниях, которые их приобретали, почернел и разложился. Даже расположенные аж на самой Земле превратились в черную слизь. Ходят слухи, что компания не переживет эти катастрофические потери и объявит о банкротстве. Так что я ощущаю кульминацию, блаженство. Удовлетворенную месть… за Габриэль, за Елену, за бог знает кого еще, кто отдал свои жизни Пришлым и их разношерстной пастве. Чувствую, что теперь могу вернуться к обычному образу жизни, не ощущая вину и эту навязчивую личную ответственность.

Мы с Салит по-прежнему планируем вернуться позже в Храм Горящего Ока и провести еще один из моих ритуалов, но прямо сейчас оба чувствуем, что многое сделали. Все, на что были способны, если оценивать трезво. Да… мы могли бы выследить и убить каждого управленца, работающего на «Цефалон». Насколько широко разошелся яд в их стенах? Повлиял ли он на того охранника, который начал приставать ко мне? Мы записали имена ведущих сотрудников «Цефалона», но не хотим становиться убийцами, если только не возникнет безвыходная ситуация. Мы будем бдительны и внимательны, мы – часовые и стражи. Но нас только двое, два крошечных краба-отшельника лицом к лицу с бескрайним бурлящим океаном, и замечательно, что мы сделали столько добра, сколько сумели.

Несмотря на всю нашу активность, мы уделяли время и личной жизни, и я рад сообщить, что теперь Салит спокойнее относится к собственной страсти. Примерно каждую третью ночь она спит у меня (хотя я никогда не сплю у нее).

Мы пробуждаемся от кошмара, и холодный пот высыхает на нашей коже, сменяясь горячим, который мне нравится гораздо больше.

Сегодня вечером снова приедет погостить Салит, хотя завтра днем она не повезет меня в «Пищевые Продукты». Думаю, не хочет, чтобы отец увидел меня в ее машине. Поеду до Промышленной площади подземкой. Да, я нервничаю… но чувствую, что начинаю новую жизнь.

Ну, теперь уж точно все? Лучше подготовлюсь к встрече со своей женщиной.

* * *

Прихожу в себя. Мир вокруг вопит.

Я лежу на боку, больно прижимаясь щекой к полу, усеянному битым стеклом и осколками потолочной плитки. В шоке от пробуждения судорожно вдыхаю полную грудь пыли и начинаю яростно кашлять, что запускает цепную реакцию ломоты во всем теле… а череп взрывается новой вспышкой расплавленной агонии. Какая-то рана выше шеи ужасно кровоточит, лицо покрыто запекшейся кровью; я нерешительно нащупываю, откуда она, и вздрагиваю, наткнувшись на липкую и шероховатую рваную рану у линии роста волос. Я боюсь сесть, чтобы не вызвать еще один ядерный взрыв в голове, поэтому просто лежу и слушаю вопли и стенания грешников.

Не знаю, почему лежу на полу, где нахожусь или что вызвало этот разрушение. Но думаю, могу догадаться, как бы ни было мне страшно это делать…

Звезды медленно повернулись, словно шестеренки космического хронометра, и наконец встали на свои места, прозвучал гонг судьбы. Древние, Пришлые были вызваны из мертвых некромантией их сект и приближенных. И восстановили свое господство в нашей галактике, а возможно, и во всей Вселенной, во всех временах и измерениях. Из гнева или из чистой бездумной силы они сравняли Панктаун с землей, как человек растоптал бы муравейник. Те, кого я слышу, – это другие выжившие, такие же как я, раненые и обезумившие, полураздавленные муравьи, которым повезло выжить в ужасном Новом мире, вечно снующие, таящиеся и прячущиеся от огромных теней Уггиуту и его собратьев. Панктаун, который когда-то воплощал в себе это дремлющее богоподобное существо, теперь не более чем сброшенный панцирь цикады, остатки его кокона.

Разбитая кофейная кружка возле моего лица придает реальности перспективу; осколки помогают собрать воедино куски разрозненной памяти. Кружка принадлежит мне. Салит купила ее в подарок на удачу в мой первый рабочий день в «Пищевых Продуктах». Теперь я вспоминаю, где нахожусь.

Древние не вернулись. Насколько мне известно. Но я точно знаю, что произошло землетрясение.

Переворачиваюсь на спину и снова задыхаюсь от резкой боли. Когда немного проясняется, вижу, что потолок наполовину обвалился. В офисе тут и там горят несколько ламп аварийного освещения. Вдалеке, за стенами здания раздаются крики, воют сирены полиции и скорой помощи.

За несколько минут собравшись с силами и мужеством, я со скрипом сажусь и чуть не теряю сознание от боли. Но в этом положении мне отчетливее видны разруха в окружающем огромном офисе, наполовину разрушенные соты звуконепроницаемых кабинок, бессмысленные взгляды компьютерных мониторов. То тут, то там звонят видеофоны, по ним никто не отвечает, что в обычных обстоятельствах крайне не одобрялось в отделе обслуживания клиентов.

Да, теперь я все вспоминаю…

Я работаю в «Пищевых Продуктах» уже около месяца. На Панктаун туманным серым погребальным саваном опускается зима.

После собеседования, когда меня приняли на работу, начальница отдела кадров, Доун Эндрюс, которая сама лишь недавно начала работать в «Продуктах», провела для меня экскурсию по офисам и огромному заводу. Для директора по персоналу она была искренне дружелюбна, и мне понравился ее жизнерадостный британский акцент. Доун даже отпустила несколько забавных шуток о жалких немертвых животных, которых я видел во время своего тура и которые заставили бы меня стать вегетарианцем, будь моя воля посильней.

В длинных аквариумах, наполненных зеленоватым питательным раствором, были навалены друг на друга псевдо-цыплята без голов, ног и перьев, каждый с трубкой, тянувшейся к округлому обрубку шеи. Они больше походили на омаров в супермаркете. А еще казались пародией на расчлененных человеческих младенцев, заспиртованных в формальдегиде. В стены были вмонтированы ряды таких емкостей, причем их можно было выдвигать на направляющих, чтобы собирать цыплят или добавлять новых.

Прогуливаясь с Доун, я сказал:

– В школе мы посещали завод в Миниозисе, где выращивают универсальных человеческих клонов для получения частей тела и органов. Мне было всего семь. Я просто заглянул в дверь первого помещения и так испугался, что не стал заходить внутрь, поэтому так и не увидел всего этого вблизи. Одного взгляда издалека на эти бледные тела, плавающие в желтой жидкости, хватило, чтобы долгие годы мучиться кошмарами.

– Они оскорбляют что-то в нас на самом примитивном уровне, – призналась Доун. – Наша биологическая программа восстает против этого. Во всяком случае, поначалу. Но все делается во благо. Клоны страдают не больше, чем наш маленький зверинец.

Там были помещения с высокими потолками, похожие на склады, где из безголовых поросят выращивали больших безголовых свиней. В стойлах, выстроившихся вдоль стен самого большого зала, на рудиментарных, полусформировавшихся, похожих на ласты ногах стояли коровы. Без своих массивных голов и спокойных морд они выглядели уже убитыми, хотя слегка перетаптывались и можно было разглядеть, как пульсируют их бока (это кабели, вставленные в обрубки шей, накачивали воздух в легкие; ведь у них имелись легкие?).

Там были калианские глебби, хотя и немного.

– Обычно у них есть чешуя, – добавила Доун, – но нашим клиентам не нужно беспокоиться об этом.

На каждой освежеванной, блестящей живой туше стоял свой собственный идентификационный штрих-код, нанесенный нетоксичными чернилами, что-то вроде клейма.

Это напомнило мне о глебби, которых пасла Зуль, излишне любопытная калианская народная героиня, попавшая в сети дремлющего, но все еще смертоносного бога Уггиуту.

Мне нравились люди в «Продуктах»; мой непосредственный начальник и все коллеги по обслуживанию клиентов, за исключением одного даквибца, представителя той разновидности инопланетян, с которой я никогда раньше не работал. Он напоминал борзую-альбиноса на задних лапах, его розовые глаза нервировали козлиными радужками (а от голого тела, соответственно, исходил нервирующий козлиный запах). Его наняли по какой-то правительственной программе межпланетных отношений, и всякий раз, когда он считал, что им пренебрегли, выражал свое недовольство высоким визгливым, едва связным голосом. А еще он специально выделял слизь из желез в уголках рта, а та пахла, как гниющие зубы. Однажды я видел, как он оскорбил моего босса в разгар бессмысленного спора, и начальник мягко ответил: «Федадар, я признаю ваше право выражать свое недовольство в соответствии с вашей культурой, и здесь, в «Продуктах» мы готовы приспособиться к вам всеми возможными способами. Я уверен, мы сумеем немного снять с вас давление и так далее и тому подобное». Могу сказать только, что Федадару повезло не узнать, как я выразил бы свое неудовольствие, если бы он в меня плюнул. Я надеялся оставить позади времена убийств.

(Сейчас я вижу Федадара. Он тоже сидит прямо, только вот упавшая опора потолка пробила его от плеча до самого паха, и между половинами тела зияет дыра. С уголка морды свисает резиновая струйка подсыхающей слюны.)

Через неделю после начала работы в «Продуктах», я познакомился с отцом Салит, который тоже оказался на удивление открытым и дружелюбным.

Он специально разыскал меня и представился. Я видел его раньше и уже знал, кто он такой, но слишком нервничал, чтобы подойти. Отец Салит был красив и исполнен достоинства в своем черном деловом костюме, хотя по-прежнему носил синий тюрбан. Пожимая мне руку, Петар Екемма-Ур улыбнулся и сказал:

– Приятно познакомиться, Кристофер… Значит, вы друг Салит. Как у вас идут дела?

– Прекрасно, сэр, прекрасно, спасибо. Думаю, что отлично вписываюсь в эту компанию.

– Я слышал, что у вас все хорошо. Моя дочь очень вас рекомендовала. Где вы с ней познакомились?

Несмотря на его яркую улыбку и непринужденный сленг, в вопросе явно таились острые углы.

– В калианском читальном зале библиотеки субтауна. Я, э-э, интересуюсь вашей увлекательной культурой, сэр, так что мне было приятно познакомиться с Салит и послушать, как она рассказывает о Кали и вашем народе.

– Она – умная девочка, моя Салит. Очень своенравный ребенок. – Заметил ли я хоть малейший укол сожаления или неодобрения по поводу упрямства его непокорной дочери? – Я очень горжусь тем, насколько хорошо она справляется со своей работой, хотя, конечно, беспокоюсь за ее безопасность на улицах. Это очень опасный город…

– Да, сэр, но Салит очень крепкая.

– Так и есть. Она определенно крепкая. – Он усмехнулся с притворной усталостью и покачал головой. – Итак, Кристофер, у вас самого есть дети?

Еще одна проверка. Он хотел знать, женат ли я, встречаюсь ли с кем-то еще, кроме его дочери.

– Пока нет. Когда-нибудь, я надеюсь. – Я изобразил дрожащую улыбку. Боялся навлечь на себя гнев отца моей девушки, каким бы спокойным тот ни выглядел. Как долго придется скрывать от него наши отношения… Всегда? Салит не стыдилась того, что я ее парень, обнадеживало, что она готова рискнуть разоблачением, устроив меня на работу в «Продукты», но мне все равно было ненавистно действовать тайком за спиной ее родителей, будто мы занимаемся чем-то преступным.

– Что ж, я рад, что вы стали частью нашей команды, Кристофер. Желаю удачи. – Отец Салит снова протянул мне руку, его пожатие было крепким.

– Спасибо вам, мистер Екемма-Ур.

– Крис, о боже мой, с тобой все в порядке? – Я оборачиваюсь на голос и возвращаюсь в настоящее. Голос принадлежит Тэмми, молодой сотруднице службы поддержки, с ней Мойра, сотрудница постарше, обе выглядят запыленными, но невредимыми. Позади них, в конце офиса, я вижу ряд узких окон, ту их часть, которую не заслоняют кабинки и мусор. За окнами мечутся языки пламени, поднимающиеся над горизонтом Панктауна. На фоне свинцового вечернего неба, полного дыма и отсвета пожаров, это напоминает вид на столицу ада.

Я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги, и обе женщины шагают вперед, чтобы помочь мне. Их тревожит засыхающая кровь на моем лице, но я отмахиваюсь и заверяю:

– Со мной все будет в порядке.

– Тебе лучше убираться отсюда, – между всхлипами произносит Мойра. – В здании пожар.

– Так и сделаю. Идите… давайте…

Они направляются к незагороженному выходу из офисов, который приведет их прямо на завод. Я скованно поворачиваюсь к своей кабинке и вижу, что мой компьютер по-прежнему безмятежно работает. Ожидая в блаженном бездумье моего возвращения, он запускает слайд-шоу, которое я запрограммировал: чередующиеся диаграммы хромосом, которые выглядят как сложные печатные платы, и картографические виды человеческого генома, похожие на замысловатые схемы огромного города. Директор по персоналу Доун как-то невзначай поинтересовалась, почему у меня такая заставка, и я ответил, что являюсь в некотором роде ученым-любителем. Хотя тут, возможно, больше подошло бы «чародей-любитель».

Снимаю со спинки стула пиджак, без особого энтузиазма стряхиваю с него пыль, просовываю руки в рукава и начинаю выбираться из «Пищевых Продуктов».

Выход в кафетерий заблокирован рухнувшим потолком, выход в приемную тоже не выглядит многообещающим, поэтому я решаю последовать за Тэмми и Мойрой на завод и поискать там другие способы выбраться из здания.

На заводе с его высокими потолками, с перекрестьями из голых металлических балок, с распорками и прогонами стоит пелена дыма, в которой мигают огни аварийного выхода, и я слышу сквозь вой клаксонов, где-то впереди мужчина кричит рабочим: «Сюда! Сюда!» А еще чувствую запах барбекю. Нетрудно представить его происхождение – по всему заводу, без сомнения, прямо сейчас обугливаются ряды псевдо-свиней и квази-коров, у которых нет голосов, чтобы выразить боль (я могу только надеяться, что боль им недоступна), и нет ног, на которых можно убежать.

Любопытство берет верх, я ковыляю к ближайшей двери, которая при обычных обстоятельствах была бы закрыта и, возможно, заперта, но при пожаре, уверен, автоматически разблокировалась, как и остальные, чтобы сотрудники не оказались в ловушке. На пороге вглядываюсь в затянутый дымом адский мрак, слабо освещенный аварийными лампами и небольшими пожарами. Лопнувшая труба под потолком с шипением выбрасывает клубы пара, а на полу извивается потрескивающий, искрящийся силовой кабель. Еще один, оборванный, упал в неглубокий питательный бассейн, в котором покоится шарообразное туловище хетреки, одомашненного животного тиккихотто, очень похожего на доисторического ленивца, с глазами-усиками, как у самих тиккихотто (хотя по этому безголовому экземпляру и не скажешь). Бедный комок дергается и корчится в судорогах, паутина зеленоватого электричества танцует по его шкуре, которая из обычной белой с черными вкраплениями стала хрустящей и коричневой. Питательная ванна бурлит, кипит.

Другие сферические корпуса уцелели. Один, достигающий мне до плеча, возвышается совсем рядом, я даже могу видеть толстые извилины вен, пульсирующие под кожей (на которой были бы волосы, будь это настоящий хетреки). А еще одного, немного впереди, придавило потолочными плитами и проткнуло какой-то трубой, точно гарпуном, темно-красная кровь широким потоком стекает по его боку, окрашивая неглубокий бассейн и переливаясь на пол. Кровь – невероятно настоящая, невероятно живая – настолько контрастирует с трупной полуживой плотью жалкого существа, что меня почти тошнит.

Я брожу между рядами зомби-хетреков, осторожно обхожу извивающийся силовой кабель, ныряю под выпирающую секцию частично обрушившегося потолка. Что я делаю? Сейчас не время для экскурсии по зоопарку. Что, если огонь распространится у меня за спиной и я не смогу вернуться назад? Что, если потеряюсь, окажусь в ловушке, задохнусь или меня раздавит следующее обрушение? Но мне приходится продолжать. Ловлю себя на том, что прислушиваюсь к чему-то… однако, возможно, не столько ушами, сколько мысленно. Меня тянет в конец мясного коридора, к другой двери, в помещение побольше, где находятся увесистые тела земного скота, их тазовые кости выступают шестами, поддерживающими кожаные шатры шкур. Они похожи на коров, которые пасутся, опустив головы так низко, что их не видно. Существа не плавают в растворе, а опираются на свои короткие, широкие, похожие на плавники отростки. Но и здесь одни горят, другие истекают кровью, а умирающие так же спокойны, как и невредимые. Никто не пытается освободиться от ярма и узды своих систем жизнеобеспечения. Ни мычания, ни стонов. Самое большее, что я слышу иногда, – нечто вроде бульканья, когда рвутся питательные шланги. Один раз раздается тревожный хрип одного животного с глубокой раной в верхней части груди, возможно, там, где находятся (или должны находиться) легкие.

Вздрогнув, я отрываю взгляд от хрипящей туши. Ко мне бежит мужчина, зажимая рукой кровоточащую рану на щеке. Он пристально глядит мне в глаза и, не сбавляя шага, шипит:

– Убирайся отсюда!

Отчасти это похоже на взволнованное предупреждение, а отчасти на строгий приказ. Но мужчина не задерживается, чтобы посмотреть, как я отреагирую, а в мгновение ока исчезает в конце коридора.

Там, из открытой двери, раздается ужасный крик. Напоминает вой животного, хотя я знаю, что это невозможно. Ужасно, но это крик то ли испуганного, то ли умирающего человека. Или то и другое одновременно.

Не раздумывая и не колеблясь, я бегу в противоположном направлении от того, куда метнулся мужчина, только что проскочивший мимо меня.

Почти дойдя до того дверного проема, я спотыкаюсь и останавливаюсь – в зале за дверью раздается стрельба. Вспышки выстрелов прорезают дым, точно молнии в грозовых тучах.

Из клубов дыма выбегают еще двое мужчин, пугая меня так, что я на несколько шагов отступаю. Оба в белых комбинезонах, как и большинство работников завода – от тех, кто выращивает мясо, до тех, кто его забивает. Но я ни разу не видел сотрудников с таким оружием, как у этих двоих. У одного пистолет, а другой держит в руках громоздкую черную штурмовую машину, похожую на ту, которой пользовалась Салит в подземке.

Мужчины вскидывают оружие и направляют его мне в лицо. Я чувствую запах гари, исходящий из стволов.

– Куда это ты собрался? – рявкает на меня тот, у которого штурмовая машина, его глаза лихорадочно выпучены. – Разворачивайся и вали отсюда на хрен!

– Я услышал крик, – заикаюсь я, отступая еще на несколько шагов.

– Через минуту сам заорешь, если не сделаешь, как я говорю! Эта закрытая территория! А теперь вали! – Он размахивает своим оружием.

Тот, что с пистолетом, оглядывается через плечо на темное помещение, которое они только что покинули, и я не знаю, что видит там, но внезапно он начинает целиться в ту сторону, а не в меня.

– Гарри! – взвизгивает он.

Тот, которого зовут Гарри, разворачивается, держа штурмовую машину на уровне пояса, а затем дверной проем заполняет что-то большое глянцево-фиолетового «баклажанного» цвета. Голова Гарри внезапно окрашивается в тот же темный оттенок. Это из массы в дверном проеме высовывается толстая, лишенная костей конечность и обвивается вокруг черепа мужчины.

Щупальце поднимает Гарри, его ноги дергаются и танцуют в воздухе, как у марионетки. Либо у него палец свело судорогой, либо он стреляет намеренно, но его штурмовик шипит, переходя в автоматический режим для реактивных снарядов. Тот, что с пистолетом, тоже стреляет. Совместный залп заставляет пурпурную массу ослабить хватку, но когда Гарри падает кучей, его и без того выпученные глаза почти полностью вываливаются из орбит, череп размозжен, а из ушей хлещет кровь.

Тот, что с пистолетом, продолжает обстреливать массу, а та сердито размахивает пробитым щупальцем. Второе, а затем и третье протискиваются через порог, чтобы наброситься на нас. Одна из размахивающих конечностей случайно толкает штурмовую машину Гарри по полу, я бросаюсь вперед, подхватываю оружие…

Поднимаю взгляд и вижу, что у стрелка закончились патроны, но он уже вставляет в рукоятку пистолета новую обойму. Прежде чем успеваю сообразить, какой из множества спусковых крючков использовать и какой луч или снаряд тот выпустит, человек с пистолетом уже снова целится в существо – как раз тогда, когда оно наполовину протискивается в дверной проем. Теперь мне кажется, что спереди у монстра кольцо из восьми гладких щупалец, а в их центре пучок щупалец поменьше, и их гораздо больше, эти извивающиеся усики контрастные, ярко-белые. Две похожие на плавники передние конечности тянут за собой тушу и выглядят так, словно внутри них есть фаланги, как в руках зародыша. С обеих сторон чудовища пульсируют жаберные щели, как у акулы, через которые из-под пурпурной кожи просвечивает ярко-белое мясо.

Человек с пистолетом стреляет в безликую морду этого не то животного, не то существа и, похоже, теперь использует плазменные пули.

Я еще сильнее отшатываюсь от запаха, поскольку из чудовища чернилами кальмара вырываются черные облака. Тварь плавится, шипит, конечности молотят все лихорадочнее, ударяя по стенам, потолку и полу. Одно щупальце расплавляется у основания и отваливается от тела. Вонь напоминает мне запах, который стоял, когда я растворял труп мутировавшей Габриэль.

Наконец, щупальца начинают просто скользить туда-обратно по полу, а затем даже это прекращается. Мужчина перестает стрелять, и мгновение мы оба наблюдаем, как существо съеживается, словно скомканная и подожженная газета. Еще до того, как монстр полностью исчезает, человек с пистолетом поворачивается ко мне и произносит:

– Жаль, что тебе пришлось это увидеть, друг. – Он вскидывает пистолет и снова направляет его мне в лицо.

– Нет! – кричу я, пытаясь поднять эту непонятную штурмовую машину.

Громкий треск, и макушка стрелка срезана. Кровь завесой перетекает через край, точно лава из кратера вулкана. Глаза мужчины распахиваются, он шумно отфыркивает кровь ртом и носом. Слегка пошатываясь, поворачивается, чтобы взглянуть на человека позади меня, который и стрелял в него. Я тоже оглядываюсь.

И вижу директора по персоналу Доун Эндрюс. У нее в руках пистолет, и она выпускает несколько пуль в стрелка.

Я резко поворачиваю голову и успеваю увидеть, как мой несостоявшийся палач падает недалеко от своего друга Гарри. Затем снова оборачиваюсь к Доун и вижу, что теперь она направила свой пистолет на меня. Это справедливо, поскольку я сам развернул и направил на нее штурмовую машину. Эндрюс не нужно знать, что я не вполне понимаю, как пользоваться оружием.

– Привет, Кристофер, – произносит она со своим приятным британским акцентом, будто поздравляя с началом рабочего дня.

– Спасибо, – говорю я. – А почему он хотел застрелить меня?

– Вы видели одного из наших драгоценных малышей из детской, там. – Она вздергивает свой хорошенький подбородок. – Первенца, так сказать.

– Что вы, люди, делаете в этом месте, Доун? – спрашиваю я дрожащим голосом.

– То есть вы действительно не знаете?

– Откуда мне знать?

– Я видела те странные узоры на экране вашего компьютера. Геометрические узоры самых разных видов. Увидев это, я заглянула в ваше досье, чтобы узнать о вашем прошлом, но оно показалось мне достаточно невинным. С другой стороны, вас порекомендовала дочь мистера Екемма-Ур… так что, я предположила…

– Не понимаю, о чем вы говорите, Доун…

– Значит, вы не один из них? Не один из последователей Пришлых?

