автордың кітабын онлайн тегін оқу  Бездна символизма совести, которая молчит

Анна Атталь-Бушуева

Оглавление

Сборник рассказов: «Бездна символизма совести, которая молчит»

Предисловие

Студёный вечер чествовал твои надежды на лучшую жизнь, а ты говорил мне, что будешь паинькой. Таким, как это сможет себе представить среднестатистический мужчина, проживающий, например, в Европе или говорящий на нескольких языках. Ты выглянул в окно, а курьер, уже не дождавшись выехал обратно, также топорно и гладко, как приехал на твою улицу. Он будто думал, что привёз что-то ценное, но это самое ценное не стоило ни гроша и ты остался ждать ещё много времени. Так и ждёшь своей посылки для мудрости или выглядишь, как робкий джентльмен, который находит в каждом дне свою мимолётную выгоду, а потом может и не спросить: «А, ведь, что такое чудо на самом деле?». Оно ведь появляется и исчезает также внезапно, как и ты перед зеркалом. А потом своенравно утяжеляет форму твоего естества и ты становишься с ним как бы на одной ноге. Стоишь и не видишь, что ныне Петербург стал похож на европейский город со всеми своими сереющими фасадами зданий и ожиданием на вокзалах и площадях. Когда студёный вечер не такой уж и холодный, а ты можешь не видеть пустого символизма в отражении прошлого и будущего. Но звать свой червлёный путь на свободу, чтобы от тщеславия пройти на более высшую ступень своего мнительного будущего. Если она и есть сегодня, то движет тобой незаметно, когда ты притрагиваешься к зеркалу, когда выходишь покурить на балкон.

Многое в твоей жизни одиноко и тщетно, а работа, как умысел личной выгоды без игры в прятки — всё также таит новый путь символов наружу. Ты выльешь их сегодня и будешь пить из кубка страсти и страха, но также тщетно, чтобы говорить приятное в глазах своей мнительной свободы. Ты выжил здесь, но не можешь угадать свою ступень развития на Земле, потому что не знаешь, где та самая последняя её часть, а где самая нижняя воля движения души человека. Доведя до своего идеала внутреннюю мечту ты высох от работы и стал притворяться в наивности пустого созерцания личного я. Ты смотришь уже как-то по-другому и месяц за месяцем Петербург преподносит ту же частность вычурной боли на таких благовидных предлогах души, что даже ты сам не сможешь понять — кто ты такой? Судьбой символизма ты пишешь рассказы и прикалываешься с друзьями, а они потакают твоему чувству юмора, как новенькому автомобилю. Сегодня был четверг и он очень тебе запомнился, своей свободой и художественным откровением, а может своей надобностью блуждать как бы поодаль от писем и не смотреть уже назад. Когда петляет не сама жизнь, а преподносит ужас из запутанных аллегорий, а ты пытаешься их угадать в пути символического чувства своего бытия. Тебе немного плохо или ты ещё не знаешь, как чёрный день своими могучими щупальцами сможет угнаться за радостью в твоём же будущем и представляешь его более озадаченным, чем раньше. Так ты всматриваешься в путь символического образа себя самого и понимаешь кто ты такой на самом деле.

Петербург расстался с витиеватой проблемой твоего образа личности, а ты уносишь пути объективной реальности, чтобы продать как можно больше чувству наружу. Но ведь ты не артист, а просто чувство ментального озадачивания людей вокруг себя самого. Пока ты лечишь других людей или пытаешься им доказать свою истину пребывания над миром — их совсем не трогает твоё представление о Вселенной или то, как ты путешествуешь по миру. Когда, вспоминая свой прежний образ жизни — ты просто печалишься от странных неудач и ждёшь их круг дальше, но он не происходит. Жизнь как бы замедлила свой бег, приноровившись к твоему ментальному прообразу личности, чтобы не упустить своего шанса выбраться из бездны. Ты сам её себе придумал и лично выточил из молекул преждевременного счастья — быть самим собой. Вокруг тишина и падают листья прямо тебе на голову, а тёплый шёпот витиеватого общества составляет трагедии на новой основе политической реальности. Так символ за символом ты учишься быть ещё сильнее и огромнее в своём предпочтении к свободе личности. Освобождая бездну из полноценного общества и трогая её образ проводника, которого ты не досчитался уже как с неделю. Может быть он просто упал тебе на голову, а ты не заметил или выгнул просторы социальной красоты, но не говорил кто ты такой? Ты молчишь и тени соскоблили твою красоту с одежды, как бы убирая тон из прежнего счастья на новый серый пейзаж — говорить или думать прагматично, не высовываясь из полноценной невидимки будущего общества.

Этим миром ты стал неслучайно и он так тебя держит, что символ за символом ты усложняешь бег на конечности полноценного ужаса быть никем. Это не может быть нигилизмом, а просто усложняет твою религию бытия. Как автора и полноценного художника, который видит представление на каждом картоне, на котором рисует свою свободу жизни. Сегодня ты сам нарисовал её и внутренне стал более уверенным человеком. Ты нашёл свой мир, как уютный дом и он верит, что великий океан хаоса стихнет и ты поступишь так, как хочешь именно сам в своей повседневной жизни, без подсказок других людей. Они то и дело смотрят неодобрительно вокруг тебя, и что-то предпринимают по отношению к жизненному эго. Но оно не хочет большей выгоды, а само продолжает стиль манеры, как маленький рыцарь из подлинного чувства человека на тебе. Когда ты не ждёшь, а просто смотришь вокруг обывателя из своей природы, когда молчишь или пытаешься выждать ещё диалог между совестью и благом чувства современности — ты ищешь. Этот поиск стал для тебя особенным и он сможет узнать в какой руке у тебя символ печали, а в какой руке находится символ радости. Как бы обнимая твои последние мысли и упреждая полнолунием твой ментальный характер, что можно жить и так, не задумываясь очень глубоко. Проглядывая из под ветра неугасимых надежд на то приготовленное реальностью, что уже есть у тебя внутри. Может это буквы китайского алфавита, а может символы смерти между дорогими тебе людьми? И все они смотрят теперь назад, чтобы немного пригорюниться.

Ты не ждёшь откровенное утро, четверг прошёл и стало по-настоящему холодно. На улице почти зима и потугом серого образа плена там уже смотрит Петербург, как бы затмевая своим простором новые горизонты личности. Он конечно тебе не мешает, но смотрит постоянно назад, чтобы архитектурное поле вечности пылало уже в душе, как бездна искусства и принимало разные экспозиции форм и окрасок ментального чутья. Твой мир стал длиннее и богаче, а видимый свет стал умопомрачительнее, чтобы осознать, что в бездне также есть глаза и они стали проглядываться через будущее, уже с другой стороны света. Он как бы разошёлся в половине пути и усталым почерком разровнял поверхность твоей жизни, чтобы она стала совсем заметной и ты перестал бы нервничать. Точнее перестал бы говорить о своём прошлом и просто улыбался всем людям, замечая, как они странно щурятся в ответ. Не делая никаких движений ты выше и выше стал кидать воздушных зайчиков на свою повседневную мораль, а они, подпрыгивая — стали говорить, что умирают со скуки и не верят уже в будущую жизнь. Как она могла бы обрести смысл или познать свою аллегорию будущего через творчество в тебе самом. Тогда ты вышел из себя и направился в фэнтезийные миры, чтобы искать там ответы на сложные вопросы, и ты нашёл их.

Куда-то делись всё новые и новые мысли, но завтра никак не наступало, а тишина, которая обхватила твоё сознание стала гнетуще улавливать весь этот пронзённый сон напротив личного смысла жизни. Ты видишь его и не ждёшь, ты вырос из него и не веришь уже в его существование, но куда-то движешься навстречу форменной гадости. Познаёшь ли болезнь в самом себе или пытаешься выключить яд в голове — ты такой же, как был, но уже с прежней сноровкой и достиг достаточной формы идеала в голове. Пускай на Земле ты не видишь преграды, но в каждом твоём движении есть тысячи и мириады личных осколков сознания, чтобы видеть свою бездну сущности человека, чтобы угадывать тот механизм проникновения в существо мозга. А потом фокусировать свою инертную совместимость с будущим уже по-другому, например, так как это могут делать просвящённые люди. Их социальная публицистика не спаяна на тебе, но верит, что знаком буквы ты можешь говорить достаточно точно и вынимать там ровный стиль апофеоза душевной красоты. Превращаясь, то в журналиста с множеством связей, то в писателя с личным фан-клубом, где ты выходишь за рамки той формы символа и перелистываешь свою память бытия.

Жизнь не была бы прекраснее в Европе, чем смог бы создать её для любви ты сам и в Петербурге, чтобы однажды не вспомнить, как жалостливо гулял по центру города. А символы всё время напоминали тебе о достаточном желании быть внутри символичным и новым европейцем. Таким, чтобы играться в культуру нового стиля и при этом не стать там белой вороной. Она не каркает лично для тебя, не выносит символический ужас, просто приходит иногда, как готический зверёк и клювом трогает стекло напротив твоего окна. А потом, немного притворившись смелым облаком здравого рассудка — этот ворон начинает понимать и тебя самого. Каким ты был, как ты вырос, или что побудило тебя рассматривать красоты Петербурга, развивая символическое зрение в душе и понимая всю сложность обыденной жизни города. Ты перешёл много раз дорогу разным людям или личности не хотели тебя слушаться. Но они рассматривали твой мир, как бледный и тусклый сувенир, на котором можно ещё немного поиграться в личность. А ты был не таким и поигрался уже по-другому, завзятой хитростью и дюжим характером, чтобы видимость ужаса спала на твоё небо ментального символизма личности.

Как будто Петербург прикрывает тебя самого и ты не можешь понять, что сам он смотрит тебе прямо в душу, а может уже притрагивается к ней, и где-то в глубине уважает по-своему. На сером плёсе Невы, или подскакивая под каменные своды мостов Петербурга, где ты любишь вечерами гулять по набережной. Этот мир не будет принимать заветного поля символа в душе, а только тонко намекает тебе, что психика — есть самый осторожный предмет воли и точность её мерила, как большая смелость всегда смотрит тебе вверх через плечо. Ты не можешь осунуться от этого чувства и сам строишь свой новый мир, под серыми балками на тыльной стороне мозга, когда в голове играет приятная музыка. Ты ждёшь свою классику и получаешь её в достоинстве, как бы обретая меру современного символизма, когда каждая деталь в новом свете почти та же, что и в прошлом, но изображает более гротескное поле мерцания лет. Этот опыт ты выключил уже в голове, а тени проносят смыслы по городу также близко, как ты, словно привидение проносишься над вечерним сводом упоения мира в любви. Этот символ накрывает тебя бездной личного самомнения и тешит отношением — прижаться к уже существующему порядку вещей во Вселенной. Какая бы она не была на сегодня, из какой глины не была бы вылеплена, но в страхе на неё ты уже не смотришь, а просто летишь, как чёрный ворон вдаль. Поднимаясь над тучами и возвышая свой человеческий образ мысленного обожания вечности жизни и продолжения её символа уже после нас.

Когда не можешь пережить такое

Когда ты держишь символ смерти в руке, то всё остальное отбрасывается и катится наружу, чтобы потом приоткрыть тебе другую завесу тайны. На ту, на которую ты ещё недавно смотрел бы и думал, что хуже уже никогда там не будет, а стало намного порочнее и тяжелее — предугадывать следующий шаг врага из твоего же скоротечного сознания в жизни. Она ведь тебе сегодня не подчиняется и даже не прикидывается дурочкой, а ты держишь ворона в руке, чтобы он стал ещё более своенравным и трепетным символом трагедии и мира в одной из рук твоей ненаглядной свободы.

«Так тому и быть», — подумал я немного и остановился напротив ларька, внутри которого стояло очень много всякой всячины, но трогать которую было категорически запрещено. Даже глазами, которые ходили туда-сюда и не оглядывались, как две череды бронзовых луковиц, когда-то изъеденных второсортной мусорной пакостью — быть намного умнее и лучше, чем ты сам на этом своём личном превосходстве быть мужчиной рока. Я стал им только потому, что выучил много глаголов красоты, а может я стал просто Эдуардом и мои веки спустились ещё ниже, чтобы увидеть ту самую настоящую смерть и рассказать о ней другим людям наедине.

Мои года не были очень муторными, как можно предположить с самого начала этой выдумки, но всё же ограничиться второсортной системой знания я как-то могу. Чтобы потом сказать себе самому, что было бы лучше и лучше учиться и постигать тайны своего мироздания, когда точно не знаешь куда они могу тебя привести. Я жил в Лондоне на самой маленькой улочке, которую можно себе представить и шёл необычным образом через весь постамент лжи, оборачиваясь напротив своей не свойственной гордости говорить ещё громче. Так как после очередного университета моя обналиченная книжка разума была переполнена формулами высшей математики и странствующими пехотинцами меры предвзятости всё к тому же космосу неуёмного слуха внутри самого себя.

А слышать себя я никак не умел, то есть не хотел, а Луиза на ломаном английском говорила, что в Перу так красиво и нам туда нужно обязательно съездить. Чтобы притронуться к необычайной влажности тропического воздуха и может посмотреть на местных крокодилов. Обсасывая очередную палочку мороженого я пошёл по летней улице Лондона и нашёптывал себе неуёмную фразу о будущем, которое может ждать меня с Луизой, а может повторять волшебные строки о семейном счастье. Его я не хотел избегать, но думать, что костлявая не заберёт мой символ вечности никогда и не станет уже похотью во второй руке, чтобы я там не надумал.

Был четверг, а может уже начиналась пятница. Я набрёл вечером на бар, а перед ним меня встречала необычная вывеска, из которой я узнал, что это шотландский паб с некоторой изюминкой и сахарным всплеском неимоверного тщеславия быть простым англичанином. Потом доводить свою скво до самоисступления и нервно почёсывать с утра свой толстый затылок, чтобы потом говорить самому себе, как был прекрасен этот вечерний и сладко пахнущий пивом паб. Но куда ни глянь — одни факелы и свечи или огни, которые могут тихо плыть по вечернему Лондону, чтобы забавить меня в пабах ещё больше, чем когда-нибудь мог бы говорить самый странный человек на этой Земле.

Я конечно не шотландец, но крепко стоял на ней. Я так хотел поскорее вырасти в своей профессии, что очнулся просто обычным продавцом в магазине мягких игрушек. Там на самой высокой полке был один большой медведь, который напоминал мне о детстве и о существе в своей скромной и вместительной голове. Которую я так не хочу вспоминать из прошлого, но не могу забыть и по сей день. Наверно трудно себе объяснить такое предубеждение, но я собрался и выпил немного эля, потом ещё немного и стало тепло, как в тихой и свободной ванне. Когда лежишь и не двигаешься, а волны маразма тебя захлёстывают всё ближе и ближе и так и норовят приоткрыть тайну необычной завесы, за которой ты живёшь.

А жил я на окраине Лондона и мог себе постоянно говорить всё самое лучшее, что происходило в моей голове каждое утро. Я закончил университет несколько лет назад, но думал, что смогу стать профессиональным скептиком и бизнесменом довольно быстро. Ведь юрист был из меня никакой, даже с образованием и я мечтал просто найти себе небольшое прибежище из тайн и знаков, которые таятся на каждой улочке Лондона. Там они ждали меня и сегодня, может в этом пабе, а может в моей голове, которая поворачивалась туда-сюда и мелькала, выискивая разных женщин. По сторону от которых ютились и их мужья, но как бы оборачивались и думали, что они одни на свете такие необычные и исключительные, что могут наслаждаться любовью в пабе и ни о чём не думать.

