Зимнее небо

Днем позже я посещаю друзей, ставших молодыми родителями. И это оказывается таким бесконечно тревожным визитом, внутри которого все остаются одинокими. Еще с утра я ожидаю, как превращусь в машину умиления: раньше, когда я видела младенцев, в груди у меня все теплело само собой, совершенно бесконтрольно, точно нечто вроде древнего инстинкта завладевало мной, но теперь, после полуторагодовой депрессии, я смотрю на четырехмесячную девочку и ничего не чувствую, несмотря на то, что она абсолютно чудесная, она сжимает мой указательный палец и внимательно изучает пространство вокруг себя и иногда заглядывает в мои глаза. И мне пронзительно страшно от пустоты внутри себя самой, ее юная мать говорит мне, что обижается на супруга за то, что он интересуется чем-то кроме ребенка, а он хочет говорить со мной о Лакане и арт-хаусе, и мне тоже проще говорить об этом, чем о детях, но я понимаю весь космический ужас ее боли и одиночества, когда весь твой мир сводится к кому-то одному, или я понимаю ее только косвенно оттого, что на самом деле мне хочется говорить со всеми только о нем. И все, кроме него, мне неинтересны, даже младенцы, – наверное, это почти преступно. Мне кажется важным только он и то, что было между мной и ним. Таким образом все мы, сидящие в комнате, оказываемся невыносимо одинокими, каждый абсолютно один в своем крике, включая малышку.

Потом все втроем мы идем гулять, малышка спит в коляске, и в глубине сквера сквозь мороз мы смотрим на небо и говорим о литературе, в этот момент я наконец чувствую забытое единство с ними, и несколько минут мне совсем легко, как будто они прежние и я прежняя, точно жизнь может меняться и идти вперед, не переворачивая все внутри человека. И над нами стоит призрачное зимнее русское небо, страшное, как вдох и выдох.

Вскоре эта легкость уходит, и возвращается одиночество, невозможность до конца понять и примерить на себя чужой опыт, и этот визит становится еще одним тягостным событием начала зимы. Неужели я утратила способность к эмпатии? И вместо нее со мной осталась только животная тоска по нему? Вероятно, да.

Во время этого визита молодая мама Катя сказала мне:

– Ты очень худая, тебе надо больше есть.

Моя собственная мама сказала мне, что мои руки – как веревки, плетки, веточки.

Две недели назад то же самое сказал врач.

И вот тогда я вспоминаю, что, когда я ночевала у него и выходила из спальни на кухню, чтобы покурить, завернувшись в одеяло, он говорил мне:

– Оно не слишком тяжелое для тебя?

И я чувствовала себя от этого вопроса красивой и хрупкой, точно мое тело превращалось в драгоценность. И потом, когда я возвращалась, он уже дремал и не протягивал ко мне руки. Я любила сравнивать наши тела, мне нравилось вытягивать на постели свои руки рядом с его. Его руки были едва ли не тоньше моих, я любила россыпь веснушек на его плечах и как они становились только ярче к запястьям. С тыльной стороны кожа оставалась бледной, желтоватой, охристой, а пальцы его были длиннее моих. Потом я смотрела на его ступни и на свои, и иногда мне казалось, что мои ступни чуть больше, возможно, оттого, что я выше, правда, совсем ненамного. Я ношу сорок первый размер, до двадцати девяти носила сороковой, точно моя нога выросла вместе со мной. И при этом, несмотря на все сравнения, тогда в глубине ночи мне казалось, что мы совсем одинаковые, и мне было странно от мысли, что мы разного пола. И если он не отталкивал меня и не ускользал от меня в призрачном и герметичном пространстве совместного сна, то, когда я клала голову на его грудь и слушала, как бьется его сердце, я чувствовала, что все вокруг становилось целым, и он – это я, а я – это он.

Он был старше меня ровно на одиннадцать лет, иногда я от чего-то думала, что только обстоятельства подобные террористическому акту могли превратить нашу связь в подобие нормальных отношений.

Он ставит ее на колени, у нее во рту белый кляп, на нем маска палача.

Я открываю глаза, вся в поту, за секунду до полного пробуждения, я слышу в ушах его голос. Со мной осталось только мое безумие. Иногда в полусне или при пробуждении я ощущаю его присутствие, он все время рядом со мной, как бы заглазно.

Часто во снах я слышу его голос в телефоне и бегу сквозь снег к нему, бегу в сторону его дома и всегда по дороге ломаю ногу.

Шесть утра, вокруг детской площадки, как маятник, ходит по кругу пожилая соседка, пока мои внутренности воют по нему.

В его квартире почти не было мебели и царило невероятное запущение, это было целое королевство запущения: раковина была переполнена грязной посудой, и огромная ванна тоже была заполнена грязной посудой. Зато было множество книг Kolonna publications. В одну из ночей я полуспала на стопке Митиных журналов, всматриваясь в его отчуждение, словно в ночное озеро. А еще час назад или уже больше мы ласкали друг друга так долго, что почти возненавидели друг друга. Он был цветком, и я была цветком, он был смертью, и я была смертью.

Когда он отпускал меня, мне всегда казалось, что я умру.

В то утро я сказала ему:

– Привет.

И, еще сонный, он отвернулся от меня, и я сразу почувствовала укол боли, она прошла по позвоночнику и всему моему телу и застыла в груди. Он больше не хотел быть моим, и мир вокруг снова стал чужим, он сжался до отчаяния.

Я больше не представляю секс других людей, в любой фантазии теперь всегда есть он. Не представляю себе секс без него, не представляю себе секс, в котором нет его.

Арлекин

Всегда есть я, он и его бывшая девушка – и моя фантазия, где мы втроем. У нее волосы цвета ржавой воды, они вьются, как спирали, и она похожа одновременно на Арлекина и на средневековую химеру – скорее удивительная, чем красивая, но при этом у нее довольно доброе лицо.

Внутри этой фантазии в комнате всегда он, я и она, почему это так?

Когда он встречался с ней, я чувствовала его влечение к себе, чувствовала, что во мне он нуждается больше, чем в ней. Поэтому именно она стала ассоциироваться у меня со счастьем, и я испытываю к ней скрытую симпатию, симпатию превосходства. И оттого, когда я думаю о нем, слишком часто всплывает и она.

Слишком часто всплывает и ее тень, словно навязчивая угроза.

Он всегда как теплый цемент между мной и ней, клейкое вещество, одна группа крови на двоих.

Как-то я столкнулась с ней в самом конце вечера открытий на Винзаводе, я шла с ней по абсолютно пустому переходу между площадками, на одну секунду мы встретились глазами и тут же синхронно отвели их. Она все еще вызывала у меня самый большой ужас в жизни, хотя я даже не знаю, знала ли она меня и знала ли о моем существовании в его реальности. Когда переход наконец закончился и она осталась далеко позади, я увидела на красной кирпичной стене граффити с изображением девушки аниме с заклеенным ртом, и тогда я поняла, что это я сама – всегда аниме с заклеенным ртом.

