Глава 1. Намерения
Шум был его стихией. Грохот метро, оглушительная какофония мегаполиса, яростные споры в зале суда — всё это он умел превращать в стройную симфонию аргументов. Но этот шум, тихий и пронзительный, сводил его с ума. Плач за стеной. Детский плач.
Он не выдержал. Это жалкое всхлипывание, этот звук беспомощности, который буравил тишину их слишком большой, слишком пустой квартиры, действовал ему на нервы вернее, чем скрежет железа по стеклу.
— Хватит! — его голос, обычно отточенный инструмент, способный и ласкать, и разрушать, прорвался сквозь зубы сдавленным рычанием. — Прекрати этот цирк! Немедленно!
Агнес вздрогнула, прижимая к груди маленькую Лизу. Девочка, испугавшись громового раската там, где обычно раздавался лишь ледяной шёпот, затихла, уткнувшись мокрым лицом в халат матери.
— Но она же… она просто не может уснуть, Эдик, — голос Агнес дрожал, пытаясь быть мостом между двумя островами, которые безнадёжно разошлись в одном океане молчания. — У неё режутся зубки, я…
— У неё режутся зубки, — он передразнил её, и каждый слог был отточен, как лезвие. Он медленно прошелся по гостиной, его тень, длинная и уродливая, металась по стенам. — А у меня завтра дело на тридцать миллионов. Тридцать миллионов, Агнес! Ты хоть представляешь, что это такое? Или твой мир ограничился этими… этими пелёнками и этими вечными слезами?
Он остановился перед ней. Не смотрел на ребёнка. Смотрел на неё. Его взгляд был лишён всего, что она когда-то в нём любила — тепла, остроумия, той хитрой искорки, что зажигалась в уголках глаз. Теперь это были два куска антрацита, холодные и поглощающие весь свет.
— Я не прошу тебя понимать. Я требую тишины. Тишины и порядка. Разве это так сложно? Или ты совсем перестала думать?
— Я думаю о нашей дочери! — вырвалось у неё, и в собственном голосе она с ужасом узнала нотки той же истерики, что пыталась усмирить в лице.
— Нашей? — он усмехнулся, и это было ужаснее крика. — Ты сидишь здесь, в четырёх стенах, и твой мир сузился до точки. Ты деградируешь, Агнес. Деградируешь на моих глазах. И тащишь за собой меня. Эти вечные «помада на воротнике», «ты опять задержался»… Это невыносимо. Ты стала невыносима.
Он говорил не крича. Он говорил тихо, намеренно тихо, чтобы каждое слово, отточенное и ядовитое, вошло в неё без помех, достигло самой глубины. Он не обвинял её. Он констатировал. Как факт. Как приговор.
А её защитой была лишь любовь. И она рассыпалась в прах под этим холодным, методичным напором.
— Ты слышишь себя? — прошептала она, и слёзы наконец потекли по её щекам. Не из-за обиды. От ужаса.
— Я слышу только твоё нытье и её рёв, — он отвёл взгляд, будто она была чем-то неприятным, что вот-вот запачкает его безупречный костюм. — Мне надоело это. Надоело до тошноты.
Он развернулся и вышел из комнаты. Через мгновение она услышала, как хлопнула входная дверь.
Тишина, которую он так требовал, наконец наступила. Гробовая. Лиза, измождённая, уснула у неё на руках. Агнес стояла посреди гостиной, слушая эту тишину. Она давила на уши, на виски, на разум. В ней не было покоя. В ней был звон. Высокий, пронзительный, как после взрыва.
И тогда в её сознании, расщеплённом болью, что-то переключилось. Щёлк.
Слова, которые он бросал в неё — «цирк», «неевыносима», «деградация» — перестали быть просто словами. Они стали ключами. Кодами. Он что-то ей говорил. Что-то очень важное, зашифрованное в этой жестокости.
Дни превратились в недели. Он не вернулся. Не звонил. Она звонила ему сама — трубку брал неизменный автоответчик. Его телефон молчал до самого момента, когда сим-карта была окончательно отключена за долги. Мир Агнес сжался до детской и до этого