Теперь и я мог ни о чём не думать, но читал постоянно газету «New York Times», чтобы казаться себе быстрее лани и деятельнее дружеского пинка под зад, где бы мог оказаться не каждый прохожий. Ведь был я выходец совсем не из этих мест, а приехал я сюда из Нью-Йорка, чтобы побыть немного в тайной классической комнате без окон и дверей. А потом оказаться бы напротив своей воли искать пути символизма намного ближе к себе, чем тайна, которую сам разгадать никак не мог. Она таилась вокруг меня и очень раздражала моих женщин и любовниц. Я не был женат, но притворялся всем, что был и у меня огромный опыт в такой властной перемене настроений, которая бы нравилась женщинам ещё больше. Или бы хотела стать там самой большой куклой для битья, которую я не смог бы поранить, не зная кто я такой на самом деле.

Я ментально держал всё того же ворона в руке и он почему-то одёрнулся и показал мне на новенькую даму, которая только что вошла и села впереди меня. Она немного подморгнула и стала, как необычный призрак светиться вовсю, а потом нервно выпила вина и покраснела. Я также покраснел вместе с ней и ощутил небольшое прикосновение смерти, чтобы побыть немного в мысленной фрустрации и тени своего эго. На меня снизошёл дар первобытной логики движения вперёд и я отогнулся от стула, на котором сидел, чтобы понять, что сам я немного сползаю и дёргаю свою спину очень явно. Этот неловкий жест притянул взгляд дамы и она стала посматривать на меня всё чаще и чаще. Мы уже тогда думали друг о друге, а Луиза видимо спала дома и думала о Перу, куда хотела меня загнать, чтобы смотреть там на мысли нововылупленных крокодилов.

Я встал со стула и решил подойти первым. Ведь я был мужчиной Эдуардом и много видел в жизни, особенно ярко мне запомнились минуты перед победой моей команды по футболу. Я так кричал, что сорвал весь голос и не мог потом говорить несколько недель. Даму звали Софи и её тонкая кожа немного умилила мой взгляд, как будто бы поранила меня изнутри, чтобы напомнить, что я такой же мужчина как и все остальные. Софи была интеллигентной и очень образованной или хотела такой казаться, чтобы не влюбиться в неё не мог никто из мужчин. Когда бы просто взглядом охватил эту спесь синих глаз, и этим воспользовавшись — не увидел бы там осенний бриз английской набережной, которая была видна из окна паба. На этой нотке любви я весь похолодел или скатился немного назад и мы познакомились.

Среди милой беседы и странных вопросов Софи — я узнал, что она была меня моложе на пять лет. Что можно было бы видеть в ней и актрису, и даже врача, но больше всего она очаровала мой интуитивный стыд внутри мужской красоты. Там я нащупал много новых впечатлений, но делиться пока ни с кем не хотел. Ведь мои друзья Джейк и Дональд были очень безнравственными и могли просто меня подставить. Взять и на ровном месте преподнести не ту шутку или ославить меня своей прозорливостью насчёт моей прошлой жизни. Где нельзя составить точный автопортрет, ведь мне всегда тридцать лет и многое ещё впереди ждёт мой недоразвитый мозг, чтобы обдумать эту тщеславную Вселенную вместе с моей нетрезвой головой.

Софи работала официанткой в крупном ресторане недалеко от этого паба и мы разговорились на тему посетителей и самой работы. Оказалось у нас имеется много общего и тон сместился на её небольшую задницу, когда я совсем стал пьянеть и думать о лишнем. Так я вывел для себя небольшую формулу счастья, в которую можно вложить и женщин и трогательный мир символизма, в котором сам я живу по сей день. Я знал, что он когда-нибудь кончится и искал выход из этой непроходимой матрицы, чтобы пожить ещё немного в Лондоне и не переезжать обратно в Нью-Йорк. Ведь там можно было заработать денег намного больше и быстрее, но я хотел жить в месте, где старинная эстетика крепостей и древних замков окутывала бы меня своим волшебством и тайной и давала бы новые стимулы для роста внутри себя самого.

Я не был зазнайкой, но хотел постоянно чувствовать тело рядом с собой, а потом как бы, притрагиваясь — шептать ему о том чего никогда не совершится в жизни, но могло бы. Когда-нибудь в какой-то новоявленной традиции космической матрицы, а может по объяснению какого-нибудь мага из прожитой им жизни. Которую он воплощает уже в тысячный раз и хочет потом поделиться этим со мной, чтобы шутка за шуткой и я стал бы для него не только другом, но и проводником в разные миры магического символизма. Недоученное руководство к действию подвигло меня обдумать сегодня, что я могу принести для своей несостоявшейся жизни? Где я могу добыть для себя нужную часть недостающей матрицы, чтобы потом сложить её и предоставить вселенскому хаосу также естественно, как сам бы мог сделать себе завтрак?

Прошло два часа, а мне показалось, что прошла целая вечность. Мы так понравились друг другу, что пот со лба Софи стала сама мне вытирать, когда бы трогала мою душу и думала, что так будет продолжаться вечно. Я не думал о следующем дне, я хотел просто отдохнуть немного от работы и взял себе выходной в пятницу, чтобы немного расслабиться в слепой обстановке вокруг столов и приятной атмосферы затихающего ужаса. Почему он казался мне затихающим? Год назад при странных обстоятельствах около моего дома погиб один престарелый мужчина. Он жил у нас в доме много лет и был завсегдатаем самой старой общины данного района. Я видел, как несколько человек на улице угрожают ему, а потом сбивают его с ног и меткими движениями наносят удар за ударом. В такой обстановке любой другой добросовестный мужчина выбежал бы на улицу и дал им достойный ответ в уличной схватке со смертью.

Но я был сам собой не доволен и не вышел, а только увидел пошлый ужас убийства и моргнул несколько раз, пока совсем не окаменел от того чувства удушающего склепного превосходства смерти. Которая по сей день меня тревожит и притягивает ко мне воронов со всей улицы, когда я просто стою и курю на балконе или около дома. И наблюдаю весь этот бардак, из-за которого теперь страхи мучают меня и днём и ночью. В новостях я не услышал никакого совпадения с моими смутными мыслями и вообще ничего на данную тему ужасного случая во дворе. Но был просто обескуражен и выл от той летней трагедии, которую переживаю и по сей день, уже спустя год и более. Когда дрожу или вижу ворону около себя, а она так ловко подмигивает мне и говорит, что лучше бы я отпустил свои страхи на улицу и мне было бы более компетентно убеждать свой лёгкий космический промысел — торговать игрушками более предвзято и логично, чем я это делаю каждый божий день.

Дела в магазине шли как обычно и я не думал, что увижу за день много народа или буду стоять там и курить от безвыходности, что за целый день не увижу ни одного человека и мне не подмигнёт ни одна прохожая дама в фиолетовом пальто. А может и в чёрном, но даже вороны не знают, как трудно быть англичанином, когда ты ещё и Эдуард и не можешь переубедить своё внутреннее чутьё о том — чего ты сам не знаешь. Но о чём всё таки сакраментально догадываешься и думаешь прикинуть на своей остановленной голове внутри всё того же космоса и личинок, которые могут в будущем стать бабочками и улететь из Вселенной. Был бы я такой невообразимой бабочкой, чтобы таинственно появляться и исчезать там, где меня никто никогда не ждёт и не поджидает, а потом поворачивать свою душу в сторону только любимых мной людей. Где бы глыба маразма спадала, как тонкая лань из многолюдной очереди, в которой мне никогда стоять больше не придётся. Чтобы жить или проживать свою жизнь, а может покоряться чужой и опять проживать по кругу бытие, но уже не своей свободной жизни. А просто, побывав там плюшевым мишкой, из-за которого нет смысла застрелиться прямо сейчас или сделать что-то эдакое, чтобы вычеркнуть свою эпиграмму глупости из головы и больше её никогда не использовать на свете.

Тут Софи посмотрела на меня как-то очень ласково и немного приблизилась всем телом, а потом мы свились в клубок небольшого барного маразма и размахнули там очередным страстным романом. Опереться на который я могу на всю свою жизнь, но буду долго размышлять и постоянно представлять ворона в своей руке, чтобы он ментально помог мне расслабиться и найти выход из трудной ситуации, в которой ещё не было ни одного человека. Может туда никто просто не может попасть или это моё либидо играет чреватой сложностью и высыпает в ложной грусти, словно по капле песка и красных пятен на коже, которые зудят и щерятся внутри неимоверной тесноты памяти о прошлом. Там остались мои родители и думали, что я проживу богатую и счастливую жизнь и стану им помогать в будущем. Может они были бы правы, но ложная грусть не спадала с внутренней вены, а просто наполнялась кровью из сосудов моей новой любви.

Джейк постоянно подначивал меня начать какое-нибудь новое дело или смелый бизнес и тайно пытался подлезть к Луизе, а она притворялась, что не видела этого, но говорила мне всю правду открыто. Я смеялся, что было сил, но остановиться было трудно и каждый раз, когда мы выпивали в гостях — я развлекался и шутил насчёт секса, пока мой друг Джейк тайно сжимал свои маленькие яйца и наблюдал за каждым моим движением руки. Я конечно мог осмелеть и пойти дальше, но был воспитан довольно в строгой атмосфере, а моя мать была по происхождению из английского рода. И я просто мило улыбался и давал всем прикурить, вместо злобного юмора, рассекающего свойский потолок над нашей весёлой компанией друзей. Так было довольно долго, а Джейк — он же мой ровесник, хотел узнать мою тайну успеха и выжал для этого весь пуд в своём небольшом мозгу. Он старался подводить меня к нужным аргументам, а потом отпускал паузу и молчал, чтобы я мог продолжить его искромётные шутки о жизни.

Мои тайны так и остались жить внутри меня самого и мой престарелый сосед наверно мне до сих пор помогает, чтобы улучшить моё настроение и постичь ту непереводимую игру мыслей и образов, которая преследует меня и по сей день. Когда я разменял третий десяток лет, то стал чувствовать себя настоящим мужчиной, а мой холостяцкий крест стал немного слабее, когда я прижимался к женщинам и говорил о слепой любви. А что я мог ещё говорить на самой маленькой улочке Лондона, внутри гробового молчания своей прожитой жизни, когда я и сам не могу понять, что с ней делать дальше? Джейк шутил всё больше и больше, и однажды он даже предложил мне обокрасть местный магазин, чтобы ощутить специальное умиротворение в душе и восполнить уровень адреналина в крови. Я был немного не в себе от такого смелого предложения друга, но зная все юридические подоплёки такой красоты поступка — сразу отказался, когда бы сослался на свои принципы воспитания и морали.

Они мучили меня каждый день, когда я держал ворона в руке, когда отпускал его на улицу полетать и ровно в полдень он возвращался ко мне на завтрак и мы вместе пили кофе, а потом смотрели местные новости. И так продолжалось бы много лет, пока я однажды не наткнулся на газетную статью об убийстве на своей улице. Там брали интервью у местных жителей с этого дома и они, как-то странно отвечали, а потом ссылались к тому, что и вовсе плохо знают моего знакомого, хотя знали его очень хорошо. В тот миг я ощутил всю прелесть этой формы лжи внутри человека, когда сам не хочешь быть подонком, но врёшь постоянно и видишь в этом искренний смысл рассуждений о логике внутри корысти. А она подменяет твою сущность изнутри и не даёт выйти никакому чутью наружу, будь то английский привкус торжества богатства или нечаянная любовная встреча старых любовников. Которую ты и сам не можешь предотвратить, но ждёшь её постоянно, чтобы ещё раз ощериться на созданный воздух из мира собственного предрассудка.

В таком мире жил я постоянно и видел теперь вокруг тайных завистников, а может быть и убийц, которые не могут себе признаться в этой старой английской штуке жизни, но хотят быть первородным элементом всё той же скрупулёзно выкрученной матрицы жизни, в которой и так сложно пребывать. Я пребывал в ней, как Эдуард и думал только о своём здоровье и о том, что можно ещё починить в своём организме, когда высиживаешь яйца из непереводимых слов перед дамой, которую только что полюбил. В таком цветущем настроении и с точно выверенной фобией для нового знакомства — начался мой роман с Софи, где многое уже было предрешено, но я всё же стоял и молчал себе как раб. Чтобы потом ещё немного подумать о лучшей судьбе, что могла бы ждать меня с Луизой в Перу. Например, на древней горе, где похоронены её предки и шлют мне оттуда свой высокий символизм, чтобы я и сам понял всю сложность этой непереводимой игры жизни.

Где ты не вьёшь себе детального тона вокруг ментальной матрицы, но видишь все рассуждения и вывихи старого сердца из глубины своей же личности, а потом снимаешь тот пуд образования гордости из лет, в которых прожил много горя и пьяных разговоров. В этом мне всегда помогал Джейк. Он был не из такой благородной семьи, но нянчился со мной, как с ребёнком, чтобы потом помочь мне осознать всю трудность моей английской высокомерной храбрости и там на самом глубинном уровне — предрёк ещё один выход в новую стратосферу мученика грёз. Мы целовались с Софи так страстно, что местный официант тайно посматривал в нашу сторону и видел в этом какой-то потусторонний знак и некую аллегорию важности — быть сегодня на высоте таких стройных и важных рассуждений о свободе. Я хотел летать и мечтал быть лётчиком, а может стать в будущем и космонавтом, когда не ждёшь своего прохладного выхода в открытый космос, а сам он тайно притрагивается к твоим глазам и нашёптывает тебе, что нужно делать дальше, чтобы не стать последним. Где бы ты не был посредственностью или мнительным человеком в глазах окружающих тебя людей, но также переносил все тяготы жизни и знал, что они, когда-нибудь закончатся и на твоём пути.

Я думал, что мои уже закончились. Ведь с приходом Софи жизнь стала расстилаться ко мне с новой глубиной, вокруг которой смыслы сливались один в другой и наполняли мой свет уже не второсортной моралью, а какой-то новой сакральностью. Она была везде и вокруг и давала мне большее чувство переживания. В нём я был сам не свой, но джентльмен и рупор своей надёжной пропаганды на новую жизнь со смыслом. Мы гуляли постоянно вдоль Темзы, а она отражалась в её синих глазах, чтобы напоминать мне о некоем тайном смысле порождения моей субъективной природы джентльмена, а потом проворачивать всё новые и новые ходы в своей голове. Откуда я мог бы узнать себя прежнего или пережившего странные обстоятельства около своего дома. Чтобы гулять вдоль него мне было бы более приятно, чем раньше, когда не думаешь о случайностях или о том, что можно подцепить новую заразу прямо на улице.

Вышел я во вторник в один из таких летних дней на улицу и увидел, что рядом ко мне навстречу идёт некий господин в длинной чёрной шляпе. Он держит мундштук прямо на весу и что-то очень озирается вокруг дома, где я живу. Я не сразу понял, что это Том — местный следователь, а быть может мой новый друг на странную и по-вороньи непригодную Землю, обогнуть которую мне ещё придётся не один раз в своей сакраментальной и напыщенной жизни. Он немного мне приглянулся, ведь был меня выше и очень тощий. Я был ниже его на две головы и смеялся постоянно, глядя на выцветшее солнце из под его плеча, которое постоянно тонуло в лице такой скромной и тёмной одежды, в которую он был облачён. Не потому, что Том был следователь или гот, а просто потому, что ему нравился чёрный цвет и всё что соприкасалось с ним также торжественно садилось ко мне на руку и быстро превращалось в такого же чёрного ворона. Чтобы дальше, закрывая глаза — постоянно любоваться красотами лондонских пейзажей.