Речь

Когда другие смотрят на меня, я теряю способность говорить, хотя моя внутренняя речь при этом совершенно обсессивна и не заканчивается ни на секунду, это как если неудачно повредить сосуд, то уже ничем не остановить кровотечение.

При этом немота всегда виделась мне пределом эротического опыта и в то же время его противоположностью, больше всего меня возбуждал собственный крик и вместе с тем мысль об отсечении речи от себя, как если бы меня созерцали иностранцы, не знающие моего языка, или инопланетяне, – тогда моей единственной возможной речью для них был бы крик или стон, моя идентичность полностью отсутствовала бы для них, и я бы исчезла. Поэтому иногда я бы хотела отсечь речь от себя как нечто главное в себе самой, как то, что я никогда не смогу прекратить и прервать.

Родственные мертвецы

Если бы любовь могла длиться вечно и после смерти, то моя фантазия о сексе втроем, сменяющаяся только участниками, превратилась бы в фантазию об удочерении, о преодолении сиротства, то есть в фантазию о близости с архетипической родительской парой, в постоянную навязчивую фантазию о возвращении в детство и полном принятии, а не о том, что я нечто вроде основного блюда, как я думала прежде. И тогда мне хочется, чтобы все меня трогали и смотрели на меня, точно я проявляюсь через других, как фотография через печать.

Утром зимняя комната наполняется розовым и фиолетовым, пока мое сердце разрывает хищная тревога, все больше мне нравится представлять себя только как сложный механизм.

Разгерметизация длится четыре минуты, значит, целых четыре минуты я буду знать, что умру.

Ты посмотрел в мои глаза и ответил:

– А разве сейчас ты не знаешь, что умрешь?

Никто не сообразил ответить мне именно это, все начинали меня утешать, когда я говорила о своем страхе полетов, не знаю, откуда у него было это знание, но оно превращало его в самого близкого для меня человека, и я испытывала к нему необъяснимое доверие сквозь все.

В один из вечеров он повернулся ко мне спиной и попросил посмотреть, не укусил ли его кто-то, и я увидела три белые полоски на его спине, три тонких выцветших глубоких шрама, похожих на шрамы от женских ногтей, и почему-то подумала об Африке, когда он засмеялся и сказал мне: «Шрамы – это хорошо», а мне на мгновение стало больно при мысли о возможной другой.

Я всегда хочу быть единственной. Единственным ребенком – и мысль о возможных сестрах для меня невыносима, потому она и находится в области самых болезненных моих фантазий.

Врубель

Январь – один из самых бесконечных месяцев в году, и я снова отправляюсь на выставку с одним радиоведущим, он старше меня, он идеальный, и мне скучно. Я всегда любила только саморазрушающиеся объекты.

Выставочный зал, выпирающие ребра демона. Потом я смотрю в глаза демону: не тяжело ли ему гореть безумием на глазах посетителей час за часом. И смотрю на Царевну-Лебедь, она удаляется от меня, как всегда от нас удаляется детство.

У него в квартире светлая мебель, бежевая и белая. Спальня белая, и в этой белой комнате я прошу его, чтобы он отшлепал меня. На самом деле мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь избил меня ногами в живот. Мир не вмещает в себя весь поток агрессии, которую мне необходимо направить на себя, чтобы хоть на мгновение почувствовать притупление боли.

Я закрываю глаза и несколько минут не думаю о том, что это другой человек, не ты. Его нет. Есть только удовольствие, которое я всегда получаю, когда чувствую себя беззащитной, наказанной, униженной.

Через несколько секунд удовольствие пронзает меня всю до боли в мышцах живота.

Мне не хочется поворачиваться и видеть лицо того, кто дал мне это короткое электрическое чувство исчезновения, похожее на рентгеновский свет. Мне не хочется видеть его, потому что он – не ты. Я поджимаю ноги к груди, и еще несколько секунд меня бьет судорога, и я бледно и тихо вою, прежде чем нахожу в себе силы открыть глаза.

Он смотрит на меня удивленно, не так, как ты, он совсем чужой мне, и я хочу, чтобы он умер, потому что он – не ты. И пусть с ним умрет весь остальной мир.

Я плачу и говорю ему, что мне очень жаль, что он – не ты. Я отвергаю жизнь.

Я помню, как ты спрашивал меня:

– Тебе хорошо?

Тогда ты гладил мою ладонь, и мне было хорошо, я могла прижиматься к тебе и целовать твой подбородок, ты спросил меня, что бы я делала, если бы мы не увиделись.

И я ответила, что тогда мне бы хотелось убить себя.

Ты спросил, какой способ я бы выбрала.

Я сказала:

– Наверное, я бы вскрыла вены.

Ты ответил мне, что я ужасная декадентка.

Наверное, ты был прав. Ты вообще прав чаще, чем я. Мне все еще нравится, когда кто-то или что-то имеет надо мной власть. Мне нравится все, что снимает с меня ответственность, как шелуху.

Никого не будет в доме

Этот текст должен начинаться со стихотворения, и он начинается с него.

 

Где-то

далеко

очень

далеко

Где планета

разрезана

надвое

как язык.

Я прихожу

к тебе

всегда

утвержденная

и стертая

огнем.

Как все

мертвые

Между нами

всегда

снег

и пепел

почти

как часы

/долгие часы/

Я целую

твой рот

подбородок

щетину

Мой рот

слюна

десна

помнят

за меня

Как же

мы согреем

друг друга

будучи

мертвыми?

И твое лицо

такое белое

теперь

Даже

посреди

этой бескрайней

холодной

пытки

севером.

 

Второй день после Рождества. Он спрашивает меня, люблю ли я его еще. И я целую его, вбираю его щетину губами, повторяю его имя и чувствую бессилие оттого, что не могу заплакать. Я так долго ждала этого, что не могу даже плакать, и я говорю ему, что ненавижу его. Изнутри меня пожирает какая-то новая страшная пустота. Он вцепляется в мои волосы, гладит мое лицо, берет меня за горло. Он становится почти грубым, и от этого мне как будто легче, он входит в меня пальцами, он злой, и в эту секунду мне кажется, что он тоже любит меня.

Я вылизываю его подмышки, как кошка, ко мне возвращается забытое чувство того, что мы два животных во всем зимнем мире, и есть только его тепло со мной и мое тепло с ним.

После он говорит мне, чтобы я грела его, и я обвиваю его ногами, прижимаюсь губами к коже между его лопаток.

Я никак не могу отделить его от себя, и ночью, в полусне, в самом логове зимы, я кладу голову между его лопаток, прижимаюсь губами к его коже, и мне так недолго спо-койно, что я даже не успеваю осознать этого.