– Я? Один из них? Будь это так, почему бы этому парню пытаться убить меня? – Я киваю на мужчину, которого она только что застрелила.

– Вот поэтому я до сих пор не убила вас, Кристофер. Но вы, кажется, понимаете, о чем я говорю, когда упоминаю Пришлых.

– Да, я действительно знаю о них. Но понятия не имел, что в этом месте что-то происходит. А как насчет вас, Доун? Хотите сказать, что не имеете никакого отношения к тому животному, которое я только что видел?

Директор по персоналу сдержанно и гордо улыбается, свободной рукой откидывает с глаз волосы. Несмотря на то, что Доун в песке и пыли, она по-прежнему очень похожа на энергичную деловую женщину.

– Убила бы я этого человека, если бы была на его стороне? Я внедрилась к ним, Кристофер. Чтобы уничтожить изнутри…

Наконец я опускаю дуло штурмовой машины, как бы в знак уважения и благоговения. Мне теперь понятно, кто такая Доун Эндрюс.

– Вы одна из Детей Старших… которые изымали «Некрономикон»… которые борются против этих сект…

Ее самодовольная улыбка немного увядает.

– Откуда вы так много знаете, Кристофер? Кто вы такой на самом деле?

Теперь моя очередь улыбаться.

– Я такой же, как вы, Доун. Мы в одной команде.

– Докажите, – говорит она.

– Пока вы проникали сюда, я уничтожил корпорацию «Цефалон».

– «Цефалон». Значит, о них говорили правду. А мы гадали. – Она медленно кивает и наконец тоже опускает пистолет. Склоняет голову в сторону дверного проема, через который пытался пролезть монстр. – Тогда нам лучше перестать ссориться, войти туда и не дать проснуться остальным.

– Остальным?

– Это ведь фабрика, Кристофер? – С этими словами она ведет меня в клубы дыма.

* * *

Даже сквозь дым я вижу, что это помещение похоже на любое другое на ферме. Высокий потолок. Журчание циркулирующего питательного раствора. А еще живой коридор из больших бесчувственных тел, подключенных к системе жизнеобеспечения, и мониторов, беззвучно прокручивающих цифры и статистику. Как и в других залах, некоторые тела раздавлены балками и секциями упавшего потолка, но кровь, которая течет здесь, прозрачная и тягучая, будто сок растения.

В обращенных друг к другу рядах еще больше темно-фиолетовых существ, их, возможно, сотня, они тянутся без конца, пока не теряются в дыму.

Кажется, что монстры спят, терпеливо ожидая подходящего момента для пробуждения. Их щупальца плотно свернуты и скрывают пучки белых усиков, так сжимаются перед смертью пауки, но я вижу, что жабры ритмично открываются и закрываются. Одно из существ чуть шевелит наполовину сформированной лапой, словно зародыш в утробе матери. Доун назвала это детской…

Насколько большими вырастут эти штуки?

Недалеко от двери одно из существ держит в скрюченных щупальцах мертвеца, будто спящий ребенок, прижимающий к груди плюшевого мишку. Наверное, оно проснулось, схватило работника лаборатории, а затем снова погрузилось в сон. Наверное, крики этого человека привлекли мое внимание. В некоторых местах он жутко сплющен, а в других еще более жутко выпирает.

– Они сами по себе не Пришлые, – сообщает Доун, наблюдая за моим лицом, пока я перевариваю все это. – Они – мальки. Их целая армия…

Подойдя ближе к другому звероподобному существу, я вижу, что на его мониторе жизнеобеспечения ровная линия. Слышу, как другой монитор издает сигнал тревоги – еще одно существо лежит ничком. Землетрясение их не пощадило. Интересно, не враги ли Уггиуту вызвали это землетрясение в Пакстоне, как два десятилетия назад последователи Уггиуту вызвали то первое. Ведь так можно разорвать громадное спящее тело. Сломать его и ослабить власть чудовища над этим городом.

Или землетрясение было лишь делом рук слепого бога природы?

Внезапно я думаю о Фалько, Пите и Хупе под землей. Надеюсь, с ними все в порядке и они это пережили. Неужели теперь Храм Горящего Ока полностью погребен и сровнялся с землей?

Я думаю о Салит. В безопасности ли она, где бы сейчас ни была? Насколько серьезен ущерб? Неужели, это и есть Апокалипсис?

– Помоги мне убить остальных, – говорит Доун, – пока нас кто-нибудь не увидел или не проснулись остальные твари.

Она не целится из пистолета в малька, ей не нужна плазма. Доун просто подходит к блоку жизнеобеспечения, нажимает несколько клавиш и щелкает одним из выключателей. Я наклоняюсь через ее плечо, чтобы взглянуть. Следую за ней в соседний блок, чтобы еще раз понаблюдать. Выглядит достаточно просто, поэтому я перехожу к противоположному ряду монстров. Мы проходим вдоль линии. У спящих младенцев-монстров, которых вырастили на этой фабрике, нет никаких видимых реакций… но да, я действительно кое-что замечаю. Жабры начинают пульсировать беспорядочнее и медленнее, а затем замирают. Некоторые чудовища тихонько отфыркивают пузырьки слизи из жабр, те лопаются и стекают по бокам. Но нет ни дрожи, ни конвульсий, щупальца не разворачиваются. Мирная эвтаназия. Или, правильнее сказать, детоубийство.

– Когда мы закончим, – окликает меня Доун, – отдай мне это оружие. В нем есть ракеты. Я собираюсь сжечь этот зал. Есть и другие, которые нам нужно уничтожить.

Я бросаю взгляд на перекинутый через плечо штурмовик, боясь его сильнее, чем раньше. Ракеты?

– Доун, почему вы не отключили эти штуки раньше, если пытались развалить это место изнутри?

– Я постоянно саботировала их работу, с тех пор как пришла сюда четыре месяца назад. Они не знали, что это была я. Все эти штуки выросли бы выше домов и бродили бы сейчас по улицам, если бы я не вмешивалась в работу. Я сделала все, что могла, не выдавая себя. Ждала возможности подобраться поближе… они начинали доверять мне…

– Тот, что проснулся… это потому, что теперь они уже готовы к самостоятельной жизни?

– Нет, еще не готовы. А того разбудило раньше времени землетрясение. Наверное, оно повредило систему жизнеобеспечения и подтолкнуло процесс.

Наконец-то мы приближаемся к концу коридора. Нам пришлось перелезть через небольшую гору обломков, чтобы добраться до последнего малька, и я беру Доун за талию, чтобы помочь ей спрыгнуть с упавшей балки. Ей немного неудобно убивать монстров в этих ее туфлях на высоких каблуках. Когда я опускаю Доун на пол, она улыбается мне снизу вверх.

– Я рада, что сейчас не одна, Крис.

– А где остальные ваши люди, Доун? Почему их нет здесь?

– Нас осталось не так уж много. Большинство убито. Не то чтобы нас когда-либо было много. Но остальным предстоит сражаться в других битвах. На Земле. В других колонизированных мирах. Приходится распределяться…

– Я тоже рад, что не один, – отвечаю я.

– Вы должны присоединиться к нам, Крис.

– Не знаю… понимаю, что должен… но никогда не собирался делать на этом карьеру. Единственное, чего я хотел, – отомстить за свою девушку. – Я вздыхаю: – Потерял ее из-за них.

– Если вы действительно уничтожили «Цефалон» в одиночку, тогда вы нам нужны, Крис. Нельзя быть эгоистом, когда знаешь, с чем мы здесь сталкиваемся…

– Дело не в том, что я эгоист. Это просто… просто я делаю все, что в моих силах. И предпочел бы делать это в одиночку. Ну, в одиночку, если не считать моей новой подружки. Она помогла мне с «Цефалоном»…

– Где она сейчас? И кто такая?

– Ее зовут Салит Екемма-Ур. Дочь Петара Екемма-Ура.

– Петара Екемма-Ура? – Доун внезапно приходит в ужас. – Крис, неужели вы не понимаете?

– Что?

– Насчет Екемма-Ура? Ради бога, он же один из них!

– Один из них… отец Салит… – заикаюсь я.

– На самом деле он не просто один из них… Думаю, он – их лидер здесь, в Панктауне.

– Этого не может быть…

– Почему этого не может быть?

– Его дочь – офицер полиции!

Доун вскидывает руки.

– И? Как много вы на самом деле знаете о ней, Кристофер?

– Говорил же! – огрызаюсь я. – Она помогла мне разрушить «Цефалон»!

– Это сделала Салит? – произносит голос позади меня.

Я начинаю поворачиваться, но на полпути превращаюсь в легкую мишень. Раздаются выстрелы, сначала с одной стороны, затем с другой. Но выстрелы Доун звучат с запозданием. И слишком поздно. Я вижу, как она отшатывается и падает, ее накрахмаленная белая блузка забрызгана кровью.

Вскакивая на ноги, я поднимаю штурмовую машину, но оказывается, что Петар Екемма-Ур укрылся за обломками, через которые мы с Доун перелезли, и поверх наклоненной балки направляет на меня пистолет. Екемма-Ур мог бы уже убить и меня, если бы захотел.

– Ублюдок, – шиплю я, мои пальцы болят от желания нажать на каждый спусковой крючок моей машины смерти. Но прямо на меня уставился холодный циклопий «глаз». А за ним, в тени, мелькает красивое серое лицо отца моей возлюбленной.

– Во что вы втравили мою дочь, Руби? – строго спрашивает он, словно оказался лицом к лицу с парнем, от которого забеременела его принцесса.

– Скажите, что она не замешана в этом с вами! – выпаливаю я.

– Ты же знаешь, что нет. Но я бы хотел, чтобы она не была замешана в этом с тобой, Руби. Я понятия не имел, что нанимаю подобных возмутителей спокойствия. – Он взмахивает подбородком в сторону Доун. – С другой стороны, посмотрите, кто нанял меня.

– Я не хочу вас убивать, – блефую я.

– Ты и выстрела не успеешь сделать, как я прочищу тебе мозги, малыш.

– Все эти штуки, которые вы создаете… думаете, они пощадят Салит? И пощадят вас?

– Когда Великие Древние снова восстанут, мы, избранные слуги, будем на их стороне.

– Вы будете путаться у них под ногами, как букашки. И больше не будете им нужны.

– Моя дочь… – меняет тему Екемма-Ур, – …у тебя с ней романтические отношения, не так ли?

– Да, – вызывающе отвечаю я, но слышу, как мой голос срывается. Знаю, за это ее отец захочет убить меня сильнее, чем за помощь в уничтожении выводка его богов. Я жду, что меня прямо сейчас застрелят…

– Ты… ты спал с ней?

Секундное колебание. Мой палец легонько ласкает гладкий спусковой крючок. Я понятия не имею, что из сводного арсенала тот может высвободить. Попаду ли я вообще в спрятавшегося среди обломков калианца, загороженного упавшей металлической балкой? Но у него-то отличный шанс для выстрела. Я чувствую дуло его пистолета так, словно оно прижимается к моему лбу.

– Да, – тихо отвечаю я.

Один удар сердца. Мистер Екемма-Ур покорно кивает.

– Значит, я потерял ее. Я потеряла свою дочь, как если бы ты изнасиловал и убил ее, Руби. – Он произносит это так спокойно. Страшнее некуда. – Ты запачкал ее. Запятнал саму ее душу. Теперь она безнадежна. Потеряна для меня.

– Мне жаль, что вы так считаете.

– Теперь она должна умереть вместе со всеми остальными. На самом деле… на самом деле, Руби, я хочу, чтобы ты кое-что знал. Теперь мне самому придется убить Салит.

– Вы ее не любите.

– Как ты смеешь! – ревет он. Я вздрагиваю, словно он только что выстрелил поверх моей головы. – Как ты смеешь предполагать, что я не люблю своего ребенка! Я должен убить ее именно потому, что люблю! Я должен уничтожить то кощунство, которое ты сотворил по отношению к ней!

– Если вы ее любите, то не сможете убить. И не сможете убить меня, потому что она меня любит. Если вы убьете меня, она вас возненавидит. Она возненавидит вас, Петар…

– Это потому, что ты отравил ее разум! – ревет Екемма-Ур, слюна фанатика летит с его губ. – Ты осквернил ее! Осквернил мое прекрасное дитя!

– Пожалуйста… – прошу я, мои призывы к его разуму и чувствам терпят неудачу. Теперь меня накатывают паника и отчаяние. Ужас.

– «Пожалуйста» – пощадить тебя? Пощадить тебя, да? После того, как ты убил мою дочь? Ты все еще жив только потому, что я не могу вообразить смерть, которая подобает…

Слева от меня поднимается вверх что-то огромное и темное, вырывает кабели из своей системы жизнеобеспечения, переламывает трубку, из которой распыляется живительный раствор. Я поднимаю взгляд и вижу нависающий надо мной эластичный пурпурный ствол, на вершине которого колышется рой похожих на змей «веток». Надрывный голос Екемма-Ура словно пробудил ото сна это существо…

Я бросаюсь прочь, ныряя между двумя его спящими собратьями. Последние из выводка, которых мы с Доун не успели убить…

Отец Салит отвлекается на пробудившегося монстра и слишком поздно стреляет в меня. Пуля с глухим стуком вонзается в шкуру дремлющего существа, за которым я прячусь.

Разбуженный монстр падает на брюхо, его щупальца продолжают извиваться в воздухе. Он неуверенно продвигается вперед на пару шагов.

Ко мне…

– Смотри, Руби! – с пылом евангелиста восклицает Екемма-Ур. – Дети Уггиуту восстают, чтобы отомстить за меня!

Лежа на полу между двумя спящими отродьями, я наблюдаю за существом, что ползет ко мне. Белые отростки шевелятся, словно пробуют на вкус вибрации, ощупывают след молекул воздуха, который я вытеснил собой. Лежа на спине, поднимаю штурмовую машину и направляю ее на надвигающийся кошмар. Мне хочется закричать, но крик застывает в сдавленном горле. Эти змеи… Медуза…

Я нажимаю на один из спусковых крючков.

Свист, вспышка, и, видимо, довольно крупный снаряд исчезает в передней части существа, прямо под кольцом отростков.

Один удар сердца…

И тварь взрывается изнутри.

«Ракеты», – говорила Дон.

Во все стороны разлетается мясо, всевозможные куски – от стейка до гамбургера. Выглядит отвратительно. Все это летит вокруг меня, на меня, влажно стекает по бокам спящих собратьев монстра. Целый водопад крови извергается из огромной рваной ямы в груди существа. Оно падает вперед, щупальца ударяются о пол и замирают без дрожи или нервных конвульсий. Теперь я вижу, что на спине и боках у этой штуки длинные разломы, похожие на трещины, в которых виднеется белое мясо под фиолетовой кожей.

Я вскакиваю на ноги, стряхивая куски плоти, выскакиваю из-за монстров и – не целясь – запускаю вторую ракету в эту гору останков. Затем снова ныряю в укрытие…

Кажется, позади меня происходит еще одно землетрясение.

Осколки камня сыплются дождем, гремят, затем дождь стихает. Воцаряется относительная тишина, хотя за пределами зала по-прежнему воют сирены. Трещит огонь. Испытывая боль, покрытый кровью отпрыска бога, я поднимаюсь на ноги и, спотыкаясь, осторожно выхожу на середину коридора…

Екемма-Ура не видно среди еще более искореженной груды развалин. Но сквозь дым, который я добавил к тому, что уже висел в воздухе, раздается один долгий, протяжный, совершенно жалкий стон агонии.

Я иду на звук, перешагиваю через кусок потолка, перешагиваю через вывернутый опорный рычаг. И вот он, мистер Екемма-Ур, лежит на спине, наполовину скрытый обломками. Присев рядом на корточки и наставив на него оружие (хотя на спусковой крючок я больше не нажму), убеждаюсь, что его пистолета нигде не видно. К тому же одну руку и половину груди отца Салит зажало балкой, за которой он прятался, а другая его рука свисает с запястья на клочке кожи.

Его глаза, черные и глубокие как космос, медленно открываются, но, похоже, не видят меня.

– Мне жаль, – шепчу я.

– Почему? – булькает он сквозь кровь в горле.

– Потому что я люблю вашу дочь, – отвечаю я.

– Теперь она тебя возненавидит, – хрипит он. Я жду, что он улыбнется, торжествуя, злорадствуя, совершая маленькую садистскую месть. Вместо этого, невидяще глядя перед собой, он произносит через мгновение: – Если они придут, спаси ее от них. Если они придут… защити ее.

– Спасу, – киваю я.

– Знаешь, я ее действительно люблю, – хрипит он. – Я… горжусь ею.

– Я ей скажу.

И я наблюдаю, как закрываются его глаза.

* * *

В новостях по ВТ показывают пожары. «Пищевые Продукты» – всего лишь один из них, и я уверен, что никто не будет внимательно в него вникать. Никто не узнает, что огню помогали ракеты и лучи. Что лаборатория, заполненная аквариумами, где в околоплодной жидкости плавали тысячи маленьких обладателей щупальцев, была изрешечена пулями и капсулами с прожорливой плазмой, прежде чем тоже сгорела. Я надеюсь, из-за меня не погиб ни один невинный, заваленный обломками, заблудившийся в лабиринте коридоров здания. Это война. Очень уродливая и очень печальная…

В моей квартире по стене змеится огромная трещина, десятки блестящих плиток бананового цвета осыпались на пол осенними листьями. Я собираю их. Снова и снова пытаюсь дозвониться Салит на ее передатчик. Она не отвечает. Я выглядываю в окно и вижу, что под землей идет дождь и даже сверкает молния, но это всего лишь лопнувшие водопроводные трубы и искрящиеся кабели на потолке. У меня свет есть, но я вижу, что в соседнем квартале электричество отключено. Сирены по-прежнему воют.

Компьютер подает сигнал, и я бросаюсь к нему. На экране серое лицо Салит, блестящее от пота, ее волосы выбиваются из толстой косы, моя девушка звонит из телефона-автомата. На заднем фоне чьи-то рыдания.

– Слава Богу! – кричу я. – Я думал, ты умерла!

– Я думала, ты умер! – огрызается она. – Разве в «Продуктах» у тебя не было противопожарной подготовки? Весь персонал должен был собраться для пересчета на парковке, а не расходиться по домам.

– Да ладно, Сэл, я уверен, что не так уж много людей осталось ради этого…

– Крис, – говорит она, и страдание внезапно и полно проступает на ее усталом лице, которое из-за ритуальных шрамов выглядит грубо слепленным из мертвой плоти, густые сросшиеся брови страдальчески изгибаются, – моего отца не нашли. И домой к маме он не возвращался…

– Салит…

– Здесь очень сильный пожар… – Ее голос срывается.

– Салит. Я знаю, что с ним случилось…

– Знаешь?..

– Приходи поговорить, – тихо произношу я. Едва могу смотреть в ее черные, полные муки глаза. – Мне нужно увидеться с тобой лично.

– Он мертв, Крис? Просто скажи мне, если…

– Салит. Пожалуйста. Приходи ко мне. – И я прерываю связь.

* * *

Ее черная униформа побелела от штукатурки, а на ботинках запеклась чья-то кровь. Кобура пистолета расстегнута. Я указываю на нее. Салит бросает взгляд, защелкивает ее и произносит:

– Мне пришлось стрелять каким-то мародерам поверх голов. Там царит совершеннейший хаос. – Она поднимает взгляд. – Рассказывай, Крис.

– Пожалуйста… присядь.

– Черт возьми, рассказывай! – визжит она, делая шаг ко мне, и я резко вздрагиваю.

А затем рассказываю. Рассказываю ей все. Мы стоим лицом друг к другу в центре моей квартиры, которая была расколота так же, как – мне это совершенно ясно – будет теперь расколота моя жизнь.

Когда я говорю своей девушке, что убил ее отца, она часто моргает, мышцы ее лица сводит почти невидимый спазм, челюсти сжимаются, но Салит не кричит, не бросается на меня, не расстегивает кобуру. Крепко сжав темные губы, она молча выслушивает оставшуюся часть истории… про емкости, которые я нашел, про костры, которые разжег. Но хотя она не перебивает, из ее глаз начинают капать и катиться по щекам крупные, как у маленькой девочки, слезы.

История оканчивается. Теперь моя очередь молчать. Салит кивает, будто я продолжаю говорить, а она – слушать.

– Прости, – шепчу я. Мне хочется положить руку ей на затылок и прижать ее лицо к своему плечу, но я боюсь. И это был бы глумливо отеческий жест.

Салит снова кивает, лицо ее пугающе пустое. Она отступает на шаг. Глаза по-прежнему смотрят на меня. Затем разворачивается, направляется к двери и выходит из моей квартиры.

Я стою на том же месте. Долго стою, уставившись на закрытую дверь. Затем снова перевожу взгляд на неровную трещину, которая рассекает стену от потолка до пола, точно шов на черепе великана.

* * *

Узор, сеть, сплетение, нервная система, паутина… Салит притянуло ко мне по одной нити только для того, чтобы она ускользнула от меня по другой. Габриэль и отца Салит притянуло ко мне, будто я паук в центре этой паутины, лишь для того, чтобы они умерли от моих рук. Все нити сходятся на мне. Да. Словно Уггиуту – это я.

Все эти переплетения тайных поступков, сложные взаимосвязи – лишь для того, чтобы соткать гобелен отчаяния. Что ж, мы все в безопасности… пока. Я не должен быть эгоистом. Но чувствую себя так, словно принесен в жертву ради великой цели. Похоже, я был пешкой в огромном конфликте, который не мог охватить своим ограниченным человеческим разумом.

Я не должен быть эгоистом, говорила мне Доун Эндрюс… Мне нужно вступить в ряды Детей Старейшин. Но Доун мертва, а я не знаю ни других участников группы, ни как с ними связаться.

Возможно, они сами найдут путь ко мне по нитям плетения.

В новостях показывают, что большинство пожаров ликвидировано, а некоторые продолжают бушевать и через три дня после землетрясения (в основном в неблагополучных районах города, куда пожарные команды едут неохотно, а когда едут, в них стреляют). Маленькая Манила почти полностью разрушена. Несколько секций подземки обрушились, и полный пассажиров поезд до сих пор остается погребенным – считают, что люди там могут быть все еще живы. Возможно, они ранены, возможно, голодны. Когда я слышу подобные истории, надеюсь, что там хотя бы обошлось без детей.

На перекрестках стаи мародеров вытаскивают людей из их ховеркаров, забрасывают камнями, забивают до смерти дубинками и уезжают на этих машинах. Я смотрю запись с воздуха, сделанную с вертолетов и полицейских ховероботов, призванных для подавления беспорядков. Вижу ползущего на четвереньках мужчину в деловом костюме – этом символе цивилизации, – его лицо залито кровью, а несколько подростков бегут к нему и, когда не забрасывают шлакоблоками, запрыгивают ему на спину и с ликованием спрыгивают, будто дети, которые скачут через открытый пожарный гидрант. И вот этих людей я спас из цепких объятий детей Уггиуту.

Я надеялся увидеть обратное. Уменьшение преступности, безумия, убийств и изнасилований. Надеялся, что, сорвав план Уггиуту, уменьшу его влияние. Что он еще глубже уснет, и ядовитые щупальца, которыми он влезает в наши умы, исчезнут. Либо он слишком могуч, чтобы мои усилия причинили ему серьезные неудобства, либо я переоценил ту силу и власть, которую он имеет над нашим городом. Возможно, даже убей я это могучее существо, спящее в каком-то пересекающемся измерении, люди здесь останутся такими же озлобленными, такими же опасными, такими же отравленными. Возможно, не стоит винить бога за их поступки. Возможно, все вместе они затмевают порочность всех Древних, сколько бы тех ни было.