В графстве Беркшир было также безмятежно и тихо, а птички садились как будто бы мне на плечо и щекотали мой утренний смысл превосходства будущего чутья мужчины. В одном таком глазу поселился милый Том. Он стал расспрашивать меня кого я знаю на своей улице? Кто был постоянно со мной в контакте? И где я первый раз познакомился с Альбертом, с тем, который был убит при странных обстоятельствах прямо у меня на глазах? Мы живо и бережно разговаривали, а мой новый друг Том обещал все наши разговоры хранить в глубочайшем секрете, чтобы потом снисходительно улыбаться уже в полицейском участке. Я не был против, но отвечал очень уклончиво и узнал, что многие мои догадки и подозрения, а также информация о моей теореме встреч с Альбертом не совпадает с тем, как на это смотрят мои злополучные соседи. Они были не то что обескуражены, но находились в некоей истерике по поводу убийства и никак не могли с этим смириться.

Кто-то из моих соседей даже ходил на кладбище и вызвал дух Альберта, чтобы узнать имя его убийцы и принять на свой счёт ту тайную маску ужаса, которая не сходила с нашего дома уже примерно год. Я толком не разобрал всей непостижимой точки равновесия слов, но понял, что меня пытаются оболгать мои соседи довольно хорошо. Как подготовленные циркачи, которые тренировались уже много лет и с небывалой, прыткой харизмой ублажают страшного и опасного тигра, чтобы подойти поближе к нему и начать дрессировать. Я также хотел дрессировать свою жизнь и судьбу, поэтому Софи я не подпускал к своим соседям и к жителям данного дома, а на все звонки просто отвечал, что мало-помалу я веду свой скромный образ жизни в полном одиночестве. Конечно же мне не верили, но тайну приоткрыть было почти что нельзя, ведь я постоянно работал и обнажал свои мысли только к вечеру, где-то на мысленной остановке автобуса, который подвозил меня туда и обратно.

В графстве Беркшир всё шло своим чередом. Мы стояли на улице с Томом и он утверждал со всей своей прыткой харизмой, что знает один небольшой секрет этого дома, но боится мне его открыть, чтобы я потом спал спокойно и не думал о странностях этой мелкой жизни. Я долго не думал об этой истории, но что-то подкралось внутри меня тайком и ущипнуло за грудь, где были согреты уже мечты о новом браке с Софи. Которая немного жаловалась на постоянную головную боль после встреч со мной, даже, когда мы и вовсе не пили шампанское. Она была огорчена, что у меня много проблем в жизни, хотя я ещё слишком молодой для этого и не могу всего просчитать в этой странной жизни. Но бегу, словно расправляю панцирь бегемота и он смотрит на меня с обожанием и ненавистными глазками пощёлкивает, чтобы потом ехидно, и мелькая белыми зубами улыбнуться ещё и ещё несколько раз. Так я представлял и всех моих врагов, которые нянчатся со второй половинкой души или могут перейти мне дорогу, но уже вовне этой матрицы. Когда бы они стали, может вампирами, а может привидениями и съели свой пуд соли на английской набережной, чтобы потом продаться в уже следующей жизни кармическому чудовищу.

Оно может было бы похоже тоже на крокодила, но лопало не всех моих врагов, а смотрело как-то с неким обожанием и мнением, что можно иметь много друзей и все они будут тебе врать всю твою жизнь. А потом подставят тебя в самый неподходящий момент, чтобы выплеснуть ту скорбь души, которая накопилась у них с незапамятных времён и ищет туда и обратно свой клич на другую сторону жизни. Но я стоял на этой стороне жизни в графстве Беркшир и думал, что можно прожить свой каменный панцирь также легко, как его проживают и все мои соседи, а потом купить себе квартиру в более приемлемом месте и жить там с Софи до самой смерти. Но ведь в смерть я особенно не верил, хотя видел её символы повсюду, стремился ждать до последней капли крови тот же призрак небытия. С которым прихожу сегодня на необъявленный космос жизни и жду, что стану там говорить как пришелец и митингующий сердцем другой человек. А чем я отличаюсь от других людей? Что не могу больше терпеть эту сварливую жизнь, а просто жду, что она когда-нибудь найдёт свой логический конец или выход? Может по ту сторону времени, а может через ворона, который приходит постоянно успокаивать меня каждый день.

Когда мне плохо или когда я боюсь потерять всё на свете и жду, как майский родник совьёт внутри меня новый уклад в весенней пустоте мира и найдёт там прибежище для души. Я стал бы искать и душу, но всё выше и выше смотрел на Тома, который стал казаться мне властелином миров. Он распростёрся надо мной и вынул свою визитку, чтобы потом продолжить разговор уже в участке и понять — кто есть кто на этом сборище неумных придурков, которые говорят одну ложь о себе. Но я не был таким для своего же обаяния, а бредил только Софи и её томные голубые глаза наполняли меня неимоверной радостью, повторяющейся при каждой нашей встрече. Так бы и шло всё заготовано мне на ужас в моём представлении о людях, но я искал причину не верить даже себе самому. В таком абстрактном отстранённом отношении к своей личности — я видел сложно готическое зарево древней мудрости вампира и глазами ощущал свою прохладу на высокой материи рассуждений о природе смерти. Тут, я подумал о том, что неплохо было бы сходить на местное кладбище и понять насколько ворон притянет мою экзальтацию внутреннего врага к моему же обожанию символизма смерти или станет мне препятствовать во всём, чтобы доказать уже свой обратный ужас в жизни. Или то, чего мне лучше всего избегать и не делать в этой сырой земле, по которой я хожу много веков.

Ведь я также, как и Том, перевоплощался на Земле во многих мирах, но не жду, что моя жизнь станет для меня последней и выведет птенцов из моей головы также аккуратно, как это можно было бы сделать в каждый такой понедельник перед работой. Мы мирно поговорили с Томом и он обещал мне быть объективным и ответственным, а также провести тщательное расследование этого ужасного дела. Где уже немолодой джентльмен пострадал от хулиганов на улице и был просто изничтожен внутри своей скромности и жизненной надежды жить наравне со всеми. На следующее утро я собрал свои вещи в рюкзак, была суббота. Она располагала своей откровенной атмосферой, как будто принцесса, появившаяся из-за угла и наполнившая своей строгостью ветра и долгожданной эмблемой души всё живое на этом свете. Я надел джинсовый костюм и взял с собой пару пачек сигарет, ведь знал, что буду нервничать, а поэтому буду много курить. В одной такой надёжности было что-то откровенное и там же прилетел опять чёрный ворон, чтобы успокоить мои мысли и стать уже наравне с такими же переживаниями души.

Софи я брать с собой не стал, но сказал, что у меня очень важное дело и мне нужно в скорейшее время отлучиться и быть в том месте, где я смог бы решить проблемы. Они конечно стояли передо мной лоб в лоб, но кладбище со всей своей атмосферой успокаивало меня не меньше, а глубже входило в такой космос моего ожидания быть человеком, что я и сам не мог припомнить себя самого таким же при жизни. Эдакое колесо надежд и откровений, когда ты не знаешь, что Лондон сможет тебе преподнести завтра, и где там будут находиться все твои надежды и этики. Когда бы старые замки из песка уже посыпались, а новые ещё не построены, но город ждёт какое-то долгое откровение и машет тебе на такой же глубине вместительного опыта желаний.

Они были всегда в моём рюкзаке. Там был и виски, а также несколько Биг Маков, что добавляло мне тонкого чутья и предсмертной оболочки внутри этой близости смерти. Она конечно не приближалась ко мне сразу, но видела уличное освещение, видела мой бледный мир страха и ждущее постоянно, уставшее притворство — ожидать чего-то поболее отвратительного, чем мог бы представить себе даже великий сотворитель космоса. Моя дорога шла через весь город и загоняла меня прямо в настоящий тупик. Такой, что хочется выть не хуже чем самый привередливый ворон. В душе, от которой темно сегодня и самое страшное предание сможет оказаться в руке — точно мой совершенный чёрный ворон. Когда я его глажу по голове или приглядываю за его движениями глаз. Как будто близостью такого чуткого механизма — могу сказать себе, что данную птицу я точно никогда не обижу и не буду присягать на её самомнение. Как тонкое рождение внутри готического смысла совершенства, в какое мне сегодня так хотелось окунуться.

Может виной тому была каждодневная работа. Или мне плохо спалось по понедельникам, а каждая затрещина в моей маленькой голове сразу приспосабливалась и юлила. Как будто бы не знала продолжение истории с Софи, которая всё время чего-то ждёт и целует меня, ментально приглядывая за моей щекой внутри нежности. Так я сам себя нахваливал, как не заметил, что очутился прямо на восточной стороне местного кладбища. Была суббота или новый холод здешней, ковыряющей мозг паутины мучил меня так долго, что я снова хотел стать вампиром. Не те, которые кусают шею или выпивают кровь внутри людей, а те, которые обожают гробы или ищут там прибежища от странной череды неприятностей в жизни. Тут, моя меланхолия дала сбой и я почувствовал странный шорох в кустах, которые закрывали ограду местного кладбища. «Видимо это какой-нибудь сурок или белка», — подумал было я и немного опешил от торжества своей сакраментальной мысли.

Ещё немного подумав — я пришёл на место, возле надгробия которого была некая баронесса Алеста. Она видно жила в нынешнем дворце какого-нибудь защитника бедных и угнетённых, а потом её помпезно похоронили. И теперь, огромные своды надгробного камня возвышают сей траурный вид её очаровательных глаз и придают этому месту ощутимый всход меланхолического трезвучия. Словно бы трели, к которой прикоснулся маленький лесной художник на местном невыразимом кладбище из ума и катарсиса жизни всех людей. Я также ощутил небольшой катарсис и выдумал себе шутку насчёт того места, где сам сегодня нахожусь. Потом я съел немного Биг Маков и отошёл в сторону, но неожиданно запнулся о какой-то сучок и повалился прямо на землю.

Так очаровательно лежать на этой древней лондонской земле и думать, что жизнь ещё не закончена, но к концу может подойти только виски. Которое Луиза мне крайне запрещала пить намедни. Она так хотела, чтобы я был идеальным мужчиной её несомненного женского разума, но я стал просто откровенным бабником и чую теперь ароматы женских духов повсюду. Они были и на кладбище. Я присмотрелся и застыл, как молния в руке с Биг Маком, но внутри весь горел от любопытства, что могу ещё больше ощутить сегодня. Не сев сегодня на трон самолюбия, и не продумав очередную шутку для травли людей или женского внимания, но чтобы блюсти аристократическое чрево своего старого английского рода. Теперь он покрывал меня полностью с головы до ног. Я думал принять ещё одну ложь на своё любопытное сердце, но мельком увидел, как от надгробия могилы идёт тоненький дымок и обволакивает всё вокруг, к чему бы сам он и прикасался.

Это было необычное чувство и новое ощущение радости, как будто меня охватил мистический ворон и пронёс в своё сакраментальное логово. Где приучил летать с ним по ночам и думать о самом хорошем в жизни, что может произойти со мной в будущем. Я быстро встал, отряхнулся и стал ждать, что произойдёт какое-то ещё ощущение радости или смеха. А может циничный хлопок важности из гроба покажет мне путь в преисподнюю, где много таких же блуждающих людей и не всегда им видно смелую точку входа и выхода наружу, чтобы винить свою жизнь. Я не винил самого себя, но думал постоянно о Софи. О её нежных губах и любви, которую она могла бы подарить мне внутри карамельного счастья после тридцати лет. Насмотревшись в смартфон мне стало немного неуютно и я выпил виски. Как будто жар пронзил моё тело и всё от головы до ног стало краснеть, точно подзывая к пиру на другую лучшую жизнь.

Она сегодня не пришла и не привела с собой подружек, но я ощутил слабое дуновение ветра и раскрыл ладони к нему, чтобы убедиться в своей адекватности и гармонии, которую хочу познать. Как в прошлом, когда я был школьником и мог точно предсказать мысли своего учителя, а потом задать ему столько каверзных вопросов, что ни один из них не остался бы на виду его чутья и без ответа. Так я тренировался сегодня и ждал своего недолгого английского ужина, чтобы потом прикорнуть в мягкой кровати с Луизой. Может в прошлом всё сложилось не так как я хотел, но мой дух был полон любви и отчаянно рвался наружу с прикрытой областью виска за волосами моей головы. Она немного помутилась и стало странно жарко. Я присел на край кладбища, где была захоронена Алеста и стал думать о своей современной жизни. Почему она не принимает меня таким как я хочу? Или за что мне вообще эти мысленные страдания по жизни нужны?

Так я просидел не знаю точно сколько времени, но стало темнеть и я увидел вдали летящих воронов. Не тех, которых я подзывал себе ментально, а настоящих, которые водили свой взгляд по клюву и ждали, что возьмут туда червяка или другое снадобье за расторопной ветвью немощной жизни. Прогулка полностью удалась и я насладился природой кладбища. Его успокоительной атмосферой и тонким ароматом чутья, в которое мог погрузиться я только здесь. А лёгкий мистический привкус карамельной тоски так и преследовал меня до самого дома. Когда я быстрыми шагами уже возвращался домой и желал сладкого сна своей скво или нужной женщине. Но любимую я спрятал далеко за спиной тёмной фантазии и ждал, что увижу её, как славный росток в будущем, где не буду один. В такой мечте можно было бы ожидать много неясных и противных подвохов, но жизнь шла чередой и я не нервничал. Я только курил постоянно и ждал свою звезду потерянного счастья, в которой смогу воплотить старые задумки или понять, как найти своё место в жизни.

Мой бизнес шёл немного нелепо, а магазинный воск из проходимцев менял в таком сюжете много лиц и все они сливались в один большой комок чести и предательства. Я жил с ним и не видел большего выхода, чтобы понять, что Эдуард хочет на самом деле. Графство Беркшир заставляло меня задуматься о новой профессии, которую я так не хотел осваивать, но нужно было думать постоянно. Жильё было дорогое и время шло не в мою пользу. Да и Луиза стала себя вести как-то странно, как будто хотела мне что-то сказать, но боялась постоянно и нервничала по пустякам. Мы жили в меру скромно и также говорили о своих повседневных делах. Может тому было и угодно, что в один из таких дней я пришёл по весне домой и увидел очень странное представление. Наша комната была почти пуста, а на столе лежала записка, в которой я явно прочитал о том, что Луиза уехала в Перу. Она долго думала и тщательно спланировала поездку, о которой я узнал уже позже. Но самое странное было то, что мне Луиза ничего об этом не сказала. Я сел после рабочего дня и стал прикидывать насколько дама оставила мой прежний образ жизни и когда она соблаговолит вернуться, как мне с ней себя вести?

На этой минорной ноте я позвонил Софи и пригласил её тотчас же к себе домой. Но та отказалась приезжать немедленно, сославшись на невыносимую мигрень и я решил это дело отложить. Ещё немного подумав я купил себе виски и устроил праздник холостяка, чтобы окунуться в свою свободную атмосферу говорящего ужаса. Он теперь говорил со мной каждый день через чёрного ворона, который прилетал ко мне и услаждал мой глаз своим обаятельным видом. Я конечно доверял себе больше, чем ему. Но ворон предприимчиво уклонялся от своих полётов и не хотел отпускать мою руку до последнего. Так я стал подозревать, что нахожусь в некоем состоянии гипноза и раньше такого не было. Когда я подсчитал все признаки моего нового состояния, то понял, что оно началось с кладбища. Я вывел себе формулу той старой графини, которую видел на надгробье и стал переживать всю боль той умершей девы. Может она умерла не в страшных муках, а может я просто пожалел её на своей никчёмной груди и уже не могу отпустить такую фривольную мысль. Как будто дама сама хотела бы познакомиться со мной при жизни, но не могла.

