Оглавление

Наступили безмятежные и счастливые времена для города без названия — города, где даже пыль обретает имя, а механические пустоши в союзе со Скользящими блюдут человеческий порядок и законы. Жизнь здесь медленно, но верно расцветала.

Элара. Та самая, что страстно и безоглядно полюбила Алекса. Годы, которые он провёл в мире Майка, пролетели словно пятиминутный сон. Алексу было восемнадцать, а теперь — двадцать три. Этот новый мир был сладок, как вишня на торте, горяч и тепл, как вечное солнце. В нём не знали ни январских стуж, ни февральских вьюг, но при этом он казался бесконечно далёким и заброшенным, словно колодец, забытый на сто лет.

Мир, казалось бы, был отстроен заново. «Зеды»[1] больше не несли угрозы, а «мирняки» по-прежнему берегли хрупкую оболочку своей жизни… Всё было легко, просто и душевно. Это напоминало безмятежный полёт птицы в недостижимую даль, где нет места дурным законам, аномалиям, той тупой жестокости и грязи, от которой вянут даже сорняки.

И всё могло бы быть идеально, всё могло сойти на нет. Однако порой даже «нет» оборачивается «да» — особенно когда миры сталкиваются, а в одном из них начинают происходить тревожные аномальные события.

Алекс наслаждался солнцем на острове, утопающем в тихих кристальных водах. Рядом резвились его дети, Элара нежилась на песке, а где-то вдали такие же, как он, люди предавались безмятежному покою, слушая шум прибоя и чувствуя под ногами тёплый песок. Казалось, это предел его мечтаний — остаться в мире, куда он попал по жестокой и нелепой случайности, и забыть, что когда-то он был парнем из другого измерения, к выжившему по имени Майк. За всё это время Алекс почти не изменился.

Но вскоре Сентиликс преобразился. Это были уже не безымянные пустоши, а синие, кристаллами поросшие руины, где каждая смерть служила удобрением для чумы. Никто тогда не мог предвидеть последствий — того разрушения и тех слёз, что стали расплатой за построенный рай. Расплатой, которую пришлось отдать за счастье и умиротворение.

Как же это произошло? Всё началось с того, что в мире Сентиликса блаженство, достижения и власть выродились в обычную жадность. Мастера, возводившие город с его центральным фонтаном, понимали это. А те, кто рядился в одежды честности, тихо подползали, словно змеи, и с невинным взглядом втирались в доверие к добропорядочным гражданам.

Рай не устоял. Он пал, став оплотом разрухи и распада. Природные кристаллы, сама природа сказали «довольно» — и мир захлестнула волна разноцветных кристаллов, чаще всего синих. Сентиликс превратился из прекрасного города с фонтанами в холодные руины, сковавшие тысячи застывших тел. Холодные, синие… Те, кто считал, что всё идёт как надо, видимо, оставались глухи к боли природы. И природа, превратившаяся в кристалл, ответила тем же холодом, чумой и синими кристаллами всему, что способно двигаться. Синий цвет стал клеймом для людей и корпорации «Синтез», виновных перед ней.

Конечно, простые люди были менее всего виноваты. Но навязчивые желания, жажда экспериментов и прогресса в итоге разрушили хрупкий баланс мира, подорвав самое его основание — здоровье природы. «Синтез» пренебрег этим, и результатом стали чудовищные аномалии, разрывающие время и пространство.

И вот теперь, в новой, жестокой и печальной реальности, даже у солнца нет имени. А у него нету имени и подавно.

Что же до Алекса… Его путь ещё не завершён. И впереди не будет легко. Ни для него, ни для Элары, ни для его детей. Увы, прошлого, которого никогда не было, не вернуть…

***

Алекс ворочается, вертится и не может найти удобную позу для сна. Мысли танцуют в его голове под своеобразный саундтрек, заставляя бодрствовать. Но вот Алекс всё же улёгся поудобнее и позволил мыслям не скакать, а парить в свободном полёте, где важны не манёвр и скорость, а плавность, медлительность и изящество.

Элара всегда спит вместе с детьми, и все они — в одной комнате. В той же, где и Алекс. И порой Элару может сильно раздражать его чрезмерное движение, когда он страдает бессонницей.

Ох уж эта реальность, в которой всё произошло молниеносно и незаметно, словно то самое райское счастье, которую стёрли так же быстро. Иногда Алексу кажется, что это невозможно и нереально. Чтобы всё случилось так быстро и просто. Годы текли беспощадно и стремительно, но даже так парень по имени Алекс не ощущал себя взрослее или старше. Всё тот же молодой 18-летний парень, совсем не изменившийся, и в этом явно что-то не так.