От зимнего сияния из окна мне кажется, что мы полуспим в сизом коконе, как злые дети, как равно и по-разному сумасшедшие. Затем он резко просыпается и снова начинает меня ласкать. И тогда я становлюсь собой, и он становится собой. И агрессия между нами сменяется нежностью, отчего-то мне хочется рассказать ему про огромного осьминога из своих снов, про его розовые страшные щупальца, про то, как я исчезаю в этих снах. И как всегда исчезаю рядом с ним.

И я все же говорю ему, что люблю его, пока он еще во мне, и мы смеемся сквозь дрожь, как больные одной болезнью.

Я целую все его лицо: подбородок, веки, щеки. Затем тепло заканчивается, прерывается, и я целую его член, и он кажется мне таким уязвимым, он такой розовый и беззащитный, что мне кажется, я целую новорожденного птенца, и мне снова хочется плакать.

Как будто, когда он кончает, я верю в то, что ему хоть секунду не больно, и, значит, мне тоже не больно. И это меньшее, что я могу сделать для него и для себя самой. Но почему меня так успокаивают эти несколько секунд? Они похожи на укол анестезии: когда я думаю-чувствую, что ему легче, то мне тоже сразу легче. Точно я чувствую всю его тоску внутри себя с самой первой встречи. Словно я ношу ее в себе, как нашего общего ребенка. Наверное, у нее, если бы это была девочка, могли бы быть его глаза и моя мучительная улыбка. И только когда я чувствую, что ему хорошо, что он мой, наш чудовищный воображаемый ребенок не воет во мне.

И только тогда я есть, и только тогда мне хорошо. Точно он – это я, а я – это он.

Как и две зимы назад, у него на балконе сигаретный сад, сад из окурков, воткнутых в снег.

Все с ним отравляюще весело, даже боль, которую он мне причиняет, не может не причинять.

Фото

И вдруг в середине морозной улицы я вспоминаю, что у меня нет ни одной фотографии из его квартиры, на которой была бы я. У меня есть фото из квартир друзей, бесконечная вереница селфи, на которых я чужая сама себе, но нет фото из его квартиры.

Я иду сквозь холод и думаю, что хотела бы заняться с ним любовью в красивой комнате друга, потому что в той комнате, будучи в гостях, я часто тосковала по нему и сделала немыслимое количество фото – там и во всех других квартирах, где я была или еще не была.

Всегда, успевая почувствовать свою брошенность, сиротство от его отсутствия, я превращаюсь в шестилетнюю девочку, стоящую у зимнего окна и воющую оттого, что ее папа умер.

И тогда, стоя на морозной остановке, я вспоминаю его слюну и язык.

И багульник – я купила его в декабре, до того, как между нами все началось снова.

Я купила его первого декабря, в тот день была метель – белая, чистая и страшная, начальная, как первая страница в тетрадке, а в то первое декабря, когда мы впервые были наедине, снега еще не было совсем и погода была больше похожа на начало весны, на март, и я, и он родились в марте – он в начале марта, я в конце. В то первое декабря слякоть размягчала улицы, странно, что тогда я не решилась остаться с ним и смогла уйти, наверное, чтобы потом написать ему: «Никто не трогал меня так, как ты».

И сейчас, стоя на холоде без него и не видя его несколько дней, я вспоминаю его и тот багульник, его рождественский запах и как он распустился цветками, нежными, как смерть.

Длинный день до

Пахнет сыростью и пустотой, и мне кажется, что есть только я и город. И я, голодная, взбудораженная весной, иду вниз по разоренной слякотью Маросейке голодная как зверь, в кармане пальто со мной только чизбургер – после сигарет нет ничего вкуснее фастфуда, – и за мной бежит толпа розовых галлюциногенных девочек, я вижу их боковым зрением, но знаю, что их нет.

И вот на подходе к дому Мандельштама, к улице Забелина, где я потеряла девственность, они оставляют меня, гадко кривляясь и плача. Драконья армия детства покидает меня, все эти бесконечные Томы Сойеры и Пеппи Длинные чулки исчезают – и совсем свободный город открывается перед моими глазами с новой болью и пустотой, чистой и сизой.

За днем следует вечер, которому почти нет конца, я оказываюсь на какой-то вечеринке и рассматриваю двадцатилетних мальчиков, я смотрю на них посреди вращения, скуки и капитала, у них шеи как у лебедей. А что, если завтра их всех заберут на фронт?

Тянется вечеринка, и, глядя на огни, я вспоминаю свой танец с ней и как он положил руку на мой живот, когда я была сверху, и свою невозможность повзрослеть окончательно. Точно моя психика, как эти огни, обречена на одно и то же бесконечное кружение; разве что-то может это изменить?

Носки с пингвинами

Ночь с двенадцатого на тринадцатое февраля 20ХХ года.

На мне идиотские носки с пингвинами нежно-голубого цвета, и он не снимает их с меня в этот раз. Он спрашивает, страшно ли мне, прежде чем взять меня, войти в меня, и я кричу от удовольствия и стыда и сама проваливаюсь в этот крик, я прижимаюсь к нему, и несколько минут он только мой – и веснушки на его плечах, и его дыхание, и его дрожь – весь он. Я повторяю его имя и почему-то не говорю ему, что люблю его, и когда все заканчивается, мне становится больно от того, что я не сказала.

А потом тянется длинная ночь, и в полусне я прижимаюсь к нему, целую его спину между лопаток, и мы спим, сплетаясь в клубок, во сне его рука снова находит меня, и он ласкает мои бедра, а я то целую его спину, то глажу его живот. И я чувствую, что мы спим в коконе, и при этом тепло такое безграничное. И, конечно, он птенчик и птенец, и я птенчик и птенец, и мне кажется, что все люди в мире птенчики и птенцы – такие нежные, теплые и слабые.

Потом приходит ненужное утро и совсем ненужный день.

А через одиннадцать дней все резко меняется, в сером небе летят самолеты начинается катастрофа.

Почему я не сказала, что люблю его? Я могу сказать теперь, но почему не сказала тогда, когда он был во мне – такой теплый, почему я не сказала именно тогда, в ту минуту не сказала, не сказала, не сказала…

Самый первый день катастрофы, полный растерянности и страха.

Я еще могу пить в баре и говорить с друзьями, и я рассказываю своей любимой художнице, как всю ночь мне снились монстры и как они разрывали друг друга в моем неглубоком рваном сне. И она рассказывает мне в ответ о своей бабушке-агрономе, что всю войну ей снились чудовища, разрывающие друг друга, и потом, уже после войны, она вспомнила, как в ее день рождения, 21 июня, за один день до начала войны, ее возлюбленный привел ее в палеонтологический музей и она увидела там фигурки двух динозавров, раздирающих друг друга.