Виной тому были здания Лондона. Их тяжёлый и странный вид из старого камня успокаивал меня, но придавал больший комплекс тяжести, чтобы потом провести свою жизнь по кругу. В карму я не верил, но вот в перерождение зомби вполне мог бы поверить и думал об этом постоянно. Моё рождение тоже не было случайным. Я так застрял в детском символизме своего счастья, что долго не хотел избавляться от маминой юбки. Там я думал, что смогу притянуть к себе больше женщин через её сладкую харизму. Но жить в Нью-Йорке мне очень надоело и сам по себе, я как бы уехал в переживании личного космоса счастья уже другой любви. Она состоялась в Луизе, но радовала меня недолго. Я был обескуражен такой новостью о её отъезде, но ждал, что на следующей неделе мой рок судьбы преподнесёт мне много новых случаев. И будет, может, более объективным, чем я сам бы хотел для самого себя.

В таком расположении духа я позвонил на работу и взял на следующий день выходной. Я хотел отметить это событие отъезда, чтобы проникнуться атмосферой своей новой свободы. Вдруг, в дверь постучали и мне пришлось быстро открыть. На пороге стоял всё тот же знакомый джентльмен в чёрной длинной шляпе и держал в руках какую-то бумагу. На ней я увидел отпечаток своей зрелости и понятие, от которого сложного будет избавиться в будущем. Мне пришлось подписать документ о том, что я дал показания об убийстве Альберта и о том, что сам ничего не видел. Мой воздух пронзил оглушительный крик на улице. Там местная футбольная команда шла на тренировку и своими лозунгами напугала меня. Как стая маленьких и очень жужжащих жуков, что не хотят быть прилежными, а орут на улице и привлекают к себе точечное внимание прохожих и живущих в домах горожан.

Я устало зевнул и выпил немного виски. После Тома у меня осталось небольшое разочарование в жизни. Я сам не мог поверить, что подобные злодейства ещё процветают на улицах Лондона и их можно увидеть в небольшой округе на краю города. Альберта я не знал толком, но казалось, что знаю очень плотно и хочу ему довериться в такой странной ситуации и жизненной беде. Как будто бы слышал его голос с кладбища, зовущий меня на беседу о философском переживании жизни и смерти. Альберт меня не мучил, но вспоминая наши разговоры — я думал, что мог бы понять кто его убийца. Я тяжело вздохнул и расслабился, чтобы осесть в своём удобном кресле, а потом, притворившись ожидающим красивой дамы — опешить ещё немного для себя. Через два часа пришла Софи и мы трогательно стали беседовать о жизни. Насколько часто можно было бы угадать своими глазами всю сложность этой многомерной матрицы, которая тебя окружает. Она как будто засасывает внутри своими щупальцами твоё лёгкое тело, а потом выплёвывает его наружу, как мистический шар обязательства жить.

Я жил в таком шаре в графстве Беркшир и не хотел думать об ином своём потреблении алкоголя. Я просто исходил от тревожности, что выносить всю эту суету потребительского счастья стало неимоверно трудно. Настолько, что сам я не могу пережить такое лёгкое обязательство — подсматривать за чужими окнами или манить к себе много дам. Чтобы потом они сложили своё многомерное зрение прямо мне в спину и подумали о том, что я великолепный бабник. Может у них на личном счету. А может так же в жизни между словами и мнениями, чтобы в будущем выделить своим глазам как можно больше вдохновения и стать джентльменом номер один. Я стал таким для Софи. Мы странно беседовали, перекликаясь от точки вопроса до ответа, в котором потом соприкасались наши алые губы. Так мы могли говорить ночами и больше не нужно было ничего в искромётном сумраке слепой болезни длительной любви.

Софи осталась у меня до утра и немного прихорошившись с утра — стала нервно расспрашивать о моей личной жизни. Она так нежно поглядывала на то же окно, где я не так давно видел убийство Альберта. И ещё у неё быстро взъерошились волосы, когда она узнала, что всё не так гладко в моей настоящей и прошлой жизни. Я конечно не стал плакаться и отправил мадам на работу, на ту, где она могла бы гордиться сама собой. А может потом и мной, когда я смогу купить ей кучу дорогих мягких игрушек, чтобы согреть своим мужским чувством юмора. Так мы ни до чего не договорились, но весело провели вечер. Когда наутро мне стало одиноко и холодно. Я стал вспоминать Джейка и хотел посмеяться над ним, что Луиза уехала и больше он её никогда не увидит. Ни в Перу, ни на какой другой орбитальной станции, где можно будет купаться в объятьях маленьких бегемотов или трогать руками крокодилов прямо за их весёлую задницу.

С этой нотой внимания я позвонил Джейку, но услышал очень странные новости. К моему сожалению Джейк уехал в командировку в какое-то неизвестное место, а может и город. И когда он вернётся — тоже никто не знал на том конце трубки. Когда же я получил такие новости, в моём сердце что-то булькнуло и упёрлось опять на это злополучное окно. Где можно видеть не таких английских крокодилов, а тонны другого маразма, идущего по жизни с твоей рукой. Там, на самом конце ментального ужаса я думал, что справлюсь со своим средним возрастом и перепечалюсь, а может и перепечатаюсь в такой бы стенографии. Если совершу какой-нибудь добрый поступок или начну, например, необычный бизнес со своим закадычным другом. Но ведь он уехал куда-то далеко? И теперь я даже не знаю, кто будет на его месте? Может Дональд, но он был невыносимым занудой, когда напивался и ждал дам в свою опочивальню в ближайшем отеле. Или хотел пригласить к себе на ужин кого-нибудь необычного и опять отшучивался старомодными шутками о несбывшихся мечтах двадцатого века.

Но Дональд и Джейк были моими ровесниками, а мне хотелось чего-то большего, чего ты не можешь потрогать в жизни, но что не сможет тебя напугать. Создать дикий оскал смерти или собрать пучки каменного желания уйти под воду и больше не обращаться к людям на этой бренной Земле. Так я выпил ещё немного виски и мне пришла благородная идея пообщаться с мёртвыми. Собрать остатки ментальной энергии и провести некий эксперимент, чтобы потом отдохнуть своей сакраментальной личностью ещё больше и глубже. Я решил сходить опять на кладбище и сделать там ритуальный жест для дамы, которая мне понравилась. А была она баронессой Алестой. Я же был просто тщедушным дураком Эдуардом и менял постоянно свои желания на тряпки и фасон в новомодных магазинах неподалёку от своего же места торговли. Так я взвалил на плечи себе ещё одну небольшую символическую идею и позвал знакомого ворона.

Когда же эта птица посетила меня, то я увидел небольшие изменения в его окраске и понял, что меня в жизни тоже ждут небольшие изменения. Ворон сидел как-то криво на моей руке. Он всё время смотрел на меня и хотел мне что-то сказать. Такое сокровенное и близкое, что я даже опечалился. Ведь это было ментальное отражение моего детского сознания. Когда ты сам играешь в кружки или квадратики и не можешь посчитать до двух, а на помощь себе приводишь различные образы и мысли. Так моя мысль стала довольно трепетной и ровной, а я остался там на середине своего благородного тлена морали и любви. Я бы мог любить не только женщин, но и всех людей вообще, но сконцентрировался на своих проблемах. Которые изучал постоянно каждый Божий день, когда считал птиц во дворе поутру. Они были мне всегда такими приветливыми и ласковыми, что отражали весь сон моей лондонской души, но мнили о том, что и эта жизнь подойдёт к концу. К какому именно я не знал точно, но вывернул навстречу ещё одному пределу своих желаний. И там — ворон стал смотреть на меня ещё более пристально и благородно, чем раньше.

«Может это призрак не совершившегося будущего? Или тайна, о которой я должен узнать, но не могу и страдаю до сих пор, ходя по кругу своих мнительных желаний?» — так я подумал и смекнул, что неплохо было бы позавтракать и надеяться, что новый день принесёт мне ещё больше удачи и любви. Нет тайны, за которой можно так благородно спрятаться, как за своим ручным чёрным вороном. В нём есть какая-то печаль и благородная маска внутри тревожного образа тоски и самосожаления. Она гложила меня постоянно и я ждал, что следующий день станет для меня роковым. Может эта тень желаемого будущего и был я сам? Я не стал унывать по этому поводу, ведь ранние Эдуарды не унывают вовсе, а идут по дороге мудрости куда-то вдаль. Так и я стал собираться в дорогу, по которой мои ответы были мне приятнее, чем я сам с вороном в своей могучей руке.

Дорога через город заняла около часа и я стал немного опаздывать сам для себя. Ведь хотел подойти ближе ко времени, когда ещё не станет темно. Всюду за мной тащился смурной туман и тени нахлобучивали всё больше и больше, как будто тучи могут разразиться другой реальностью, но не знают, где находится окончание этой стихийной тоски. Я вынул сигарету и закурил, а мой смартфон показал мне шесть часов вечера. Так я купил красных роз. Целый букет, чтобы понравиться даме из призрачного прошлого. Она завораживала меня своей красотой и манила всё больше и больше. Не так как Софи, а немного мистически, чтобы приобнять за душу и показать всю сложность этой манерной жизни. Когда проживать ты её как бы не хочешь, но будешь постоянно думать о прошлом и верить, что готический дух реальности поглотит твои проблемы или умрёт сам по себе. Но я не хотел умирать ни для себя, ни для кого-то другого. Только вид необычной смерти на улице смущал меня и останавливал на каждом перекрёстке, чтобы молчать и думать о этой несовершенной жизни.

Я подошёл к воротам кладбища. В графстве Беркшир стояла хорошая погода. Был сентябрь или казался таким же бесчестным и маленьким домом местного хозяина, где много тепла, но оно куда-то утекает из-за непредвиденных обстоятельств самой погоды. Мне захотелось выпить и я немного осушил виски. Потом вдохнул этот резкий аромат кладбищенского воздуха и понял, что пришёл сегодня по адресу. Розы пахли многомерной жалостью к моей личной жизни, но сделать я так ничего не мог. Ведь на двух стульях не усидишь и, быть может, это Луиза уже нашла там себе местного ухажёра и ласкается с ним на тропической жаре. Пока я сражаюсь с призраками прошлого или жду, что они поглотят мой разум навсегда и не оставят даже мимолётного ворона, чтобы поговорить с ним наедине. Мой голос суховато прорезался и я отпрянул от туманного вида кладбища. Видно в ту пору много людей туда приходили и стояло какое-то цветочное омовение напротив маски благодушия и времени — куда смотреть совсем нельзя. Но ты смотришь и смотришь всё время, не оборачиваясь, чтобы потом сделать шаг в эту длинную мостовую и принять наконец таблетку из должного благополучия и любви.

Я и сам принял такую, когда подошёл к своей знакомой могиле, чтобы перечеркнуть прошлое и будущее навсегда. Там была Алеста и смотрела на меня своими зелёными глазами, как будто говорила, что нет в жизни счастья. Но чтобы я сам не отчаивался и не ждал своей кончины наедине с расторопной нежностью второй половины в любви. Деревья уже обросли новой пеленой тумана и жёлтые листья падали прямо мне за шею. Может они тоже хотели что-то узнать, наподобие космического разума, но постоянно думали о лучшем символе для человека как венца природы. Там на самом краю благополучия я вырос в Нью-Йорке и был настоящим джентльменом, о котором можно было бы слагать легенды и речения. Но я не зазнавался, а тонко спрашивал свой мозг о перемене, которая случилась со мной после отъезда Луизы. Она была довольно притягательна и любвеобильна. Чем может помогала мне выжить в такой пустыне слов между людьми, бизнесом и магазином игрушек. Тогда бы я слонялся вокруг такой матрицы более галантно и не переживал о прошлом, но всё уже произошло.

Через десять минут я сжал цветы в своей небольшой руке и положил Алесте на край надгробия, чтобы показать, что очень признателен столь великовозрастной даме и могу быть ей чем-то полезен в будущем. Она как будто подмигнула мне и немного посмеялась, а потом украдкой немного отдалилась по ту сторону своей могильной пропасти тщеславия и боли быть просто человеком. Так рассуждать было бы очень обманчиво и строго, но я думал, что смогу пережить расстояние большего ужаса, если брошу Софи. Ведь Джек постоянно говорил мне, что не в дамах настоящее счастье, а только в закадычных друзьях, которые приходят тебе на пользу каждый раз, когда ты не можешь выдержать этот странный и очень хлопотный мир. Там же я думал удалить все фотографии Луизы из социальных сетей и больше не вспоминать о ней, как о принцессе из моей небольшой молодости. Которая уже закончилась или, быть может, продолжается, но будет идти кривой полосой наверх.

Этой полосой я пришёл сюда, очень кривой, где немного опёршись на свою благородную душу — выманил тонны юмора, чтобы прожить ещё немного лет со своей головой наедине. Там внутри сакраментальных мыслей прячется постоянно одна и та же благородная дама, имени которой я не знаю, но очень хочу познакомиться с ней наяву. Тут, я увидел, как золотыми лучами надо мной разошлись осенние облака и луч коснулся моей тревожной души, чтобы осветить этот серый камень. Когда ты не можешь притвориться и ждать своих сомнений, но веришь, что даже готический ворон вернёт тебе случай пройти свой путь символизма наедине и не будет тебя трогать до последней минуты вздоха. Я помнил всё, что делала для меня Луиза, но так огорчиться я не мог. Просто был один и метался, что есть силы на последней тени своего благоразумия ждать даму сердца и кричать в воздух невпопад.

В этот день не было ничего странного, но внутри надгробия было так тихо и пусто, что тени не могли даже колыхнуться от меня наедине. Они просто оказались у меня внутри и стали спадать, как маленькие слёзы прямо на фотографию баронессы, чтобы я мог мечтать о ней часами и грезил в тонко выщербленной полосе своего мимолётного ужаса смерти. Она не касалась меня своими пальцами, но пыталась отжать минуту за минутой, чтобы увидеть, как проявятся звёзды на небе и станет неимоверно темно. Когда внутри космической преграды нет ни одного человека, но есть только дух старой Вселенной и он огибает твой сокрушительный разум человека. В ту пору мне было занятно искать в себе образы ментального противоречия, а потом сравнивать их с другими людьми. Когда они сами не знают чего хотят, но преследуют меня и обожают моё чувство юмора, где-то на затылке вдетое в краплёное пятно ментальной схватки с безумной нитью аллегорий жизни человека.

В такой пирамиде я видел зачатки самой настоящей любви и принимал там прямое участие, чтобы по образу жизни выключать своих ментальных врагов и включать только смелое бахвальство. Которое сможет меня в дальнейшем привести на новый уровень самоосознанной мысли быть джентльменом. Я расхаживал туда-сюда и думал о Софи, потом думал о своей работе, но всё никак не мог там успокоиться. Как будто кто-то схватил меня за шкирку и требует большего от жизни, того, что дать я сейчас не смогу ни при каких обстоятельствах. Так я понял, что нахожусь под гипнозом. Он был вызван не мной, а тем теплом, которое шло от кладбища и охраняло мой социальный покой внутри. Я не был набожным, но ощутил присутствие некоей силы вокруг себя самого. Там же я считал нормальным закурить и выпить, чтобы отчётливый ворон на моей руке так же пригорюнился над странной баронессой, которая меня сегодня успокаивала. Она наверно не знала, что есть на Земле старый мир призраков и ведьм, ведь была воспитана явно в хорошей семье. Но думала пройти эту жизнь достойно и внутри держала тот же свиток морали, что и я сегодня держу в руках, как букет алых роз. Он источал такой сильный запах, что мне стало дурно от сладковатой прозы этих лет. От того, что я не могу ничего сделать и боюсь просто своей тени, когда нагибаюсь и вижу птиц рядом со своим телом.