Возможно, не Уггиуту озлобляет Панктаун, а Панктаун делает Уггиуту еще злее.

Одна новость заставляет меня перестать жевать свой вредный ужин и прислушаться внимательнее. Трое выживших топ-менеджеров «Пищевых Продуктов» и водитель их ховер-лимузина были застрелены, по-видимому, грабителем, когда машина остановилась на светофоре. Однако свидетели утверждают, что нападавший не стал угонять лимузин и даже не забирался в него, чтобы ограбить жертвы. Возможно, это просто убийство ради острых ощущений, таких теперь много.

Свидетели описывают убийцу как молодую калианку со штурмовой машиной военного образца.

* * *

ВТ работал постоянно, даже когда я спал. Через пять дней я его выключил, и в квартире наступила тишина, как на морском дне. Со вчерашнего дня не было никаких упоминаний о разрушении «Продуктов» или убийствах их руководителей.

Я снова без работы, поэтому нужно экономить, но запасы кончились, и я решил, что сегодня уже можно выйти на улицу. Впервые за несколько дней выбираюсь из квартиры, прохожу достаточно далеко, чтобы купить половинку итальянского сэндвича и шесть упаковок дешевого «Бестерсона» («Без трусона», как мы называли его в школе), а когда возвращаюсь к своему дому, то вижу на крыльце Салит. Она встает, словно приветствуя меня, но не улыбается, не говорит ни слова.

– Привет, – тихо произношу я, затем, чтобы избавить ее от необходимости отвечать на мое приветствие, киваю на входную дверь: – Заходи…

Я даю ей первой подняться по лестнице. Салит без униформы, длинные волосы струятся по спине ночным водопадом, и на ней очень облегающая футболка цвета индиго с мягким блеском, как у велюра. Тесная калианская юбка из серебристых нитей с металлическим отливом красиво облегает полные бедра и ягодицы, и я чувствую себя виноватым за то, что слежу за движениями ее тела под тканью, поэтому опускаю глаза и замечаю, что Салит босая. На сильных мозолистых ступнях недавно появились татуировки в виде черных кружевных узоров, похожих на паутину. Это традиционное калианское украшение, которое, однако, чаще носили в прошлом, чем сейчас, что говорит о привязанности Салит к ее культуре, но в то же время я, кажется, припоминаю, что никому, кроме мужа, не разрешалось видеть эти интимные татуировки, что одновременно подтверждает склонность Салит к бунту. Я иду за ней, и легкие ностальгически ноют от запаха сандалового дерева, который она оставляет за собой.

Пока я закрываю и запираю дверь, Салит замечает трещину в стене. Протягиваю ей бутылку «Бестерсона», но она качает головой, подходит и садится на сложенный диван-кровать. Не открывая пива, я подхожу и сажусь рядом с ней. Чувствую, что этого она сейчас от меня ждет.

– Хочу рассказать тебе историю, – говорит она очень тихо, глядя в другой конец комнаты, а не мне в лицо.

– Хорошо, – робко отвечаю я.

– Она из моего детства. Это народная сказка.

– Мне нравятся твои сказки, – говорю я ей очень ласково.

И вот, тем же мягким голосом, словно переводя сон во сне, она начинает.

* * *

Упырь и могильный червь

Детарку было семнадцать лет, и он радовался, что ферма его отца находилась на самом краю деревни, потому что местная молодежь часто насмехалась над ним из-за тяжелой и сильно обезображенной ноги, которая заставляла его хромать. Парни шутили, что Детарку не нужен плуг, чтобы возделывать поля своего отца, – он может просто ходить, волоча этот бесполезный придаток по земле. Девушки вряд ли стали бы открыто над ним смеяться, но Детарку казалось, что они перешептывались и хихикали, когда думали, будто он этого не видит. Теперь, после окончания школы, он чувствовал облегчение оттого, что не нужно больше отправляться в центр деревни, разве что выполняя поручения отца. Сея или собирая урожай, Детарк смотрел на далекую большую деревню с силуэтами крыш и шпилей со смесью тревоги и горечи, будто само поселение взирало на него с презрением. Присутствие деревни угнетало Детарка. Необъятное небо над полями было гораздо дружелюбнее своей абсолютной пустотой.

Многие поколения семьи Детарка владели этой землей. Ее захватили у вражеского племени гордые воины-предки. Мальчиком Детарк воображал себя одним из воинов в тяжелых доспехах, мать даже сшила ему тунику с их знаком – профилем птицеподобного демона уталлы с раскрытым в боевом кличе длинным клювом. А отец Детарка смастерил для него деревянный меч и копье с деревянным наконечником, которое так и назвали «Клюв уталлы». Отец объяснил, что их предок Луррик Абдар-Туул был могучим воином и владел копьем, которое называл Клювом уталлы, им он обезглавил вождя вражеского племени. Но в черные доспехи Луррика, когда он возвращался домой, вонзились две дюжины стрел, и он умер на следующий день после своей великой победы. Одна стрела с отравленным наконечником пробила пластины лакированного черепахового панциря, из которого были сделаны доспехи.

На землях отца Детарка было несколько курганов – еще одна причина, по которой деревенские мальчишки насмехались над Детарком. Кто, спрашивали они, захочет есть урожай, удобренный разлагающимися телами воинов? Гляньте, что сделала испорченная мертвечиной еда с Детарком, смеялись они, тыкая, как всегда, на его ногу. Их любимым прозвищем для него было Упырь.

Однажды ранним вечером Детарк вспахивал поле в тени самого большого из могильных курганов, на котором росла лишь редкая и тонкая трава. Темнеющий воздух становился прохладнее, и Детарк знал, что очень скоро ему придется возвращаться домой. «Самый последний ряд», – сказал он себе, следуя за глебби по имени Чурт, тянувшей старый плуг. Детарк оглянулся на ненавистную деревню, силуэт которой вырисовывался на фоне последних кровавых лучей солнца. Когда он снова посмотрел на Чурт, то успел увидеть, как ту поглотила земля, и глебби исчезла с испуганным блеянием. Плуг дернулся вперед, вырвавшись из рук парня.

Детарк мгновенно понял, что произошло: в земле у основания кургана открылась яма. Видимо, обвалился туннель, который вел за его пределы. Чурт провалилась в дыру, а теперь и лучший плуг отца будет потерян. Детарк бросился следом так быстро, как только позволяла его бедная нога, и протянул руку, чтобы ухватиться за рукоятки, хотя у него никак не хватило бы сил вытащить плуг, прикрепленный к гораздо более тяжелой глебби.

Детарк увидел, как плуг исчез в зияющей пасти пещеры. Парень рванулся вперед в последнем отчаянном усилии и, не успев остановиться и отпрянуть назад, почувствовал, как земля осыпается под ногами – яма начала расширяться.

Падение было недолгим, а куча грязи, упавшая вместе с ним, смягчила приземление, но Детарк увидел, что бедная старая Чурт лежит рядом мертвая. Лезвие плуга аккуратно перерубило глебби шею.

Со слезами на глазах, страдая от потери верного зверя и стыдясь того, что опозорил свою семью и оправдал насмешки жителей деревни, Детарк посмотрел в фиолетовое небо, которое когда-то было его огромным другом, а теперь превратилось в зажатый краями ямы кружок. До свода было слишком высоко, не дотянуться, даже если встать на рукоятку плуга. Детарк должен попытаться найти другой выход из древних погребальных туннелей, какой бы безнадежной ни была затея, ведь он видел входы в этот и другие курганы, и те были сплошь завалены камнями. И все же он должен попытаться найти путь наверх и постараться сдвинуть в сторону тяжелые валуны.

Детарк отсоединил от упряжи Чурт фонарь, зажег его и начал свою разведку. Этот туннель, насколько он видел, с одной стороны заканчивался глухой стеной, но с другой было круглое отверстие. Детарк подошел к нему и выставил перед собой фонарь, чтобы осмотреться, прежде чем войти. Новый проход походил на огромный цилиндр изнутри – стены были серыми и странно блестели, будто туннель проложили в отполированном камне. Детарк наклонил голову и шагнул вперед. Но не успел углубиться в этот круглый туннель, как увидел впереди поджидавшие фигуры. Свирепого вида мужчин в колючих и громоздких черепаховых доспехах с копьями, луками и мечами. Детарк едва не убежал с воплем обратно тем же путем, каким пришел. Но, борясь со страхом, сделал еще несколько шагов к фигурам.

И снова чуть не вскрикнул – внутри рогатых черных шлемов он увидел лица скелетов и мумий, ухмылявшихся, словно его глупость забавляла их. Открытие ужаснуло его едва ли не больше, чем если бы воины были живы, хотя теперь Детарк и понимал, что они не представляли реальной угрозы. В любом случае, эти были его кровные родственники. Они стали жертвами битвы Луррика Абдар-Туула за эти земли. Не какое-то войско упырей, как поначалу обмануло его воображение, а армия героев.

И действительно, когда Детарк набрался смелости и подошел ближе к закованному в доспехи строю, стоявшему по обе стороны гладкого коридора, то увидел, что один из них по-прежнему щетинился двумя дюжинами стрел. Рука в перчатке сжимала копье с грозным изогнутым лезвием, которое и столетия спустя все еще выглядело острым как бритва. Да, это были доспехи Луррика Абдар-Туула, и из шлема дерзко ухмылялось его лицо, хотя глаз уже не было, а потемневшая кожа обтягивала череп. Алебарда, которую он сжимал, конечно же, была Клювом уталлы.

Внезапно земля качнулась, Детарк потерял равновесие, и ему пришлось схватиться за доспех, чтобы не упасть. Это, наверное, землетрясение! Вот почему под Чурт появилась яма! Сама земля, казалось, двигалась и плавно колыхалась под ногами Детарка.

Но вцепившись в грозную броню Луррика, Детарк услышал странное шипение, похожее на вырывающийся из гейзера пар. Такой звук он однажды уже слышал, когда был гораздо младше. Как-то в деревне появился громадный червь со множеством шуршащих лапок, который светился в ночи белым. Детарк видел на стенах своей спальни это жуткое свечение, проникавшее в комнату через открытое окно, но мать схватила сына прежде, чем тот успел выглянуть наружу и увидеть чудище. Отец схватил мушкет и приготовился защищать свою семью и стадо. Но гигантский червь прошел мимо них к деревне, и позже они услышали выстрелы и далекие крики. Наутро оказалось, что четверо жителей погибли в зубастых челюстях огромного червя, прежде чем его убили.

И сейчас Детарк узнавал в шипении звук, который слышал той ночью.

Наконец-то он понял, где находился. Не в туннеле кургана, как предполагал… а в брюхе червя. Тот широко распахнул нутро, чтобы заманить его внутрь. Но до Детарка оно проглотило застывшие ряды закованных в броню покойников, с которыми столкнулось под землей, приняв их за живых людей.

Существо пробиралось вверх сквозь разрыхленную плугом почву. Детарк решил, что оно движется к деревне, которая его так раздражала.

Хотя он ненавидел это место и презирал живших там людей, но все же знал, что должен их защитить. Ведь пусть они, возможно, никогда не поймут и даже не примут его, Детарк был одним из них, и враг у них был общий.

А еще он чувствовал, что должен почтить память своих героических предков, вызволив их тела, столь кощунственно вырванные из достойной могилы и сожранные безмозглым демоном.

Продолжая цепляться за доспехи, которые стали гробом Луррика Абдар-Туула, Детарк обхватил древко Клюва уталлы. Затем отступил от покойника и рывком выхватил копье из его хватки.

То было высоким и почти касалось изогнутого свода внутренностей червя. Детарк крепко сжал древко обеими руками и взметнул оружие всего на несколько дюймов вверх. Полумесяц лезвия вонзился в плоть. Детарк принялся скакать по проходу, высоко вскидывая копье, словно гордо размахивал флагом в бою. Он мог вообразить всех тех славных воинов, которые бежали следом с высоко поднятыми мечами. На ходу Детарк вспарывал червю брюхо и слышал, как шипение становилось громче и злее. Прежде чем парень добрался до конца внутренностей, червь выбрался из земли и начал корчиться в мучительных конвульсиях. Внезапно длинный коридор прогнулся, вывернулся, закрутился и обвил Детарка. Ему пришлось отпустить Клюв уталлы, а затем он протиснулся сквозь огромный разрез, который проделал в теле чудовища. И услышал, как доспехи позади него скрежещут друг о друга, будто зубы умирающего великана.

Вокруг был прохладный воздух. И да, здесь был его друг – бескрайнее небо, черное и усеянное семенами звезд! Детарк вскочил на ноги и успел увидеть последние судороги гигантского червя, сотни похожих на кости лапок закручивались внутрь в предсмертной судороге, призрачное сияние уже угасало, а из рассеченной спины поднимался пар. Некоторые доспехи торчали из раны или были выброшены наружу во время последних судорог.

Повернувшись к деревне, Детарк понял, что оказался совсем близко к ней, и оттуда уже приближались встревоженные жутким шипением демона люди с мушкетами и фонарями.

Жители деревни стояли в благоговейном страхе, наблюдая сцену. Распоротый червь, разбросанные доспехи и «упырь» с изуродованной ногой. В руке у него был Клюв уталлы, который Детрак подобрал из травы возле чудища.

С тех пор парня никогда не называли Упырем.

А много лет спустя, когда он умер, произведя на свет сильных сыновей и внуков, которые обрабатывали его землю после него, кости Детарка, Убийцы Червей, похоронили под большим курганом в его владениях… присоединив Детрака к Луррику Абдар-Туулу и его воинам.

* * *

В моей квартире очень тихо. Мы сидим на диване-кровати, уставившись на трещину в стене. Наконец я шепчу:

– Мне понравилась эта история.

Салит наклоняется ближе. Кладет голову мне на плечо. Закрывает глаза.

– Детарк, – зовет меня она.

Панктаун

Посвящается Скотту Томасу и Томасу Хьюзу —

любезным согражданам

И Розе – с любовью и признательностью за ее ловкие пальчики

Здесь мною входят в скорбный град к мученьям,

Здесь мною входят к муке вековой,

Здесь мною входят к падшим поколеньям.

Данте. Ад, Песня III (пер. Д. Минаева)

Указания на источники

Оригинальный сборник «Панктаун», опубликованный издательством Ministry of Whimsy Press в 2000 году, состоял из следующих рассказов:

1. Отражения призраков

2. Сезон свежевания

3. Вакидзаси

4. Драгоценный металл

5. Сердце ради сердца

6. Лицо

7. Чертог небытия

8. Жертвоприношение

9. Коллекция скорбей

Рассказы, которые впервые появились на веб-сайте Punktown City Limits:

1. Печатник

2. Ржавые врата Небес

Рассказы, которые впервые появились в сборнике «FANTASQUE»:

1. Препарирующий душу

2. Безграничный солнечный свет

Рассказ, который впервые появился в сборнике «Ночные кошмары»:

1. Сестры немилосердия

Рассказы, которые впервые появились в издании, выпущенном ограниченным тиражом в 26 экземпляров издательством Delirium Books:

1. Розовые таблетки

2. Член профсоюза

3. Баллада о Лосином Конце

4. Псевдоним

Вступление Джеффри Томаса впервые появилось в издании «Панктауна», выпущенном ограниченным тиражом в 26 экземпляров издательством Delirium Books в 2003 году.

Краткая история города: Несколько слов о Панктауне от Джеффри Томаса

Один-единственный образ не мог породить всю концепцию Пакстона – города, более известного его жителям и мне лично как Панктаун, но думаю, именно одна картина помогла вкрутить последний решающий болт в шею чудовища Франкенштейна, когда подсознательно основная часть монстра была уже собрана. Одним летним днем 1980 года отец вез меня куда-то, и в проезжавшей мимо машине я увидел женщину, чьи длинные волосы, как мне показалось, росли прямо из ее укрытых тенью глазниц. Я так объясняю совершенно обычные вещи, возможно, лишь для того, чтобы без нужды пугать себя. Но этот шокирующий образ стал внешностью тиккихотто – одной из инопланетных рас, живущих в потустороннем городе, основные представления о котором сложились у меня к приезду домой. По иронии судьбы, название навеяла не панк-музыка того времени, а песня в стиле диско, которая звучала так: «Не хочешь ли ты отвезти меня в Фанкитаун?» Наверное, тогда я просто ослышался.

Я увидел в Панктауне возможность сатирически представить общество в той же гротескной манере, в какой воспринял ту женщину в машине. Я бы попытался карикатурно изобразить человечество, как это делал в своих картинах, часто неясных, но всегда вызывающих тревогу, Босх. Набросав основные сведения о планете (Оазис), о главных расах (таких как коренной народ чум) и т. д., я пригласил своего друга Томаса Хьюза и брата Скотта Томаса присоединиться к моей вселенной и рассказать собственные истории о Панктауне. Том перенес действие своего рассказа в соседний город Миниозис, сосредоточившись на сквозном персонаже – неотразимом и загадочном Домино Даймонде. Скотт написал несколько коротких историй о Панктауне в дополнение к моим собственным. К моменту написания этой статьи ни одна из тех ранних работ не была отправлена издателям (за исключением первого рассказа Хьюза «Домино Даймонд», который включен в антологию «Панктаун. Третий глаз»), но на протяжении многих лет я продолжал писать романы и рассказы о Панктауне в перерывах между другими историями, которые удобнее помещались в тот или иной жанр, чем панктаунские… так как их можно считать научной фантастикой из-за футуристической обстановки, а еще ужасами, нуаром, гангстерской фантастикой, романтикой или любой их комбинацией. Такую свободу я обретаю, когда хожу по улицам этого города.

К 1995 году я опубликовал несколько коротких рассказов о Панктауне, лучшим из которых были «Отражения призраков», проданные издательству Энн Кеннеди «Серебряная паутина». (Любимый из моих рассказов, он появляется в этой книге уже в шестой раз… плюс есть группа, которая надеется превратить его в графический роман, а также я узнал об учительнице английского, которая планировала использовать этот текст на своих уроках, пока школа не вынудила ее изменить свои литературные предпочтения!) Вскоре после моего появления в «Серебряной паутине» будущий муж Энн Кеннеди Джефф Вандермеер сообщил, что хочет составить мой сборник для своего издательства «Министерство причудливой печати». Я отправил Вандермееру довольно много своих рассказов, как тех, действие которых происходило в Панктауне, так и тех, которые происходили в других местах. Идея Джеффа заключалась в том, чтобы пойти либо в одну, либо в другую сторону… либо ужасы, либо Панктаун. Я же, как он, не сомневаюсь и рассчитывал, остановился на Панктауне.

За несколько следующих лет первоначальная концепция сборника в виде черно-белого недорогого издания с тремя рассказами трансформировалась в красивое издание с великолепной обложкой от одного из моих любимых художников – Х. Э. Фассла (такая благоприятная эволюция, уверен, произошла благодаря успеху «Министерства», выпустившего отмеченный наградами роман Стефана Чапмана «Тройка»). «Панктаун» появился в мае 2000 года и получил широкое признание, о чем я не стану скромно умалчивать. «Коллекцию скорбей» взяли в антологию темного фэнтези «Лучшее», которая, к сожалению, так и не увидела свет, а «Сезон свежевания» выбрала Эллен Датлоу для 14-го выпуска издательства «Сент-Мартин» «Лучшая фантастика и ужасы года» (вместе с четырьмя другими рассказами о Панктауне, попавшими в список почетных упоминаний). Я мог бы умереть от счастья в тот день, когда впервые увидел его в местном книжном магазине «Болдерс».

Спустя несколько лет после первого появления Панктауна в издательстве «Министерство причудливой печати» я решил расширить сборник и сделать его более объемным. Шон Уоллес из «Примы» взялся за проект, однако очень любезно дал мне и «Безумным книгам» возможность опубликовать расширенную версию (с добавлением еще одного рассказа, не включенного сюда) в кожаном переплете тиражом 26 экземпляров («Панктаун Ультра»). Существует также ограниченное издание «Панктауна» на немецком языке от издательства «Феста-Ферлаг», в нем больше рассказов, чем в версии от «Министерства причудливой печати», но меньше, чем в этой редакции, а обложка оформлена Х. Р. Гигером, который также подписал каждую из книг, – но вернусь к обсуждению этого издания, прежде чем окончательно собью всех нас с толку.

Если быть точным, не все включенные сюда новые рассказы являются совершенно новыми. Несколько произведений были вырезаны из оригинального сборника из-за соображений длины («Баллада о Лосином Конце», «Член профсоюза»). Некоторые перепечатаны с моего веб-сайта Punktown City Limits (который с тех пор затерялся в пространстве) или журналов, вроде «Рыцари кошмаров» (где в 1992 году появился мой первый рассказ о Панктауне «Сестры немилосердия»). «Розовые таблетки» и «Псевдоним» были утраченными идеями, получившими жизнь в этом издании. Таким образом, девять рассказов из оригинального «Панктауна» были дополнены еще восемью и одним стихотворением.

Однако это не окончательный сборник историй, связанных с Панктауном. Окончание просто не может случиться, пока я дышу. Кроме того, к короткой прозе присоединились романы «Все кричат!» и «Монстросити». Возможно, я не захочу жить в Панктауне, но уверен, что буду продолжать посещать его до конца своей писательской жизни.

Хочу поблагодарить Джанет Фокс за то, что она создала великий и уже закрытый журнал «Бюллетень стервятника». Без него, уверен, гораздо меньше моих историй увидело бы свет, в том числе, возможно, и в «Серебряной паутине», а значит, и в книге под названием «Панктаун».

И особенно хочу поблагодарить Джеффа Вандермеера, без которого, я уверен, сборник моих рассказов о Панктауне не увидел бы свет. Ему я вручаю ключ от города.

Уэстборо, Массачусетс, 2003 год

Отражения призраков

Сомневаться не приходилось – мертвое существо в канаве было одним из его клонов.

Голое, оно свернулось, точно дохлый паук, капли дождя разбивались о белое, иссохшее тело. Лицо было обращено к небу, губы обнажали черные, стиснутые от холода зубы. Плоть затвердела, как камень, покрылась язвами и трещинами на суставах, вокруг шеи и челюсти. Черные глаза походили на дыры от шипов.

Дрю подумал, что лежащее создание прекрасно, как запечатанная пеплом фигура из Помпей. Прихлебывая кофе из стаканчика с крышкой, он огляделся вокруг. На другой стороне улицы возвышался хрисламский собор – величественное металлическое сооружение с зазубренными черными шпилями и красными витражами в переплетах из черной стали. На этой тянулись склады, половина которых пустовала и была опечатана, несколько переоборудовали в жилье для рабочих бригад, трудившихся на все еще действовавших складах. Прекрасная обстановка для трупа – тихая, безлюдная улица. Настолько пустынная, что лучше места для смерти и не придумать.

У Дрю возникло искушение передвинуть существо на несколько футов, чтобы то оказалось прямо напротив собора. Так оно еще сильнее походило бы на заблудшую душу, которой отказано в спасении. Но нет, создание решило умереть именно здесь, а Дрю, хотя и был художником, решил уважать его выбор.

Он быстро прошел остаток пути до дома. По дороге встретил компанию из четырех влесси – расы, на которую нечасто наталкиваешься. Их нечеловеческая внешность и, вероятно, мнимая репутация кровопийц немного нервировали Дрю, но, проходя мимо, он бросил несколько взглядов через плечо, заинтригованный внешностью влесси, и мысленно отметил кое-какие особенности, чтобы позже, возможно, использовать их в своем творчестве.