– Понимаешь, всю войну ей снились динозавры. Это были не чудовища, это были просто динозавры, но она смогла это вспомнить только потом, только после войны.

Мне теперь не снится ничего, кроме крови, я все время вижу ее перед глазами, я боюсь солнца, каждое утро мне кажется, что свет в окне растет, как радиоактивный гриб, и тогда я вспоминаю веснушки на его спине и плечах, каждую из них, и как я спала, прижимаясь губами к его лопаткам.

Нет ничего, кроме этого, нет ничего, кроме этого, нет ничего, кроме этого, нет ничего, кроме этого, нет ничего, кроме этого. Нет ничего дороже совместного сна с тем, кого любишь.

Нет ничего, кроме общей уязвимости перед восходом солнца, пока волнами, страшными языками движется зло.

Светлячки

Кольцо темноты вокруг сужается, я говорю по телефону с переводчиком-славистом из Италии. Мы говорим о том, виноват ли Данте в преступлениях Муссолини; о буквах и свете; о Ханне Арендт и Анне Франк. Мы обещаем друг другу встретиться в Москве и напиться, он смеется, и я тоже, у него теплый голос.

И несколько минут кажется, что света больше, что свет побеждает всегда.

И голоса всех замученных и убитых и рукописи в ящиках стола возвращаются к нам, обжигают нас, заставляют плакать и смеяться, они как светлячки.

А дальше связь обрывается.

– Я не слышу тебя, ты исчезаешь.

Смерть забрала себе все книжные страницы и выплюнула.

Чудо

Я часто представляю себе, как бы патологоанатом описал мое тело и слабый сине-лиловый след с левой стороны входа во влагалище, несколько лопнувших сосудов.

Он оставил его в воскресенье, теперь уже четверг, и он почти исчез; все эти дни мне нравилось брать в руки маленькое круглое зеркало и рассматривать его, и нравилось едва прикасаться к нему, мне казалось, что я сама становлюсь прозрачной, словно рентгеновский снимок, и исчезаю.

В воскресенье он спросил меня, хочу ли я уйти.

Я ответила:

– Нет.

Это было наше первое свидание с начала катастрофы, прежде он никогда не решался быть со мной таким, словно боялся повредить меня. И я все время повторяла:

– Все так быстро.

И тогда он спросил меня:

– Хочешь уйти?

Я ответила:

– Нет.

И это было такое новое раздирающее чувство, как будто мир порвался на кусочки, а потом собрался воедино.

И он вдруг стал таким слабым, когда я спросила его:

– Тебе хорошо?

Я помню, как услышала его «да» в своих ушах, как он его простонал и как я чувствовала несколько секунд, что он только мой посреди ужаса катастрофы, ее темноты и черноты.

И как до этого зеркало в коридоре отразило в полный рост его и меня. Несколько секунд мы вдвоем смотрели на это отражение, потом он развернул меня к себе и стал целовать, он несколько раз спросил меня:

– Этого ты хотела? Этого ты хотела?

И сквозь свою обычную постоянную неуверенность я чувствовала, что да, именно этого.

Только этого.

После мы пили невозможно крепкий кофе на его кухне, и он курил одну за другой и рассказал мне, что почти перестал выходить из дома, потому что ему страшно и неприятно. Я смотрела на него, сидящего на полу у холодильника, бледного и полусонного, совершенно растерянного, и больше всего мне хотелось защитить его от мира, ставшего вдруг таким страшным, и найти самой эту защиту в нем, но я видела, что он не примет ни один из способов защиты, которые я могла бы ему дать или предложить, он не примет ничего, кроме, возможно, моего тела, того, что я могла дать ему через него, и для меня тоже не было другой реальной защиты от мира теперь, кроме того, что я испытывала с ним.

И когда я уходила, я подарила ему игрушечного мягкого львенка: я знала, что он любит львов. Я носила его в кармане синего шерстяного пальто всю неделю до этого и всю зиму, я купила его ему в прошлом марте, мы долго были врозь, и никак не было случая отдать. И вот я положила львенка на его кухонный стол, он пахнет мной и должен быть с ним. Станет ли он гладить его замыленную гривку, как мой позвоночник, если вдруг вспомнит он обо мне?

Когда я уходила, он сказал:

– Ну, спасибо, что зашла.

Я шла по мартовскому переулку вниз от его дома и чувствовала себя свободной и наполненной.

Мне казалось, что в условиях катастрофы нет чудес, их не может быть, на них нет права, но то, что ему хорошо рядом со мной, – это и есть чудо.

Поэтому мне так нравился этот бледный след на моем теле, словно он доказывал мне самую главную вещь на свете – существование живого и хрупкого, что оно еще есть, даже посреди сплошной темноты.

На следующий день я прислала ему фото весны: черные проталины на остатках снега и сизо-голубые лужи – свежие как раны.

Авокадо

С начала двадцатых чисел марта я положила косточку авокадо в небольшой стакан с водой, я ждала корешков. Вид за окном был серым, как жемчуг, но я стала бояться солнца, мне казалось, что оно восходит по утрам, как ядерный гриб, а серые дни, наоборот, казались мне нежными, и каждую ночь перед глазами я видела кровь, и тогда сквозь тошноту от сводок новостей я вспоминала веснушки на его спине, и как я прижималась губами к коже между его лопаток и засыпала.

Когда косточка треснула и показались первые корешки, тонкие вначале, они переплетались между собой, мне казалось, что я ращу крохотного динозавра посреди угрозы ядерного взрыва.

Затем корни стали совсем длинными, и вначале мая я укоренила косточку в землю. Мне нравилось смотреть, как совсем тонкие листочки вытягиваются к солнцу, которого я перестала бояться, наблюдая этот процесс.

Сама верхушка будущего деревца была тонкой и слабой и потом вдруг стала пушистой, и листья стали жирными и крупными.

Я смотрела на листву и вспоминала, как он проснулся и стал гладить мою грудь, и мне казалось тогда, что мы защищены от внешнего мира, от его ужаса, и сейчас, когда я смотрю на уже большие темно-зеленые листья, я думаю о том, как его запах остается на мне, его голос звучит в ушах, я думаю обо всем, что ношу в себе и хочу защитить от реальности, ставшей настолько непереносимой.

Я хочу сохранить это в себе как знание о собственной хрупкости и о собственной конечности. Знание, которое всегда может дать только другой, которое дал мне он. Мой мир с ним такой маленький и хрупкий против большого мира, и это деревце авокадо, вдруг ставшее таким пушистым, для меня – символ этого хрупкого мира.

Школьник

Развевались знамена, я смотрела на школьника лет одиннадцати-тринадцати: он шел мимо меня, весь в черном, и нес в руках пакет молока. Он был похож на смерть с детским лицом посреди праздника, которому нет конца.