В его голове по-прежнему всплывают смутные, но понятные картины прошлого, где нет ни сопливых сентябрей, ни холодных январей. То самое прошлое, которое теперь, кажется, навсегда связывает его с А-12, с тем самым Майком. Их общий путь был таким долгим и одновременно — мгновенным, скоротечным. И всё это: от момента «заземления», когда обвалилось общежитие Алекса, уже в мире безмятежного города без названия, — до острова, где Алекс вместе с Эларой построили свою жизнь. И всё это — так легко, понятно и стремительно. Все эти этапы, когда они с Майком расшифровывали книги, приручали зедов, победили Векса, собрали его бывших рабов в сообщество выживших, а затем… смогли постепенно построить новый мир на осколках старого. И теперь память — не холодные руины, а то, чего они смогли добиться.

У А-12 — зов сердца и сострадание, вера в то, что слабые — не пыль, которую нужно топтать, а те, кто должен жить в счастливом покое, а не в боли и угнетении. Что же до Алекса, то он — та самая жертва, пострадавшая в результате аномалии. Ведь его общежитие обвалилось, когда он уже был в мире города без названия с фонтаном, где вера А-12 — не просто слово, а желание и стремление к тому, чтобы в конце концов всё стало хорошо.

Когда мысли окончательно утихли, паренёк наконец уснул. Его сны ещё никогда не были настолько реалистичными и насыщенными. То ли сознание невероятно усилило ощущения, то ли это была явь, в которой Алекс никогда не хотел бы оказаться.

Он увидел бесконечную стрельбу, стоны и крики отовсюду, пламя и взрывы. Всё это пугало и травмировало его. Алекс, словно призрак, невидимый и неслышимый, стоял посреди этого бардака и наблюдал. Картины начали меняться. Герой стал падать, снижаться куда-то и кричать. Потом видение сменилось снова, и Алекс оказался в тёмном месте, где пила распиливала деревянную поверхность, к которой он и был прибит. Всё было настолько детально и красочно, что молчать уже не оставалось сил. И он закричал. От страха, от ужаса и этой жуткой мистики, то ли явью, то ли нереальностью казавшейся. Как будто глюк.

Эти ужасы, к счастью, закончились. Алекса закрутило, и он увидел комнату, где спали Элара и дети. Но и комната тоже начала кружиться вместе с ним, выворачивая свои стены.

Глаза — сонные, потерянные. Он, Алекс, ровным счётом ничего не понимал. Оглядываясь вокруг, он с ужасом начал осознавать, что ничего не узнаёт. Протёр глаза, всмотрелся — и везде увидел ту самую разруху. Новую, страшную и пустую, которой прежде не было. А ведь ещё мгновение назад здесь была мягкая постель и соседний диван с Эларой и их общими детьми. Теперь же всё это растворилось в тумане, сменившись новой, пугающей и неузнаваемой реальностью.

— Что… — растерянно и тихо выдавил парень. Его сознание отказывалось верить в происходящее. Всё начинается… Снова.

***

Солнце ещё не зашло, но было ясно, что это не ночь, а прекрасный лазурный закат. Алекс стоял так ещё минут пять, переваривая случившееся. Ему определённо не нравилось происходящее, и он явно не понимал, что происходит. И это явно не было тем, чего он хотел.

Постояв, Алекс начал делать маленькие шаги, не зная, куда идти, что это за место и где из него выход. С одной стороны — здание без окон, расписанное граффити. С другой — то же самое, но там отчётливо виднелись синие кристаллы, светившиеся холодным блеском. На траве, на стенах. Кристаллов десять, кристаллов сто. Быстро поняв, что он заперт в маленьком квадратном пространстве, он подошёл к окну, чтобы что-то разглядеть. Темнота. Великая темнота царила внутри. С большим усилием он аккуратно взобрался наверх, пролез через окно и оказался в другом тёмном пространстве, где форму помещения было ужасно трудно разобрать. Особенно в темноте.

Ощупывая стены, он постепенно привыкал к мраку. Тумбочку, кровать, шкаф — всё это Алекс нащупал и едва различил. Осмотрев вещи, он не нашёл ничего, кроме серых книг. Заметив дверь, потянул за ручку. Та не поддавалась. Алекс пребывал в смятении, но не стал долбить или выбивать дверь. Вместо этого решил зайти в соседнюю комнату. Там он увидел множество осколков чего-то разбитого, полуобгоревший диван и одинокую полку, на которой лежал молоток. Казалось, дальше пути нет. Но лезть обратно вниз через окно ему не хотелось.

Заметив, что стена явно в плачевном состоянии, идея пришла сама собой. Взяв молоток, Алекс уверенно и методично начал долбить стену. Выбив и разрушив её, он обрушил перегородку с глухим треском. Удары молотка прозвучали как выстрелы. Молоток Алекс оставил себе в качестве оружия. Медленно и аккуратно он выбрался из обломков в новую комнату. В ней было два кресла, кровать и дверь. Недолго думая, Алекс в быстром темпе открыл дверь, отчётливо понимая, что наделал достаточно шума. Дёрнув за ручку, он вышел и оказался в коридоре.