Может они также стали пирамидой моего сознания и не верят больше в чудеса этой старой жизни и ощущения, что больше прошлое не вернуть никогда. Там внутри чёрного парадокса стынет много вековых утопий и к слаженному входу можно подойти только через этот могильный свет. Когда ты сам, как человек не знаешь кто его создаёт, но видишь как плавно гипнотическое облако завораживает твой взор — этой вековой установкой на лжи. Я конечно врал себе каждый Божий день, но сознавался не очень часто. Может люди в магазине также требовали моего исполнения обязанностей быстро и слаженно. В такой частоте поворотов и линий, что не хочется больше выходить из своей скорлупы на улицу на следующий день. А там, быть может, и Софи также приготовилась помогать мне, искать мою начинку из бургеров или ждать горячий кофе в местном кафе. Я нисколько не сомневался, что подобные похождения на кладбище станут для меня презрительной улыбкой и обойдут мою спесь внутри говорящего эго мужчины.

Этот мужчина хотел решить все свои проблемы как можно быстрее. Как будто бы стремительный юрист бежит и не спотыкается на каждом своём повороте, но думает, что нежность внутри опережает дух благородного воина, чтобы молчать. Я молчал для себя самого и не думал, что смогу олицетворить сегодня природу мужества внутри готического кладбища. Которое заполнено потусторонним верхом цинизма не прожитой жизни и строит такую форму аллегорий, что в каждой такой сказке можно увидеть много английского чутья и стать себе довольно благодарным человеком. Где и сам ты не множишь свои проблемы после себя, а впереди стоит твой верный чёрный ворон и подсказывает — что тебе сделать в будущем. Солнце начало садиться и обнажило мой мозг полностью. Я немного подался назад, чтобы отойти от запаха цветов и увидел краем глаза тень поодаль слева от себя.

Она проскользнула так стремительно и ярко, что запретные силы стали мелькать с ещё большим чувством харизмы, чтобы понравиться этим вечером настоящему джентльмену. Потом ободрить его степень бахвальства и приструнить тёмных тараканов в голове, которые хотят приобнять тебя побольше, чем сам бы ты мог это сделать в личной душе. На улице пахло свежестью и мнительный мир казался мне блуждающей букашкой, которую нужно непременно наказать. А потом продавить на своих мыслях, чтобы больше она не проявлялась никогда и не учила мой мир своей нелепой важности. Вокруг надгробия стало как-то темно и жутко. Я снял рюкзак и поел немного бургеров, но в горле застыл нелепый комок. «Может это моё будущее — уже не входит в горло и не требует большей добавки извне?» — подумал я лихо и очутится внутри своей чёрной тени. Я быстро провалился в неё, как в другое измерение и спрятался там, на самой оконцовке мнительности быть другим Эдуардом, но иметь много соображений на свою тихую и счастливую жизнь. Там было всё: и работа, и друзья, и встречи, но не было только Луизы. Вдруг, мне стало мерещиться, что я нахожусь в другом измерении или сплю таким чутким сном, что нельзя в него сразу провалиться. А можно только дотронуться своими костлявыми руками, чтобы приободрить матушку смерть. Которая смотрит за тобой каждый день и молчит, пока ты не отдашь ей часть своей неземной прелести в образе человека.

Я был обескуражен такой тёмной формой сознания и думал уже, как смогу выбраться наружу. Туда, где буду в безопасности смотреть на свои тощие ноги и идти обратно домой. Тут, до меня донёсся некий голос. Он был женский и сказал мне, что дальше меня ждут по жизни приключения, и что я никогда не буду жить один. Так я простоял много часов и не понял такого случая маразма. В нём можно и не жить вовсе, но соблюдать точную харизму внутри своего мужского характера. Я видел всё как изнутри, своим светом тела, которого наяву не вижу и не ощущаю. Он обволакивал меня и проносил мой вечерний пейзаж, задолго до того, что могли бы сделать другие люди на кладбище. Когда бы тени все растворились, и не думали, что за каждой такой каменной стеной много свёртков с мертвецами. И что они хотят узнать тебя поближе и приобщиться в твоей ментальной разнице быть человеком живым и быть человеком мёртвым.

Там же, на этой глубине морали и я стал сегодня вынужденным мертвецом. Может потому, что лондонский холод сковал моё жалкое тело и оно стало бледно белёсым и тонким, как слой ватных трубочек мороженого за гроши. Я одёрнул свою руку и увидел опять чёрного ворона. Тогда я понял, что вернулся в свою реальность, где ментальный образ помогает мне искать предшественника болезни в своей голове. Может быть он не думал о моём нелепом положении, но я уже хотел уйти домой. Как, вдруг, услышал опять этот приятный женский голос. Он сообщил мне, что Джейк теперь любит Луизу и что они будут до смерти вместе: говорить и жить на одном языке, также правильно, как их учили в молодости их родители. «А я и не думал, что у Джейка есть корни из Латинской Америки», — подумал и обрезал сам себя, чтобы притронулся к маразму такой повседневности в жизни. Она окружала меня везде, будто ждала, что со мной что-то случится. Я не думал о плохом и не надеялся звать на помощь, когда она точно ко мне не придёт.

Я вздрогнул и понял, что пора идти домой. Попрощавшись с баронессой и сделав поклон — я выманил немного времени у себя самого, чтобы ещё немного подумать о ней. Всё таки такой холодный и пронзительный воздух окутывал меня сегодня намного глубже и обдавал приятным гипнозом, чтобы обвивать потом свой лондонский смог и говорить уже о существующих вещах в голове. Так мысли ходят из стороны в сторону и мелькают по соседству, как дети, которые хотят понять своих родителей. Даже когда они постарели и не могут выполнять сложную работу изнутри. В таком положении мог бы и я оказаться, но думал о милой баронессе и о её зелёных глазах внутри сегодняшнего прекрасного вечера. Я ушёл также быстро, как и вернулся, но голос в голове продолжал играть всё с той же силой. Тогда я поверить не мог, что Джейк уехал с Луизой в Перу, но подозревал что-то такое и в глубине души уже сомневался, как мальчик.

Уже находясь поздно ночью в своей квартире, я думал, что смогу понять такое мистическое озарение и пойти на поводу у милой дамы Алесты, чтобы поверить ей ещё больше. Она напоминала мне одну девчонку из детства, в которую я был безумно влюблён. Но тогда считал себя слабее её по духу и ментально разочаровался в таком мире благородства отношений. В ту пору у меня было всё, но не было лондонского холода и смога. Не было той атмосферы старых замков и камней, которые своей странной древностью могут затмить даже страшные опасения в жизни. Когда они приходят к тебе наедине или мелькают, как призрак, чтобы устрашить этим всё больше и дальше. На этой ли Земле я жил — даже не знаю, но наутро мне захотелось позвонить Луизе и спросить, что всё таки происходит на самом деле? Я оделся и принял душ. На небе не было ни облачка, а моя тень так ярко отражалась в местном зеркале, что послала мне мнительное подозрение, что со мной что-то не так.

Случилось или случается постоянно, в том, чего я не жду. А может это просто Том меня обесценил своим дедуктивным рассудком и не понял всю скорбь такого маразма прохождения жизни. Когда может живёшь только от убийства к убийству и не манишь своими сверхъестественными способностями этот ветер из преисподней, а только молчишь. Луиза также молчала в трубку и корёжилось что-то в тени такого милого благородства. Я решил пойти на работу и не стал больше праздновать её отъезд, а когда вернулся то увидел небольшое сообщение. Оно было на автоответчике, так прискорбно создано и опрометчиво призвано меня будоражить и дальше. Ровно до той минуты, пока я его не прочитаю вовсе. В нём говорилось, что у Луизы непредвиденные обстоятельства, и так она решает свою жизненную проблему — быть человеком не на своём месте, позабыв даже о тех кто рядом. Сейчас я не был с ней рядом, но хотел узнать более подробный сюжет такого поворота судеб.

Луиза была непростой и очень меня удивила своим нахальством. Помня, что мне пришло от Алесты — я стал рассуждать, как настоящий спиритуалист или маг, от которого мертвецы отходят на полторы комнаты и ждут, что вечность никогда не наступит. Она наступила для меня, когда мне позвонила Софи. Мы мило разговорились и стали думать о том, что можно бы уже жить вместе. Или сладить внутри прелестной основы мира надежд — обнажать сердца не друг другу, но своим ментальным врагам. Я не стал записывать во враги Луизу, но лондонский смог подсказывал мне, что это придётся сделать уже в будущем. Там же, где на самом краю не остывшего ужаса ты сможешь увидеть свой склепный идеал смерти или понять его чарующую форму многозначности быть живым человеком. День задавался нескладно и было — то жарко, то холодно. Где нельзя поднять глаза выше своей непроходимости жизни, но ждать, что лучше ты сам сможешь сделать только через силу.

И такая сила появилась у меня. Я сам призвал её себе на голову или хотел призвать тайно и она стала моей спутницей жизни. Где-то в глубине души и мог бы запятнать там и Луизу, но не хотел. Ведь выдержать этот бардак было совсем сложно, как подходящее сорокалетие. В нём я не видел оценки быть мирным гражданином, но искал точный намёк на свою свободу от бизнеса в магазине. Чтобы потом стать ещё более счастливым и богатым самому для себя или не выжить больше никогда. Так я мог часами смеяться над своей жизненной харизмой, то опуская её на дно колодца, то поднимая изнутри такого же счастья быть джентльменом. Я сложно обвивался такой грациозностью, чтобы сделать прыжок в будущее и стать себе более полезным человеком. Внутри которого будет всё и не будет невротического чувства превосходства, а только мораль весенней юности, как постылый манер быть лучше идеалов в самом себе.

Остановившись на такой милой ноте я не думал даже идти дальше, но предложил моей подруге жить вместе. Мы стали собираться и приготавливаться к такому волшебному событию. Ведь возвращаться в Нью-Йорк я никак не хотел. Там был заброшенный сквер и пустырь около моего семейного дома, который напоминал мне о старых болезнях гордости и тщеславия, а потом нагонял просто тоску. Может по своей современности, которую я так хочу нанизать на себя и стать модником. А может потому, что я ещё не совсем оставил позади свои детские переживания молодости. Они рылись в моей голове и хотели выпрыгнуть наружу, где могли бы увидеть милую Алесту или Софи. Мы решили всё также быстро, как это смогут решить соперники в битве за власть. В таком расстоянии и лежать было бы неудобно, но я предпочитал просто молчать и не вызывать долгого подозрения внутри своих внутренних желаний. Там же роились новые тёмные мысли о замысле Луизы и дёргали меня за плечи. Каждый раз, когда мне было тяжело даже думать о таком соперничестве в своей голове.

Прошло пару лет и Софи обрела такую молодость с рождением ребёнка, что ей стали завидовать все вокруг. Она конечно не хвасталась, но сияла, как ветреный апельсин, который может менять свою окраску внутри категоричности не сложившейся жизни. Там же я ждал постоянно, что ворон нашепчет мне другую тайну о Луизе, но этого не происходило. Мы проводили свой досуг также как и раньше, а я любил курить дорогие сигары и млеть от своей ненадобности, как мужчина по жизни. Так я мог бы самоутвердиться, если смеялся или серчал, но Софи улыбалась и в её глазах быстро отражались те же блики ментального сходства — быть мне угодной матерью и последней надеждой на хорошую жизнь. В такой политической картине, может даже самый старый вид консерватизма казался мне не таким уж больным и хилым, а дамы вокруг мелькали, чтобы только развращать моё тонкое и слепое самолюбие.

В тот вечер я лежал на диване и смотрел по телевидению какую-то программу под необычные виды спортивных игр. Под то как можно разнообразить свой досуг и не делать из этого опасности вокруг себя самого. На такой ноте во мне собралось много воздуха и я, как лучший спортсмен начал признаваться себе в любви. Так я прижимался к дивану и ощущал тонкий трепет своего существования, но всё не мог понять, что именно тревожит меня больше. От Луизы не было никаких новостей и я уже почти что забыл о её существовании. А Том также пропал, и не слышно было — выяснилось или нет кто убил тогда Альберта у моего окна? Прошло много лет, но этот завиток воспоминания тревожит мою душу, как чёрная капель. Где в каждой капле ты не можешь забыть собственные ощущения, а просто лежишь на диване и думаешь о новой встрече с судьбой. Какой именно я ещё не знал, но подозревал, что мне придётся помучиться, чтобы найти этот открытый ребус и разрешить его материальную структуру в свою личную пользу. Как это делают многие люди подсознательно, но не верят в свою силу духа, а только пленяют моральный свет позади неоконченной пьесы — быть дураком для кого-то другого в жизни. На этой стороне мне было всё понятно, но от той стороны никто ещё не отдалялся также трепетно и по-детски. Я прислушался к себе самому и нашёл быстрый выход из случайности внутреннего космоса. Который жужжит или мычит, когда ты ему достойно в своей жизни никак не помогаешь, а просто живёшь по представлениям своих родственников или друзей.

Около девяти часов вечера в мою дверь позвонили. Может это была Софи, но она уехала к своим родственникам на пару дней или кто-то ещё из соседей.. Мне показалось, что что-то странное приближается ко мне и внутри пересохло в горле. Как это может быть с каждым порядочным человеком, который хочет понять, что ему делать и как стать ещё более порядочным на свой счёт. Я быстро встал и пошёл к двери. Но что-то в груди забилось и сказало мне, что открывать не нужно. Странная оплошность или маленькая тень проскочили опять около меня. Так, что я смог краем глаза из-за плеча увидеть это столпотворение частиц и быстрым движением ресницы смахнул оттуда свой пучок нервного переживания. Я спросил кто находится на той стороне двери и немного улыбнулся сам про себя. Там был мой старый знакомый Дональд. Он также потёр свой чёрный ус и приготовился мне рассказывать всякие случайности и одиноким взглядом переводить между ними свою циничную и щепетильную руку. Чтобы потом подогнать очередной позёрский вымысел о странностях нашей городской жизни или предложить опять махинаторский способ для заработка.

Мои ожидания почти что оправдались и я увидел много бутылок пива и также несколько приспособлений для мыслей, чтобы их распить в удобной компании. Так мы стали выяснять что к чему и уподобились двум нелепым бизонам, которые всем хотят перейти дорогу, но не знают как это сделать, а только молчат. Молчал и я в свою трубочку детского воспоминания и ждал, что не сойду с ума день на день, но приглажу гриву к своему ментальному начальнику. Так мы договорились, что наутро у меня уже болела голова от выпитого, а всюду валялись обёртки от бургеров и странный запах прошлогодней ёлки, которую так любила наряжать Софи. Она наверно была бы счастлива увидеть у себя дома Дональда и понять, что такое воспоминания и с чем их можно принять наедине с беседой друзей. Уже светало и я решил задать Дональду странный вопрос. Точнее я спросил его о Джейке и о том, что бы он подумал насчёт моих сегодняшних дел с бизнесом. Вопрос был с подковыркой и я начал медленно его раскручивать. Так медленно, что даже маленький сурок сжался бы и убежал восвояси, а я пристально смотрел Дональду в глаза и ожидал ответа на свой вопрос.