Он шел прямо на меня, и на мгновение я заметила в его глазах страх, точно сквозь смерть проступило нечто человеческое.

Странно, когда я испытываю оргазм, я все еще вижу белый свет, и я все еще испытываю влечение к исчезновению – к превращению в чистый свет.

Когда вхожу в вечерний парк, иногда я чувствую себя Моникой Беллуччи в «Необратимости». Насилие больше не возбуждает меня, а оставляет только липкое чувство отвращения, но с каждыми сумерками я думаю: а что, если кто-то решится остановить мою жизнь, раз – и конец. Что я увижу за секунду: перевернутое небо, деревья, бесконечность лестничной клетки, смех любимых и фату невесты, как герой Баталова, или просто кусок неба, а потом – тьма.

Я ни о чем не думаю так часто, как об эвтаназии, читаю про все ее примеры, не связанные со смертельной болезнью, в интернете, много думаю об этой возможной стерильной смерти, может быть, это вершина гуманизма, возможность уйти, когда ты хочешь, как иногда хочется уйти с ужина, ставшего невыносимым, но смерть, навязанная извне, всегда будет мне отвратительна, как воздух в школьной столовой.

12 лет

Я пишу ему комментарий в «Фейсбуке»[1]:

– Послушай, я хорошо к тебе отношусь, ты знаешь, но ты мог бы не называть нас всех тут орками, нет сил уже.

Он отвечает мне:

– А почему я должен молчать?

Двенадцать лет назад он жил у друзей на Бауманской. Я была ужасно влюблена в него, как можно быть влюбленной только в ранней юности. Мы сидели с ним на кухне, стены на ней были цвета лосося, мне кажется, я запомнила его навсегда, как и свое отражение в зеркале ванной комнаты в той квартире. На нем был серый вытянутый свитер, он рассказывал мне об анархизме, Кропоткине и говорил о боге, о том, что видит его во всем с девятнадцати лет.

Я смотрела на него и думала: вот сейчас я решусь сделать что-нибудь, или это будет он. Из арки кухни я видела длинный коридор и край незаправленной кровати в спальне, я смотрела и думала: значит, там, там он спит.

За окном был март, его бесконечная сырая неустроенность, и все во мне тихо выло от желания преодолеть свое стеснение или чтобы он его преодолел за меня.

После чая он показал мне вторую комнату в квартире со словами:

– А тут жил мой друг-анархист, который поехал жениться.

Я смотрела на его небритые щеки и все так же медленно умирала.

Потом мы вышли на улицу и снова пошли к помойке во дворе его дома. Строго говоря, я приехала к нему, чтобы взять щенка, потому что во дворе его дома ощенилась собака (он писал об этом в соцсетях), и вот мы снова шли к щенкам, живущим на помойке, пахло мокрой шерстью и сыростью, из его рук я взяла рыжего круглого щенка, позже оказалось, что это девочка, а еще позже она выросла в большую рыжую собаку.

Потом будет лето 2010-го, полное гари, потом будут Химкинский лес и, конечно, зимние протесты десятых и одиннадцатых и вся та упоительная жизнь, которой, очевидно, теперь больше никогда не случится. Антифашизм и анархизм и рыжая мокрая собачья шерсть.

Теперь между нами только удаленное пространство и время, и интернет-сеть, и я пишу ему об орках. Что еще можно написать человеку, которым когда-то была увлечена, как игрой в смерть?

Бег

Я все время вспоминаю звонки и СМС из горящих зданий, из зданий, захваченных террористами, и главные слова там всегда одни:

– Я люблю тебя, я не могу выйти.

Ужасающее состояние, когда меня придавливает страхом одиночества, как стеной, при мысли, что все, кого я люблю, уедут, останутся только те и только то, чего я боюсь до тошноты и оцепенения, если в первые недели марта лента «Инстаграма»[2] напоминала фильм «Бег», то теперь город стал полупустым, и в легких сизых сумерках теперь тревожная пустота вместо звонкого смеха. Люди, которые образовывали для меня ландшафт города и были самим городом, – теперь на их местах дыры, пробелы, раны и ранки.

Случившаяся катастрофа превратила меня в женщину, которая ни минуту не может быть одна, находиться сама с собой, не испытывая тревоги. Но даже если уедут все или почти все, главное – все равно он, и после близости мне хочется спрашивать его: «Ты ведь не уедешь, не уезжаешь еще?» Иногда, не сдерживая себя, я прямо спрашиваю: «Ты ведь не уезжаешь?» Я думаю, что, если нет будущего, пусть будет этот временной отрезок, где я могу принадлежать ему, а он мне; пусть не будет ничего, кроме нескольких часов этой короткой горькой теплоты забытья, которое одно человеческое существо может дать другому вопреки всему. Ведь когда мы кого-то любим, мы возвращаемся в детство.

Море

Когда он был во мне, во дворе вдруг залаяли собаки, и несколько секунд я слушала их лай, и он слушал со мной. Затем я попросила его:

– Сделай мне больно.

Он ответил, что не делает больно, я сказала ему:

– Я знаю.

И стала целовать его, и мир был огромным и теплым, казалось, он весь качается, как лодка в море, и что лай собак снаружи – это тоже море.

И всегда все голоса, которые я слышу с улицы, когда он целует меня, а я обнимаю его, похожи на море, и оно то внутри, то снаружи.

Растерянность

Странная растерянность, которая появлялась в его взгляде, когда он причинял мне боль тем, что игнорировал при случайных встречах где-либо: на вечеринке в баре, на выставке или среди общих знакомых, или приходил на подобные события с другими женщинами и девушками, о которых я ничего не знала.

Эта растерянность иногда переходила в смесь черной меланхолии и почти затравленности, и тогда он вдруг начинал смотреть на меня с грустью, от которой мне становилось еще больнее. И нигде в одном пространстве с ним я не могла укрыться от этого взгляда.

В эти минуты он смотрел на меня так, словно должен вынести мне смертный приговор и нажать на курок – но сам он, конечно, тут совсем ни при чем.

И на людях мы продолжали делать вид, что не знаем друг друга, как будто признать обратное было неприличным, превращало его и меня в одну сплошную уязвимость, и мы оба боялись этой уязвимости. И я перестала пытаться, и после часа или двух в одном помещении мы продолжали играть в игру, не смея нарушить ее правила, тогда я всегда чувствовала боль. Не знаю, что заставляло меня так вести себя: стеснение, страх отвержения или же чувство, что я – его, только когда мы вдвоем, но никогда среди других.

И в один из вечеров я все же сказала ему, что мне больно, что я устала от этой игры, и он ответил:

– Ну ты тоже едва ли говоришь мне на людях что-либо, кроме «привет».

И я понимаю, что он прав, тогда я закуриваю с идиотской псевдоциничной улыбкой, и мы смотрим на майские сумерки, прежде чем решаемся снова посмотреть друг на друга.