Остановившись между пролётом наверх, он увидел железную дверь — предположительно, выходную. Но и эта дверь отказалась открываться. Единственный путь вёл не назад, в квадратный двор, откуда он явился, а наверх. Тихо и размеренно паренёк поднялся на второй этаж. Разные двери, и если не все, то многие точно были закрыты. Куда лучше войти, ему было неясно. Попытав удачу, Алекс наткнулся на двухкомнатную квартиру. Что в ней было, его не особо интересовало. Увидев выбитое окно, он спрыгнул вниз на улицу, где пространство было миром, а не тесным квадратом жилого дома. Почувствовав лёгкую боль в ступнях, парень выдавил:

— А-а, чёрт… — И это самое «чёрт», это надругательство над болью и над ситуацией в целом, в которой он, Алекс, ненароком оказался.

Табличка-указатель с надписью «Сентиликс» словно улыбнулась Алексу, когда тот её увидел. Он уверенно попятился в сторону, куда указывала стрелка. Здание за его спиной и приземистые магазинчики рядом с ним начали удаляться.

Дорога. Обыкновенная, чёрная и грязная дорога, разбитая в пух и прах. И теперь лишь она была всем сущим для Алекса. Но, помимо всего прочего, окружность представляла собой мёртвые пустоши, зарастающие синими кристаллами, какие были и на пути, по которому он ступал. Отчаянный, в непонимании и недоумении. Сжимая молоток, этот самый отчаянный делал шаг за шагом в сторону Сентиликса, куда указывала табличка.

Ядовитое солнце на рассвете отчаянно пыталось пробиться сквозь призрачное небо, и казалось, сама реальность превратилась в склеп одиночества, страха и неопределённости для Алекса. Картина была тусклой, мистической и нереальной. Разноцветные кристаллы, в том числе и синие, коих было великое множество, ярко и ослепляюще светились. Продолжая двигаться, он заметил, что дорога становилась всё убийственнее и убийственнее и была усыпана осколками разбитых кристаллических масс.

Всю пройденную дорогу Алекс чувствовал неумолимый холод, который уже, казалось, обжигал ему руки. Голова раскалывалась и давала о себе знать, и Алекс всем нутром понимал, что ближайшей аптеки здесь вряд ли будет. Вновь и вновь, нога за ногой, преодолевая метр за метром, он видел ядовитое свечение всего неба, где солнце вряд ли можно было узнать. Хоть это и выглядело красиво, тем не менее было так неестественно, что складывалось ощущение, будто туда «насрала гадюка». Каждый мимолётный миг пути Алекса — это либо ещё одна дюжина структур синего цвета, либо небольшие холмы с колючими растениями, которые драли кожу хуже любого кактуса. И редко по пути встречались груды какого-нибудь тяжёлого и бронированного транспорта. Настоящие трупы автомобилей, а дорога — как кладбище для таких вещей.

С каждым шагом Алекс ощущал усталость и тяжесть в ногах, и казалось, каждый километр для него отчаянного отнимал не просто силы, а часть той жизни, что сейчас была так хрупка и уязвима. Алекс присел, так как ноги требовали отдыха. Убедившись, что он один, начал отдыхать прямо у края дороги, где было явно почище и не было кристаллических образований.

Его охватили думы о происходящем, о случившемся. Отчаянной душе было трудно осмыслить хоть что-то из того, что приключилось, и найти ответ. На Алекса словно набросился когтистый зверь волнения — то самое, что задаёт вопросы о том, что будет и как жить дальше. Рассуждая вслух и сидя на месте, он провёл минут пять. Алекс задавал как мысленные вопросы, так и произносил их вслух: «Что творится?», «Что к этому привело?», «Останусь ли жив?». Он продолжал что-то говорить, рассуждать и выдвигать версии, как вдруг… рядом начали вырастать кристаллы. Сначала Алекс не увидел этого. Но потом картина становилась всё заметнее. Образования засветились ярче. Алексу это не понравилось, он стал отдаляться от места своего отдыха. Отдаляясь, он продолжил свой путь. С отчаянием, но и с надеждой, которая сейчас была жива, как и одинокий Алекс, двигающийся вперёд.

Сентиликс встретил его молча. Без ответа, без привета. Это была та самая тишина, в которой может прятаться что угодно — от нейтрального до жестоко опасного. Массивы зданий, их плотность, парки — всё это были призрачные руины, охваченные той самой синей «болячкой». Дорога стоила ему ног, которые ныли, болели и «ревели». Но даже этот их рёв заглушался саундтреком серьёзности здешних реалий.

Найдя уединённое место, коих были миллионы, Алекс присел и пожелал остаться никем не замеченным. Искать ответы здесь было невозможно. Особенно для Алекса, который был без опыта и каких-либо знаний.