Сегодня лифт на чердак снова не работал, лишь болезненно пищал и трясся, пока Дрю его не выключил. Металлические ступени, по которым пришлось подниматься, лязгали под тяжелыми ботинками. Часть лестниц, по которым он шел, располагались внутри старого склада, а другие – снаружи. Мутная дождевая вода просачивалась между грязными белыми керамическими плитками облицовки, к которым крепились внешние лестницы, похожие на скелеты громадных паразитов. За одним окном раздавался женский плач. Дрю и не знал, что кто-то поселился на разгромленном третьем этаже. Может, это призрак? Раньше Дрю думал, что фантомы живут на крыше старой опечатанной фабрики через дорогу – ночью они часто бродили под дождем, светясь мягким голубым светом, – пока, наконец, не понял, что это чей-то голотанк в грозовые ночи посылает рассеянный сигнал. Это объясняло частые перестрелки. Просто кино. А он-то думал, что призраки снова и снова проживают свою смерть.

Его мансарда занимала верхний этаж целиком. Узкий балкон тянулся вдоль всего здания, и теплыми ночами Дрю сидел там и слушал музыку, глядя на городские огни основанной землянами колонии под названием Пакстон. Которая чаще и не обязательно по-теплому называлась Панктаун. Иногда Дрю делал здесь наброски. Он работал с более объемным материалом, однако был убежден, что каждый творец должен уметь рисовать, так же как каждый хирург должен знать, как накладываются швы.

Мебель на балконе была свалена в кучу и перевернута на время зимы. Дождь хлестал его по спине, пока Дрю пытался отпереть дверь. Подсвеченные кнопки кода замигали, и он уже собирался достать ключ, когда большая металлическая дверь, наконец, заскрежетала и отворилась на три четверти, прежде чем ее заело. Дрю проскользнул внутрь, ударил по верхнему блоку тошнотворно зеленых лампочек и нажал на внутренний ключ. Створка закрылась с жалобным металлическим стоном.

Верхний свет тоже потрескивал. Возможно, буря повредила проводку, незаконно подключавшую его к городской электросети. Что ж, такую цену приходится платить.

Прямо в пальто, отяжелевшем от дождя и завивавшемся вокруг ног, Дрю направился к металлическим полкам, которые были заставлены большими, помеченными клейкой лентой бутылями с жидкостями и порошками. Вытащил одну без этикетки, отвинтил крышку и, понюхав содержимое, отшатнулся от запаха. Оно самое.

С бутылью, которую он зацепил пальцем за ручку, словно за спусковую скобу, Дрю протопал обратно к двери и вернулся под ливень.

Тот набирал силу, но вода едва ли навредила бы герметику. В конце концов, он же водонепроницаемый.

Клон был на прежнем месте. Никто не унес его, ни одно животное им не пообедало. От него не исходило зловония. Как давно существо мертво? Запечатало ли окаменение кожи его разложение? Пластиковый герметик справится с этим гораздо лучше.

Дрю лил прозрачную, густую, как сок, жидкость прямо на труп, не обращая внимания на пролетавшие и проносившиеся по мокрой улице машины. Он был осторожен и старался не наступить в герметик, который уже начал растекаться вокруг фигуры. Дрю хотел залить вещество таким плотным слоем, чтобы приклеенный к улице клон было невозможно убрать, пока кто-нибудь, наконец, не додумался бы освободить его долотом.

Герметика осталось совсем немного, Дрю вытряхнул остатки, просто чтобы избавиться, и выбросил кувшин в переулок между складами. Кивнул, с улыбкой глядя на фигуру, которая блестела, словно покрытая лаком. Затем подумал, что было бы интересно расписаться рядом на тротуаре краской из баллончика – в конце концов, он же вытатуировал свое имя на нескольких клонах, прежде чем выпустить их, – но боялся, что кто-то может подумать, будто это обычный мутант, а он – его убийца.

Конечно, в мастерской всегда имелись клоны в процессе создания, чтобы подтвердить реальное положение дел.

Дрю промок насквозь, ему не терпелось вернуться, принять горячую ванну, сварить чашку свежего кофе. Он оставил свое мертвое детище, по-прежнему довольный и самой его смертью, и тем, что после гибели оно продолжит существовать в виде произведения искусства.

* * *

Он всегда держал полным большой бак для кофе, который когда-то принадлежал местному кинотеатру – запах кофе успокаивал, а журчание умиротворяло. Напиток был застоявшимся, двухдневным, поэтому Дрю его слил и поставил готовиться новый. Он уже принял ванну, переоделся в чистые спортивные штаны, черную футболку и ботинки для кун-фу. Вдохновленному вечерней находкой, ему не терпелось приступить к работе. Предстоял дорогостоящий заказ.

Не он ли хлюпает в своей химической ванне? Из нее тоже исходило приятное уху бульканье, однако вонь реактивов раздражала, поэтому Дрю, как правило, задвигал перегородку и включал вентиляторы. Клоны часто ворочались в своих амниотических ваннах, будто зародыши в тревожном сне.

Этот, как обычно, предназначался для богатого клиента. На создание клона уходили недели, иногда больше, но одна продажа позволяла оплатить месячную ренту и обеспечить себя едой и материалами для работы.

Поначалу Дрю был наивен и думал, что проданные им создания, возможно, выставляются в похожих на клетки террариумах, как экзотические животные, или, чтобы их можно было лучше рассмотреть, прогуливаются на вечеринках среди гостей. Что ж, да, и то и другое было правдой. Но Сол – друг, связывавший Дрю с богачами, – однажды был на вечеринке, где одного из клонов подарили имениннику на день рождения. Существо на всю ночь приковали цепью к колонне из искусственного мрамора, а в конце праздника вынесли на ярко освещенный двор и заставили проглотить невероятно дорогое кольцо. Затем молодому человеку, у которого был день рождения, преподнесли нож, чтобы он мог достать кольцо, которое тоже предназначалось ему в подарок. Под ободряющий вой и улюлюканье своих юных друзей именинник начал резать, тыкать и гоняться за убегающим созданием. Сол сказал, что когда умиравший клон срыгнул, наконец, кольцо, юноша был разочарован. Но все равно выпотрошил его, забросал внутренностями своих гогочущих друзей, гонялся за своей девушкой вокруг бассейна с головой клона, затем швырнул ее в воду под одобрительный рев.

Поначалу Дрю не знал, как ко всему этому относиться. Во-первых, разумеется, уничтожать его произведение искусства было все равно, что разрезать на ленты картину.

А кроме того, разве не являлись клоны продолжением его самого?

Главное, что нужно было сделать с каждым клоном, независимо от того, какой станет его конечная форма, – стереть сходство с самим собой. Дрю добивался этого множеством способов: химическими инфузиями, окрашиванием, клеймением, татуажем, скарификацией, прижиганием, удалением конечностей, добавлением конечностей, хирургическим вмешательством, молекулярным взломом, генетическими манипуляциями. Он не хотел, чтобы эти существа становились его автопортретами. Клоны не должны были походить на него, иначе стали бы результатом работы природы и науки, а не произведениями искусства. Дрю использовал собственный генетический материал лишь как своего рода глину, поскольку тот был под рукой. И если бы это когда-нибудь стало юридической проблемой (он лишился художественного гранта, как только начал создавать клонов), Дрю смог бы защититься тем, что манипулировал только собственным телом, а с ним имел право делать все что хотел. Этика клонирования и права клонированных форм жизни были достаточно туманными, чтобы чувствовать себя в относительной безопасности. Пока он ограничивался клонированием самого себя.

Не менее важным, чем изменение тела, было уничтожение разума, чтобы тот не имел ни малейшего сходства с его собственным. Дрю и этого добивался самыми разными способами – иногда грубыми и жестокими, иногда более утонченными, но в лучшем случае клон становился шаркающим недоидиотом, не способным даже подавать канапе на вечеринках высокого класса. Это была еще одна юридическая подстраховка – так Дрю создавал нечто настолько же «человеческое», как морская звезда. И еще ему не хотелось, чтобы его разум дублировался в чем-то столь жалком. В чем-то, не способном испытывать ужас от собственного состояния.

В конце концов он приспособился к более садистскому использованию своего потомства. Уничтоженные клоны, замученные клоны, затравленные клоны, клоны, изнасилованные толпой. Мишени для стрел и дротиков, как слышал Сол, в летних играх на воздухе. Они не были самим Дрю. И уж точно не были кем-то другим. Их стоило оплакивать не больше, чем клетки кожи, которые постоянно отмирают, или ногти, которые подстригаешь. И если его произведения искусства уничтожали, что ж, купленные, они принадлежали другим людям, а те могли делать с ними все что хотели. Деньги, заплаченные клиентами за возможность приобрести, а иногда и убить часть целого, поддерживали жизнь основного организма.

А еще на эти деньги Дрю мог создавать клонов, которые были для него важнее всего – тех, кого по завершении выпускал бродить по улицам Пакстона/Панктауна, куда бы ни занесли их безмозглые головы. Одни были голыми, другие – закутанными по-зимнему, некоторые красивыми, другие – отвратительными, как те четверо, которых он к своему великому удовольствию выставил напоказ в прошлый Хэллоуин.

Но, несмотря на создание за последние три года стольких клонов, Дрю до сегодняшнего вечера ни разу не видел ни одного из них мертвым. О, он слышал о судьбе нескольких. Кого-то убила банда, другого сбили ховеркаром. Дрю предполагал, что большинство из них умерло от голода или замерзло. Слышал, что нескольких поместили в приюты для бездомных. Его всегда интриговал вопрос: куда исчезли его творения на просторах города? Однажды Дрю пришел в восторг, увидев спустя год одного из них живым. Клон поедал птицу в маленьком парке внутреннего дворика. Взглянул на своего творца снизу вверх и не узнал, плоть у существа была ярко-красного цвета, на лбу и обнаженной груди виднелись спиральные клейма, как у какого-нибудь прекрасного демона. Даже если люди не осмеливались подойти достаточно близко, чтобы увидеть фирменную подпись Дрю, даже если не знали его имени, даже если думали, что существо было разрисованным психом, мутантом, инопланетянином или настоящим демоном, они восхищались им, и даже ни разу не видевшему их восхищение Дрю было приятно его сознавать. С восторгом ли, с ужасом ли, но люди смотрели на его творения, а глядя на них, видели и творца.

Даже отпуская клонов, он навсегда был с ними связан; отрекаясь от них, продолжал обладать всеми до единого.

С чашкой кофе в руке Дрю обошел перегородку проверить, как продвигается его работа.

В прозрачных емкостях на верстаке и вдоль стен тут и там в булькающих фиолетовых растворах плавали неясные фигуры. Некоторые были эмбрионами, а в одном из аквариумов Дрю вырастил копию своей головы, похожую на живой бюст; он собирался выставить ее в местной галерее, подключив к системе жизнеобеспечения в похожем на матку контейнере. Дрю опустился на колени и сказал: «Привет, Робеспьер». Затем постучал по стеклу и увидел, как словно во сне дрогнули веки. Он подавил рост волос, бровей и ресниц, чтобы свести сходство к минимуму, но для пущего эффекта оставил существо настолько похожим на человека, насколько это было возможно.

Снова бульканье. Дрю поднял голову и увидел, как через бортик главного резервуара переливается и стекает по стенке струйка фиолетовой жидкости. Он вздохнул, поднялся, взял швабру и подошел к резервуару, который окрестил Бассейном Нарцисса.

Дрю не смог удержаться от улыбки при взгляде на это существо. На нее.

Если на бестелесной голове он подавлял рост волос, то здесь, наоборот, поощрял – длинные темные пряди морскими водорослями лениво колыхались вокруг лица клона. Дрю не исказил и не испортил ее черты, а добился изменений умелой работой с генами. Тут была не хирургическая смена пола, а нечто более тонкое и честное. По сути, перед ним была настоящая женская версия его самого. Даже природа в своей гениальности не смогла бы добиться подобного – идентичного близнеца противоположного пола.

Дрю закатал рукав и опустил руку в пузырящуюся фиолетовую жидкость. Взял в ладонь маленькую грудку и размял ее, будто лепил из глины. Принялся тереть большим пальцем сосок, вызывая реакцию. Это заняло несколько минут, но наконец тот начал твердеть. И Дрю, по-своему, тоже. Он улыбнулся шире, наблюдая, как глаза клона медленно движутся под тонкими веками. Скоро он разбудит эту спящую красавицу. Дрю готов был признать, что из него получилась страшно привлекательная женщина.

Он позволил своему взгляду скользнуть по ее телу к изгибам бедер, затем к темным завиткам волос ниже. Вернулся к груди, которую оставил скромной, сопротивляясь искушению сделать ее более пышной. Не хотел, чтобы выглядело карикатурно.

Да, она была прелестна. Жаль, что ее разум уже разрушен. Дрю было даже интересно, какой он оказался бы женщиной в этом смысле?

Хотя, надо признать, ее разум он разрушил не настолько, насколько обычно поступал со своими творениями.

* * *

В той части лофта, которую Дрю считал гостиной, на стене над диваном он повесил единственного клона, которого выставлял напоказ все время. У того осталась почти человеческая голова, но Дрю подавил формирование глаз, поскольку не хотел, чтобы на него постоянно смотрели, пока он работал, жил или просто дремал на диване. Но иногда существо хрюкало или хрипело. Оно было подключено к блоку жизнеобеспечения, спрятанному за диваном. Клавиатура стояла на приставном столике, и когда к Дрю приходили немногие его друзья, он мог развлечь или подразнить их, нажимая на клавиши, чтобы у распятого существа дергались конечности или лицо – в основном это были просто наэлектризованные мышечные спазмы и подрагивания.

Кожа на грудной клетке клона была снята двумя широкими полотнищами, похожими на расстеленную воловью кожу, – лоскутами рассеченного лягушачьего брюха, пришпиленными к стене. Сквозь полупрозрачную оболочку просвечивали ребра и переплетения толстых голубоватых кишок.

Когда Сол впервые увидел это существо, то сказал:

– Дрю, чувак, ты, наверное, страшно ненавидишь себя, раз так унижаешь собственное тело. Это мазохизм. Ты создаешь себя, чтобы потом уничтожить. Это же что-то вроде самоубийства, да?

Дрю рассмеялся.

– Это искусство, вот и все. Просто я предпочитаю плоть в качестве материала. Люди всегда так поступали. Татуировки и клейма, шрамы и пирсинг. Плоть как холст, только творить на клоне не так больно.

– Ага, видишь, вот оно – безопасный способ наказать себя.

– Как скажешь.

– Ты же говорил мне, что у тебя не может быть детей, верно? Сперма не вырабатывается. Так это какая-то извращенная реакция? Они – твои дети, созданные из-за ненависти к телу, которое не способно создать что-то настоящее?

– Конечно, – ответил Дрю, – почему бы и нет?

– Это потому, что ты ненавидел своего отца, а он ненавидел тебя?

– Да, именно. – Затем Дрю покачал головой. – Ты слишком многое вычитываешь в моей ерунде. Это не я. Они не должны отражать мое эмоциональное или психологическое состояние. Все они – никто, пустышки, у них нет личностей. Мне просто нравится, как они выглядят благодаря мне. Это вопрос эстетики, вот и все.

Он вытер руку, улыбаясь своему отражению в жидкости резервуара. Кстати, об эстетике: эта копия точно должна пользоваться большим успехом. Она выглядела такой хорошенькой, и Дрю сомневался, что с ней станут обращаться как с пиньятой. «Будь моя воля, – подумал он, – я снял бы для нее комнату и держал рядом как домашнего питомца для одиноких ночей».

Дрю все еще чувствовал растущее возбуждение. Придется пойти и справиться с этим самостоятельно. Он расстался со своей последней девушкой три года назад. Та ценила его искусство даже меньше, чем Сол. С непониманием Дрю уже научился справляться.

А вот с отсутствием теплых отношений было сложнее.

* * *

Дожди прекратились, и на улицах стало сухо. Разумеется, труп все еще находился в сточной канаве, а его разложение было успешно запечатано и задавлено. Но отчаянно стараясь прикрепить существо к тротуару, Дрю потратил слишком много герметика, тот высох и стал бледно-желтым, словно слой грязного воска, нанесенный поверх его творения. Но было и кое-что похуже. Какой-то мальчишка, какой-то панк, краской из баллончика написал на теле остроумное замечание. Непристойность. Это было осквернением искусства. Сам Дрю не оставил здесь своего автографа, а какое-то никчемное насекомое размалевало существо, будто желая подписать его своим именем. Дрю в ярости огляделся по сторонам, словно ожидая увидеть хихикающего пацана, притаившегося в переулке. Но никого не заметил. Может, оттереть краску растворителем? Надо попытаться. Если не сработает, стоит перекрасить весь труп, чтобы скрыть следы вандализма. Или, возможно, придется вырезать этого клона и выбросить, но не оставлять его здесь в таком виде – эту одинокую красоту, это заляпанное грязью высказывание.

Одинокое высказывание. «Да, верно», – подумал Дрю. Он действительно искал в своих работах эмоционального выражения. Но считал, что это универсальная, а не личная палитра эмоций. Он творил широкими, архетипическими мазками цвета и смысла. Каждый клон самого себя был лишь очередной пустой оболочкой – тело изуродовано, разум сожжен, а дух энуклеирован.

* * *

Дрю вздохнул и отодвинулся от мониторов. У одной из стен его рабочей зоны располагался компьютерный центр, экраны светились, как аквариумы с экзотическими знаниями, а по полу и по стене тянулись пучки кабелей. Дрю отлично учился в колледже. По словам семьи, друзей и подруг, которые его никогда не критиковали, Дрю мог бы стать врачом. Но медицина для механиков. А он – художник. Одни и те же знания можно перевернуть на свой лад. Вывернуть наизнанку обычное ухо, чтобы получился цветок из плоти, уродливый или прекрасный. И это было бы чудом воображения человека, а не диковинной бессмысленной инженерии природы.

Она была готова родиться из искусственной утробы.

Дрю поднялся со стула, сделал еще один глоток кофе и подошел к ней.

Сначала слил фиолетовую жидкость в систему рециркуляции, где та очистится для следующего творения. Когда резервуар достаточно опустел, Дрю поднял платформу, на которой лежал клон. Ее лицо было безмятежным, руки покоились вдоль тела, а ноги казались бледными, как у трупа на столе в морге. Но вот Дрю вставил ей через рот трубку, будто отменяя бальзамирование. К груди клона были прикреплены диски, и Дрю постучал по клавиатуре на подносе рядом с резервуаром. По влажной, блестящей плоти женщины прошел разряд, ее спина резко выгнулась. Еще раз. И снова. Она походила на рыбу, которая захлебывается воздухом. На спящего, которому снится кошмар.

Но наконец из портативного устройства на подносе раздался звук, и Дрю улыбнулся. Это был стук ее сердца, начинающего самостоятельную жизнь.

Через несколько минут глаза клона открылись. Она посмотрела в лицо Дрю с бессмысленным, как у рыбы, выражением, но продолжала следить за ним, пока он пересекал комнату, чтобы налить себе свежего кофе. Дрю отметил это с удовлетворением. Он хотел оставить ее на животном уровне. Но не обычной «морской звездой». Для этого существа, продукта высочайшей художественной утонченности, казалось, требовалось несколько большее, чем обычная роль шаркающего зомби.

Когда она начала садиться, Дрю поставил кружку и бросился к клону, взял ее за руку. Затем перекинул ее ноги через край платформы и помог подняться, закинув ее руку себе на плечи. Она была тяжелой, неуклюжей, но Дрю подвел ее к заляпанному диванчику. По пути женщина повернулась и принялась разглядывать его. Дрю в ответ улыбнулся:

– Привет, моя красавица, – прошептал он, гордый, будто отец или жених, который переносит свою невесту через порог.

* * *

Разыскивая в комоде какую-нибудь одежду, которую она могла бы надеть, хотя бы спортивные штаны с футболкой, Дрю наблюдал, как клон ползала на четвереньках по комнате. Она остановилась в изножье дивана и безмолвно уставилась на распятого на стене. Словно почувствовав ее, слепое существо застонало.

Дрю нахмурился и подумал, что, наверное, оставил клону слишком много интеллекта. Нельзя было допустить, чтобы она ползала по всей квартире, возможно, училась ходить. Вникала во что-то. Наверное, стоило дать ей снотворное, но Сол в любом случае заберет ее где-то через неделю, так что все это ненадолго.

Она стояла к нему спиной, обнаженная, с манящей темной расщелиной, высыхающие волосы рассыпались по спине. Господи Боже, чего он ждал? Ведь знал, что это неизбежно. Не мог же он смущаться своего желания? В конце концов, это не более чем обычная мастурбация, так?

Дрю отложил в сторону ее одежду, пересек комнату и опустился на колени позади клона. Начал поглаживать ее спину, такую гладкую. Ворковал, успокаивая, словно котенка. Она оглянулась, возможно, услышав звук расстегиваемой молнии. Дрю прижался к ней, и что-то похожее на одурманенную, неясную настороженность – не совсем тревогу – появилось в ее глазах, но он вел себя медленно, спокойно, не желая причинять ей вред, не навязываясь. Если бы она тоже нашла это приятным, Дрю был бы в восторге. Это стало бы доказательством еще большей его успешности.

Он не мог определить, что ощущала клонированная. Она не сопротивлялась, когда он, обхватив ее руками, прижал к диванной подушке, а ее попка прижалась к его животу. Бледные тона их кожи абсолютно совпадали, и хотя клон так не походила на Дрю, он увидел в ее лице нечто такое, что тревожило его, мешало получать удовольствие, поэтому ему пришлось просто смотреть ей в спину. Голова клона лежала на диване боком, глаза смотрели без заметных эмоций. А на виске виднелась маленькая родинка, просто точка, точь-в-точь такая же, как на виске у Дрю. Нечто настолько крошечное, настолько неважное, что, наверное, у всех его клонов была эта родинка, но раньше она никогда не привлекала к себе внимания. Но сейчас… сейчас… Казалось, она сверкала, словно еще один глаз, глядевший на него.

* * *

В следующие ночи Дрю не отпускал ее из своей постели – и присматривал за ней, и наслаждался ее плотью. Он почти не выходил из квартиры, боясь, что она как любопытный малыш залезет в его оборудование, но невольное затворничество его не пугало. Позвонил Сол. Дрю сказал ему только, что клон получился хорошим. Не стал рассказывать, что накануне одел ее в платье и, получая извращенное удовольствие, пригласил на хот-дог к уличному торговому автомату.

Еще он не стал рассказывать Солу, что прошлой ночью проснулся и почувствовал, как она уткнулась лицом ему в шею, пока спала, положив руку ему на грудь.

Как бы ни нравились ему эти ощущения, Дрю осторожно оттолкнул существо от себя.

Этой ночью он поспит на диване. Пусть клон остается на кровати. В конце концов, ей предстояло побыть гостьей лишь несколько следующих ночей.

Но позже тем же вечером Дрю перезвонил Солу.

– Тот клиент, Сол… что он задумал с клоном? Вечеринку?

– Не думаю. Просто богатая пара покупает для себя кое-какие произведения искусства.

Они попросили женщину – это была их идея. Сначала хотели копию своей знакомой, но Сол сообщил им, что Дрю делает только собственные клоны. Однако на того снизошло вдохновение, и он оказался на высоте. То, каким образом было создано нужное клиентам произведение искусства, сделает эту женщину особеннее и ценнее.

Он надавил на Сола.