Cinnabon

Его ладонь теплая и сухая, и в полутьме мне кажется, что линий на ней меньше, чем на моей. Мне нравится рассматривать его ладонь, впервые я разглядываю ее так пристально, и линии на ней более яркие, чем на моей ладони, но их как будто меньше, они не образуют паутину, а кажутся ясно и коротко прочерченными, и я говорю ему:

– Смотри, у тебя линий меньше, чем у меня.

Он отвечает мне:

– Тут темно, я не вижу.

Я сижу у него на коленях в полутьме и глажу его руку, он делает вид, что не смотрит, но я знаю, что он смотрит и улыбается: на мне красное платье, и когда он начинает меня ласкать, мне кажется, что полутьма в комнате становится совсем холодной, как воздух аэропортов, а он становится еще более теплым, и я сама становлюсь горячей, как будто у меня температура.

Утром он ставит холодный синнабон на стол. Говорит мне, что всегда ест только холодный.

Во время любого потрясения, катастрофы нет ничего и не может быть ничего устоявшегося, все становится переходным, кроме бесконечной чужой боли, смерти и горя родителей, оплакивающих своих детей. Она заменяет своим кровавым уродством весь прежний мир и его порядок, превращает его в бледное целлофановое пятно.

Крем на булке холодный и сладкий, почему-то мы говорим с ним о стихотворении Гумилева про жирафа, затем спорим, был ли Батай фашистом, а потом выходим на светящийся утренний балкон, мы могли бы вообразить, что мы где-нибудь в Испании, а не в той географической и исторической точке, где находимся на самом деле.

Мы смотрим то друг на друга, то на июньскую улицу и улыбаемся, ночью мне было хорошо.

Я исчезла ненадолго, я стала такой маленькой, как будто меня никогда и не было, будто я никогда не существовала, не была даже пылью в электрическом свете.

А потом, когда он спал, я прижималась к нему, и тогда я заплакала от удивления, такими теплыми бывают только слезы от счастья или боли.

Боль тоже бывает теплой. Как тогда на даче пес, к которому я лезла, пока он ел, насквозь прокусил мою ладонь, и, прежде чем увидеть кровь, я почувствовала тепло, а перед глазами потекли реки малинового варенья, родители закрыли глаза. То же самое варенье я увидела, когда умер мой отец, а я заболела воспалением легких.

Ночью я плакала от счастья.

Мне нравилось рассматривать его лицо утром, потому что это тот самый ночной человек, имеющий надо мной некую власть, и одновременно растерянный утренний человек. Днем в сообщениях я прислала ему стихотворение Могутина про расколотый мир, про мир до и после, про его хрупкость:

 

помнишь ты стояла на фоне окна

ослепительно голая в своем безумии

это был январь или февраль в нью-йорке

твой мягкий силуэт на фоне холодных крыш

соседних домов и башен world trade center

почти детский живот и круглые бедра

мы оба только что вернулись

из калифорнии: я из

сан-франциско ты с озера тахо

я прыгал вокруг тебя с фотокамерой

и стоячим хуем

ты смеялась и закрывала лицо руками

за окном шел снег

кислотное детство не прошло без следа

мы курили траву а потом валялись на мятых

простынях заляпанных моей и чужой

спермой

странно но в этот день мы никуда

не спешили

наш последний идиллический день вместе

/помнишь потом в ресторане официант

сказал что

мы красивая пара флиртуя с нами двумя?/

я нюхал твои волосы зарывшись

в них лицом

пытаясь вспомнить с кем провел

предыдущую ночь

/чего ты никак не могла принять/

в тот день ты сделала себе электролиз

удалив волосы

вокруг пизды

осталась только кокетливая сучья

полоска над

губами

я лизал тебе пизду а ты говорила

по телефону с

мамой

если бы не башни world trade center можно

было бы

подумать что мы где-то в сердце европы

мой язык онемел

я прирос к тебе как в детстве когда на морозе лизал

турник во дворе

ПРИШЛИ МНЕ КАРТИНУ – томно

говорила ты

в трубку – АБСТРАКТНУЮ КАРТИНУ

КАКОГО-НИБУДЬ СОВРЕМЕННОГО ХУДОЖНИКА

 

16 июня 1999, лос-анджелес

Шампунь

После встреч с ним мне нравилось мыться детским шампунем, словно я снова хотела стать ребенком. Больше всего мне нравилась и была дорога иллюзия о том, что из женщины, одержимой сексом и собственным мазохизмом, я могла бы стать ребенком.

Если до катастрофы я стремилась убежать в собственную сексуальность, то уже от секса, от темной теплоты и расщепления, заложенных в нем, я пыталась убежать в детство, в его мыльный запах.

Гроза

Он спросил меня:

– Тебя возбуждает гроза?

Когда меня смывало волнами возбуждения, когда от меня ничего уже не оставалось, кроме этого возбуждения его соленой влаги.

Почему ради близости с ним я все еще готова себя уничтожить?

Когда мы были впервые наедине, он сказал мне: «Я хотел бы посмотреть, как ты кончаешь».

От любого другого, возможно, мне бы это показалось пошлостью или банальностью, но не от него, как будто между мной и ним существовал голод, чистый голод, свободный от всего, и его нельзя было утолить ни через секс, ни через что-либо еще, даже если бы мы вывернули друг друга наизнанку, этого было бы мало. Когда я сказала ему: «Хочу, чтобы ты смотрел»; смотрел – это всегда только бледная часть всего, что я чувствую, – и когда он ответил: «Я смотрю», мне было легче только несколько секунд. Наверное, у желания обладать другим и принадлежать ему просто не может быть удовлетворения, и тогда я начинала плакать и скулить, и он тоже почти плакал и скулил, вжимая меня в матрас, прижимаясь к моей спине.

И потом еще несколько секунд он тяжело дышал и не мог двигаться, и я сказала ему: «Спасибо».

Когда в полусне я прижималась к нему, он говорил мне о своей поездке к мемориалу и могиле Вальтера Беньямина.

И я рассказала ему о своей попытке самоубийства, бесконечно далекой теперь, он спросил меня:

– Почему ты говоришь об этом со смехом?

Я ответила, что от стеснения. Часто, когда я говорю о действительно важных для себя вещах, я смеюсь именно от стеснения.

И тогда он сказал мне, что несколько его знакомых покончили с собой и он бы хотел, чтобы смерти вокруг было чуть меньше.

Когда потом сутки спустя он делает вид, что меня нет и никогда не было, мне кажется, что я превращаюсь в лист, сожженный летним солнцем, и меня правда нет и никогда не было, и никаких следов меня просто не может быть.

И это какую-то другую девушку он прижимал к себе сутки назад, более умную и красивую, чем я.