Это место было таким же, как и миллион других руин, напоминавших памятники прошлого мира. Отдохнув минут десять, Алекс решил осмотреть здание. Везде был разбросан хлам от мебели, большие куски фундамента и штукатурки. Он понимал, что выбитые окна — не всегда хорошо, хоть через них и можно быстро сбежать. Проблема была в том, что какой-нибудь прохиндей мог его увидеть, да и само лазание через осколки сулило раны. Пробежав по комнатам, он не обнаружил ничего полезного. Решив не идти в другие помещения, которые мельком осмотрел, он направился наружу.

Сияние неба по-прежнему оставалось ядовитым и холодным, и никак нельзя было понять, что сейчас: рассвет или вечер уже давно прошёл и скоро ночь. Неизвестный мир шептал Алексу, что он никогда не узнает здесь ни времени суток, ни своего времени, которое может подойти к концу в любой миг.

Ветер щекотал его лицо. Лицо того, кто с молотком идёт в неизвестность. И она случилась. Та самая неприятная неизвестность, которая возникла так же внезапно, как и тот сон, после которого он погрузился в другой мир. Алекс вышел на прямую улицу, и его увидела механическая тварь, заскрежетавшая конечностями. Она любознательно всмотрелась в Алекса, будто анализируя его. Напугавшись не на шутку, парень начал отходить от этого существа, не внушавшего доверия, как вдруг пустошь бросилась за ним в погоню, а он молниеносно начал удирать по улицам. Для него это были догонялки не на жизнь, а на смерть. А для пустоши — погоня за жертвой.

Жертва этих внезапных догонялок влетела в большое здание, прыгнув в окно, проскользнула в открытую дверь, ведущую в коридор. Он убежал в открытый подвал, где тьма стала маской для укрытия. Алекс прижался к холодной стене подвала в углу и судорожно задышал. Пустошь вскочила в то же окно, и, к счастью, не увидела, куда свернул паренёк. Кошки-мышки продолжались. Алекс почувствовал, как страх сжал ему грудь, и, шепча слова, произнёс:

— Ну и ну…

Рядом не просто вырос, а буквально из ниоткуда образовался синий кристалл, который начал светиться. Алекс замолчал, и он явно был этому не рад. Свечение кристалла стало освещать подвальное помещение, и он смог разглядеть мебель, бардак и другие предметы. Сжимая молоток, он медленно подошёл к двери. И вдруг светящаяся структура начала издавать громкие вибрирующие звуки. Алекс явно добился не того. Со скрежетом открыв дверь, он выбежал из здания и, оказавшись на улице, отпятился за угол, где был район из зданий поменьше, гаражи и сараи. Пустошь отреагировала на звук и выбежала в тот подвал, где Алекса уже не было. Кристаллы продолжали вырастать, пока он всё ещё бежал. Прижавшись к стене, он перевёл дух и выровнял дыхание.

Неизвестные движения напугали прижатого к стене паренька. Это была не пустошь, не маньяк и не кто-то ещё, представляющий опасность. Это морщинистый дед с седой бородой, в балахоне, кряхтя, заметил Алекса. Тот на выдохе понял, что опасности нет, драки не будет.

— Ты чего это, отрок? — прошипел старик, привычно пощипывая бороду.

Сконцентрировавшись, прижатый к стене, Алекс заговорил неторопливо, но стараясь увереннее:

— Я спасался от… механоидной твари, что хотела меня загрызть.

Он отошёл от стены, сделав шаг к седобородому. Тот с некоторым пренебрежением посмотрел на него.

— Ох и ах, молодёжь. Вечно вы лезете куда-то… по зонам, в этот Сентиликс. Что вам на Мирняке не сидится? Наслушаетесь баек от второсортных и побежите славу искать, приключения…

Седобородый закончил свою мысль и продолжил щупать бороду, ожидая ответа. Алекс, сделав вдох и выдох, начал говорить как можно понятнее, стараясь внести ясность.

— У меня другая ситуация, дед. Я ищу человека и… спастись хочу. Вы знаете человека по имени Майк? Он также известен как А-12. Что-нибудь знаете?

Дед сморщил лицо от удивления и быстрее зашевелил бородой. Не медля ни секунды, ответил:

— Опасный тип он. Кто-то героя в нём видит, а кто-то — как часть болячки, чумы. Лично я вижу его как опасного.

Алекс не стал объяснять ситуацию, причину своих поисков и то, что он из другого мира. Текущий собеседник вряд ли поверил бы. Поэтому он просто отмахнулся и сказал, что это личное.

— Кстати, вы сами кто?

— Дед я обыкновенный, торговец. Продаю травы, незаражённые кристаллы, помощником учёного в Живой зоне подрабатываю.

— Ох, парень. Ты поосторожней, тут и не такое бродит по Сентиликсу. Всякие кристальники бродят по окрестностям. Ты жопу свою не мажь кровью. Хочешь, подскажу короткий путь до Мирняка?