– Неужели ты ничего не знаешь об этих людях? Они собираются выставить ее в витрине? Водить на вечеринки? Затащить в постель?

– Дрю, чувак, я не знаю. Вполне вероятно. Даже кое-какие из твоих самых жутких произведений так использовали. А она, что, не может? Дрю? С этим какие-то проблемы?

Он оглянулся через плечо на клона – та стояла на коленях перед его старым 2d-телевизором и смотрела фильм.

– Они же не собираются… охотиться на нее или что-то в этом роде? Связывать… прижигать сигаретами? Душить, пока насилуют? Что-то в этом роде. Ты можешь выяснить?

– Послушай, я не могу. В чем дело?

– Они подождут несколько недель? Другого клона. Этот… Я к нему слишком привязался. Это мое лучшее произведение. Я могу придумать другое, не менее красивое.

«Хотя чуть больше похожее на морскую звезду», – подумал он.

– Послушай, – ответил Сол, – вот себе и сделай другого, а у нас сделка, у меня с ними договор, и уже слишком поздно. Извини. Не заставляй меня разочаровывать их, Дрю, – они ждут с нетерпением. И помни, тебе их деньги нужны гораздо больше, чем мне.

Дрю снова взглянул на клона. Да, действительно можно сделать еще одну. И даже более, а не менее разумную. Достаточно умную, чтобы не просто прижималась к нему влюбленной собакой, а любила, как настоящая.

Но не бросит ли она его, как делали другие женщины? Сначала раскритикует его искусство, а потом бросит.

Делать еще одного клона для себя или нет, еще предстояло решить, но от этого придется отказаться. Может, и к лучшему. Она слишком сбивала его с толку. Заставляла чувствовать себя более живым, чем ему хотелось. Для его клонов было в порядке вещей голодать, мерзнуть, умирать на улице. Но самому ощущать боль собственного одиночества… такое бремя он не хотел нести. Лучше держать свои страдания на безопасном расстоянии в этих продолжениях себя самого.

Выключив видеофон, Дрю увидел, что девушка отвернулась от ВТ и наблюдала за тем, как он разговаривает с Солом.

– Привет, – сказал он, смущенно улыбаясь, как провинившийся подросток, застигнутый матерью за составлением планов. Девушка лишь смотрела, ее темные глаза слегка прищурились и заморгали. Она напоминала человека, который пытается вспомнить сон.

* * *

Дрю разбудил глухой стук.

Мониторы и резервуары рабочей зоны отбрасывали на потолок над перегородкой сине-фиолетовое свечение. Но это был единственный источник света. Художник прислушивался к бульканью кофе и химикатов, и ему казалось, он плывет в темной пустоте, в утробе матери. Компьютер стрекотал, будто какое-то ночное насекомое. Снаружи по балкону барабанил дождь.

Все вполне обыденно, но что-то не так.

Из гостиной раздались звуки. Как будто там что-то ползало. Тащило себя по холодному голому полу в глубоком мраке.

Тут Дрю осознал, что девушка исчезла. Не было теплого тела, прижимавшегося к нему предыдущими ночами, ее липкой от пота кожи. Прошлой ночью она поцеловала его в губы прежде, чем он успел начать свои заигрывания. Неужели начала программироваться? Или ее чувство переросло собачье обожание? Последние пару ночей она начинала стонать, когда они сплетались, и с большим энтузиазмом отзывалась на их занятия любовью; извивалась, прижималась к Дрю, даже оседлала его прошлой ночью.

Оставалось всего два дня, прежде чем придется с ней расстаться, и Дрю снова начал сомневаться, что сможет. Даже если бы у него была возможность создать еще дюжину таких как она. Это была бы дюжина похожих на нее. Но не она.

Дрю сел в кровати и уставился в темноту. Он хотел окликнуть ее по имени, но у нее не было имени. Она как будто ползла к кровати. «Да, – решил он, – так и есть». Может, упала в темноте и ушиблась? Не дожидаясь больше, он вслепую потянулся к стоявшей рядом лампе…

Но тут почувствовал, как она упала на матрас. Дрю потянулся к ней, взял за руки и приподнял.

– С тобой все в порядке? – спросил он, не ожидая услышать ответ.

Она издала глубокий стон.

Ее руки казались худыми, как у голодающего ребенка, атрофированными. И дыхание было нездоровым. И грудь, когда она упала на Дрю… Грудь была твердой и костлявой…

Дрю вскрикнул, попытался столкнуть с себя это существо, но широкие лоскуты кожи накрыли его одеялом, добавляя вес жалкому созданию, лежавшему на нем. К шее прижалась морда в жуткой пародии на девушку, но Дрю знал, что это не она. Вместо нее в постели каким-то образом оказалось распятое существо. Шипы неведомо как выпали, и оно свалилось.

Дрю одним паническим рывком сбросил с кровати эту тварь, внезапно испугавшись, что та задушит его своим, похожим на ската, телом. Она с глухим стуком упало на пол, а Дрю протянулся за лампой.

Включил ее, вскочил с кровати и попятился через комнату. Он увидел, как мерзость пытается подняться. Безглазая голова приподнялась, словно принюхиваясь, перекошенный рот задвигался, пуская слюни. За телом волочились шнуры жизнеобеспечения.

Дрю обернулся и взглянул на стену, где раньше висело существо: там стояла его девушку.

Она была обнажена. И как всегда прелестна, ее густые волосы наполовину скрывали лицо, словно у первобытного существа. Дикая невинность. Его зверь. Его питомец.

Но под мышкой она держала его бестелую голову.

А поперек диванных подушек лежали все до единого эмбрионы будущих клонов. Мертвые все, кроме одного, шевелившего крошечными, похожими на ласты, конечностями.

«Робеспьер» у нее под мышкой закатил глаза, губы его дрожали – он умирал, отсоединенный от своего резервуара.

Дрю почувствовал, как в нем поднимается волна ярости. Но одновременно закружилась голова от ужаса и отвращения, что его дезориентировало. Парализовало. Взгляд Дрю упал на шип в свободной руке девушки. Один из шипов, которыми было прикреплено к стене распятое существо.

Тут девушка с головой под мышкой шагнула вперед и замахнулась шипом, словно кинжалом.

Дрю вскинул руки и закричал:

– Нет!

Девушка метнулась мимо него, обрушилась на спину слепого, наполовину освежеванного существа, которое пыталось подняться, и вонзила шип в основание его шеи.

Все трое рухнули: девушка, голова, незрячая тварь. Поднялась только девушка, но она снова взяла в руки голову. Теперь та была совершенно неподвижна, как и эмбрионы, благоговейно выложенные в ряд на диване.

– Что ты делаешь? – спросил Дрю, медленно опуская руки. – Что ты наделала?

Мгновение она пристально смотрела на него. Ее лицо было почти пустым. И все же Дрю достаточно хорошо знал свое собственное, чтобы распознать печаль. Отчаяние. И отвращение к себе. Он достаточно часто видел все это в зеркале, поэтому узнал и сейчас.

Девушка развернулась и направилась к двери. Чтобы открыть ее, нажала на ключ. Наверное, подглядела у Дрю. Изнутри код не требовался, дверь с трудом проделала половину пути. Куда направлялась эта девчонка, голая, с человеческой головой, которую баюкала, будто младенца? Теперь у нее не было оружия, но Дрю по-прежнему опасался идти за ней. Но все-таки пошел.

– Подожди! – крикнул он ей вслед.

Выскользнув за дверь под нараставший дождь, увидел ее у перил балкона, она любовалась огнями города. Возможно, искала призраков, которых он видел.

– Эй, – сказал Дрю, протягивая к ней руки. – Вернись домой. Пожалуйста. Я не стану тебя отсылать. Обещаю.

Она полуобернулась, взглянула на него. По ее лицу стекала дождевая вода. Дрю увидел, что губы девушки слегка шевельнулись, будто она пыталась произнести слова.

– Пожалуйста, останься со мной, – сказал он.

Девушка снова повернулась лицом к ночи. С торжественной грацией перешагнула через низкие перила.

– Эй! – Дрю бросился вперед. И увидел, как она прыгнула в темный, влажный воздух, продолжая сжимать в объятиях его собственную лишенную тела голову.

Дрю кричал, чтобы она остановилась, даже когда видел стремительное падение бледного тела. Он привалился к перилам и таращился вниз. Девушка в полете рассекла желтый свет нижних окон. Затем исчезла в темноте, и Дрю совсем потерял ее из виду. Только услышал тяжелый удар, и ему показалось, что это его собственное разорванное сердце упало на самое дно груди.

Дрю бежал по лестницам – внешним и внутренним, пока не оказался на улице. Босым ногам стало холодно, как на замерзшем озере. Он с радостью принял это наказание.

Затем подошел к девушке и опустился на колени.

– О, Боже, – пробормотал он. – Зачем… зачем ты это сделала?

Дрю убрал с ее лица мокрые волосы, боясь того, как смерть, этот злой скульптор, могла изменить его. Но падение было не настолько долгим, чтобы изуродовать девушку. Казалось, она просто спит, повернув голову набок, даже после смерти оставаясь прекрасной. Восхитительное произведение искусства, истекающее кровью в сточной канаве.

Дрю с нежностью убрал прядь волос с ее виска. Хотя было слишком темно, чтобы разглядеть, легонько дотронулся до крошечной родинки. Пятнышка, которое их объединяло.

Дрю не бросил девушку в сточной канаве. Он осторожно подхватил обмякшее тело и начал долгий путь назад по лестнице.

Добравшись до квартиры, уложил ее в постель. Снова убрал мокрые пряди волос с неподвижного лица.

Голову без тела он забрал с собой, а теперь собирал эмбрионы, тяжелый труп распятого существа. Заодно сходил в лабораторию при мастерской и собрал органические культуры и проростки, которые в темноте девушка пропустила.

Переложил ее со всем остальным выводком в одну емкость. Но вместо того чтобы закачать фиолетовый амниотический раствор, снял с металлических полок две бутыли с химикатами.

Надев маску на лицо, Дрю вылил содержимое сначала одной бутыли, а затем другой на фигуры в резервуаре. Быстро отступил от клубов пара. Тела в резервуаре выглядели среди этих облаков расплывчатыми тенями. Казалось, все они превратились в одно перепутанное, скрученное существо. Но конечности укорачивались, тени начали исчезать, оставляя только пар… который вентиляторы высасывали прочь в ночной воздух, рассеивая пеплом погребального костра.

Наблюдая, как последние струйки поднимались к вентилятору, Дрю оплакивал девушку. Оплакивал себя.

Он чувствовал себя призраком… словно совершал самоубийство.

Розовые таблетки

Крошечный шарик игриво перекатывался под пальцами Марисоль Нуньес, будто они гонялись за ним по кругу, снова и снова, но ни у шарика не было шанса вырваться из ее плоти, ни у пальцев – ухватить это увертливое совершенство. Ведь он же совершенен? Марисоль была грузной, беспорядочной массой пульсирующих мембран, извивающихся органов, трепещущих клапанов. Она была устрицей, а ее опухоль – жемчужиной.

Сидя в поезде, Марисоль подперла подбородок ладонью и, без сомнения, выглядела всего лишь измученной после долгого рабочего дня. Так и было, но под внешним покровом ее задумчивости скрывалось нечто посерьезнее усталости. Сложенные чашечкой пальцы массировали челюсть с правой стороны, у основания. Это было почти чувственное, успокаивающее движение, лишь отчасти осознанное. На прошлой неделе Марисоль обнаружила в этом месте шарик. Ту ночь она проплакала. Этим вечером ее глаза были тускло-темными, а взгляд – отдаленней конечной остановки поезда. Державшийся за поручень молодой человек, чья промежность покачивалась перед ее лицом, взглянул на Марисоль сверху вниз и сказал, что она хорошенькая. Она его проигнорировала, и, к счастью, молодой человек вышел на парке Румфорда. Но после его ухода Марисоль запоздало ответила про себя: «Неужели? И останусь такой? Через год… или того меньше?»

Поезд на воздушной подушке продолжил движение – пробирался сквозь внутренности Пакстона, огромного города, основанного землянами на планете Оазис, но давно заселенного множеством других рас. Даже чум, которые жили здесь до появления первых землян, стали называть этот город его прозвищем – Панктаун.

По блестящим туннелям, покрытым чешуей плитки, змеились кабели, трубопроводы и канализационные трубы, подобные сложной кровеносной системе, извилистому пищеварительному тракту. Некоторые трубы, треснувшие или лопнувшие, выпускали клубы пара, сквозь которые поезд проносился, будто сквозь облака. Марисоль увидела, как отдельные провода осыпали искрами мостки для техперсонала. В прерывистом свете технических ламп она разглядела фигуры съежившихся людей, которые то ли спали, то ли умирали на этих узких дорожках. Мимо проехал встречный поезд, в окнах замелькали лица, до того размазанные и призрачные, что Марисоль не могла сказать, люди это или иные виды. Внутри по стенам поезда бесконечной чередой бежали анимированные рекламные ролики. Трейлер последнего фильма о серийном убийце. Реклама сети оружейных магазинов. Реклама таблеток от депрессии. Реклама таблеток, которые помогут побороть зависимость от других таблеток. Убивай и спасай. Инь и ян. Что угодно, лишь бы ты обрел равновесие. Компенсаторное насилие. Пистолет под подушкой или полная таблеток ладонь. Что это – сохранение собственной жизни или избавление от нее?

Поезд с тихим шелестом остановился на подземной остановке, ведущей в Больницу Милосердия.

Марисоль прижалась гладким лбом к окну, наблюдая за посадкой и высадкой пассажиров. Когда-нибудь и она выйдет здесь. В последний раз.

Она жалела тех, кто сходил с поезда, будто они покидали баржу Харона. А пассажиры, которые садились… это, наверное, те, кто скорбел об умирающих, или кому дали краткую отсрочку от смерти. Смерть неизбежна. В ней нет ничего уникального, особенного, иначе каждый съеденный Марисоль стейк становился бы трагедией. Хотя, возможно, так оно и было. «А мне всего двадцать шесть, – подумала она. – Мне всего двадцать шесть, и я никогда не была замужем». В ней никогда не зарождалось чудо новой жизни. Кроме этой гадкой «жемчужины»… этой безупречной ошибки.

Марисоль смотрела на пожилого мужчину, медленно и неуклюже пересекавшего платформу, и сердце сжалось у нее в груди. Она следила за тем, как старик поднимался по ступенькам в поезд. Затем отодвинулась от окна и встретилась с отражением своих широко распахнутых глаз. Будто собственное отражение и вызвало у нее ужас. Но Марисоль была очень хорошенькой, как и говорил тот парень. Маленькой, похожей на куклу. Копна темных кудряшек, собранных на затылке в непослушный конский хвост. Огромные блестящие черные глаза под изогнутыми тяжелыми бровями. Маленькая, почти надменная мордашка. И кожа цвета слоновой кости. Дары одной лишь слепой природы. Не инженерия, не косметология. Бесцельная случайность. Шанс. Но опухоль… Марисоль почти ощущала ее разум, зловещую осознанную решимость. Точно у демона, который намеревался ею овладеть. Заменить ее.

Марисоль слегка повернулась на сиденье, чтобы посмотреть, как в вагон садится старик. Боялась увидеть его так близко, но по-мазохистски не могла сопротивляться.

У старика была та же опухоль, которую диагностировал у Марисоль ее ВПМП (врач первичной медицинской помощи)… но на поздней стадии. Она росла прямо между лопатками, сгибая старика, точно горбуна, под своей тяжестью. Вырасти такое могло где угодно. Марисоль видела фотографии в сети. У одного ребенка не старше восьми лет опухоль росла в орбите глаза. Розовая сфера размером с теннисный мяч, переливавшаяся белым, будто затянутая полосами облаков розовая планета в космосе. Она блестела, словно мраморная, и напоминала шар, отколотый от навершия могильного памятника. С одной стороны, больше одной никогда не вырастало. Только одна. Но с другой, опухоль нельзя было вырезать («Изгнать», – подумала Марисоль). В ее основе клубок нитей, настолько разбросанных по всему телу, настолько причудливо переплетенных, будто плющ на шпалере, настолько слившихся с нервной системой даже на микроскопическом уровне, что их невозможно было извлечь, разве что с большими усилиями, посмертно. Отсечение паразита у основания приводило к гибели хозяина. Хитроумная конструкция, своего рода механизм самозащиты, привел к тому, что некоторые назвали опухоль инопланетной формой жизни, своего рода существом, но это было не так, заверил Марисоль врач. Опухоли были безмозглыми. И это делало ситуацию еще страшнее. С ними нельзя было спорить, их нельзя было уговорить.

Даже ее новообразование – маленькое, как мраморный шарик, – уже внедрило свои ядовитые, словно у медузы, щупальца, в тело, притворяясь его частью, вплетая в этот гобелен собственные нити, становясь с Марисоль единым целым. Подключаясь к ее сложной нервной сети, а оттуда – к мозгу.

«Почему ее нельзя отсеять с помощью телепортации?» – умоляюще спрашивала Марисоль. «Вот почему», – отвечал ее ВПМП, но его объяснения были слишком расплывчатыми или техническими, чтобы она могла их усвоить.

«Почему эту штуку нельзя отравить так, чтобы ее нервы умерли, а мои остались живы?» «Это можно сделать до некоторой степени, – сказал ВПМП, – чтобы задержать процесс… иногда на много лет… но не все усики отмирают, и в конечном счете они регенерируются. Но и это не всегда возможно – в некоторых случаях болезнь прогрессировала гораздо агрессивнее».

Марисоль повезло – она больше не была временной сотрудницей и на работе ей дали полную страховку. Через две с половиной недели ей предстояло пройти первый курс лечения. Пока лишь в клинике, а не в Больнице Милосердия. Но даже при этом насколько жемчужина успеет внедриться в ее тело?

Пожилой пассажир был слишком сгорблен, чтобы держаться за перекладину над головой. Со вздохом нетерпеливого отвращения молодой человек в костюме-тройке встал со своего места, уступая его старику. Тот наполовину опустился, наполовину упал на сиденье.

Его опухоль походила на пушечное ядро, она сидела глубоко, но наполовину прорвала кожу, отодвинула край воротника и выставила себя на всеобщее обозрение. Даже заслужила несколько взглядов, в основном детских, но большинство пассажиров даже не повернулось в ее сторону. Недуг не был редкостью. В Панктауне случались вещи и похуже, но люди тоже не удостаивали их взглядом.

Больше пушечного ядра, больше розового шара для боулинга, сброшенного с высоты в желатиновую плоть. Размером с баскетбольный мяч. Марисоль видела фотографию в сети: мертвая женщина на столе, обнаженная, с огромным животом, будто беременная, но на самом деле это была опухоль, почти полностью лишенная кожи, блестящая, гладкая и даже красивая, твердая, как кость, и весила она двести фунтов. Большинство не проживало достаточно долго, чтобы она достигала таких размеров. Слава Богу.

Этот мужчина, поняла Марисоль, не мог пользоваться левой рукой – та была согнута в локте и плотно прижата к груди. И каждые полминуты язык старика судорожно просовывался между губами. На позвоночник давил сокрушительный вес, но реальный ущерб наносился на микроскопическом уровне.

Старик поднял глаза и встретился взглядом с Марисоль.

Его глаза были очень усталыми. И хотя он был очень дряхлым, а его опухоль – уже видна, а ее еще нет, и он был мужчиной, а она женщиной, они узнали похожие точно отражения взгляды друг друга. Старик сочувственно улыбнулся. Его улыбка, как и слова доктора, не обещала ничего хорошего. Марисоль, пусть и только теперь, оборвала всякое общение между ними. Она отвела взгляд, ей хотелось заплакать, закричать, но девушка оцепенела… словно нервная система – уже захваченная и перепрограммированная – вышла из-под ее контроля.

* * *

Молодой техник, который сканировал ее перед первым сеансом лечения, назвал Марисоль свое имя: Джей. Джей Торри.

– Как вы ловите эту штуку? – спросила она, ложась на стол для сканирования в одном только тонком белом халате, сквозь который мог бы видеть сканер Джея. А значит, и сам Джей тоже. Мог заглянуть ей под кожу. Внутрь нее. От ощущения беззащитности голос Марисоль задрожал, и она пожалела, что техник не такой уж милый. Это заставляло ее почувствовать себя уродливой. Он увидит ее гниющее нутро. Даже самые сексуальные губы, сильно увеличенные в рекламе губной помады, казались Марисоль сморщенными и отталкивающими, как анус слона.

– Это еще не выяснили, – ответил техник, стоя рядом с ее босыми ногами и настраивая управление на сканирующей консоли. – Но дело не ограничивается человеческими расами. Впервые это появилось на Ануле. Более того, врач, который будет проводить ваш сегодняшний сеанс, родом с Анула. Похоже, они там искуснее всех в борьбе с этим.

– Некоторые говорят, что анульцы принесли опухоль с собой. Что это их вина.

– Тссс. – Джей улыбнулся ей через плечо. – Не будьте предвзятой. Вы просто начитались в сети теорий заговора.

– Тогда я расскажу одну, – сказала она. – Некоторые думают, что опухоль – секретное оружие вражеской расы.

– Не-а. В большинстве случаев она работает слишком медленно. И слишком неравномерно распространена среди населения. Не может она быть биологическим оружием. – Он указал на ноги Марисоль. – Мне нравятся ваши ногти.

На каждом ногте ее рук и ног виднелась маленькая фотография ее собственного глаза. На правых – правого, на левых – левого. Модное увлечение.

– Но меня нервирует, что вы так на меня смотрите, – пошутил он и прикрыл ладонями кончики ее ступней, словно желая ослепить эти немигающие глаза. Ладони Джея слегка коснулись ее пальцев, Марисоль восприняла это как флирт, что одновременно взволновало и встревожило ее.

– Некоторые люди украшают свои опухоли, когда те прорывают кожу, – заметила она. – Раскрашивают их. Год назад или около того я видела парня, который нарисовал там лицо.

– Это должно помочь справляться. Превратить все в шутку. Немного легкомыслия, которое облегчает бремя.

– Да? Сама я считаю, что это неправильно.

Джей сел, чтобы начать сканирование, и его тело закрыло большую часть экрана от Марисоль. Она попыталась поднять голову, чтобы посмотреть, но техник попросил ее не двигаться. В любом случае, то, что она мельком заметила, не имело для нее никакого смысла. Что это было: ее клетки или клетки опухоли, а может, и то и другое, смешанное почти на молекулярном уровне, точно звенья цепи в сетке ее структуры?

– ВПМП посадил вас на розовые? – спросил Джей, не оборачиваясь.

– Да. По одной в день.

Розовыми были таблетки, похожие на саму опухоль, получившую прозвище «круглопряд» в честь одной из разновидностей пауков с их замысловатой паутиной. В таблетках содержалась небольшая доза того же яда, которое введет в ее тело анульский доктор после того, как Джей закончит сканирование.

– Если это имеет значение, – добавила Марисоль. Ей хотелось, чтобы в голосе не было столько горечи. Джей подумает, что она слишком мрачная. А потом Марисоль спросила себя, почему ее должно волновать, что он там думает. Каковы шансы, что его заинтересует больная женщина? Каковы шансы, что она позволит ему заинтересоваться?

– Все, что хоть немного помогает, стоит попробовать. – Молодой техник обернулся и улыбнулся ей. – Вот. Сейчас я позову доктора Фалда. Есть еще вопросы, пока я не ушел?

– Нет, сразу в голову ничего не приходит.

– Тогда у меня к вам вопрос. Вы любите кино?

– Кино?