Молния

У меня на платье с черным лифом молния на спине. Он расстегивал ее два раза. Один раз в то лето, когда мы были близки и после он меня оставил, и теперь, когда он приехал из Портбоу. В этот раз он отвел волосы от моего лица, и мы долго смотрели друг на друга. Когда платье уже лежало где-то далеко на полу спальни. До этого никто не всматривался в меня так пристально, и я ни в кого не всматривалась так. Теперь, когда я надеваю это платье, где бы и с кем бы я ни была среди всех людей, я знаю, что молния на этом платье принадлежит ему.

What's not to love?

В отличие от него, меня совсем не интересовал внешний мир. Мне всегда хотелось, чтобы окружающий мир стал маленьким и укромным, хотелось превратить пространство вокруг себя в нечто вроде норки, а он наоборот – любил путешествовать. Мой мир во многом состоял из желания спрятаться, а его, вероятно, из желания увидеть, открыть.

Хотя, возможно, он прятался в череде открытий. Я бы хотела, чтобы мир вызывал у меня любопытство, а не страх.

Когда мы еще не были знакомы лично, он ответил на мой комментарий рассказом о мастерской Ариадны Арендт, его ответ заканчивался фразой: What's not to love?

Я бы спросила: How not to be afraid?

Возможно, мой мир постоянной тревоги и страха слишком человеческий для него, и, перемещаясь, он только закрывает свою внутреннюю пустоту, которую я всегда ощущала в нем как некую фантомную боль. Если его путешествие – это всегда путешествие мертвеца, то мое путешествие – это всегда бесконечное путешествие тревоги.

Когда

И когда он уходит, со мной всегда остается тревога (так было до всех потрясений и теперь, посреди них) и еще вечный страх, что ничего из того, что я пережила с ним, уже никогда не повторится. И куда бы я ни пошла и где бы я ни была, со мной всегда эта тревога – потерять его и то хрупкое, что есть между мной и ним.

Утром я говорю ему:

– Я хочу, чтобы меня голую вывели на площадь, и куча людей трахала меня, и чтобы ты смотрел, смотрел на меня.

И он смотрит в мои глаза посреди раскатов грома, и меня больше нет. Мне кажется, что на моих руках и простынях, и за окном одна вода, и ей нет конца, нет предела.

И после в полусне я слушаю, как доносятся голоса с улицы, и небо за окном серо-голубое, душное, пока не выходит дневное солнце.

Я навсегда запоминаю этот момент как счастье: голоса с улицы и ощущение того, что он рядом, что еще недавно я была его.

И когда уже посреди улицы я снова смотрю на его лицо, на морщинки в уголках его глаз сквозь поток беспощадного летнего солнца, на одно мгновение он отчего-то кажется мне получужим. Словно не было этих последних месяцев, когда больше всего на свете я любила засыпать, прижимаясь к его спине, и в эти мгновения в полутьме он был моим главным укрытием от мира – теплым и живым.

И не было грозы два часа назад, когда он перевернул меня на живот, легкую, как перо, и я исчезла в собственном крике.

Переулок, по которому мы идем с ним, поднимается вверх, заканчивается, как заканчивается близость. И вот мы прощаемся на перекрестке, но прежде чем уйти, он обнимает меня, и я повисаю на его шее на несколько секунд – целых и страшных. И августовский город плывет и растворяется перед моими глазами, точно я очень долго каталась на цветной карусели. И его голос еще несколько секунд звучит в моих ушах, даже когда он уходит.

И тогда я думаю, что не хочу помнить ничего, кроме своего тепла с ним, и неважно, солнце или снег, я не хочу помнить ничего, кроме этой уязвимости, которая делает меня мной.

Январь

 

Черный сапог тебе не натянуть,

В котором жила, как нога,

Тридцать лет, и бледна, и худа.

 

Сильвия Плат. Папочка

Ты

В годовщину смерти моего отца, когда я брила твою голову, я рассказала тебе, как я любила его щетину и запах табака, исходивший от нее.

Ты засмеялся и ответил:

– Боюсь предположить, какие у тебя были отношения с отцом.

Я тоже засмеялась и сказала тебе:

– Нет, это совсем не про комплекс Электры, это про чувство безопасности и тепла, которое у меня было только с ним.

Я замолчала и подумала про это чувство, которое я всегда хотела воскресить, повторить с другими, особенно с тобой.

Через три дня, когда морозный, ледяной ветер продувал мою спину и лопатки именно там, где ты совсем недавно гладил меня и прижимал рукой к матрасу, останавливая мою судорогу сквозь свой жар как что-то страшное и неотвратимое, повторяя мне: «Тише, тише», – я слышала в ушах твое: «Тихо, тихо, тише».

И именно в эту секунду, одновременно одержимая воспоминанием о близости с тобой и распятая морозом, я поняла, что в этом детском чувстве безопасности было еще и очень много того, что я и мой отец словно были созданы из одного теста, что я невыносимо похожа на него и что с другими людьми этого чувства нет, оно не может возникнуть, оно невозможно.

И потому я живу сквозь его смерть.

И когда мне было девятнадцать лет, именно потому я заплакала, стала как в припадке, когда впервые читала стихотворение Сильвии Плат «Папочка», я тогда еще не в полной мере понимала, какое отношение этот текст имеет лично ко мне, и мне казалось тогда, что я плачу от этого текста, потому что в том числе он изобличает ужас фашизма. Намного позже я поняла, что этот стих так выкосил и перевернул меня оттого, что Плат не может простить своего отца и то, что, умерев, он оставил ее одну, и потому она навсегда, несмотря на все свое внутреннее сопротивление, голая нога, обутая в память о нем, в потребность в нем.

И я тоже. И мне все еще стыдно говорить и писать об этом, потому что это предельная уязвимость, невероятно очевидная, – то, что я не могу пережить, что мой отец оставил меня.

От каждого мужчины я жду, что он заменит мне его и тоже окажется сделанным со мной из одного материала, и между нами будет такое же чудовищное сходство, и больше всего я жду этого от тебя.

Смерть

Несколько секунд ты вжимаешь меня в матрас, догадавшись взять власть надо мной, сделать меня безоружной и тем самым вернуть меня в детство, вернуть мне себя саму.

В эти секунды я верю в то, что люблю тебя. А не только собственную беспомощность, доступ к которой ты мне даешь.

И за это, к собственному ужасу, я могу простить тебе все. За это короткое возвращение/столкновение с собой.

И когда после ты уходишь курить, а я все еще лежу в твоей постели, поджимая ноги к груди, чтобы унять судорогу, и потом, когда я иду холодными зимними переулками от твоего дома к автобусной остановке, я обезличена, одна на морозной улице в сердцевине зимы, со мной нет ничего, кроме моей телесной памяти, в эти минуты, когда я слизываю языком снег с губ, мне кажется, что у меня нет даже имени. Его просто не может быть. Не должно быть. И через эту обезличенность, ликвидированность я всегда хочу приблизиться к исчезновению. Потому что в этом небытии я надеюсь вернуться к своему отцу в тот зимний вечер, когда он читал мне «Буратино», а я полудремала рядом, и во всем зимнем заснеженном мире были только я и он. И его безграничная любовь ко мне. И мое равенство с ним, основанное на сходстве.