Паренёк был настойчив в своей цели найти А-12, Майка. На что старик ухмыльнулся и сказал, что тот часто бывает на территории ближе к центру. Показав путь, Алекс поблагодарил старика, который дал ему направление. Старик ушёл, оставив парня, который через мгновение тоже направился в нужную сторону.

Дальше по дороге он, Алекс, встречал разрушенные и неузнаваемые дома, а точнее то, что от них осталось. Пробираясь по окрестностям разрухи, парень затаил в себе надежду, что обязательно найдёт А-12, своего тамошнего друга, который когда-то, до всего этого, был… но был иным. Как и тот мир, который, увы, исчез.

***

Мир — это не шар и не плоскость. Это рана, вырезанная в теле реальности, исполинский колодец, чьи края теряются в выси, недосягаемой для вздоха. На дне его лежит Сентиликс — три биома,[2] три слезы на дне чаши. А над ним простирается не-небо. Не-небо — это голографический соблазн, великая и прекрасная ложь. Оно рисует бесконечность, которой нет, усыпает бархатную тьму мнимыми звездами, чтобы те, кто внизу, не сходили с ума от правды стен.

И вот в этой лжи родилась правда, более огненная, чем любая подлинность.

Две из этих ненастоящих звезд — Свет и Тень — влюбились. Их чувство было не слиянием, а войной. Войной вспышек и затмений, войной притяжения и отталкивания. Они швыряли друг в друга кометы ревности и туманности нежности, ослепляли яростью и лечили тишиной. Они сражались так яростно, что их битва стала формой мира, их противостояние — единственной гармонией. Они обнаружили, что без войны друг с другом — нет мира в себе. Без Тени — Свет слепит сам себя, без Света — Тени не существует.

Их рай — это скопление сияющих ран в темноте. Рай, который не может согреть, ибо звезды горят, но не греют. Они — красивейшая пустота, что высится над миром Сентиликса. Их смех — это гул распада атомов в горниле любви, песнь о том, что всё сущее стремится к другому, чтобы либо поглотить, либо быть поглощенным.

А ниже, под этим великим спектаклем, лежит настоящая пустота — сам мир-колодец. Пустота стен, уходящих ввысь. Для одних эти стены — последняя граница, за которой скрывается старый, нетронутый мир, Эдем, обетованная земля. Для других — лишь смерть и ледяное дыхание ничто. Но для немногих эти стены — не тюрьма. Они не держат в неволе. Они — скорлупа, стены ковчега в океане абсолютного холода. Они не лишают свободы, но оберегают последнее дыхание жизни в безжалостной пустоте мироздания.

И пока две звезды-воителя ведут свою вечную битву, смеясь и сжигая себя ради друг друга, а стены молча хранят свою двойственную тайну, — (а где-то там воин А-12 наблюдает за этой проекцией и верит в мир с любовью, где слабых не притесняют и они имеют ценность, не потому что они слабые, а потому что они живые и в них есть свой уникальный вздох, что не теснил мир, но мир так или иначе обвалился в мгновение под кристальной чумой).

***

Они встретились так же неожиданно, как Алекс что попал в весь этот водоворот событий. Майк весь такой в вооружении, Алекс с обычным молотком что выбил стену в том здании для побега. Их встреча не парадокс, не аномалия, не случайность. Просто тверды слова были того старика о том, что А-12 всегда ближе к центру. И так и оказалось. Сложно подумать что было бы, если б именуемого А-12 не было сейчас именно в этом месте. Наверное, Алекс бы ждал его на одном месте, либо продолжил бы искать. И поиски вряд ли бы увенчались успехом.

В воздухе, искажаясь, как дымка над раскаленным песком, проплыл полуневидимый контур дракона, лишь смутная рябь выдавала его присутствие.

Майк, увидев его, хмыкнул и начал говорить. Он был совсем мальчишкой, но его глаза видели слишком многое для семнадцати лет. — Выживший, ты что, суицидом решил заняться? Вернись в Живую Зону, тебя убить кто хочешь тут может.

Алекс стоял в ступоре, глядя на того, кого он когда-то знал лучше себя. Теперь это был не товарищ, а воин в черной одежде с проблесками синего, сжимающий винтовку «Клык Дракона». Он был изменен, чужд, словно выкован заново в горниле этого нового мира.

— Майк… — имя сорвалось с губ Алекса тихо, почти молитвенно. — Это же я. Алекс.

Майк нахмурился, его взгляд стал жестким, отстраненным. — Бредишь. Болен от пустоты, что ли? Или кристальная чума тебя тронула? Не знаю я никакого Алекса. Пойдем, отведу в Живую Зону, там тебя вылечат.

— А что это.. за живая зона? В Живой Зоне я никто! — голос Алекса дрогнул от отчаяния. — Меня там никто не знает. Мы… Мы спасли людей, Майк! Мы воссоединили их в общество! Ты… тебя короновали. После того как мы спасли Роксану… Все думали, она единственная, но потом пришли другие… — тот отчаянно объясняет Майку то, что он помнит. говорил про механоидных существ что подчинялись при использовании кристаллов и прочее что было с момента их встречи. их самой первой встречи

Майк покачал головой, смотря на него с жалостью и недоверием. — Механические зеды? Кристаллы, которые подчиняют существ? Хорошая сказка. Но это бред. Мир изменился. Сейчас всё иначе.