– Я надеялся, что вы как-нибудь сходите со мной в кино. – Его улыбка стала смущенной. – Знаю, с моей стороны непрофессионально задавать такие вопросы, но… Пойму, если вы предпочтете не…

Он заглянул внутрь нее, увидел твердое семя распада, которого даже она не замечала, и все же приглашал на свидание.

Марисоль поймала себя на том, что соглашается – тихо, но безо всяких колебаний.

* * *

Во время сеанса лечения ядом Марисоль спала. И ей снился сон.

В одном только тонком больничном халатике она шла босиком по огромной фабрике. Следовала вдоль ленты огромного конвейера, который рекой тек через фабричные помещения, сквозь вздымающиеся облака пара, вырывавшиеся из клапанов, сквозь стены гула и лязга, по практически неосвещенным коридорам, тихим, будто лабиринт подземных гробниц. В начале конвейера стояла очередь из обнаженных людей, они взбирались на медленно движущуюся ленту, затем на ложились спину – ноги вместе, руки по швам. Некоторые из них выглядели вполне нормально, но у большинства имелись опухоли-«кругопряды», выпиравшие из-под кожи или даже прорвавшиеся наружу, обнажив твердую гладкую поверхность, напоминавшую эмаль морской раковины.

Конвейер нес тела вперед до точки, где с обеих сторон со свистом проносились похожие на гильотины лезвия, отсекая головы от шей. Лента, пол, стены были забрызганы фонтанами крови… но никто, приближаясь к раскачивающимся ножам, не пытался высвободиться… а обезглавленные тела не вздрагивали и не бились в конвульсиях. Словно всю вереницу людей усыпили розовые таблетки, которые им выдали еще в очереди.

Трупы увозили в закрытое помещение, которое Марисоль не могла увидеть изнутри, поэтому она продолжила двигаться вдоль крытого конвейера, пробираясь по узкому подиуму – пол ушел вниз, она не могла сказать, насколько далеко из-за темной бездны внизу. Впереди, ближе к концу крытого участка ленты, Марисоль увидела белые фигуры, которые слетали по желобу и падали в пустоту. Подойдя ближе, она увидела, кто это был. Обезглавленные и лишенные крови трупы. В каждом просверлено черное отверстие, хотя находилось оно в разных местах. И могло быть как очень маленьким, так и зияющим кратером. Марисоль поняла, что из них извлекалось, еще до того как увидела, как лента конвейера выходит из-под закрывавшего ее колпака.

Теперь на забрызганной кровью ленте вместо тел покоились опухоли-«кругопряды». Некоторые настолько крошечные, что их было почти не видно, а другие такие большие, что человек мог обхватить их только двумя руками, и весили они, наверное, по меньшей мере столько же, сколько сама Марисоль. Все опухоли были идеально круглыми и гладкими – может ли быть что-то совершеннее? – глянцево-розовыми с белыми прожилками, похожими на перистые облака.

Пол вернулся на место. Марисоль сошла с подиума и следовала за конвейером, пока тот не въехал в другую закрытую секцию. Изнутри донесся оглушительный скрежет, такой пронзительный, что ей показалось, будто из ушей сейчас потечет кровь. Несмотря на кожух над лентой, воздух наполнился мелкой розовой пылью, которую Марисоль невольно вдыхала. Она знала, что ее легкие покрываются этой пылью.

Лента проходила сквозь корпуса громыхающих, вибрирующих машин, приближаясь к своему концу.

Там стояла очередь из обнаженных фигур, старых и молодых, мужчин и женщин, людей и нечеловеков. Марисоль стянула через голову свое легкое одеяние и встала в конец очереди. Затем повернула голову и снова взглянула на ленту. Она увидела, как из последней машины выходит конечный продукт – розовые таблетки, ровным рядом лежавшие на конвейере. Как и все остальные в очереди, Марисоль протянула руку и взяла таблетку, сунула ее в рот и проглотила не запивая.

Она почувствовала, как из таблетки, едва та попала в живот, вырвался целый лес усиков. И увидела, что лента вовсе не заканчивалась, а совершала круг, столь же совершенный, сколь и шарики опухолей. Этот цикл был бесконечным.

Мужчина, стоявший перед ней в шеренге, не был человеком. По розовому оттенку кожи и костлявой, похожей на молот, голове Марисоль определила, что он анулец. Мужчина повернул голову и посмотрел на нее сверху вниз. Опухоль, прорвавшаяся сквозь плоть на его плече, размером с голову своего хозяина, повернулась в своем углублении, будто тоже хотела взглянуть на нее.

– Мисс Нуньес? – произнес мужчина.

* * *

– Да? – сонно произнесла она, приоткрыв глаза и увидев склонившееся над ней лицо доктора Фалда.

– Ваш сеанс закончен. Как вы себя чувствуете?

– Устала, – проворчала она.

– Вы можете немного полежать здесь, а затем придет медсестра, которая поможет вам и выпишет из клиники.

У доктора Фалда не было опухоли, как в ее дурном сне. Поскольку до сегодняшнего дня Марисоль никогда не видела анульца вблизи, его лицо, нависавшее так близко, сильно встревожило ее – захотелось оттолкнуть его или, по крайней мере, снова закрыть глаза. Огромная голова на двух тонких шеях походила на голову акулы-молота, но без глаз на концах. На самом деле глаз вообще не было видно. У основания этой костлявой массы, которую покрывала тонкая блестящая розовая кожа, располагался внушительный безгубый рот, заполненный рядами огромных коренных зубов, постоянно улыбавшийся, будто череп. Чужак не носил на униформе переводчик, но в голове Марисоль был универсальный чип, который расшифровывал речь существа как бы телепатически.

– Как все прошло? – пробормотала Марисоль.

– Что ж, кажется, все хорошо, но мы никогда не можем быть уверены, мисс Нуньес… Сферы – непостижимый враг. Но яд должен сдерживать развитие.

– А близко ли обнаружение лекарства от этого, доктор?

– Исследования продолжаются… медленно. Но не теряйте надежды. Мы будем держать вас рядом, пока средство не найдут. – Оскал мертвой головы стал шире, подразумевая улыбку. Марисоль хотелось, чтобы он прекратил. Она закрыла глаза.

– Спасибо вам, доктор.

* * *

– Религия анульцев гласит, что все неверующие будут низвергнуты в пустоту, – сказала Марисоль.

– Так говорят все религии, – ответил Джей, набивая рот местным салатом чум. Блюдо было украшено хрустящими черными жуками, которых Марисоль отказалась пробовать.

– Читала о них в сети.

– Я тесно сотрудничаю с Фалдом уже несколько лет. Он был очень добр ко мне.

– Я не намекаю на то… – она замолчала.

– На что?

– Что он не будет милым.

Джей некоторое время молча жевал, словно изучая ее. Марисоль гадала: смотрит ли он на ее челюсть и видит ли маленький шарик, который давит сейчас на кожу. Она могла поклясться, что тот стал больше, чем на прошлой неделе, на их первом свидании. Едва подавила порыв протянуть к нему руку.

– Только не говори, что прочитала в сети ту городскую легенду, – сказал Джей.

– Какую городскую легенду?

– Ты мне скажи. Ту, что об Ануле… и кругопрядах?

Марисоль ковыряла свой «Цезарь», стараясь не встречаться с Джеем взглядом.

– Я кое-что прочитала. Свидетельство очевидца.

– Это всего лишь слух. Основанный на фанатизме… ксенофобии. Я знаю, о чем ты говоришь. Знал, что именно это прочитаешь.

Взгляд ее огромных глаз мрачно сверкнул.

– Не смейся надо мной, Джей. Откуда ты знаешь, что это неправда?

– Прости, Мар, но это смешно. Я и сам читал разные варианты, отличавшиеся лишь мелкими деталями… Пару раз в год получаю массовую рассылку об этом. И там всегда что-то о женщине или мужчине, достаточно богатых, чтобы пойти к невероятному специалисту из Анула. Настолько искусному, что может удалить опухоль, не убив ее хозяина; он не может обещать, что на ее месте не вырастет новая, но выигрывает для жертвы много времени. Когда пациент просыпается после операции и сеанса яда, то оказывается, что он совсем один. Тогда он идет в кабинет врача, чтобы найти его самого или его ассистента. Открывает дверь и видит похожее на морг помещение с несколькими накрытыми простынями мертвыми телами и одним ненакрытым. У мертвой женщины, или в некоторых версиях, мужчины, на месте удаленной опухоли отверстие. А вот и застигнутый врасплох специалист-анулец. У него в руке опухоль приличных размеров. Пациент не знает – его ли это опухоль или ее извлекли из мертвого тела, но знает наверняка… что доктор-анулец вгрызается в сферу и с хрустом пережевывает ее своими большими зубами с этим ужасным… жутким… скрежетом. – Для пущей убедительности Джей прожевал свой салат.

– Просила же не насмехаться надо мной, Джей. Тут нет ничего смешного. Возможно, будь у тебя опухоль, ты бы относился ко всему серьезнее, как я. Возможно, стал бы более непредвзятым к тому, откуда она берется, как может делать то, что делает, почему ее нельзя отфильтровать телепортаторами, как…

Джей перестал улыбаться и потянулся через столик, чтобы взять ее маленькую бледную руку.

– Марисоль… Прости. Поверь, я не отношусь к этому как к шутке. Не отношусь.

– Это принесли анульцы. Откуда нам знать, что они сделали это не нарочно?

– Как источник пищи? Мне жаль, но в этом нет смысла, Мар… они сами заболевают этой болезнью. И мы не знаем наверняка, что они принесли ее с собой.

Марисоль сплела свои пальцы с его пальцами.

– Джей… ты же знаешь, что рано или поздно мне станет хуже. Яд только замедляет процесс, но даже он срабатывает не каждый раз. Мы не знаем, насколько близки к излечению. – Она нервно сглотнула. – Как ты собираешься потом относиться ко мне? Когда она вырастет? Когда прорвет кожу?

Словно в отчаянии, он сильно сжал ее руку.

– Мы будем бороться с ней, Мар. Поверь мне. Я собираюсь защитить тебя.

– Защитить меня? Как ты можешь защитить меня? С помощью доктора Фалда?

Джей отпустил ее руку и понурился, будто не мог заставить себя посмотреть ей в лицо. Наколол на вилку жука, но только покачал его, не поднося ко рту. Затем тихо произнес:

– У тебя есть ручка?

– Ручка? Да… а зачем?

– И бумага? Или я могу воспользоваться салфеткой…

– У меня есть бумага. Подожди.

Она положила свою объемистую сумочку на колени. Достала стилус и блокнот, протянула ему, Джей напряженно склонился над блокнотом и начал быстро писать мелким убористым почерком. Заслоняясь свободной рукой, словно маленькой стенкой. Марисоль в ожидании оглядывала другие столики. Поймала на себе пристальный взгляд женщины тиккихотто и снова подавила желание хлопнуть себя ладонью по подбородку. Женщина была похожа на человека, если не считать полупрозрачных пучков нитей, которые росли из обеих глазниц. Позволяли ли они видеть то, чего другие пока не могли разглядеть?

Марисоль почувствовала, как Джей скользнул блокнотом по ее руке. Она взяла и развернула так, чтобы можно было прочесть. Джей Торри написал:

«Я не могу ничего сказать вслух, потому что меня заставляют носить в голове чип. Тот записывает мои слова, и его могут прослушать. Прекрати принимать таблетки, которые дал тебе ВПМП. Это либо плацебо, либо что-то, предназначенное для ускорения роста шара. У меня есть таблетки, которые ты можешь принимать вместо них. Они очень эффективно сдерживают рост. Но ты никому не должна рассказывать об этом, иначе мы оба будем в опасности».

Марисоль оторвала листок, сунула его в карман и начала сама писать:

«О ком ты говоришь? С кем ты работаешь? Ты имеешь в виду Фалда?»

Джей прочитал ее вопросы и ответил, нацарапав:

«Не могу тебе сказать. Но все серьезно. На лечении и производстве медикаментов зарабатывают большие деньги. Лекарств от болезней слишком много – если никто не будет болеть, никто не разбогатеет. Это индустрия смерти. Не спрашивай больше об этом. Просто принимай таблетки, которые я дам тебе завтра… и выброси остальные, пока не начался слишком быстрый рост. Я могу только надеяться, что сеанс Фалда с тобой был настоящим. Могу только надеяться, что он не ухудшил ситуацию».

Марисоль прочла последний отрывок с раскрытым ртом и подняла испуганный, разъяренный взгляд, чтобы безмолвно встретиться с глазами Джея. Но она написала неровным почерком: «И ты позволяешь проделывать это с другими, не предупреждаешь их так, как предупреждаешь меня, да?»

Джей ничего не написал в ответ.

* * *

На видеоэкране своего домашнего компьютера Марисоль увидела лицо медсестры доктора Фалда, мисс Банал. Она тоже была с Анула и походила на своего босса всем, вплоть до широкой улыбки. Что бы ни говорил Джей, Марисоль легко могла представить, как эти зубы перемалывают костяной шар опухоли.

– Не хотите ли вы перенести следующий прием, мисс Нуньес?

– Нет. Я хотела бы его отменить.

– Но до него еще шесть месяцев. Могу я спросить, почему вы не хотите проводить повторный осмотр?

– Я рассчитываю к тому времени быть далеко от Оазиса. На Земле.

– А. Что ж, у доктора Фалда на Земле есть коллега по имени доктор Олад. Где на Земле вы будете?

Марисоль мгновение переваривала это. Значит, и Земля тоже?

– Я бы предпочла не назначать повторный прием. Свяжусь с вами, если передумаю. – Прежде чем медсестра успела что-нибудь возразить, Марисоль прервала их разговор.

Она снова попыталась дозвониться до Джея. Тот не отвечал, поэтому она оставила еще одно сообщение. Затем вытряхнула из флакона одну из таблеток, которые он дал ей взамен тех, что прописал ее ВПМП. Таблетка тоже была розовой.

Несколько дней после того, как он дал ей новые таблетки, Марисоль не хотела видеть Джея. Да, он доверился ей… доверял ей. Да, пытался ее защитить. Но Марисоль была противна мысль о том, что он никогда бы не предупредил ее, не согласись она пойти с ним на свидание в первый день знакомства. Ей было отвратительно то, что Джей не предупредил никого, кроме нее.

Но ее все еще тянуло к нему. К тому же… эти новые таблетки не вечные. Если им движет эгоизм, то и ею тоже.

* * *

Марисоль прочитала в сетевой газете, на которую была подписана, что в фойе многоквартирного дома, где жил Джей Торри, заметили подозрительную личность. Ею оказался влесси. Влесси – родственная, но отдельная раса из того же мира, что и анульцы; о них мало что знали, но ходили слухи, что они были вампирами. Когда сосед по квартире обнаружил тело Джея Торри, то было обескровлено… кроме того, Джею отрубили голову и поставили ее посреди столешницы на их мини-кухне.

Марисоль не пошла на похороны, опасаясь, что там ее будет поджидать тот, кто мог узнать о предательстве Джея. Признался ли тот в чем-нибудь до того, как его заставили замолчать?

У подростка, который жил несколькими этажами ниже в том же жилом комплексе и, по слухам, мог достать краденое оружие, Марисоль купила телескопический электрошокер. Его можно было настроить на летальный исход. Она завела привычку держать его под рукой, особенно в переполненных поездах по пути на работу и с работы.

* * *

На небольшую сумму, оставшуюся от пособия по инвалидности после оплаты аренды новой крошечной квартирки, Марисоль напечатала листовки, которые раздавала каждый день у ближайшей к ее пансиону станции. Листовки были напечатаны на розовой бумаге. Она часто видела их смятыми и брошенными возле утилизаторов. Большинство прохожих даже не брало бумажки, которые она совала им в руки. Большинство сторонилось ее, даже взглядом не хотели встречаться.

Было несколько разных версий листовок, каждая резче предыдущей. На самую последнюю она добавила фотографию отрубленной головы Джея, взятую с интернет-сайта, где для развлечения зевак публиковались снимки с мест преступлений. Одна мамаша обругала ее, когда Марисоль попыталась дать одну из листовок ее маленькой дочери.

Пока она оставалась красивой – до того, как закончились таблетки Джея, – люди еще могли остановиться и послушать ее. Глаза Марисоль оставались такими же большими и темными, как и всегда, хотя и утратили блеск. Но люди видели только шар и цепь, которые она тащила. Опухоль, отполированная, будто розовая мраморная сфера, выросла сбоку на челюсти и карикатурно согнула ее голову. Давила на плечо, сломала осанку, так что приходилось криво ковылять. Голос превратился в полузадушенный хрип, который вырывался из наполовину раздавленного горла. Шар был отлично заметен, а невидимая цепь обмотала весь ее организм.

Сделав перерыв в своем бдении у подножия эскалаторов, ведущих на улицу, Марисоль запихнула стопку листовок в рюкзак и побрела к киоску, чтобы купить бутылку воды. Она нечаянно столкнулась в очереди с мужчиной, и его подружка – а возможно, жена – отвела этого человека в сторону, прошипев ему:

– Том, осторожнее, это может быть заразно!

Уголок рта Марисоль дрогнул в улыбке. Что заставило задрожать и уголок глаза. Какие же люди неосведомленные. Суеверные. Это же не чума. И даже не органика, разве что на поверхности. «Это машина, – подумала она, – огромная голодная машина». Марисоль купила воды, но когда отвинчивала крышку, запотевшая бутылка выскользнула у нее из пальцев. Оцепенев, Марисоль уставилась себе под ноги, наблюдая, как вытекало содержимое бутылки… Загипнотизированная, не делала ни малейшего движения, чтобы наклониться и поднять крышку. Мужчина и женщина быстро ушли со своими покупками, точно опасались, что лужа коснется их обуви и передаст им чуму, будто гной из вскрытого бубона.

Чья-то рука легонько взяла Марисоль за локоть, и она вздрогнула. Кто это коснулся ее? Разве он не знал, что она может быть заразной? Марисоль медленно повернулась к тому, кто стоял позади и нависал так, что она, точно ребенок, запрокинула голову.

– Вам нужна помощь, – нежно проворковал чей-то голос.

Марисоль не могла сказать, был ли у существа переводчик или это чип в ее голове расшифровывал слова анульца. Она не знала, мужчина перед ней или женщина. Врач или нет.

Марисоль смутно подумала о каком-то предмете в своем рюкзаке, который следовало достать прямо сейчас. Который способен ей помочь. Она сунула руку в сумку, и ее пальцы лишь на миг задержались на трубке телескопического электрошокера. Затем они неуверенно нащупали стопку листовок, и она вытащила одну… протянула анульцу.

Любезно взяв листок и улыбнувшись еще шире, тот продолжил:

– Почему бы вам не пойти со мной?

Марисоль не протестовала. Она не говорила и не сопротивлялась, когда розовокожее существо повело ее прочь.

Сезон свежевания

У флюков, как называли этих огромных зверей, были блестящие малахитовые шкуры, с черными и зелеными завитками, которые энтсе сдирали с туш в гаражах из керамических блоков или в похожих на ангары сооружениях с крышами из металлического лома, и по улицам района стекала в решетки водянисто-желтая кровь, засыхая коркой в желобах после окончания сезона свежевания.

Однажды Коль довелось наблюдать, как команда энтсе поймала флюка – второй раз смотреть на такое она не смогла бы. Распухшее, похожее на головастика существо вызвали из параллельного измерения, заманили средствами, которые Коль не понимала, однако сами энтсе переселились в Панктаун из тех же краев. Не успело тело флюка появиться полностью, как энтсе зацепили его крючьями, обвили веревками, вставили в разные отверстия зазубренные металлические пики, заставлявшие существо дергаться и фыркать от боли и страдания, пока остальное тело, трепыхавшееся в десяти футах над улицей, не вытащили с глухим стуком. Огромное создание извивалось, размахивало похожими на веревки передними конечностями, но энтсе быстро расправились с ним, не сильно повредив шкуру.

Теперь Коль задергивала шторы, когда на улице ловили флюка, и чтобы заглушить звуки бойни, включала музыку – какую-нибудь быструю и звонкую ближневосточную мелодию, способную отвлечь. Но в этом районе Панктауна, где обитало множество энтсе, трудно было совсем не видеть сезон свежевания. Они развешивали сушиться, точно белье, огромные малахитовые шкуры, шуршавшие на ночном ветерке, пахшие смолой то ли сами по себе, то ли из-за дубления, и красиво просвечивавшие, когда солнце оказывалось позади них. А потом энтсе покрывали этими шкурами собственные тела, каким-то образом приклеивая их. Коль не видела и не понимала, как именно, но каждый дюйм обычно гладкой серой кожи обнаженных переселенцев плотно облегала кожа флюков. Весь следующий сезон энтсе напоминали вырезанные из малахита скелеты. До тех пор, пока по какой-то причине – религиозной, предполагала она, это, по ее мнению, объясняло большую часть непонятных поступков – плоть не отслаивалась или не сбрасывалась в ожидании следующего сезона свежевания.

Справедливости ради, в мире энтсе шкуры, возможно, согревали их в холодное время года, хотя здесь сезон свежевания приходился на лето. А вот чучела определенно должны были иметь религиозный смысл. Даже сейчас, с чашкой чая в руке, Коль, приглушив музыку, стояла у окна, глядя на один из этих мясных манекенов, покачивавшихся на вечернем ветерке. Чучело свисало с шеста, торчавшего из окна второго этажа, прямо над головами тех, кто мог проходить внизу. По всей округе подобных творений торчали, наверное, дюжины, поскольку наступил сезон свежевания. Фигура была несколько антропоморфной, вырезанной из полупрозрачной белой плоти и покрытой прекрасной шкурой какого-то флюка. Справедливости ради, энтсе ели это белое мясо. Хотя сама Коль мяса не употребляла и не носила одежду из животных, она знала, что подобные обычаи свойственны не одним только энтсе. Но чучела были для нее большей загадкой, чем ношение шкур – энтсе скрывали смысл своих обычаев, хотя не стеснялись выставлять напоказ их результаты. Подвешенные тотемы были утыканы толстыми шипами и длинными тонкими гвоздями, к тому же перевязаны чем-то вроде колючей проволоки, так что походили на страдающих святых, вырезанных из подбрюшья самого Бога.

Птицы осторожно пристраивались среди леса острых колючек, чтобы поклевать мясо. Бродячие собаки подбирали упавшие на улицу куски. Когда чучела рассыпались или начинали слишком сильно пахнуть, их заменяли новыми, пока не заканчивался сезон свежевания.

Коль смотрела на висящую напротив ее окна фигуру, а та, казалось, глядела в ответ шипами вместо глаз.

* * *

Район был плотно застроен зданиями всех оттенков серого, их ночные фасады блестели от дождя и резко вспыхивали стробоскопическими молниями от искр старых маневровых линий, по которым проносились вагоны до торгового центра «Канберра». Коль только что вернулась в свой район по одной из таких линий – она работала в кафе торгового центра. От ее одежды сильно пахло кофе; Коль никогда не думала, что когда-нибудь устанет от этого запаха. Она приняла душ, заварила чашку чая (и представить себе не могла, что ей когда-нибудь надоест вкус кофе). Коль могла позволить себе лишь четыре маленькие комнатушки (включая ванную) в этом районе, а ведь когда-то у нее была работа получше. Она была сетевым исследователем в крупном конгломерате с головными офисами на Земле, и у нее сохранились четкие воспоминания о своей работе. Но не сохранилось ничего о том, как ее изнасиловали на парковке. Коль знала лишь это: ее изнасиловали на парковке. Произошедшее ее травмировало. Тех типов так и не поймали. Коль стала беспокойной, боялась покидать квартиру, выходить ночью, даже ходить на работу, поэтому ее уволили.

