автордың кітабын онлайн тегін оқу  Бим-бом. Вопрос

Александр Остроухов

Оглавление

1 часть

Его звали Паши. Не Паша, с твёрдым, обкатанным, как галька, окончанием, а именно Паши — с мягким, неслышным «и» на конце, уходящим в шепот. Это была не ошибка в метрике, а осознанный выбор матери, которая, едва взяв его на руки, прошептала: «Он не громкий, он тихий. Он мой Паши». Это «и» стало его вечным спутником — тихим, почти невидимым знаком, меткой иной, более мягкой сущности, которую мир, впрочем, замечал редко.

Технариум, как он сам в шутку называл свое учебное заведение, на деле был обычным политехническим колледжем, выцветшим, как джинсы после множества стирок. Паши учился здесь уже третий год по специальности «ремонт и обслуживание электронной техники». Знания копились в его пальцах — быстрых, чутких, с обкусанными ногтями, — которые чувствовали неисправность лучше, чем ум. Он уже мог с закрытыми глазами собрать и разобрать паяльник, отличить конденсатор от резистора по одному весу на ладони и по едва уловимому запаху горелой платы понять, что именно пошло не так. Колледж был его панцирем, миром проводов, микросхем и строгой, понятной логики, где у каждой поломки была причина, а у каждой причины — решение.

Но за стенами колледжа логика давала сбой. Там, в съемной однокомнатной квартирке, пахло не паяльной кислотой, а пылью и тишиной. Именно тишиной — густой, тягучей, звенящей. Ей было всего полгода, а казалось, что целую вечность. Раньше её разрывал на части детский смех, потом — испуганный плач, а теперь не разрывал ничего.

Его сына… их сына… забрали. Не воры и не бандиты, а люди в белых халатах, с непроницаемыми лицами и стопкой бумаг. Маленькое сердечко, оказавшееся таким же хрупким, как стеклянный диод, перестало биться во сне, без причины и объяснений. Это горе не поддавалось починке. К нему нельзя было подобрать деталь или найти обрыв цепи. Оно было тотальной, абсолютной поломкой мироздания.

Анна не вынесла звона этой тишины. Она смотрела на Паши и не видела мужа, отца своего ребенка — она видела живую тень, молчаливого напоминания о том, что случилось. Её уход был тихим, как и всё, что их теперь окружало. Она не хлопнула дверью, а прикрыла её за собой, словно боясь разбудить кого-то. Оставив его одного в комнате, где каждый уголок, каждый лучик пыли на полу кричал о пустоте.

Так и жил Паши. Между колледжем, где его руки могли чинить чужие сломанные вещи, и квартирой, которую он разучился чинить для себя. Он существовал в этом ритме: лекция — лабораторная — паяльная станция — пустой холодильник — звонкая тишина. Проблемы в колледже казались ему смешными и мелкими: зазнавшийся одногруппник, строгий мастер, несданный вовремя чертеж. Они были из другого мира, мира, где поломки всё-таки имели решение.

А его собственная жизнь была устройством, схема которого навсегда перегорела, оставив после себя лишь пепельное молчание и комнату, в которой раньше жил младенец. Комнату, которую он боялся открывать.

…Комнату, которую он боялся открывать. Комнату, что стала склепом для его веры в людей, в любовь, в дружбу. Он добровольно заключил себя в одиночество, потому что это была единственная крепость, из которой его уже не могли предать.

Его дни сплелись в однообразную, серую пряжу. Подъем затемно, когда город только заводил мотор своего дня глухим гулом магистралей. Дорога в колледж — не видя окружающего, уткнувшись в тротуарную плитку, словно читая по трещинам на ней свой собственный маршрут. Парты, пахнущие старой древесиной и чужим потом. Лекции проплывали мимо, как подводные течения — он чувствовал их давление, но не видел смысла. Его руки на практиках работали сами, выдавая идеальные пайки и аккуратные соединения, пока разум витал где-то далеко, в прошлом, которого больше не существовало.

После занятий он не торопился. Брёл самым длинным путём, через промзону, где ржавые гаражи упирались в глухой забор. Здесь было тихо и безлюдно, и это было его территорией. Иногда он останавливался и просто слушал. Не городской шум, а его отсутствие. Звон в ушах от этой тишины становился самым громким звуком во вселенной.

Квартира встречала его запахом остывшего воздуха и пыли. Он никогда не включал музыку или телевизор. Эти звуки были бы наглым, чужеродным вторжением. Он научился двигаться бесшумно, как призрак в собственном доме. Приготовить незамысловатый ужин на одну конфорку. Съесть его, глядя в окно на зажигающиеся окна напротив. В каждом из них — своя жизнь, своя драма, свой смех. Он смотрел на них, как на экраны немого кино, не чувствуя ни зависти, ни интереса, лишь холодное, отстранённое любопытство учёного, наблюдающего за неизученным видом насекомых.

Дверь в ту самую комнату была всегда закрыта. Сначала наглухо, будто за ней скрывалось нечто, что могло вырваться наружу. Потом — просто прикрыта. Проходя мимо, он иногда замедлял шаг, и рука сама тянулась к ручке, но всегда останавливалась в сантиметре от холодного металла. Не сегодня. Ещё не сегодня.

Сон был единственным временем, когда контроль ослабевал. Тогда его навещали тени. Тёплый вес на сгибе руки. Запах детского молока и присыпки. Смех Ани, настоящий, не затемнённый болью. Он просыпался с одним и тем же ощущением — что всё ещё здесь, прямо сейчас, и нужно лишь протянуть руку. И каждый раз его ладонь встречала лишь холодную простыню и всепоглощающую тишину, в которой ясно отдавался стук его собственного, одинокого сердца.

Именно в этом ритме — стук-тишина, стук-тишина — и проходила его жизнь. Монотонный код, который он разучился расшифровывать и которому не видел конца. Он просто был. Дышал. Чинил