Тогда Дональд с необоримым мужеством и такой же неуёмной сорокалетней харизмой сказал мне, что Джейк уехал с Луизой далеко в другую страну и видно больше не вернётся. Будет высылать письма периодически или искать повод пообщаться через интернет. На этот откровенный посыл — я сжался и сел в кресло. «Видимо только я один такой дурак на свете, что ничего не знаю. Когда вокруг все всё знают и давно обсуждают в интернете. Не так уж прискорбно думать себе этот факт, сколько говорить об этом с Софи», — на этой странной мысли я повернул голову к Джейку и пожелал ему всего хорошего в поисках его фантастического бизнеса или нелогичного заработка денег. Который он любит навязывать своим друзьям или щепетильно приспосабливает сам для своей человеческой харизмы. Вроде бы у него всё было хорошо: и семья, и дети, и родственники с друзьями в полной обойме, но чего-то странного не хватало и поэтому он грезил внутри головой. Дональд видно так приспосабливал свои мысли к этим странным ситуациям, чтобы вести внутренний разговор на отдельных слоях личности, а потом смыкал свой трепетный мозг уже на середине разговора, чтобы понять как на это отреагируют его оппоненты. Но мне было всё равно, я читал постоянно в его глазах неуверенность и мечтал прийти на помощь другой внутренней свободе.

Она конечно не как статуя завораживала меня, но манила своей харизматичностью и держала в огне мысленного дня трогательные точки одного и того же маразма. Так я привык сам к себе и уже начал понимать, что становлюсь немного старше, а мой возраст выдаёт во мне — ту черту, которую я хочу забыть до конца. Но такого конца я не вижу, а крайность Эдуард видит всегда и говорит о ней, как о сладкой конфетке, в чьих руках он сможет подержать её и налить свободы в стакан побольше. Я проводил Дональда и мы стали также трепетно отвечать сами себе на разговоры, потому и молчали вслед, а потом и вовсе разошлись. После этой встречи у меня в душе остался серый осадок и небольшой всплеск иррациональности мог бы мне помочь. Я даже стал подумывать о новой работе. О том, что я могу полезного принести обществу, если сам захочу принять на свой счёт ещё немного благородных дел. В такие минорные минуты пот капал у меня со лба и я расстоянием в сто миль думал о своих личных переживаниях. Как их понять и как уподобить внутри разомкнутых рук, которые всегда сложены перекрещено на груди.

Мои ментальные вдохи дошли до самого желудка и я понял, что вернулась Софи. Она словно бабочка впорхнула и заняла свой женский трон привилегий, а потом подалась на меня всем видом и показала обновлённого сына. Джереми заёрничал и написал кругами сердце передо мной, чтобы инфантильно показать свою гордую улыбку или восторг. Он точно думал, что это сработает и это стало меня успокаивать. Я ощутил всю прелесть отцовства и решил, что рядом будет точно не Луиза, но что-то постоянно вкрадывалось в меня другого, того кто был недавно на кладбище. Я ходил туда нечасто, но думал, что огонь гипнотической жадности заберёт всю мою тоску и я буду просто переживающим свой кризис возраста. Обычным англичанином или странным пройдохой, который работает в магазине и ждёт чуда над своей головой. Оно так и не произошло, я выдумал много новых сожалений для самого себя, но совсем отучился критически думать. И тут, в мою дверь опять позвонили.

На пороге стоял Том в своей коронной чёрной шляпе и решал, что будет для него крайней точкой разговора внутри. Я не сразу понял, что он от меня в принципе хочет, но решил, что он просто обдумывает старое убийство или ищет дополнительную информацию. В ходе разговора Том как-то нелестно на меня посмотрел и перевёл глаза на Софи. Потом он сказал, чтобы мы уединились и пошли разговаривать в более подходящее место. На кону стояло немного и я решил пойти с ним в местный бар. Он был недалеко на соседней улице и назывался «Real Time». Я как Эдуард конечно не совершил кругосветного путешествия, чтобы объяснить полицейскому точку зрения, о которой, быть может, он и сам догадывается. Но Том предположительно принял мои слова очень критично и сжался прямо за столом в баре. Мы мелькали там между огней небольшого холла и путались в немыслимой точности музыкального сопровождения. Когда я то и дело отходил в уборную, чтобы понять что происходит на самом деле со мной и с моим чутьём. Оно меня конечно же подвело.

Уже через час после нашей беседы Том стал предъявлять мне обвинения и доказывать, что именно я спланировал это убийство. Что люди, которым было поручено это сделать ещё не пойманы, но все улики показывают на меня. На этом ответе я нахмурил лоб и поддался даже небольшому смешку. Я не мог поверить в такую расстановку лжи и никак не преследуем ничтожной новостью — хотел быстро всё изгладить и решить сам. Но мои поползновения относительно денег Том быстро отмёл и дал понять, что он не поддаётся подкупу, а также говорит лишь правду и соблюдает свои права, как законное мыслесопровождение социальной любви. Любил ли Том кого-нибудь я не знаю, но он точно знал о своей свободе, точнее о том, кто мог бы её дать ему в случае если я окажу быстро сопротивление. Я почти собрался и сказал ему, что готов всё подтвердить в участке, но на повинную добровольно не пойду, так как считаю себя невиновным. Том лишь пожал плечами и уставился на мой смартфон, чтобы изучить там записную книжку. Мысли летели куда-то не туда и я не понимал, что происходит. Но принять эту реальность как таковую не мог до конца и сжимался в своей нелепой скорлупе, чтобы кричать так больше и дальше, пока совсем не оглохну от звука собственного голоса.

Шли минуты и мне становилось всё нелепей и хуже. Я уже забыл про свою семью, но искать глазами посетителей перестал. И вот, мы отправились в полицейский участок, где я прошёл немного объяснительных разговоров и снял с себя все точки выхода и входа в ту реальность, которую я больше всего ненавижу. Эта реальность была — смотреть из окна туда, где всегда холодно и слякотно, где летают тяжёлые птицы и не дают теперь мне покоя своим криком. Там же я нагнулся, чтобы покурить или понять, что в этот момент моя вторая половина думает, что со мной всё нормально и путно. Меня осенило трудное волнение и качество жизни, к которой я привык — поставило мне точку иного входа чем через чёрный тупик внутри кладбища, где я любил гулять. Там же у меня было прозрение или оговорка, что в себе я не найду выхода или входа, а буду постоянно мучиться, пока мои враги будут мне ставить палки в колёса. Так и получилось, я стал вспоминать всех своих соседей.

Я уже вспомнил почти их всех, и маленьких и больших, но больше всего мне запомнился друг Каллум. Он был самый осторожный из всех и моложе меня на десять лет. В его глазах также отражалась картина сожалений о прожитой жизни, о той которую я потерял и никак не могу найти. Там была Луиза и много мрачных крокодилов. Там был Джейк, который всё таки меня окончательно обманул и в такой ситуации мысли и вовсе выходили из под контроля, чтобы собраться в тёмный астральный пучок и вовсе вылететь из моей неокрепшей головы. Через неделю ко мне пришла Софи и сказала, что меня смогут выпустить под залог, но придётся немного потерпеть. Я собрал силы в кулак и вымучил свою последнюю ночь в участке. Там мне приснилась Алеста и опять позвала на кладбище, чтобы объяснить как я могу исправить свою жизнь. Если она вышла из под контроля и никак не вяжется с той предыдущей, что я нёс в своих мозгах и думал, что это хорошо. Где-то в глубине таких сожалений я не мог понять как выпутаться из странного дела, пока не могу дозвониться до Луизы. Она ведь не на много меня моложе и делает всё также, как и я сегодня в муках наверно, теперь уже в Перу.

Когда я вылупился из своей английской раковины, то понял, что нахожусь дома на знакомой мне улице и не могу выдернуть свой последний волос на голове. Может у меня их было слишком много, а может так было нужно для дальнейшего расследования. Я начал его понемногу и быстро приспосабливался к новой информации. Там же, на знакомой мне закорючке ставилась и плавное тире, чтобы напомнить мне, что всё в мире относительно. Также как мой нос или мой характер, в котором много чопорности или невыносимого ужаса — быть последним человеком, умеющим думать на этой улице. Так же Эдуард размышлял и о будущем своего ребёнка, о Джереми. Где тонкими пальцами можно было посчитать всю несхожесть жизни моей и его в одинаковом возрасте. Может молодость далась мне трудно, но была полна необычных дел и знакомств, а теперь только бесконечный детектив и навязчивая улица, из-за которой моя семейная жизнь не складывается. Мечтать конечно не вредно и я понимал, что вторую половину жизни проведу как-то по-другому, чем ранее. В моих глазах отражалось не только солнце, но и свет, в котором можно было увидеть Алесту.

В эту ночь она мне очень снилась. Был январь и я решил пройтись туда ещё раз после новогодних праздников. Будучи постоянно в состоянии лёгкого опьянения — я мечтал пройти целый квартал незамеченным, чтобы потом, превратившись в призрака сосчитать до двадцати и улететь к чёрту из этой наглой Вселенной. Оттуда мне возвращаться никак не хотелось, на кладбище я почувствовал тепло камней и тёмные лучи успокаивающего тона своей не проходящей болезни. Я не был готом и не мечтал им стать, но моё тёмное представление о жизни давило в груди, чтобы природа приняла там мысленное превосходство и дала мне ещё надежды выпутаться из этого мысленного беспокойства. Уж чего бы я не мог пережить — так это расставание с Софи, но мчался как на последнем поезде своих надежд на лучшую жизнь. Там было всё, а магазин менял окраску из чёрно-белой на более цветное отображение верности и преданности между людей.

Меня никто не забывал на этом острове мысленной невзгоды и я представил, что бы могла сказать мне на этот счёт Алеста. Она тихонько послала ко мне чёрного ворона и он опять проявился на моей правой руке. А потом он сам заговорил со мной и припомнил кучу всяких недоразумений из прошлого. Оказалось, что многие соседи видели меня постоянно из окна моей квартиры. Они конечно сказали всё Тому и навели подозрение, чтобы лучше понять кто на самом деле является убийцей того Альберта. В такой ситуации слушать было бы странно и я переключился на тайный символизм внутри себя самого. Чёрные раскаты как волны нагнетали моё воображение, пока полностью не вывели спонтанный выход из этой реальности туда, где нет ни одной души вовсе. «Может я теперь даже увижу там Альберта? Или пойму, что ему нужно от всех нас, оставшихся в живых на этой Земле?» — подумал было и сам засмеялся себе в ответ, чтобы пригорюниться ещё больше и дальше, что пью постоянно один и в таком одиночестве пребываю. Не то, чтобы Луиза мне постоянно запрещала делать это, а то, как я мог обнаглеть и пуститься во все тяжкие, набрав там груз совести. Меня сегодня обескураживало и давило, чтобы менять постоянно маски совести и думать о том, чего я никогда не смогу выполнить.

Не мог я только дать себе ответ — кто я такой на самом деле? Где мои грани фантастического гения, который ведёт меня на эту английскую землю и даёт мне прохладный воздух, чтобы обещать что-то иное? В таком же среднем возрасте или полностью выгибаясь, как пантера, чтобы ворон на руке говорил только личную правду. Я подозвал его всё ближе и ближе, и вот, он наконец разразился гневной тирадой. Оказалось, что Луиза была в конфликте со многими моими соседями и мечтала уехать поскорее в Перу, гоняя меня из угла в угол, что я постоянно напиваюсь. В том то и кроилось странное подозрение, что многих можно было обвинить, но никто не взял бы на себя вину. Только подозрение, как алая тоска своими слипающимися тенями мелькала из угла в угол и ждала меня на странном повороте. До суда ещё было много времени и я мог самостоятельно поискать улики насчёт этого странного убийства. Когда я обошёл всех в доме, то не понял кто мне врёт, а кто нет.

И теперь, сидя на кладбище я также не смогу понять в игре со множеством неизвестных — кто на самом деле убийца? В таком забытье я просидел много времени, стало темно. Да так, что ноги мои прилично замёрзли. Они наверно тяготели к другой реальности, к той, где нет Алесты. Когда бы эти зелёные глаза не завораживали меня и не томили, но мучили из ночи в ночь и приспосабливали мою жизнь к другому логическому заключению. В этой жизни логики почти не было и я упал в сознательный космос. В ту дверь ещё никто не заходил. Чтобы спрятаться туда я опять вызвал чёрного ворона и он принял мой бой, как не отверженную монету внутри строгости — расти над своими капризами и мечтать прожить жизнь достойно. Я хотел прожить её не как все, мечтал приобщиться к любви, как дозорный или следователь, но искал всё время подвоха. Когда ворон прилетел, то был немного взбудораженным и его перья отливали каким-то синевато-фиолетовым признаком добра. Я подумал, что это предчувствие лучшей жизни так действует на меня и успокаивает мои старые нервы. Там же я задал несколько вопросов ворону и сам себя удивил на этот раз.

В ответе я услышал свою собственную логику и вывел формулу личной выгоды, что хочу понять или принять от этой жизни. Когда смотрюсь туда, как в зеркало и отражаю в любви тонкое преимущество — быть сегодня немного серьёзнее. Может Джейк также хотел быть брутальнее и лучше, чтобы потом уехать жить с Луизой, но это осталось за рамками моих догадок. Под конец моих догадок я услышал в трубке смартфона Тома и очень удивился на сей счёт. Он искренне хотел меня обрадовать, что нашлись новые улики по моему делу и меня теперь не обвиняют, но будут держать в курсе до суда. Я успокоился и понял, что облик чёрного ворона говорит чётче, чем мог бы другой человек всем своим видом подать или принять на свой счёт. Там же я стоял одиноко посреди улицы и говорил с Томом, чтобы ощутить ту прелесть ночного Лондона и его внимательный шум машин. В которых можно лишь погрязнуть или утонуть, не выслушивая этот облик мрака, как последние точки выхода и входа в ненадлежащее бренностью клеймо.

В таком клейме меня сегодня не было. Я отделался лёгким испугом и неумело вышел из своего состояния «окна». Там было много воспоминаний и надежд, там были звёзды и детские переживания, но не было спокойной жизни. Мне думалось, что я и дальше переживу этот мир, где не буду долго мучиться от вспотевшего лба, но и этим не грезил. Том предложил отметить это событие в баре на следующий день и я согласился. Я был так рад, что потерял ощущение близости сам собой, со своим временем и внутри уже не мог доверять своей интуиции. В тот же день Софи сказала, что будет мамой во второй раз и этим научила меня повторной жизни. Как небольшой глоток воздуха, я схватил это сожалеющим тоном о себе или пронёс весь свой прыжок через космос прямо перед её глазами. Чтобы потом больше ничего не хотеть и не иметь — после ментального самоудовлетворения, накрапывающего, как мелкий дождь за окном.

Я нашёл в джинсах пачку сигарет и закурил, посматривая на своё окно издалека, но никак не приближаясь к нему. Я не хотел видеть это огнедышащее животное, которое своими тёплыми руками чуть не загнало меня за решётку. За ту, где моя грань реальности никогда не пересечётся с реальностью убийцы. Так я постоял пять минут и открыл ещё небольшую формулу успеха. В ней я обозначил этот мой новый космический знак привилегии и новое умственное правило — притягивать только события, которым я действительно нужен. Ни моим друзьям и коллегам, ни семье, ни Дьяволу и не Богу, а только самому себе. И в такой неудобной обстановке я встал и увидел в небе чёрного ворона, который плавно летел ко мне на окно. Он сел на подоконник и прижался к стеклу. Также как ко мне прижимается по вечерам Софи, чтобы улыбнуться мне перед сном. И потом понять, что я для неё единственный и неповторимый мужчина из непереводимой игры слов и таких же откровений её сна. Она спала очень глубоко и дышала также ровно и критично, чтобы понимать, что ловкое повторение космического монстра в душе — обойдётся ей дорого.