Ты

Ты спросил меня, почему я не пью таблетки.

Я не пью таблетки, потому что не хочу останавливать свое сознание, буйное, как море или метель, я устала бояться себя саму и больше не хочу притуплять себя, как всегда хотела в юности.

Возможно, смерть похожа на этот момент, когда ты прижимаешься к моей спине и я чувствую твой пот, как он становится моим, и твое дыхание в своих ушах. Но я знаю, что нет; я знаю, что смерть отвратительна, и я ни разу не была на могиле своего отца. Прошло тридцать лет (отец умер, когда мне было шесть лет), и я все еще не могу этого сделать. Если я сделаю это, я признаю, что он умер, а не уехал в бесконечное далекое путешествие. И я все еще не могу этого сделать. Умер, а не оставил меня одну, не оставил меня, а умер. Я плохо переношу боль и потому не делаю этого, но я постоянно хочу отодвинуть шторку и увидеть небытие – его тонкий экран, коснуться его.

Неважно через что – через секс или саморазрушение – я добиваюсь этого приближения.

У меня в животе живет вечно голодная фея – чуть выше матки. Когда я встречаю достаточно негативного человека, она просыпается и порхает внутри меня.

У нее прозрачные золотые крылья, и она тоже приближает меня к небытию.

Когда я говорю «мне хочется, чтобы ты меня выебал», я жду этой встречи с ней, встречи, которая избавит меня от меня самой.

Почему я всегда выбираю людей, которые заведомо не любят меня?

Когда кто-то причиняет мне боль, когда я кому-то не нравлюсь, я снова становлюсь той шестилетней девочкой у январского окна, которая осталась одна в мире, или попадаю в первый день в школе, а значит, встречаюсь со своей сущностью.

Я была там одна очень долго, в том пространстве январской комнаты. Где я смотрела в окно в шесть лет. Где-то вдалеке, в глубине квартиры, со мной была бабушка. Я стояла у окна и выла – из меня вынули меня. Мой отец умер. Мама уехала на его похороны. Тогда я этого не знала, мне сказали, что папа тоже просто уехал, но я чувствовала, что случилось что-то непоправимое, обрезающее всю мою прежнюю жизнь, точно на меня двигалось металлическое колесо.

Я тогда еще не знала слова «сиротство», но именно оно расползалось во мне черной дырой.

Я потеряла единственного человека, на которого я была так похожа, моя психика скроена и устроена так же, как его, и без него я осталась одна.

Позже вся моя жизнь будет проходить в поисках замены. Замена – довольно унизительное слово, в нем словно очерчиваются пределы инвалидности и невозможности эту инвалидность преодолеть, границы острой нехватки, но никогда – невозможности выхода из нее.

Я тогда страшно заболела, до сих пор помню густой малиновый фон перед глазами от температуры и невозможность пить даже воду, и как меня рвало от всего, включая мандарины и клюкву. Я помню, как слышала голоса взрослых, но не видела их лиц.

Спустя несколько лет мама мне сказала:

– Твой отец хотел забрать тебя с собой.

Так маме тогда казалось. Я думаю, он не решился. Что же, мне жаль, что он этого не сделал, и я осталась в мире одна насовсем – до собственной смерти.

В какой-то момент я запретила себе любить его и скучать по нему, чтобы выжить. И это стало моей стратегией выживания. И я снова разрешила себе эти чувства, только уже будучи взрослой, будучи тридцатилетней женщиной. Но дыра внутри меня все равно никуда не ушла, по-прежнему никуда не уходит.

Вереница его женщин и детей от разных браков, тяжелые отношения между всеми нами, мой постоянный страх принять собственную замкнутость и нелюбовь ко всем другим после его смерти, выросшую во мне в черную меланхолию, в бесконечные поля тревоги.

Больше нет ни одного человека, на которого я была бы так же похожа, и мир состоит из чужаков для меня, из неосознанного и осознанного поиска сходства, из надежды через это сходство стать целой, избавиться от увечья, от которого невозможно избавиться.

Ты

Я выбрала тебя, потому что ты куришь по две пачки сигарет в день, как курил мой отец, и ты пахнешь, как мое детство. У тебя есть щетина, она колючая, такая же колючая, как была у моего отца. И ты, очевидно, меня не любишь. Я пишу это, чтобы запомнить: ты меня не любишь.

И ты тоже даришь мне целый мир, а потом бросаешь меня в нем одну, до бесконечности проигрывая мой детский кошмар, снова и снова после цветной карусели и тепла совместного сна возвращая меня к январскому окну.

А что же я сама? Я сразу же, в первую минуту короткого узнавания, подумала, что ты сможешь вернуть меня в детство или приблизить, подтолкнуть меня к смерти. Может, удастся совместить оба эти процесса. Так и вышло, и, конечно, на первом свидании ты говорил со мной о самоубийстве далекого знакомого, но почему же я тогда почувствовала, что рано или поздно это коснется и меня тоже?

Ты умеешь говорить со мной и трогать меня, прикасаться ко мне. Я не жду от людей много, но трогать и говорить для меня – это уже много. Уже почти все.

Так началась эта плохая во всех отношениях история.

Когда я выныриваю из теплой вязкой темноты, из собственной обнаженности и уязвимости, я всегда удивляюсь, что потом ты можешь так легко двигаться, вставать и уходить в другую комнату, потому что я никогда не могу пошевелиться. И еще несколько минут я лежу, накрытая этими чувствами, словно волнами.

Мир за пределами этих ощущений, за пределами секса все еще кажется мне невыносимо блеклым. Словно я подросток и никак не могу заинтересоваться чем-то еще. Может быть, только болью: в ней тоже есть предел, и через нее я тоже могу нащупать себя саму и понять, что я есть после всего, – и приблизиться к смерти. Возможно, я социопатка? Хотя скорее наркоманка, впрочем, эти два понятия часто встречаются и вступают во взаимосвязь.

Видеть себя в зеркале – больно, быть живой – больно. Получается, что секс – граница между болью и реальностью. Между мной и не мной. То немногое, что дает мне принять себя, но потом все начинается заново.

Почему я не могу перестать бояться отвержения, как я давно перестала бояться смерти? Почему я почти не могу вынести любое неприятие? Точно любовь, желательно всеобщая, нужна мне, просто чтобы ходить и дышать.

Значит, я выбираю тех, кто меня не любит, просто чтобы встретиться со своим главным страхом, с его пределом.