Алекс почувствовал, как земля уходит из-под ног. «Мир изменился». Эти слова были страшнее любого оружия. — Как… иначе? — выдавил он.

— Три биома. Кристаллические Леса, Золотые Пустыни и ваша Живая Зона. И Сентиликс — город, за который Астроликс и Азлагор рвут глотки друг другу. Ты точно не с той стороны? — Майк внимательно, как разведчик, изучал его лицо.

— Я… я ни с чьей стороны. Я просто искал тебя.

Парень в черном молча смотрел на него несколько долгих секунд, будто взвешивая что-то. Воздух снова заструился — его невидимый страж кружил неподалеку.

— Ладно, — наконец сказал Майк, его голос потерял металлическую твердость, в нем появилась усталая нота. — Стоять здесь — верная смерть. Пойдем со мной.

— Куда?

— Домой. В Логово Дракона. В Кристаллические Леса.

И он повернулся, его силуэт растворялся в мерцающем воздухе, а Алекс, все еще сжимая свой бесполезный молоток, последовал за призраком своего прошлого в неизвестность нового мира.

 игр. сленг обозначающий монстров в тех или иных компьютерных играх. данное слово автор использует в контексте стальных существ и металлических монстров и пр..

 Биом — крупная единица биосферы, совокупность экосистем, характеризующихся сходными климатическими условиями, типами растительности и животного мира.

Азлагор

Азлагор: Стальные Сны Падшего Сентиликса

В гудящих недрах Металло-Улья, там, где воздух пропах озоном и машинным маслом, а свет исходит лишь от синих люминесцентных полос и багрового зарева плавильных печей, кипит работа. Это не жизнь, это — служение. Служение великой цели, выкованной волевым умом Мехагора.

Их дни — это ритм отбойных молотков, дробящих окаменевшие структуры Чумы, и монотонный гул генераторов, питающих их крепость. Их ночи — это нескончаемое бдение на стенах, под призрачным светом голографического неба, где сканеры выискивают не органическое тепло, а аномальные энергетические сигнатуры.

Цель: Очищение Огнём и Сталью

Азлагорцы смотрят на мир Сентиликса как на бракованный механизм, полный ржавчины и биологического мусора. Кристаллические Леса? Это гнойник на теле реальности, порождение хаоса. Золотые Пустыни? Прах того, что не смогло адаптироваться. А Живая Зона с её жалкими попытками сохранить «природу» — это заповедник для устаревших форм жизни, реликт, который ждёт своей очереди на переплавку.

Их цель — не завоевание, а тотальное очищение. Они не хотят править людьми — они хотят избавить реальность от самой концепции «человека» в его хрупкой, бренной оболочке. Их идеальный мир — это бесшумно работающий, стерильный механизм, где нет места слабости плоти, неконтролируемым эмоциям и гниению. Они верят, что только в стали — бессмертие, только в логике — истина.

Боль, Закалённая в Ненависти

Их фанатизм рождён не из пустоты. Многие из них, включая самого Мехагора, видели, как Синяя Чума поглощала их дома, семьи, превращая всё живое в безмолвные, пульсирующие кристаллы. Они познали абсолютную хрупкость органической жизни. И их ответом стал не страх, а гнев. Гнев, направленный на саму природу уязвимости.

Их «боль» — это не ноющая рана, а раскалённая докрасна стальная заготовка, которую они выковали в оружие. Они не лечат её — они ею руководствуются. Каждый кристалл Чумы, уничтоженный их кислотными зарядами, каждый росток «живой зоны», выжженный плазменной горелкой — это акт мести миру, который позволил существовать такой аномалии.

Амбиции и «Приколы» Стальных Фанатиков

Их амбиции простираются дальше простого выживания. Мехагор видит себя не королём, а инженером новой реальности. Он хочет пробурить стены Сентиликса не ради того, чтобы увидеть «старый мир», а чтобы провести в него провода своей воли, подключить саму реальность к источнику питания и перезаписать её код.

Их «приколы» так же суровы и безэмоциональны, как и они сами.

• «Испытание на стойкость»: Новобранца могут на сутки приковать к внешней стене Улья, чтобы он «подышал» ядовитым воздухом Чумы и проникся ненавистью к нему.

• «Охота на призраков»: Они выслеживают не только зараженных, но и механических зедов — наследие старого мира. Их разбирают на детали, пытаясь понять «ошибочную» логику, что позволила им служить органике руин.

• «Поэзия Шестерёнок»: У них есть своя, механическая эстетика. Высшая форма красноречия — составить максимально эффективный и лаконичный отчет о боевой операции. Считается особым шиком уничтожить врага с такой точностью, чтобы это напоминало работу швейцарского хронометра.