В такого монстра превратился я с утра и стал делать уборку. Когда же я под диваном обнаружил старые записи, то нашёл там древний телефон Джейка и решил сам ему позвонить. Я набрал быстро номер и немного опешил от гудков. Видимо он его не сменил при переезде. На его скромный и тихий голос сразу напало моё ловкое приветствие. Я быстро очутился в его мире странного потягивания и среза ментальных выдумок. Но всё же узнал, что он не собирается больше приезжать. Он как-то странно задрожал в трубку и медленно спросил меня, как поживает Альберт? Что у него нового и чем он сегодня занимается? На этот вопрос я сузил круг моих детективных приёмов и прямо ему ответил, что не имею никакого представления. Ведь я живу только для семьи, уже своей второй по счёту. Так как из первой ничего не вышло и дама меня просто оставила. В такой циничной форме я закончил разговор и успокоился, что сам себе не подозревая налил чашку кофе и выпил залпом. Видимо для того, чтобы проникнуться дедуктивной теоремой из множественных факторов риска, из которых я собирал сложную фигуру в своей душе.

На неё нанизались: мой опыт жизни, моё благородство, моё сорокалетие и то, как я правильно произношу буквы в словах при разговоре с людьми. Так я мог бы объяснить себе, в каком самочувствии находится сегодня Эдуард, а как мог бы выглядеть он в прошлом или в будущем. Этот необычный подход я выделил сам для себя и тайно обвенчался, чтобы ждать другое детство в своём сознании. Ему конечно не привыкать обучать меня сравнительным правилам в боксе, но уж точно заставлять думать о своей перспективе в будущей жизни. Изнывая от уборки я наладил сам с собой разговор и стал почти ментально положительным. Потом поднял с поля десять центов и увидел там знак приближающегося богатства. Почему именно таким образом? Я видел теперь символы в каждом действии и объяснял всё шиворот навыворот, чтобы увидеть истинный смысл явлений. Так моя логика расходилась с общепринятой и провожала там всех моих ментальных врагов. Они конечно научили меня думать довольно турбулентно. А также летать дорогими рейсами в разные концы света. Я хотел просто понять — чем закончится вся эта нелепая история?

Вот, пришёл черёд последней комнаты и там, на самом верху шкафа я увидел, как моя жизнь начала превращаться в какое-то чудовище. Я вижу выход, но не знаю как достичь его социальным способом. И также мои мысли стали мелькать напролом души. От звонящей трубки я выронил из рук коробку со всякой мелочью, но не испугался. Достаточно ловко я взял свой смартфон и услышал знакомый голос Тома. Ему выплатили премию за раскрытие нескольких сложных дел. В том числе и за раскрытие моего дела, в котором я принимал не последнее участие. Как выяснилось заказчиком убийства Альберта был Джейк, но в этой истории ещё не всё так легко. Он просто нанял своих двух друзей, которых позже уже нашли. А его самого всё также и ищут по городу, вникая в серые каменные стены Лондона и сущий ад, в котором я мог бы очутиться на сегодня. Немного улыбнувшись сам про себя — я стал в свою непреднамеренную стойку молодого боксёра и замер, чтобы увидеть перспективу на этот случай. Может немного подработать следователем и найти причины дать дополнительные улики в деле моего знакомого Джейка? Чтобы расследование шло быстрее, а я получал много удовольствия от своей прожитой и полновластной жизни на этой Земле.

Мне символ — бездну преподнёс на имя

Я рос в такой семье, что сразу хочется признаться самому себе, что внутри такого богатства и разнообразия — есть местечко и для боли. Но боялся я больше всего сам себя. Своих ощущений быть Кэмероном, влиять на своих друзей и смотреть, как они вырастут такими же красивыми и добрыми, как в сказке. В ней я хотел очутиться постоянно, но не думал, что мне будет также холодно и тихо, умнея — вести себя сообразным образом с мечтателем внутри коробки счастья. Я зарядил её в Риме, где и сам проживал, чтобы любить себя больше, чем есть на самом деле. Когда лучи моего детского тщеславия восходят на берега такого же чувства дружбы и солидарности и не смотрят никогда вниз. Не думают, что в пропасти можно найти тайные знаки мудрого противоречия и засквозить им, чтобы будучи подростком казаться всем девушкам рядом — ещё брутальнее. Так и было до того момента, пока я не понял, что несу символ сакраментальности сам в своей душе. Я не смогу ей никогда управлять и не буду счастлив в том городе, где живу. А Рим не расскажет мне тайну моего родового наследства, чтобы приручить моё хлипкое благополучие и дать мне надёжную опору на следующую жизнь под рукой.

Там я был всего лишь Кэмерон, как рыжий кот, который хочет поласкаться и не может принять свою жизнь без остатка в любви. Но мне удалось усмирить тайную страсть к переживаниям и там я не скатился в уме, как некоторые мои насмешники со двора. Моя семья жила умеренно и мечтала познать ту сущность правды, которую никому не выразить. Будто мы рудокопы и копаем под землёй так глубоко, чтобы через сотни лет никто не смог узнать тайну нашей семьи. Моя мать Кларисса мечтала, чтобы я обвенчался в церкви и у меня было всё как у людей, но сама предпочитала обычный семейный брак и кучу подружек. Которые в тайных разговорах всё время подначивают её бросить своего мужа. Так я прослушал долгие и тяжёлые разговоры о семейной судьбе. Не будь я Кэмерон — не вылечился бы от женской болезни, чтобы играться потом на нервах уже у своих современных друзей. В детстве я любил одну игру в карты, в ней было много игроков и каждый задавал прямо вопросы, а потом выкладывал свои карты и на спор считал результат своей непревзойдённой идеи, чтобы потом предложить следующую. И так по кругу, пока все идеи за день не выветрятся из головы.

Пацаном быть — одно удовольствие. В детстве я считал, что всех смогу обыграть и нисколько не вычерпну плохой мудрости из гнилого сознания людей. К такой привычке можно даже пристраститься. А Кларисса не могла мне дать то, что я мог бы использовать в будущем. Она просто причитала мой разум и подавала хладнокровное самолюбие в обмен на очередную хитрость, которую могла бы приготовить на следующий день. Там, в нём был я один и немного в замутнённом сознании уже шёл в свою школу. Чтобы принять очередную таблетку взросления и подросткового счастья. Я надеялся стать мудрее и роскошнее, как это можно представить себе в оболочке грёз. Мои профессиональные навыки были математические, а счёт постоянно завораживал своей мелкой тесьмой в глазах. Цифры мелькали одна за одной, я думал им подчиниться, а потом забыть сложность эпопеи взросления. Там я хотел выдумать себе приз за грациозной оконцовкой учёбы в школе и при поступлении в университет. На что Джон меня постоянно отговаривал, ведь работа для него была на первом месте.

Джон считал, что только трудом можно постичь этот современный мир и обогатить свой опыт, как собственноручный. Чтобы дать себе щепотку такой соли и любви, что будет искриться в глазах или щипать душу. В неё я конечно не верил, но ждал, что ангелы слетятся ко мне и будут прямо на подушке рассуждать о любовной теореме моего будущего. Чтобы разнять злой дух и покорность — быть современным разгильдяем. Мои брови чуть тронулись на этот раз и я увидел Джона. Он шёл напротив по улице и курил сигарету. Он так улыбался, что стало странно, ведь мы почти уже закончили школу и должны были поступать в университет. Джон даже не прятался от других, но не поддавался сомнению, что привяжет свой путь артиста туда, где не будет никакого ханжества. На этот счёт я не стал выцветать и также принял позу благородного мужчины, а потом резко поздоровался с ним. Мы мило побеседовали и решили, что пойдём этим вечером на вечеринку рядом с домом. Мы жили почти в самом центре Рима и там было много заведений для пьяных завсегдатаев. Они плодились с каждым новым годом и заполняли своей плотной атмосферой то чудное чувство предвосхищения пятницы. В такую из пятниц я и отправился туда, где познакомился с Евой.

Её глазам невозможно было угодить. Она никогда не наклонялась вперёд, а только вытягивала свою длинную шею и делала очень удивлённое лицо. Оно мне было странно знакомо, как будто я видел её в старом и далёком прошлом, но не сумел провести черты, чтобы вспомнить детали. События стали нагнетаться всё ярче и ярче, а потом мы с Евой решили подумать о совместной жизни. Вроде бы всё нормально и символически не отторгает судьбу — быть обычным римским джентльменом. Но также потакать своим ментальным слабостям, которые делают из тебя очень опытного молодого мужчину. Я не думал пронять её своим гражданским долгом, но в лице последнего рыцаря снял ещё одну маску своей мысленной самозащиты. А там оказался неприспособленный ребёнок, который хочет постоянно учить других говорить красиво. Я конечно не был преподавателем по русскому языку, а просто играл в компьютерные игрушки постоянно. Стрелять для меня было также легко, как забивать шары в боулинг или тащить улики из собственной памяти из головы.

Мне виделось ровное и прекрасное будущее с Евой. Эта темноволосая мадам была так обольстительна, что шептала мне на ухо самые сокровенные слова. Может они были о прошлом или о её особенностях переживания чувственной любви, но мне и это нравилось. Так было бы до бесконечности красиво и ощутимо — искать ещё выдох на себе и говорить родителям, что всё кончено с моей пацанской жизнью. Потому что всё прошло, а Рим мне стал, как образ непроявленной лжи, из которой я хочу постоянно убежать. И я бежал от этой идейности внутреннего ощущения жажды быть человеком. Сначала я работал в компьютерной мастерской, потом на бирже труда и каждый раз, разговаривая с какими-нибудь людьми — я превращался в элегантное нечто. Которое будет трудно забыть или пройти мимо, если другого ничего ты сам и не заметишь. Меня замечали многие, а ещё больше замечали мою родинку на подбородке. Я так ей гордился, что считал её отличительной чертой своего рода. Мои надежды не выходили из ужасной бездны той надобности летать, а просто сидели у окна и мучили тайно по вечерам.

Ева или её тень постоянно сидели на диете и мне это порядком надоело. Я стал её учить, что женская природа должна быть естественной и мудрой, а она должна быть символом нашей любви. В такой обстановке мне хотелось уйти постоянно в себя самого и прочесть там немного детективов о страстной и нелепой любви главных героев. Чтобы потом перенести этот образ на следующий сигнал из моих личных переживаний и успокоиться внутри такого чувства первозданной этики. В чёрных сомнениях ведь нет чувства зрелости и я также понимал всю снисходительность жизни к любви. А Ева стала постоянно учиться на продажах и несла свой тип мышления мне прямо в лицо. От такой пустоты можно просто завестись или задохнуться, но я выжил и пошёл дальше. Я просто решил посоветоваться с Джоном на этот счёт. Он всегда открывал мне тайны мировоззрения своим циничным подходом. Где в руке любой возможности стояла только его мнительность или детективный надзор за оказуаленным действием извне.

Когда мне минуло двадцать лет, то я почувствовал себя каким-то старым и очень отчуждённым. Может над своей собственной головой, а может за Джоном, который постоянно игрался с женщинами в прятки, и потом, когда находил нужную — то отчётливой костлявой рукой забирал всю её прелесть души. Не то, чтобы он был вампиром. Он просто был моим одногодкой, которой бы Кэмерон мог сегодня посоветовать не есть много сладкого на ужин. А после — не приглядываться на красивых и стройных женщин на улице только потому, что ему нечем заняться сегодня и он просто хочет позабавить свой мозг. В такой забаве пребывал бы и я, но тяготы жизни стали копиться больше и больше. Мы учились на машинистов и хотели обзавестись личной железной дорогой. Чтобы потом выпустить свой римский хвост наружу и уехать навсегда из этой проклятой жизни. Назвать её очень очаровательной было никак нельзя.

Там, на самом дне изобилующей жадности я устроился на подработку и снял себе жильё для жизни с Евой. Она конечно мучилась предрассудками самостоятельной жизни, но немного окрепнув стала сама рассуждать уже, как взрослая. Может мой внутренний взрослеющий демон научил её так думать. А может наши поездки в Венецию и на Бари стали для неё такими незабываемыми, что она навсегда бы опешила. От такой страсти итальянской культуры или внутри себя, что она немного англичанка и сможет вести свой стройный разговор также надменно и чопорно, как они. Там же, на самом страшном дне её мелких предрассудков Ева была довольно недурна собой. Она была выше меня и считала, что такой подход к отношениям всегда был для неё приемлемым. Крутя пальцем возле висков она как бы говорила мне, что немного ещё ребёнок, но сможет быть труднодоступной леди, если пожелает и станет равняться на других людей. Её родители были совсем спокойными и рассудительными, что очень импонировало мне тогда в ту пору взросления.

Я начал так издалека, чтобы опустить много моментов связанных с теми вещами, где нет места рассуждать о Всевышнем или катить бочку на других нелицеприятных людей. Они жили постоянно рядом и очень раздражали меня. Выдавая желаемое за действительное. Так как Рим привлекал нас своей латинской необычностью и родословной, то мы решили там и осесть. Хотя родовая колея Евы была также из Англии. Может там у неё кто-то ещё живёт и ладит с внутренним гением своей чистоплотной души. Чтобы хоронить не только мораль своего взросления, но и то, к чему ты постоянно стремишься, но не можешь достигнуть и бежишь обратно. Так и я стал бежать от коммерческой работы. Я сам раздражался от того — сколько мне приходится работать с людьми. Они были повсюду и тратили моё время попусту. Ведь я простой рабочий или готовый машинист электропоезда. В котором смогу увезти много богатых людей на ту сторону света, где они смогут найти ту же мораль, что и я.

С такими мыслями мы игрались с Джоном в Подкидного и в простого Дурака. Я конечно не был таким, но карточные игры уводили мой мир на ту сторону первобытного хаоса, когда ты сам не можешь больше говорить о любви, а держишь только классический палец наверх. Я конечно мог бы быть и юристом, но понимал, что держать палец наверх будет для меня не так самодостаточно, как хотелось бы, а впрочем, это содействие в мужестве могло бы меня опорочить и выдать теперь, как негодника. Я был «хорошистом» внутри себя и в такой призрачной погоне за новоявленной помощью Свыше. А Кларисса и Ричард всегда отгоняли меня от скоропостижных решений, в которые нельзя было бы вложить свою сумасшедшую душу. Они были так трогательны и старели, как по мановению волшебной палочки, чтобы пригодиться своему ребёнку как можно дольше.

В таком старании я жил довольно много лет. Пока мне не стукнуло тридцать. В те мгновения зеркало возмездия на свою личную жизнь заставило Еву усомниться в своей красоте и она стала делать постоянные эксперименты с внешностью. Она то страдала, как немощная, то юлила между подружек и ходила на модельные представления. Но всегда втайне хотела разразиться необычным смехом, чтобы потом прикоснуться ко мне ещё глубже. Благодаря такой бдительности Кэмерон стал отцом после тридцати лет и немного волновался по этому поводу. Когда тебе трудно после университета расстаться с иллюзиями жизни, а потом, как по воле большого волнореза пройти ещё несколько морских миль. То только опускающийся ветер в лицо мог по-настоящему успокоить меня и дать надежду, что в будущем никто мне не перейдёт дорогу. Там же внутри символической мачты здравомыслия я начал метаться на своей новой работе.