Но врач, к которому она в конце концов обратилась, заверил, что это даже к лучшему. Ей следовало начать жить заново, оставить весь этот кошмар позади. И все же, именно он, на самом деле, избавил ее разум от мучений. Нападение деликатно, но надежно выжгли из памяти. Стерли из всех мыслей, последовавших за самим инцидентом, незаметно отслеженных с помощью сложного сканирования мозга. Даже воспоминания о физических травмах исчезли, так что Коль не знала, какие именно раны нанесли ей мужчины во время изнасилования.

Она снова стояла у окна, снова пила в халатике чай и смотрела, как по стеклу стекает дождь. От далекого торгового центра донесся свист маневровки, и искрящаяся вспышка осветила фасад дома напротив. Чучело уставилось на нее, шипы казались еще чернее на фоне плоти, ставшей яркой – почти светящейся – из-за резкого света. Затем чучело исчезло, словно призрак, а Коль опустила занавеску и отступила от окна. Поставив чашку с чаем, она распахнула халат и оглядела свое тело. Гладкое, белое, единственный шрам – маленькая аккуратная вмятина у пупка, похожая на глубокий прокол. Что натворили люди-тени? Насколько сильно пришлось ее чинить?

Едва слышно играл джаз. Продолжая пить чай, Коль побрела обратно в ванную, где на зеркале таяла туманная дымка. На девушку взглянуло ее отражение. Выкрашенные в темно-рыжий цвет волосы спутались влажными прядями… плотный черный макияж, который предпочитала Коль, смылся, отчего ее глаза казались раздетыми, она чувствовала себя слабой и увядшей. Почему ей нравилось красить волосы и наносить на губы темно-коричневую помаду? Такой она нравилась своему мужу, он находил это привлекательным? Все воспоминания о нем исчезли, но возможно ли, что сканирование – выжигание – оставило после себя ключи к разгадке их отношений? Мог ли ей нравиться какой-нибудь кинорежиссер, потому что с его работами познакомил ее муж? Может, даже джаз, который она слушала, был из чипа, который он ей купил? Коль попыталась вспомнить, как сама покупала чип, и обнаружила, что не может.

Промчалась маневровка, занавеска осветилась, затем снова потемнела, как закрывшееся веко.

* * *

– Мне нравится, как здесь пахнет, – с улыбкой в голосе произнес покупатель за спиной Коль, пока та готовила ему мокко-капучино. Она поставила перед ним стаканчик и пробила чек. Клиент высыпал всю сдачу в стаканчик для чаевых, словно желая произвести на нее впечатление. – Тихий вечер в торговом центре, да? Все по домам смотрят важный матч, как думаете?

– Важный матч? – спросила Коль без всякого интереса.

– Ерунда, – усмехнулся мужчина. – Я также к этому отношусь. Уж лучше почитать. – Он поднял повыше пакет из книжного магазина, расположенного чуть дальше по центральной аллее. – Любите книги?

Коль откинула с лица выбившуюся прядь волос, но тут же пожалела об этом, поскольку мужчина мог принять это за флирт.

– Я читаю в сети, – вежливо ответила она.

– О-о-о… вы не чувствуете запах бумаги. Не можете погрузиться в ванну с…

– Иногда погружаюсь – у меня есть наушники.

Коль пожалела, что заговорила о своей личной жизни. К тому же речь шла о моментах, когда она была обнаженной. К счастью, в магазин вошла новая покупательница и принялась рассматривать пакеты со свежими зернами. Коль молилась, чтобы женщина побыстрее подошла к прилавку.

– Что ж, – вздохнул молодой человек и взял свой кофе, – пора отправляться домой, пока не закончилась игра и пьяницы не покинули бары, да? А вы будьте осторожны сегодня вечером.

– Спасибо, – ответила Коль. Она каждый вечер вела себя осторожно, когда выходила из торгового центра и ждала маневровки. Купила очки ночного видения, которые выглядели как обычные солнцезащитные, и держала в наплечной сумочке маленький пистолет.

Коль смотрела вслед уходившему мужчине, слегка удивленная тем, что он прекратил флиртовать, не позвав ее на свидание. Его смутила новая клиентка, или он и не собирался ее никуда приглашать? Или даже флиртовать. Возможно, просто хотел быть дружелюбным. Если минуту назад Коль возмущало его внимание, то теперь она с удивлением осознала, что чувствует себя слегка разочарованной. Молодой человек был привлекательным. Очевидно, умным и, вероятно, чувствительным.

Но разве ее муж не был таким же, если именно эти качества ее привлекали? И, наверное, со временем в нем проявилась темная сторона. Возможно, он изменял ей, пил. Бил ее. Даже насиловал. Наверное, он причинил ей страшную боль, раз она вернулась к своему врачу и заплатила за то, чтобы тот стер все воспоминания о муже. После развода, после удаления всех его фотографий и видеозаписей, после смены имени и переезда в новый район, где иммигранты-нечеловеки не находили ее привлекательной даже с рыжими волосами и коричневыми губами и не беспокоили.

Коль почувствовала себя оскорбленной, уязвленной тем, что покупатель потерял к ней интерес или вообще никогда не интересовался. Хотя это, без сомнения, было к лучшему.

Час спустя ее магазинчик закрылся на ночь. Коль

сидела на скамейке в главном холле и читала журнал. Молодая женщина с головой, склоненной набок из-за огромной опухоли «кругопряда», остановилась, чтобы вручить ей листовку, которую Коль бросила в утилизатор рядом с собой, когда женщина отошла достаточно далеко и не могла это увидеть. Мимо проскользнула группа мальчишек-подростков, они разглядывали Коль и причмокивали губами. Не прекращая читать, она сунула руку в сумку на плече, но тут прогрохотал робот-охранник, помятый и покрытый граффити он покатил за мальчишками, подгоняя их вперед. Коль убрала ладонь со ставшей скользкой рукояти пистолета.

Опаздывавшая сестра наконец появилась: хорошенькая землянка с густыми черными бровями и идеальной формы головой, выбритой до легкой темной щетины. Она легонько чмокнула Коль, и девушки стали прогуливаться по полузакрытому торговому центру.

– Предательница, – сказала Коль, кивая на стаканчик с кофе, который несла Терр. Там был символ чужого магазинчика.

– Извини, не могла дождаться.

Коль спросила, как продвигаются свадебные планы Терры. Ее жених казался довольно приятным мужчиной: привлекательным, чувствительным, артистичным. Коль беспокоилась о сестре, но боялась каким-то образом омрачить ее воодушевление. Ей просто хотелось, что сестра была подольше знакома с этим человеком.

– А как у тебя дела? – в свою очередь спросила Терр, подвозя Коль к ресторану, где они планировали поужинать и немного выпить.

Коль, не мигая, смотрела сквозь лобовое стекло на ночной город. Одни здания были настолько черными, что казались лишенными окон, будто громадные обелиски, другие освещались ярко, но не выглядели теплее. Огромный украшенный зубцами храм тиккихотто из синего камня, освещенный голубыми прожекторами, показался Коль особенно одиноким. Некоторые местные журналисты говорили о волнующем смешении культур в Панктауне (они, конечно, предпочитали его настоящее название – Пакстон), очаровательном плавильном котле этносов. Коль чувствовала в этих зданиях не богатое разнообразие, а тихую какофонию, дисгармонию множества непохожих друг на друга незнакомцев, вынужденных стоять плечом к плечу.

– Терр, – спросила она глухо, – тебе нравился мой муж?

– Господи, Коль! – сказал Терр. – Господи!

– Что?

– Ты хочешь, чтобы мы попали в аварию? – Терр взяла себя в руки, выпрямилась за контрольной панелью. – Ведь знаешь, я не могу говорить о нем. Ты просила никогда не говорить о нем… или о чем-то другом! Ты дорого заплатила за эту работу. Зачем тебе вообще это?

– Не знаю, я просто… это беспокоит меня… иногда.

– Это беспокоило тебя, когда ты помнила, вот почему тебе захотелось забыть. Сначала изнасилование, потом он. Тебе было больно, и ты хотела избавиться от этой боли. Теперь возвращаешь свою жизнь, так что не отступай.

– Иногда мне просто любопытно. Как же иначе? Он по-прежнему живет в городе? Он когда-нибудь спрашивал тебя, где я? Он причинил мне боль… физическую?

– Замолкни, Коль. Я всего лишь выполняю то, что ты заставила меня пообещать, так что замолкни.

– Только одно, Терр. Пожалуйста. Он причинил мне боль? Физическую?

Сестра ничего не ответила, только покачала головой.

– Пожалуйста, Терр. Только это.

– Нет. Физическую нет. Подходит? Счастлива? Физическую нет.

– Тогда какую? С чего бы мне бросать его? Или это он бросил меня? Может, он относился ко мне не плохо, а наоборот, хорошо? Может, именно поэтому я хотела забыть его… потому что так сильно любила его…

– В любом случае это неважно. Неважно, нравился он мне или нет, жив он или мертв. Ты хотела этого, и я дала слово, вот и все. Живи дальше. Ты полностью очистилась, у тебя есть шанс начать с чистого листа. Ты должна сосредоточиться и вернуть свою старую работу или подать в суд на этих ублюдков и забыть об изнасиловании и своем браке.

– Я была замужем два года, а до этого встречалась с ним. Всего три года. Я помню свою тогдашнюю работу, но не его. Помню, как лечила зубы у стоматолога, но не его. Это просто… странно, Терр.

– Не сомневаюсь. Но не настолько странно, как быть изнасилованной.

Коль снова на несколько секунд замолчала. Затем произнесла:

– Иногда я пытаюсь вспомнить. Думаю, что мне напомнит песня, или запах, или…

– Это невозможно. И не произойдет, так что не жди. Воспоминания физически изменяют мозг. Твой мозг физически изменили, чтобы их стереть. Ты никогда не вспомнишь, ясно? Все исчезло, будто никогда и не было… как и должно быть. Это самое близкое к тому, чтобы вернуться в прошлое и поменять его. Я и сама хочу вернуться назад и подправить несколько болезненных воспоминаний, когда у меня будут деньги. Не все, связанное с папой, но те моменты, когда он дразнил меня. В этом он был настоящим садистом. И еще кое-что из школы. – Терр кивнула, ее напряженное лицо подсвечивали дисплеи с приборной панели автомобиля. – Забывать – это хорошо. Жизнь причиняет слишком много боли.

– Знаю, – мягко согласилась Коль. – Просто… забавно ощущать такие… провалы. Три года. Даже… даже изнасилование. Ведь то, что случилось со мной, важно.

Терр сердито посмотрела на сестру.

– То, что случилось с тобой, ужасно! Ты не извлекла из этого никакого урока, ничего не приобрела, тебе это не нужно, так что забудь, слышишь меня? Забудь!

– Это дыра. Иногда только страшнее становится, когда не знаешь, насколько все было плохо! Временами я воображаю один кошмар, а потом другой. И муж. Я пытаюсь заполнить пустоту, и это пугает меня!

– Доктор сделал все что мог. Остальное зависит от тебя. Ты плохо стараешься. Нужно идти вперед и не оглядываться назад. Знаешь, папа и тебя часто дразнил. Наверное, это подорвало твою самооценку. Тебе тоже следует вернуться и убрать весь этот мусор. Это может помочь. Понимаешь?

– Это будут не настоящие воспоминания об отце! Это будет его отцензурированная версия!

– Таким он и должен быть, – пробормотала Терр.

– Помню, маленькими мы с тобой поссорились, ты начала меня душить, пока я не перестала дышать, и мне стало по-настоящему страшно. Может, и это стоит стереть, а?

– Мы были всего лишь детьми! – рявкнула Терр. – Но если это все еще беспокоит тебя, то давай, стирай.

– Тогда у меня мало что останется, – пробормотала Коль. – Мы и так кучу времени растрачиваем на сон. А это похоже на еще большую потерю времени.

– Плохого времени. Тебе оно не нужно. Так будет лучше. Как же иначе?

Коль смотрела, как луна опускается над шпилями и монументами изломанного силуэта города. От спутника осталось всего три четверти, и Коль казалось, что кто-то откусил от нее большой кусок.

* * *

Коль переехала сюда в конце прошлогоднего сезона свежевания и теперь с облегчением могла сказать, что в этом году время забоя почти закончилось. Это случилось на несколько месяцев раньше срока, но она предположила, что у энтсе год короче. По сточным канавам перестала течь кровь, а чучела не меняли – их оставили разваливаться, сохнуть и мумифицироваться на жарком солнце.

Теперь Коль охотнее гуляла по окрестностям и ранним вечером одного из воскресений отправилась в магазинчик на углу. Возвращаясь в свою квартиру, она замерла у фасада какого-то здания, где останавливалась и раньше.

Это было старое, осыпающееся кирпичное строение, его возвели местные жители – чум, еще до колонизации. Но ископаемое в его кирпичах оказалось не таким древним. Это была мумифицированная фигура землянина – несчастный случай при телепортации наполовину вплавил беднягу в серые камни. Над его головой была нарисована стрелка, похожая на уличную разметку, указывавшую на водопроводную трубу, которая ожидает ремонта. Как будто ему требовался такой указатель. Однако на видимую половину тела никто не заявил права и не убрал. Одежда по большей части была порвана и истрепана, одна рука отсутствовала, наверное, ее унесли юные хулиганы вроде того, который нарисовал краской из баллончика гениталии на месте высохших.

Весь правый бок мертвеца от макушки до ступней был скрыт в стене. Половина его головы вросла в кирпич, так что осталась только глазница и половина безгубой гримасы. Несколько прядей седых волос колыхались в томном летнем воздухе.

Коль протянул руку и легонько коснулся плеча землянина, словно желая утешить его в одинокой, безмолвной тоске. Затем, смутившись, огляделась и увидела мужчину-энтсе, наблюдавшего за ней из окна того самого кирпичного здания. Лицо его было так близко, а глубоко посаженные глаза смотрели на нее так пристально, что она вздрогнула. Было ли это обычным любопытством, или он чувствовал жестокое удовольствие, наблюдая ее сентиментальность? Коль не могла этого определить по скелетному лицу призрака, завернутому в зеленое и черное. Но энтсе ретировался сразу, как только был замечен, будто сам смутился, и несмотря на то, что они принадлежали к таким кардинально разным расам, его тайные действия заставили Коль задуматься, не мог ли он тайком любоваться ей.

Встревоженная этой мыслью, она поспешила домой, пока не стемнело.

* * *

– Еще раз здравствуйте, – произнес симпатичный молодой человек, облокачиваясь на стойку. Может, он прятался снаружи, пока не убедился, что в магазине больше никого нет? – Как насчет мокко-капучино, экстра большого?

Коль слабо улыбнулась и повернулась к нему спиной. Неохотно.

Молодой человека приходил сюда уже третий раз за этот месяц. Во второй раз она втайне обрадовалась, снова увидев его. Но после того как они перебросились несколькими словами и он ушел, начали проявляться сомнения. Даже страхи.

Что, если он знал ее еще до начала лечения? Проще говоря, что если это был ее муж, которому удалось разыскать, выследить ее? Муж, как-то выяснивший, что она его не узнает? Муж, находивший извращенное удовольствие в том, что снова ухаживал за своей бывшей женой, будто в первый раз, желавший показать ей, что она так легко от него не сбежит?

Ее взгляд метнулся к сумке на задней стойке. Там был пистолет. Если молодой человек попытается зайти за стойку…

Поставив перед ним кофе, Коль спросил:

– Ну, и что же мы теперь читаем?

– Сборник рассказов писателя двадцатого века Юкио Мисимы. – Мужчина показал ей книгу. – Он покончил с собой с помощью ритуального выпускания кишок.

– Фу, – нервно усмехнулась Коль, принимая деньги. – Что ж, наслаждайтесь им.

– Вам тоже стоит почитать… он великолепен. – Ритуальное ссыпание мелочи в стаканчик для чаевых. – Что ж, увидимся в следующий раз, да?

– Хорошо. Пока.

Коль смотрела ему вслед. И тем вечером закрыла магазин на пятнадцать минут раньше, помчалась в книжный и купила томик рассказов Мисимы. Начала читать еще в маневровке по пути домой. В книге могли быть какие-то подсказки, даже такие, которые молодой человек хотел, чтобы она уловила. Что-то, способное пролить свет на его истинную личность, на его истинные намерения.

Был ли он ее мужем? Был ли он одним из насильников с парковки?

* * *

– Да… Я это помню, – сказала Коль в видеофон, ее правая рука рассеянно перелистывала сборник Мисимы. – Доктор Руди действительно говорил о возможности записать воспоминания на случай, если я передумаю… за дополнительную плату. Но в то время я считала, что никогда этого не захочу, и решила сэкономить немного денег, поэтому…

– Итак, вы решили не записывать паттерны, – произнесла секретарша доктора Руди, отвернувшись от экрана и изучая что-то на другом мониторе.

– Верно, – сказала Коль. – Но я надеялась… Я подумала, что он, возможно, все равно записывает эти штуки и после процедуры сохраняет их на случай, если кто-то изменит решение. – Коль попытался пошутить: – Или захочет изменить решение измениться.

– Нет, это не в правилах доктора Руди, простите. И даже если бы это было не так, с момента вашего первого сеанса прошло уже больше года. Однако нет, – женщина снова повернулась лицом к Коль, – я все равно посмотрела и не увидела никаких признаков того, что он когда-либо делал запись удаленных вами воспоминаний. Мне очень жаль.

Коль улыбнулась и пожала плечами.

– Все в порядке… Я на самом деле не думала, что он что-то записал. Просто было любопытно. В любом случае, спасибо.

– Простите, что не смогла помочь.

– Это неважно. Еще раз спасибо. – Коль нажала на кнопку, и лицо женщины сменилось экранной заставкой.

Теперь Коль с большей осознанностью листала книгу Мисимы. В рассказе «Патриотизм» с мучительными, исполненными любовью подробностями описывалось двойное самоубийство – так называемое синдзю – японского офицера и его жены. Особенное внимание уделялось выпусканию кишок мужчиной. Коль почти представляла, как Мисима вспарывал себе живот и записывал наблюдения. Читая рассказ, она вообразила раны и кровь, и у нее так закружилась голова, что пришлось на несколько мгновений отложить книгу, лишь бы успокоить дыхание.

На что намекал молодой человек этой книгой? Неужели он – ее муж, одержимый ею и наконец выследивший… а теперь предлагавший вместе совершить этот самый беззаветный из романтичных поступков? Умереть вместе в ритуале синдзю?

Коль снова подняла взгляд на бессмысленное мельтешение цветов на экране видеофона. Насколько тщательно проверяла та секретарша в приемной на самом деле? Не нужно ли самой попытаться поговорить с доктором Руди?

Что, если Руди сохранил запись для своих собственных целей? Для развлечения? Может, сейчас он смотрит на первую брачную ночь Коль и ее мужа глазами Коль?

Может, наблюдает за тем, как ее насилуют на парковке, и находит это возбуждающим?

Мысль настолько ужасала, что Коль вздрогнула. Но ведь мужчины именно такие, правда? Во время опросов они открыто признавались, что пошли бы на изнасилование, если бы знали, что это сойдет им с рук. Признавались, что это их главная сексуальная фантазия. Мужчины хотели – мужчины брали. Коль снова подумала о глядевшем на нее из окна энтсе, о его лице – лице всех мужчин, – лишенном лживой плоти, фасада цивилизации, сохранившем лишь провалы глаз и усмешку смерти.

Наступила ночь. Коль включила музыку. Заварила чай. Подошла к окну.

Завтра она вернется к работе. И возьмет с собой пистолет, как делала всегда… Хотя в последнее время она стала носить его в кармане платья, а не в сумке на плече. И если молодой человек придет снова, она наставит на него пистолет и потребует, чтобы он назвался.

Если он окажется насильником, она выстрелит ему в лицо. А если он окажется ее мужем, то она выстрелит ему в сердце, потом выстрелит в сердце себе, потому что синдзю означает «внутри сердца». И тогда они с мужем соединятся, будут снова навеки связаны. Смертью. Они станут одним целыми.

Прошла маневровка. Вспышка искр на секунду осветила чучело из плоти, подвешенное к окну напротив… Теперь уже едва узнаваемое – почти развалившаяся кучка рваных ошметков.

Член профсоюза

Земная колония Пакстон, которую ее жители без обиняков прозвали Панктауном, была плавильным котлом преступлений и извращений тысячи планет и дюжины измерений, а его ярким примером был бар «Кривая усмешка».

Пока официантка, которая сквозь дымную пелену этого плавильного котла принесла двум мужчинам баллончики с успокоительным газом, не оказалась прямо над посетителями, она даже не напоминала человека из-за геометрических имплантатов под кожей, превративших ее лицо в многогранный драгоценный камень из живой плоти. Только глаза сохранили некоторую природную симметрию. Ну что ж, дайте время.

Без сомнения, женщину не впечатлила одутловатая, изнуренная, несвежая красота Йолка, поскольку шрамы на его лице появились естественным путем, а не были созданы избирательной художественной деформацией. Йолк состоял в профсоюзе и большую часть ран – и физических, и иных – получил во время беспорядков, которые переросли в Профсоюзную Войну. Он сражался на стороне рабочих, его наградили как героя. Его вербовка и обучение на детектива для ТОП – Трудовой Организации Пакстона – были данью уважения. Но это случилось двадцать лет назад. Йолк больше не был тем вспыльчивым и вдохновенно-злым молодым человеком. Он стал просто злым… и при этом очень усталым. Двадцать лет в Панктауне могли подорвать энтузиазм самого упорного гуманиста, но Йолк никогда не был святым, а был всего лишь простым рабочим с естественным чувством справедливости. С другой стороны, возможно, не таким уж и простым… настолько же простым, насколько его чувство справедливости было естественным.

Его соседом за столиком был Скурф, информатор синдиката. Помимо прочего, Йолк был опустошен еще и потому, что долгие годы пытался держать синдикат подальше от ТОП, насколько это удавалось. Из-за чего нажил в профсоюзе множество врагов и лишился шансов на дальнейший карьерный рост. Йолку был нужен не синдикат, а те функции, которые выполнял для него Скурф, и даже при этом он не испытывал большой любви к этому типу.

Йолк брызнул крошечную струйку газа себе в горло, тихо кашлянул и пробормотал:

– Продолжай.

– Продолжай, – передразнил его Скурф. – Ладно, дело в том, что… Я слышал, странные дела творятся в «Мангаудис Кристаленс», что на Промышленной площади. Бывал там когда-нибудь?

– Шесть лет назад, угроза опасного материала для сотрудников. Мы вызвали работников здравоохранения, они наложили штраф. Стандартное дерьмо. Продолжай.

– Ну, никто ничего определенного не говорит, но мои уши подсказывают, что сотрудники на самом деле не управляют процессами. Думаю, сейчас это завод-самотык.

Йолк кивнул, такое явление становилось все более частым. Со времен Профсоюзной Войны управляемые Землей колонии на Оазисе были обязаны соблюдать требование, чтобы на каждом заводе и фабрике, на каждом производстве роботы и полностью автоматизированные системы не превышали число «синих воротничков», за исключением случаев, когда условия становились слишком опасными.

Что ж, производители нашли множество способов обойти такого рода предписания. Они следили за тем, чтобы иногда условия были даже слишком опасными. Но чаще два или три процесса представляли инспекторам профсоюза как один. Кроме того, порой создавалась видимость, будто сотрудники управляют оборудованием, а на самом деле те работали на станках-обманках – или, по крайней мере, на муляжах элементов управления реальных машин, – которые абсолютно ничего не делали… Некоторые работники знали об этом, другие трудились в неведении. На некоторых заводах Йолк даже видел сотрудников, которые играли в карты, дремали, смотрели ВТ – по сути, не делали ничего, кроме как создавали для компании органическую квоту. Причина заключалась в том, что заводам часто было выгоднее платить живым работникам, чтобы они делали немного или вообще ничего, и сохранять автоматизацию процессов.