Они презирают Астроликс как дикарей, поклоняющихся болезни. На Живую Зону смотрят с холодным презрением, как на муравейник, который вот-вот раздавит. А по одиночкам вроде воина А-12, который использует их технологии, но отвергает их идеологию, они чувствуют особенную, личную ярость. Для Азлагора Майк — это бракованная деталь, которую нужно изъять из механизма мироздания.

Их мир лишён тепла, их смех (редкий и похожий на скрежет металла) лишён радости. Но в своей стальной, бездушной решимости они, возможно, самая последовательная и неутомимая сила в падшем Сентиликсе. Они не воюют за место под солнцем. Они воюют за то, чтобы погасить солнце и заменить его ровным, неумолимым светом плазменной лампы.

Мехагор заскрипев всем своим телом подошел к большому станку для ремонта брони чтобы отремонтировать свои металлические перчатки. Этот станок чинит все виды брони и переносит различные дефекты только… жаль что оно не ремонтирует сердце которого теперь нет у Мехагора. Он вставил искореженную перчатку в захваты щупальца. станок ожил, зашипел, принялся за работу. сварка брызгала синими искрами в такт его мыслям.

К нему подошел боец с отчетом в руке. голос безжизненный как эхо в пустом цеху. — Мехагор. Буровые работы в секторе девять замедлились. Астроликс устроили гнездо в вентиляционных шахтах над нами. Их кристаллы прорастают в металл.

Мехагор не повернул головы наблюдая как станок выравнивает пластину. — Выжгите их. Термическими зарядами. Если шахты обрушатся, то постройте новые. Наш прогресс не остановить их религией безумия.

— Есть. Также скауты доложили о следах возле аванпоста. Одиночка. возможно А-12.

— Неважно. Он лишь симптом болезни под названием жизнь — его голос был ровным как гул генератора. — Наша цель не одиночные мутации а сам источник заразы. Сентиликс это лишь первая перезагружаемая система. Старый мир должен быть стерт. Его законы отслужили.

Он вынул перчатку идеально отремонтированную и надел ее с тихим щелчком замка. — Они все еще верят что за Стенами старый мир ждет их. Глупцы. Там лишь пустота которую нужно заполнить новой логикой. Нашей логикой. И когда мы найдем Ядро, когда мы перепишем код реальности их хрупкие миры рассыпятся в пыль. И на их месте будет вечный порядок. Без слабости. Без боли. Без сердца что может подвести.

Он посмотрел на свои руки теперь снова целые и готовые к работе. Станок мог починить все что угодно. Все кроме той пустоты в груди что когда-то называлась сердцем и которую он сам же и вырвал чтобы ничто не мешало делу Стали.

Он не всегда был Мехагором. Когда-то его звали Аррис, и он был инженером-кибернетиком, чьи руки могли починить что угодно — от детской игрушки до нейросети жилого сектора. Он верил в симбиоз: плоть, усиленная сталью, чтобы быть лучше, а не чтобы заместить себя. Его мир был наполнен светом: светом экранов, светом улыбки его жены Лены и светом сияющих глаз их маленькой дочери, Элис.

Синяя Чума пришла не как война. Она пришла как тихий рассвет. Прекрасный, смертельный. Кристаллы начали прорастать по всему Сентиликсу, не ломая, а преображая. Они были похожи на диковинные цветы, и лишь немногие понимали их истинную природу. Аррис был среди тех, кто бил тревогу, но его не слушали. «Это следующая ступень эволюции», — говорили одни. «Божественное знамение», — твердили другие.

Он вернулся домой слишком поздно. Его квартиру уже сковала синяя, прозрачная броня. Лена стояла у плиты, ее фигура навеки застыла в изящном повороте, превращенная в идеальную статую из сапфира. В ее глазах замерло непонимание. А в детской… маленькая Элис, вся в этих жестоких, прекрасных кристаллах. Ее рука была протянута к игрушке-роботу, которую он ей починил утром. Он коснулся ее щеки — и плоть, и кристалл были холодными.

Боль была настолько всепоглощающей, что разум не выдержал. Он не плакал. Он не кричал. Он пошел в свою лабораторию и взял в руки лазерный скальпель. Он вырезал себе сердце — не физическое, а то, что чувствовало. Ту самую уязвимую, органическую часть, что могла любить и страдать. И на ее место он установил протез собственного изготовления — титановый насос, чей ровный, монотонный гул отныне заменял ему биение жизни.

Аррис умер в тот день. Родился Мехагор.

Боль, что стала идеологией. Его личная трагедия стала для него универсальной истиной: органическая жизнь — это фундаментальный изъян, ошибка мироздания. Она хрупка, уязвима и обречена на страдание. Чума была не врагом, а лишь самым ярким симптомом этой болезни. Бороться с симптомами — бессмысленно. Нужно лечить причину. Уничтожить саму возможность жизни, боли и упадка.

