Оглавление

слепая встреча. глава 1

Меня зовут Джейн. Пыль. Она здесь — не гостья, а постоянная жительница. Она оседает на мои ресницы, когда я смотрю в высокое, забитое паутиной окно, втискивающейся в скрипучие половицы под босыми ногами, заполняет пространство между книгами, которые я расставила на покосившихся полках — мои единственные свидетели в этом доме-призраке. Дом… Это слишком громкое слово для того, что было когда-то приютом, а теперь — лишь скелетом из гниющего дерева и осыпающейся штукатурки. Стены дышат сыростью и забытьем, обои шелушатся, как старая кожа, обнажая кирпичи, помнящие другие времена. Я называю это место «Убежищем Теней», и оно приняло меня без вопросов, как принимает мох трещину в камне. Здесь я невидима. И мне это нравится. До вчерашнего вечера.

А вчера… вчера явился он.

Тишина здесь особая — не пустота, а густой, тягучий сироп, в котором булькают лишь скрипы старых балок да шепот крыс за стеной. Я привыкла к ней, как к собственному сердцебиению. Но вчера, когда сумерки начали красть краски у дня, заползая в щели под дверью и в прорехи ставней, тишину разрезал голос.

Не просто звук. Не речь. Музыка, выкованная из слов, которых я не знала, но смысл которых пронзил меня насквозь, как ледяная игла. Он пришел из сада — вернее, из того хаоса буйной, непроходимой зелени, что когда-то был садом, а теперь опоясывал дом колючей стеной из дикого винограда, крапивы и чего-то с огромными, похожими на ладони листьями.

Я замерла у окна, прижав ладонь к холодному, грязному стеклу. Сердце вдруг забилось так, словно пыталось вырваться из груди и улететь навстречу этому звуку. Это был юношеский голос — чистый, высокий, но с хрипотцой, будто от долгого молчания или… от боли? В нем была лихорадочная энергия, вибрация, заставлявшая мурашки бежать по коже. Он читал стихи. Не заученные строки великих, нет. Это было что-то сырое, пульсирующее, рожденное здесь и сейчас, в этом царстве сорняков и забвения. Слова сплетались в причудливые, почти кошмарные образы, но мелодия их была ослепительно прекрасной.

«…И кровь луны стекает по щекам спящих камней,

Пока в корнях безумных зреет крик…

Бессонница — моя награда, соль на ранах,

Я рифмую рассвет с обрывком нитки…»

Я приникла лицом к стеклу, стараясь разглядеть сквозь завесу пыли и переплетенных ветвей. И увидела.

Он стоял под старой яблоней, чьи кривые ветви, как черные молнии, рвали багряное небо заката. Высокий, очень худой, почти хрупкий. Одет во что-то темное, бесформенное — то ли плащ, то ли просто большой кусок ткани, наброшенный на плечи. Но лицо… Лица не было. Его скрывала маска. Не театральная, не карнавальная. Что-то простое, грубое, словно вырезанное из куска бледного дерева или слепленное из глины. Без черт. Просто гладкая, безликая плоскость, отражающая последние лучи солнца тусклым пятном. И эта безликость, этот отказ от лица в сочетании с этим лихорадочно-прекрасным голосом, извергающим стихи, было одновременно жутко и невероятно притягательно.

«…Воздух прогорк, как старое вино из слез,

Но бред сладок, как яд на губах паука…

Я танцую на краю, где тени грызут свой хвост,

И имя мое — Эхо, что теряет звук…»

Он не просто читал. Он проживал каждое слово. Его тело двигалось — не танцевало, а скорее корчилось в такт своему безумию. Руки взлетали вверх, как птицы со сломанными крыльями, пальцы сжимали виски, он наклонялся, почти касаясь земли, потом резко распрямлялся, вскидывая голову к небу, к макушкам деревьев, к моему окну. Но он не видел меня. Его взгляд, если он вообще был за этой маской, был обращен внутрь. В тот кипящий котел образов и звуков, что рвался наружу стихами. Он был слеп ко всему внешнему миру, погружен в свою вселенную сумасшедшей поэзии.

А я… Я была зачарована. Пригвождена к месту. Дыхание сперло в груди. Весь мир сузился до этой точки в заросшем саду: до этой хрупкой, безумной фигуры в маске и до голоса, который лился, как расплавленное золото, обжигая и очаровывая. Этот «придурочный», как я мысленно его назвала, был самым живым, самым настоящим существом, которое я встречала за все годы своего добровольного затворничества в этих руинах. В нем была какая-то надломленная, болезненная красота. И безумие, да. Но оно не пугало. Оно манило. Как пропасть манит заглянуть вниз.

«Очень молодой», — пронеслось в голове. Да, голос выдавал возраст — ему вряд ли было больше двадцати. Откуда он взя