Привлечь к ответственности или оштрафовать при таких обстоятельствах было сложно с этической точки зрения, но если удавалось доказать обман, то многие из таких уловок можно было расценить как нарушение требований профсоюза. Иные нельзя, когда, например, два или три процесса настолько хитроумно связывались, что в конце концов сливались в один. Но нанимать сотрудников, чтобы они два часа мели пол на автоматизированном заводе и шесть часов играли в карты, считалось «неподобающим применением труда работников, унижающим их вклад как личностей, как членов общества и как членов профсоюза». Поэтому завод штрафовали, а рабочие подметали полы все восемь часов. Теперь уже как гордые рабочие.

Йолк еще дважды сбрызнулся газом, прежде чем пробормотать Скурфу благодарности и перевести ему на карту пятьдесят мунитов с выданной профсоюзом кредитки. В первую очередь именно для этого профсоюз дал ему карту. Пусть сами платят синдикату.

Направляясь к ведущей на улицу лестнице, Йолк миновал нишу, где куча подростков громко смеялась и о чем-то неразборчиво переговаривалась. Если бы они лучше понимали, что происходит вокруг, то обязательно начали бы к нему цепляться, самодовольные в своей молодости – пока Йолк не поднял бы одного из них рывком со стула и не заковал бы в наручники. Они поджигали спрей из своих баллонов и этими мини-горелками проверяли, кто дольше выдержит боль от пламени на внутренней стороне руки. Проигравший должен был залпом выпустить остаток газа в горло. Можно ли считать их мазохистами, если они были настолько пьяны, чтобы по-настоящему боли не чувствовали?

Пацаны обмочились и даже не подозревали об этом – Йолк определил это по вони. На их подружек вся эта демонстрация производила огромное впечатление, она говорила о серьезности стремления парней к удовольствиям.

– Идиоты, – пробормотал под нос Йолк, поднимаясь по ступенькам.

* * *

Для продолжения работы ему не требовался ордер – связанная с профсоюзом компания «Мангаудис Кристаленс» должна быть готова принимать технических инспекторов и профсоюзных детективов без предварительного предупреждения. Таким образом, не оставалось времени быстро исправить неэтичные махинации.

Йолк встретился со своей женой Витой за ланчем в холле офисного здания на Корпоративном проспекте, где она работала, затем поехал дальше от центра, к Индустриальной площади. Его кислое ворчливое беспокойство, вскормленное в «Кривой усмешке», несколько смягчил час, проведенный с женой. Вита была его самым близким другом и самой надежной опорой в жизни. Сексуальность превышала ее красоту, а ласковость – и красоту, и сексуальность вместе взятые. Трудно поверить, что в деловом районе кого-то можно считать ласковым или по-настоящему сексуальным, но Вита оставалась подлинным сокровищем, и Йолк был невыразимо благодарен за нее. Они были женаты уже три года. За четыре года их знакомства Вита даже откопала окаменелые останки души Йолка, как ему казалось. «Однажды ее собьет ховеркар, – подумал он, – за рулем которого будет какой-нибудь накачанный газом придурок». Вита казалась слишком хорошей, чтобы жить долго.

Здание «Мангаудис» не отличалось размахом и выглядело довольно стандартным, напоминая гигантский радиоприемник в стиле ар-деко. Йолк представился и показал свой значок на стойке регистрации. Через минуту к нему вышла директор по персоналу. Она пожала ему руку и представилась как Нэнси Мор.

Мисс Мор была молода и привлекательна, но натянутая улыбка делала ее привлекательность столь же неприятной для Йолка, как притворные гостеприимство и интерес в голосе. Длинные, затянутые в черный нейлон ноги такой женщины были всего лишь символом, ничуть не более сексуальным для Йолка, чем идеальный костюм на начальнике-мужчине. Йолк презирал директоров по персоналу.

– Сегодня я получил анонимное сообщение о возможных нарушениях трудового законодательства, поэтому хотел бы осмотреть вашу компанию. Вы можете позвать лидера вашего профсоюза?

– Мистер Кобб следующие две недели в отпуске, мистер Йолк, мне жаль.

Кобб… Теперь Йолк вспомнил его. Шесть лет назад. Коррумпированный мелкий алкоголик, который думал, что все, с кем он имеет дело, слишком глупы и не видят насквозь его ложь и мошенничество – другими словами, сам редкий дурак. Дурные представители профсоюзов проложили путь к махинациям неэтичных промышленников.

– Тогда, пожалуйста, вызовите мистера Мангаудиса… если вдруг он не в отпуске.

– Не в отпуске, – ответила Мор с оттенком холодного неодобрения за его дерзость. – Я позову его.

– Я пойду с вами, – сказал Йолк. Нет смысла рисковать – они могут задержать его, объявить тревогу и поменять положение дел, приказав всем соням вернуться на фальшивые рабочие места.

Мангаудис появился незамедлительно. Он был одет в красивый угольно-серый костюм и выглядел так же хорошо, как его запомнил Йолк. Привлекательная седина на висках. Однако на фоне седины бледная кожа выглядела как мел – обескровленной. Безукоризненная опрятность и мягкость голоса делали Мангаудиса похожим на робота-манекена. Йолк не мог представить себе этого человека цветным – ни снаружи, ни изнутри. Владелец крепко, по-дружески пожал детективу руку и жутковато улыбнулся. Глаза его оставались пустыми.

– Где вы услышали, что мы предаем доверие профсоюза, мистер Йолк? На нашем заводе прекрасный профсоюзный лидер, который…

– Да, действительно прекрасный. Удивительно, что мои люди не вышвырнули его мокрую задницу в канаву после того случая шесть лет назад.

– Небольшая утечка, мистер Йолк… Такое случается каждый день.

– Так же, как изнасилования и убийства. Помните вашу сотрудницу по имени, э… Клора… э… – Йолк забыл ее фамилию. – Так вот, она была там, когда у вас произошла та небольшая утечка. В прошлом году я столкнулся с ней в вестибюле театра. Такое лицо не забыть, особенно когда половина его сожжена, а жертва не получает достаточной компенсации для полной реконструкции.

– Мистер Йолк, едва ли я сам облил лицо этой особы, а вопрос компенсации вы можете обсудить с нашей бывшей страховой компанией. Мы больше не имеем с ними дела. А теперь, пожалуйста, перейдем к делу… что у вас?

Без жуткой улыбки робота этот человек нравился Йолку намного больше.

– Это вы мне скажите.

– Тут и рассказывать-то нечего.

– Тогда мы с вами пройдемся по всем помещениям.

– Как вам будет угодно. Без сомнения, вы найдете, за что меня оштрафовать. В конце концов, профсоюз должен зарабатывать деньги, чтобы сохранять работу бывшим героям, вроде вас.

Йолк определенно предпочитал видеть Мангаудиса вот таким: открыто враждебным, безо всякого фальшивого дружелюбия. Возможно, в глубине души этот тип все-таки был человеком.

– Возможно, если бы вы в прошлый раз лучше подкупали работников здравоохранения, вам не выписали бы такой большой штраф. Но ведь потерянные деньги остаются потерянными, неважно, в какую сторону их унесет, верно?

– Советую вам следить за своими обвинениями, мистер Йолк… они не слишком профессиональны. И в юридических целях я записываю наш разговор.

– Прекрасно, за исключением того, что вы не можете использовать ничего из того, что я сказал, прежде чем вы уведомили меня об этом факте. Итак, может, мы продолжим?

– Конечно. Сюда. – Они двинулись по коридору.

Йолку казалось, что этот завод он немного помнит, но он уже видел столько мест и восстановить, что и как было здесь, оказалось непросто. Одетые в белое женщины средних лет с покрытыми, как у работниц кафетерия, волосами осматривали линзы через увеличительные экраны компьютеров. Живые работники здесь были не нужны, но где они действительно остались незаменимы? Весь завод можно было автоматизировать, если бы не Профсоюзная Война. Йолк несколько минут наблюдал за женщинами, зорко следя за процессом. Он предупредил Мангаудиса, чтобы тот не описывал работу машин и их операторов, пока его не попросят, чтобы было сложнее отвлечь его и ввести в заблуждение. При необходимости позже вызовут технологических инспекторов под командованием и руководством Йолка.

Отгрузка и приемка, как всегда, не требовали пристального внимания. На самом деле, именно в этом районе на подобных заводах находилось большинство живых сотрудников.

– Сколько работников? – спросил Йолк, заглядывая в кафетерий. Пусто, игроков в карты нет.

– Семьдесят пять, – гордо ответил президент компании. Затем указал объем рабочего пространства на заводе в квадратных футах плюс количество отдельных механических процессов, определенных в соответствии с кодексами профсоюза.

Йолк обернулся с кривой усмешкой.

– И сколько из них офисных сотрудников, сэр?

Мангаудис чуть-чуть прищурился.

– Пятнадцать. Но все равно остаются шестьдесят живых сотрудников завода.

– Так я о них вас и спрашивал, а не о бумажных душонках. Сколько из этих шестидесяти человек занимаются отгрузкой и приемкой, а сколько моют полы и меняют туалетную бумагу?

– Восемь человек в отгрузке и два человека, не связанных с техническим обслуживанием.

– Итак, у вас пятьдесят операторов оборудования… настоящий персонал завода.

– Все еще в рамках профсоюзного постановления, инспектор Йолк. У нас есть еще сотня определенных профсоюзом механических процессов… следовательно, половина из них требует оперативной работы в соответствии с предписаниями, – Мангаудис сделал ударение на слове «предписаниями».

Йолк взмахнул рукой, показывая, что они могут идти дальше.

– Продолжим.

В широком коридоре они миновали двух бесшумно двигавшихся роботов. Это была основная группа технического обслуживания. Они заботились о нуждах своих братьев. Тот, у которого виднелась голова, кивнул Йолку, но инспектор не ответил. Чувства робота задеть нельзя.

– А, у нас впереди несколько инновационных процессов, мистер Йолк. Кое-что новенькое. Моя собственная идея… реализованная, конечно, моими фантастическими техническими дизайнерами, некоторых я специально привлек для этой работы.

Йолку показалось, что Мангаудис пытается заранее сгладить ситуацию. Подготовить к тому, что они сейчас увидят.

Холл перешел в большой круглый зал, который Йолк сразу вспомнил – здесь и произошла утечка опасных отходов шесть лет назад. Только теперь это место превратилось в безумный цирк.

Здесь были не столько живые существа, управлявшие механизмами, сколько странные симбиотические отношения между машиной и организмом.

– Что это, черт возьми, такое? – зашипел Йолк.

Мангаудис одарил его своей жуткой бескровной улыбкой. Он был не просто горд – он злорадствовал.

По беговой дорожке, прикрепленной сбоку к одному из механизмов, словно мышь в колесе, ходил мужчина, и это заставляло вращаться огромные шестерни. Машину покрывали цветные лампочки и компьютерные экраны. Это было причудливое сочетание высоких технологий и эпохи промышленной революции. Попадались тут и другие похожие сочетания. Гребной тренажер, подключенный к одному процессу, велосипед – к другому. Два подростка в белых майках, мускулистые и потные, раскачивали вверх-вниз перекладину, будто управляя старой железнодорожной дрезиной. Еще один мужчина стоял, вертя нечто вроде стрелок циферблата такого же роста, как он сам.

– Вы что, с ума сошли? – зарычал Йолк на своего сопровождающего. – Это самая вопиющая фаллоимитатция, которую я когда-либо видел!

– В этом-то и прелесть, мистер Йолк. Выглядит как настоящая фальшивка, не правда ли? Но это не так. Я от всей души приглашаю ваших лучших инженеров приехать сюда и проинспектировать эти процессы. Все они создаются живым трудом. Без него даже не смогут функционировать.

Йолк осмотрелся еще раз, пройдя вглубь зала. Молодая женщина-чум, гуманоид родом с этой планеты, улыбнулась ему своей огромной, похожей на дельфинью, улыбкой. Она полулежала на гребном тренажере, глядя на экран ВТ, установленный сбоку. По жесту Йолка она сняла наушники.

– Вы не устаете? – требовательно спросил он.

– Для этого не нужно большое напряжение. И мы меняемся каждые пятнадцать минут. И остаемся в хорошей форме. Отличная новая идея, да? Мы называем это тренажерным залом.

Йолк огляделся. В огромном круглом зале он насчитал двадцать два человека. Раздался сигнал. Большинство рабочих перешли к следующей установке. Некоторые вообще отдыхали в небольшом кафетерии по соседству. А во время работы многие смотрели ВТ, слушали музыку или болтали в чате. Некоторые процессы требовали небольшого напряжения, но в большинстве случаев крайне незначительного. Одно устройство походило на неподвижные прыжковые ходули, другое – на плюшевое кресло-качалку. Йолк поймал себя на том, что качает головой. Мангаудис подошел к нему вплотную.

– Это счастливые работники, мистер Йолк. Справедливая оплата труда. Хорошие льготы. И посмотрите… видео, музыка, социальное взаимодействие, тяжелая работа и физические упражнения – все в одном флаконе. Очень инновационно, вы не находите?

Йолк взглянул на него, стиснув зубы.

– Это фарс, Мангаудис. Это вопиющий кровавый фарс, и вы выставляете его напоказ прямо у меня перед носом. Наверное, дождаться не могли, когда член профсоюза придет посмотреть на это безумие. Вы выставляете дураками и нас, и этих людей.

– Эти люди вполне довольны.

– Как долго это продолжается? Я от ублюдка Кобба камня на камне не оставлю!

– Тсс, мистер Йолк. – Мангаудис попытался взять детектива за локоть, но тот отдернул руку. – Мистер Йолк, здесь нет никаких нарушений. Однажды у меня уже были неприятности с вашими людьми. Поверьте, когда все это разрабатывалось, я был очень внимателен к тому, чтобы не возник конфликт с предписаниями профсоюза.

– Это ваша месть нам, не так ли, Мангаудис? Вот что это такое. Очень изобретательная… и очень презрительная… месть всем конторам, которые смеют указывать вам, как вести бизнес и тратить деньги. Я прав? И что еще хуже, это месть людям, которых мы заставляем вас нанимать? Да? Вы издеваетесь над нами и унижаете их. И вам это нравится.

– Это довольные работники, мистер Йолк. Вы слышали, что сказала Ети. Ей нравится заниматься в тренажерном зале. Это самое главное в жизни живых работников. Работа и развлечение одновременно.

– Это дурацкая шутка, и я собираюсь ее разрушить. – Йолк зашагал обратно к двери, полы его длинного пальто развевались за спиной. Но он снова развернулся и заговорил так громко, что рабочие на своих местах подняли на него взгляды. – Это не тренажерный зал, это камера пыток!

– Я этого совсем не вижу, мистер Йолк. Честно.

– Это камера пыток для духа! Вы здесь убиваете достоинство жизни!

– Вы обвиняете меня в извращенном фанатизме, инспектор, но я утверждаю, что фанатиком являетесь именно вы. Прислушайтесь к себе. Пытки духа. Вы упустили свое призвание – вам следовало стать священником или поэтом. Признайте, мистер Йолк, вы просто ненавидите технологии.

– Я не испытываю ненависти к технологиям, слизняк… Я просто ненавижу ублюдков, которые используют их против нас. – И на этой ноте член профсоюза без сопровождения умчался прочь. Мангаудис не стал преследовать его, чтобы проводить, – Йолк был фанатиком, и, что куда хуже, фанатиком вооруженным.

* * *

Привлекли инспекторов, тренажерный зал тщательно обследовали. Никаких обвинений в нарушениях предъявлено не было. Живые рабочие действительно вырабатывали энергию для машин или же оказывали им решающую помощь в выполнении своих функций. В последующие недели расследование в отношении «Мангаудис Кристаленс» просочилось в прессу, и средства массовой информации охарактеризовали тренажерный зал как инновационный подход к живому труду, именно так, как его описал президент компании. По ВТ показали, как Мангаудис с гордостью представляет различные рабочие места. «Три в ряд» были видеоиграми в аркадном стиле, разработанными с учетом функций различных аппаратов. Мангаудис объяснил, что у него появилась новая идея для миниатюрного боулинга, в одну или несколько дорожек, и идеи для других станций, которые добавили бы немного больше отдыха среди физических нагрузок. Йолк истолковал это как предосторожность со стороны Мангаудиса – никто не должен был рассматривать тренажерный зал как нечто из диккенсовского работного дома. Хотя именно этим он и был, сколько бы дорожек для боулинга, видеоигр или бильярдных столов там ни ставили.

«Эксцентричный гений с уникальным видением», – гласила обложка журнала с фотографией ухмыляющегося Мангаудиса, сидящего за одним из тренажеров в зале. «Жуткая ухмылка», – подумал Йолк.

– Брось, – мягко посоветовала ему Вита. – Ты сделал все что мог. Он больной ублюдок.

– Я чувствую себя дураком.

– Брось, пока не почувствовал себя еще большим дураком. Нам не всегда удается победить дьявола, милый.

– Если вообще удается, – проворчал он.

После рабочего дня инспектор сидел с сотрудниками «Кристаленс» в баре неподалеку. Он спросил их, как на самом деле чувствовали себя те, кто работал в тренажерном зале.

– Ну, не ради этого я ходила в школу, – призналась симпатичная женщина с бритой головой. – Меня уволили с последней работы, так что я не могу себе позволить быть разборчивой. Но пока это оплачивает счета… и это на самом деле довольно забавно.

– Эй, а в чем проблема? – рассмеялся парень чуть за двадцать с накаченной грудью, допивая четвертую банку пива. – Переходишь с места на место, так что скучно не становится. Мы там хорошо проводим время. Зарплата небольшая, но и не такая уж маленькая… И поглядите, что мы делаем. Это удерживает меня на моем социальном уровне. – Он отсалютовал бокалом Йолку.

– И ты гордишься тем, что делаешь? Чувствуешь себя важной персоной, бегая по кругу, как крыса в колесе?

– Эй, это так же важно, как и все остальное, верно? Какое мне дело до гордости? Лишь бы противно не было. А как насчет тебя, приятель? Тебе нравится то, что ты делаешь?

Йолк лишь свирепо зыркнул на краснолицего мужчину с потными волосами и допил свой напиток. «Апатичный придурок, – мысленно обругал он рабочего. – Все вы такие. Заботитесь о собственной деградации меньше, чем я».

Они невежественны, возразил он в защиту рабочих. Ими манипулировали. Они не видели, что их эксплуатируют.

Дело закрыли. Йолк чувствовал вину за то, что больше ничего не мог сделать… а еще за то, что именно он вывел тренажерный зал на чистую воду. Он был уверен, что скоро найдутся подражатели – здесь и, возможно, в других колонизированных мирах.

Меньше чем через три месяца после расследования в «Мангаудис Кристаленс» Виту убили в дамской комнате подземки два парня-чум ради денег на наркотики.

* * *

«Они были безработными», – спорил сам с собой Йолк. Работай они в таком месте, как «Кристаленс», возможно, им не пришлось бы убивать его любовь ради своего «социального уровня». Такие места, как «Кристаленс», хороши до тех пор, пока обеспечивали хоть какую-то работу. И его профсоюз был эффективен, пока следил, чтобы люди там работали, пусть это и было фарсом.

Но всех этих отчаянных доводов не хватило, чтобы помешать Йолку купить на черном рынке взрывчатку.

Он потратил на это последние четыре зарплаты. Пять пакетиков с похожим на зеленую глину составом, каждый всего по полфунта. Дилер заверил Йолка, что несмотря на примитивность купленного материала, его более чем достаточно, чтобы сровнять с землей целое здание. Йолк поблагодарил мужчину, подумывая: не пристрелить ли его да не забрать ли обратно свои деньги у поддонка из синдиката? Но тот же просто выполнял свою работу.

В «Мангаудис Кристаленс» не было ни второй, ни третьей смены, но в бинокль ночного видения Йолк разглядел робота-охранника – призрачную смесь танка и насекомого, – передвигавшегося по вестибюлю. Реликвия, оставшаяся от далеких сражений, когда роботы вроде этого охранника и отряды наемников-штурмовиков были железными перчатками на мягких белых руках типов вроде Мангаудиса. Йолк, как партизан, крался снаружи гигантского «радиоприемника» в стиле ар-деко.

Он знал, что делать. Он был героем Профсоюзной Войны и в свое время разрушил не одну фаб-рику.

Прохладный ночной воздух приятно шелестел в волосах и касался кожи. Несмотря на свою боль, Йолк чувствовал себя живым. Опять молодым. Он прижал раскатанных из взрывоопасной «глины» червей к основанию здания, в одном месте вдавил шарик вещества в вентиляционное отверстие трубы. Никаких проводов не требовалось: это был умный материал, его амебный разум и высокая стабильность зависели от специального радиокода на крошечном передатчике в кармане пальто Йолка.

Когда вся «глина» была израсходована, он прокрался обратно к припаркованной в отдалении машине, сел внутрь и не стал закрывать окно. Отхлебнул пива, которое принес с собой. Несколько минут ему грезилось, что Вита – редкая, похожая на драгоценный камень Вита – сидит рядом. Но он был один.

«Им все равно», – подумал он. Рабочим в тренажерном зале. Этим шутам. Этим обезьянкам шарманщика. Их даже не волновало, что Мангаудис намеренно выставляет их дураками. Назло профсоюзным чиновникам и назло самим рабочим. Да и какое дело профсоюзу до этого? Тот получал свои взносы… Вот что имело значение. Это была просто очередная операция, да? Как легализация синдиката. Так почему же его это должно волновать?

Пойти на такое, значит стать преступником. Профсоюзная Война закончилась. Наступило ленивое, апатичное мирное время. Вита всегда гордилась им за его чувство справедливости и честную игру. «Ты молодчина», – смеялась она. Он станет преступником…

«Им все равно», – повторял его разум. Они зарабатывали деньги на свое содержание. Им было стыдно за себя не больше, чем тем подонкам, которые убили Виту ради денег на наркотики. Они не заботились о себе, не говоря уже обо всем обществе. И не могли уважать других, раз не уважали самих себя.

Устройство было у него в руке, большой палец завис над кнопкой, и Йолк походил на человека, размышлявшего, не переключить ли канал ВТ, на человека, созерцающего ракетную мишень.

Им все равно. Иди домой. Делай в профсоюзе все, что можешь. Только на это и можно реально надеяться. Человек должен принять свою ограниченность. Как говорила Вита, не всегда удается победить дьявола.

Йолк завел машину.

Да, отправляйся домой. Фейерверк не вернет Виту. Фейерверк не сотрет жуткую улыбку с каждого бескровного лица. Машина приподнялась на два фута и зависла над землей. Просто отправляйся домой. Неважно, захочет ли Мангаудис кому-то отомстить.

Ховеркар бесшумно выскользнул через пустую парковку на тихую улицу. От его движения откатилась в сторону пустая винная бутылка.

«Что ж, может, я тоже хочу отомстить вам, – мысленно обратился Йолк к рабочим. – Потому что вам все равно. А мне надоело о вас заботиться».

Он оглянулся через плечо, поднял крошечное устройство, которое держал в руке.

И ночь ненадолго вспыхнула от его гнева… Затем прибыли роботы-пожарные. А несколько пожарных-людей, попивая кофе, наблюдали, как они тушат пламя.