Так ознаменовался Азлагор. Он собрал таких же, как он — тех, кого Чума лишила всего, чья боль была столь велика, что единственным спасением стала абсолютная, безжалостная логика. Они не ненавидят Чуму — они презирают ее как беспорядочный, хаотичный мусор. Их война — это не эмоция, это санитарная обработка реальности.

За что они борются? Их цель — не просто захватить Сентиликс. Для Мехагора Сентиликс — это прототип, испытательный полигон. Это модель всего мироздания, погрязшего в «органическом грехе». Они хотят его перезагрузить.

Они хотят:

1. Добраться до сердца. Мехагор верит, что в центре Сентиликса, то самое сердце, источник силы природы что погубилось корпорацией Синтез — древний код реальности. Они хотят его найти.

2. Переписать Программу. Обнаружив этот код, они намерены стереть из него все, что связано с хаосом органической жизни, с тлением, с эмоциями. Они хотят создать новый, идеальный мир — стерильный, вечный, предсказуемый. Мир без сердца, а значит, и без сердечной боли.

3. Стать Новой Природой. В утопии Мехагора не будет места ни людям, ни Чуме. Будет только безупречный, самовоспроизводящийся механизм. Азлагор — не население этого мира, а его прообраз, его первые служители.

Вот почему он так безжалостен. Он не видит в людях людей — лишь носителей смертельного вируса под названием «жизнь». Он не уничтожает мир из ненависти. Он делает это из искаженной, механической любви — любви к идеалу, ради которого он принес в жертву собственное человечество. И каждый сломанный механизм, который он чинит, это напоминание о единственной вещи, которую он починить так и не смог.

Астроликс

Если Азлагор — это стерильный, гудящий ад, то Астроликс — это бредовый, сияющий рай. Их обитель, известная как «Хрустальные Недра», не строилась, а выращивалась. Здесь стены дышат, переливаясь голубым светом, а под ногами пульсируют живые энергетические жилы. Воздух густой от сладковатого запаха озона и разлагающейся органики, что странным образом пахнет ладаном.

Будни верующих — это не труд, а таинство. Они не работают — они молятся. Фанатики часами сидят в позах лотоса перед растущими кристаллическими формациями, шепча мантры и вкладывая в них свои мысли, свою боль, свою волю. Они верят, что Чума — не болезнь, а божественная сущность, «Кристаллический Бог», который очищает мир от скверны старого, гниющего бытия. Их главная цель — не выжить, а слиться. Стать частью великого, прекрасного и вечного кристаллического целого.

Почему они поклоняются Чуме? Для них это — ответ на экзистенциальный ужас падшего мира. Азлагорцы увидели в Чуме угрозу и ответили яростью. Астроликс увидели в ней спасение. Старый мир был несправедлив, хрупок и обречен на тление. Люди рождались, страдали и умирали, превращаясь в прах. Чума же по их мнению дарует новую форму существования — бессмертную, идеальную, лишенную страданий плоти. Превращение в кристаллическую статую — это не смерть, а божественное вознесение, финальный акт милости, когда душа человека заключаются в нетленную, прекрасную оболочку.

Война с Азлагором для них — священный джихад. Если Азлагор — это бездушный механизм, стремящийся заморозить мир в статике, то Астроликс — это вирус жизни, стремящийся к бесконечному, хаотическому росту и преображению. Они видят в техномантах еретиков, которые пытаются убить самого Бога, отрицая его преображающую силу. Каждый уничтоженный кристалл для них — акт богохульства.

В одном из гротов, где с потолка свисали сиящие сталактиты, похожие на застывшие слезы, стояли двое. Сотак Анил, бывший друг Майка, и Кристаллический Проповедник, чье тело было наполовину поглощено синим панцирем, а глаза горели фанатичным внутренним светом.

— Я чувствую смятение в твоей энергии, дитя, — голос Проповедника был похож на тихий хрустальный перезвон. — Твоя форма еще сопротивляется благодати. Ты все еще цепляешься за шепот старого мира.

Сотак смотрел на свои руки, все еще плоть и кровь. — Они говорят о боли. О потере. Майк… он бы назвал это безумием.

— А-12 слеп. Он борется с течением, принимая это за силу. Он не видит, что течение несет нас к новому берегу. Что есть боль? Это последний крик отмирающей плоти перед великим преображением. Ты предал его не ради власти, а ради истины, разве нет?

— Я предал его, потому что он хотел сохранить то, что обречено! — в голосе Сотака прорвалась старая ярость. — Он верил в людей! В их хрупкие, гниющие сердца!

— И ты был прав, дитя. Вера в плоть — это вера в смерть. Наш Бог — это сама жизнь, возведенная в абсолют. Он не уничтожает. Он… архивирует. Сохраняет в вечной, нетленной красоте. Азлагор же хочет стереть саму память о жизни. Они — истинное ничто.