Я устроился на старую железнодорожную станцию и видел в ней полёт собственной фантазии, чтобы приблизить как можно больше людей к себе. Нет, не согнать их в поезд, а просто личностью приблизить в душе, чтобы они стали похожими на меня. Как будто бы я был политиком или мечтал стать таковым на нервном пережитке не сбывающегося идеала. В нём были мечты и много рутинного символизма. Когда бездна заполняет твой миф и ты не можешь как следует распознать трогательный её облик. Может она была просто римской женщиной? Из древности, в которой уже давно позабыты мои фантазии, но архетип прочно укоренился в моей нынешней голове. Как-то Ричард, он же мой отец, снабдил меня такой призрачной погоней за моим юным тщеславием и предложил мне одно личное удовольствие. Ходить с ним на футбол или метать теннисной ракеткой по выходным сложные нити мировоззренческого тока о свою любовь. Я немного сомневался, что смогу так же быть полезным для Евы и совмещать свой образ жизни, выезжая куда-то ещё на выходных. Поэтому сам решил отказаться и символ упал в моё прожитое детство.

Там было много игрушек, а бездна заполняла тот же ток древности, что и римский Колизей. Хотя дочку мы назвали Ирма, но всё же я искал своё отражение в ней и думал, что смерть там меня не настигнет никогда. В такой суматохе лет и ожидания и провёл очень много времени. Конечно на футбол я сходил пару раз с отцом. Поигрался в теннис с ним, но мои преднамеренные и возбуждённые желания не давали спать моей рыжей голове. На таких сносях можно провести много времени, а моя работа доставляла мне много удовольствия и я проезжал мимо нашего дома постоянно в таком ощущении, что поезд может врезаться туда и как бы прошибить все невзгоды жизни и наши тайны. А потом повернуть быстро в другую сторону, чтобы самостоятельно искривить эту реальность наверх. Туда я не стремился, но принимал свою бренную жизнь за нечто несуразное. Я стоял постоянно на перроне вечером, чтобы подать сигнальный знак моей помощнице и закончить наконец трудную работу, чтобы потом достроить своё «внутреннее железо» до той кромки самоличной глубины, где нет масок отражения личности. Не то, чтобы я боялся сам себя, но отвечал всегда прикрыто и как-то неуверенно. В университете меня за это заклеймили «Кэмероном пустой ботинок». Потому что много желаний было внутри такого ботинка, в который никогда не влезала нога, но амбиции выпирали наружу очень быстро и я, как бы смущался сам себя. Время от времени перебивая своих оппонентов по общению.

В моей семье также был кодекс чести, который направлял мои мысли куда-то вверх. Там, где стоял Рим, как отражение бегущего человека, которому нужно постичь истину в не облекаемой тонкости будущей полноты. Может полноценность так обескуражила мой мозг, что я полностью заполнил все седины и стал чувствовать себя неимоверно старым. Хотя сорока лет мне ещё не было. Я был готов переплыть ту странную реку внутри своей многомерной души, но так, чтобы там не задеть Еву. Чтобы она не стала брать с меня пример уже давно запущенного поезда, который никто не сможет никогда выключить от электрического тока времени. В таком времени росла моя дочь Ирма. Я гулял с ней по утрам и думал, что меня вокруг никто не видит. Будто я стал серой пеленой тени или оброс в такой же сумрачной причине своего мужского одиночества. Я жил в семье, но считал себя внутри поражённым воином или обидчивым вороном. В котором сам и запряг на длинную дистанцию всю свою свободную жизнь. Течение такой же кривой длилось не вечно.

В Риме стали происходить случаи насилия. Внутри которых некие особи мужского пола очень нагло преследовали женщин и пытались навредить им, а потом угрожали вплоть до смерти. Не знаю каким нужно быть грязным ухажёром, чтобы предвидеть такую ситуацию на улице, но я был в те времена крайне осторожным. Когда например курил на перроне или читал свежий выпуск газеты «Римский постовой». В такой беседе самим с собой мой рыжий цвет волос вынуждал меня светиться на солнце, чтобы ещё больше привлекать к себе внимание женщин. В таком труде я был неимоверно счастлив, что приношу людям выгоду и пользу. А они катаются туда-сюда и видят при этом свои розовые сны внутри железной коробки поезда. Он стал моим вторым домом, чтобы приобщить к такому образу жизни или понять кто на самом деле приносит людям счастье. Я работал и работал и слонялся только по вечерам с Джоном, как проклятый на важные вечеринки, чтобы снять дневную усталость.

В одной такой пятничной вечеринке мне предстояло выйти на ринг с неким бугаём. Он был меня на две головы выше и очень раздирался, чтобы прославиться видно перед другими пацанами. Я сжал всю свою маститую харизму и вдарил ему между глаз, хотя сам был неполного телосложения и среднего роста. Там же, на краю бесконечности моего длинного кулака разжалобилась любовная схватка вместе с Евой. Я думал только о ней и о том, чтобы спасти своё мужское достоинство. В таких драках всегда принимаешь чужую позицию, но тут все были очень невменяемыми. Они таращили на меня глаза и словно опешили, когда Тайлер получил сдачи. Он выбил себе один зуб. Точнее я постарался ему помочь и чтобы выйти из этой неудобной для себя ситуации — я просто отвернулся и пошёл прочь от этой странной компании. Меня догнал Джон весь в красных пятнах от стыда и спросил, что ему делать сегодня? Он точно не знал чем кончится данный спорт и как потом жить в такой нервной ситуации.

Вокруг на улице были клубы дыма. Это всего лишь туман поднимался в осенний вечер, когда сентябрь трогает тебя за пятки и шевелит тот же пласт воспоминаний, что и сам ты хочешь в душе преподнести на сей счёт. Когда я пришёл домой, то сказал Еве, чтобы она была аккуратна на улице и выходила всегда дотемна, как будто может выходить только днём. В личных воспоминаниях вечера стали проявляться странные причины моей усталости от жизни. Я не смог договориться с тем человеком на улице, а просто ему вдарил по самое «не хочу». Непросто себе признаться в том, что ты как местный болван — ждёшь постоянно чего-то и не знаешь чего. Внутри символизма стала проявляться моя нынешняя бездна. Я сам стал как комедийный актёр всё той же сгущающейся драмы, в которую не могу до конца поверить. Просто смеюсь сам над собой, когда смеяться уже совсем грустно и темно. Мои колени как бы поджаты, а я направляю свой космос личности туда же, что никак не смогу перенять всю дробь реальности, а только выстрелить ей на ощупь и опять сказать Еве, что всё хорошо.

Только в моей работе было не так всё и гладко. Я поссорился со своим начальником и мечтал перейти работать в другое депо. Чтобы там уже наслаждаться ночью, когда видишь славные заходящие звёзды на небе, а они отвечают тебе той же благодарностью и немеют, как внутри человеческих глаз. В той же оконечности рельсовой полосы, когда твой транспорт стал уже очень управляемым. Прямо как и моя жизнь, но слезть с полосы ты не можешь, а жуёшь такую тонкую жвачку, чтобы прожить ещё немного детства и передать свой ум кому-то другому. Я передал его Ирме, чтобы она не боялась мрачного одиночества. Чтобы не подводила свою мораль насчёт женских проблем в личности, но и не шла на поводу у других людей. Там конечно же было много вагонов, как в каком-нибудь мрачном поезде вечности. А оставить такую гущу событий становилось всё сложнее и сложнее, чтобы уйти из неё насовсем. Мне мерещился символ бездны и я падал в него, чтобы ощутить все свои профессиональные склонности и найти там одиночество. Чтобы тайна, которую я вижу захватила мой род и отнесла бы его в ту сторону направленной вечности, где ещё нет никого на свете. Стою только я один и курю на перроне, когда не отвлекаешься от злободневных новостей и не любишь никого в своей голове.

Но любил я конечно Еву. Её тёмный шёлк волос становился всё опрятнее, когда я подходил сам сзади и рассыпался на множество прядей, когда я видел её изнутри или целовал в губы. Там же, меняя окраску на множество гротескных величин, которые сможет увидеть мужчина в своей зрелой голове. Мне не было её жалко, просто я сам хотел отдать свою жизнь на что-то лучшее, чего постоянно ждал и осознавал. Меняя маску за маской, чтобы каждый день здороваться по громкоговорителю с гражданами и видеть в их лицах сквозящий тон ментального спокойствия или тревожное ожидание чего-то тайного на перроне. Потом подъезжал поезд и моя тайна становилась тем стержнем самодостаточной воли к желанию быть полезным и не иметь врагов вовсе. Чтобы пренебрегать только плохим настроением и ждать, что оно не отпустит тонкий кабель вечности в мозгу, а стихнет само по себе. В желании нравиться другим людям я даже стал напоминать актёра из сериала. Из стопроцентной схожести с Джоном, который постоянно кривлялся на улице перед женщинами.

Джон не был женат в свои сорок пять лет, но отпускал такие шуточки, что мозг говорил вечное «прощай». Может для меня, а может для того одного идейного стержня влияния, чтобы потом поднять ещё немного мыслей в своей каменной голове. Мигрень была повсюду и отражалась в маленьком зеркале, в котором можно было увидеть глаза машиниста или поймать бабочку на заднем сидении, когда едешь на поезде. Она так влекла меня назад, что только тормоз мог сделать ощущение радости, чтобы преподнести машинисту настоящее счастье. В таком моменте знакомой рутины проявился мой друг Джон и решил закатить вечеринку. Он думал будто ему она пойдёт на пользу и немного снимет напряжение от длительных продаж. Быть инвестором так же трудно, как и продавцом, а экономика даётся тебе с трудом даже тогда, когда ты на неё совсем не смотришь. Она притворяется маленькой девочкой и ищет выход из трудности ребёнка, но выйти сама из тупика не может.

Тут на помощь прихожу я. Такой бравый и властительный машинист, когда бы сам себя уважал и зрел внутри своего мужского возраста. Я не был тупым добивателем своих злополучных врагов. Только трогал свой рыжий пример мнительного эго, чтобы потом задёрнуть штору таких же тупых шуток, где и сам не могу говорить внутри своей целой любви. Я любил не то что себя самого, а некую бездну ожиданий, чтобы потом пройти по её пути и достроить ту область сознательной выдумки, к которой так стремятся люди. Может не все на Земле, но большинство, чтобы выглядеть как напыщенные идеалисты или грести куда-то вдаль, не зная куда их приведёт судьба. Меня же она привела сегодня на работу. Был четверг, а в пятницу должна была начаться та самая вечеринка, о которой всё думал Джон. Он выхватил у меня её из под рубашки, чтобы забыться внутренним сном и превозмочь ту трогательную догадку, как трагедию личности. Сомнения ради я не видел в себе зеркального отражения Джона, но всё разговаривал сам с собой, чтобы потом наполниться своей бездной и увидеть там своё отражение игры.

Играть нужно было на руле, а потом машинисту пришлось ещё очень долго успокаивать свою помощницу, которая увидела вдалеке какую-то тень на рельсах и подумала, что это человек. Но он быстро исчез и стало как в дымке — так тайно и темно, что и спросить некого о будущей дерзости внутри любви. Игра продолжалась весь день и Эмме мерещились разные тайные знаки на дороге. А после, во второй половине дня она просто стала сходить с ума. Я позволил быть себе немного грубым и предложил Эмме сходить к врачу, чтобы обследовать нервы. Моим подозрением стало также, что и сам я увидел на дороге какую-то тень, которая через мгновение исчезла в парящей глубине ясности римских красот города. Та дорога шла в обход города и понимающим жестом я всё время указывал Эмме на часы, чем очень её раздражал. В тот день на обеде были слышны выстрелы и внутри меня что-то тёмное и тяжёлое стало вздёргиваться и дышать, как по сварливой струне, которую ты ещё не настроил. В той тоске я спросил у своего напарника: «Что происходит?». Но тот помотал головой и вздёрнул нос кверху, словно так не бывает и всё это выдумки.

Я стал вглядываться в злополучный перрон и увидел там мелькнувшую тень, а потом снова услышал выстрелы. «Может это ловят какого-нибудь местного преступника?» — подумал я и заел это всё гамбургером с чаем. В моей голове пронеслись такие хаотические мысли, что можно было бы разложить их на мириады столпившихся учителей, которые готовы рассказать тебе всю истину о мире. О том, в котором ты ещё не жил, но должен попробовать, отражаясь прожить свою космическую верность — быть настоящим мужчиной. В своей шкуре я чувствовал некий сигнал к бездне и шёл к ней. Немного не касаясь самого перрона, но чутко трогая свой руль. На жизни у меня почти не было отпечатка гордости. Ирма уже выросла и сама поучала меня всяческими торжественными волеизъявлениями, смотрящими в какое-то серое отражение времени любви в Риме. Может я не чувствовал её как отец или не видел в ней кратковременный ужас маститой волновой обязанности — быть ей поучающим монстром и желать только добра. В моей ли голове, но так я обдумывал уже следующий день и латал дыры от настоящего. Когда ехал Кэмерон уже не по линейной полосе, а по своей жизненной трезвости, в такую безоблачную даль, где нет гневного космоса вокруг любви, а только райские кущи.

На такой бы нише я и остановился, но наступил следующий день. А точнее день, когда мы с Джоном должны были метать кольца тщеславия и поучать дам на многолюдной вечеринке, приспособившись между паутины и стометровой точки своеобразного космоса личности. Меня нельзя было назвать удачливым человеком, но я старался выглядеть именно таким. И с самого моего детства читал много полезных книг. В таком же образе я сам пребывал сегодня, как маленький пёс, который разрывает свою римскую часть души на две половины и точит лясы вокруг одной из них. На другой же половине лежит прелестная Ева и гладит там своё обожаемое эго, чтобы проникнуть в твёрдость муки — быть дамой уже зрелого возраста. Он дался мне довольно легко. Мы с Евой были почти одногодками и перекликались во взглядах, но проводили много минут за чередой обстоятельных бесед. Она всё время клялась и складывала свои руки на женской груди. Тогда я вспоминал Клариссу и думал, что нам лучше обвенчаться в церкви.

В такой же голове как и моя бились множество гротескных героев, чтобы научить меня жизни и профессиональному сдвигу в космосе желаний. Когда приходишь и уходишь с работы, но оставляешь за собой шлейф невообразимой мужской гордости и выживания быть нравственным человеком. С такой точки зрения ходить на вечеринки было бы глубочайшей тупостью, но я держался и думал, что превыше всего быть дружелюбным. Моя гордость не позволяли мне ненавидеть других и я не стеснялся этого тонкого чувства следить за собой. Я мнил только одну женщину — и это была Ева. Когда я пришёл в один заброшенный местный клуб, который был переоборудован под зал — то удивился. Всё здесь было, словно бы для корпоратива. Так бережно и лично сделано, чтобы потом отщепить свою свойскую душу и принять ментальную ненадёжность, чтобы танцевать. А делать это я любил очень и в клубах постоянно веселился. Мои интересы внутри музыкальной философии простирались от восточной музыки до прогрессивного Метала Европы и также я славился очень гротескным воображением. Когда чёрное за белое ты не принимаешь, но идёшь напролом, чтобы изничтожить даже мелкую причину, которая давит тебе сегодня на сознание в целом.

Такой мнительной причиной был сегодня друг Джона — Себастьян. Он так сильно прихорашивался перед дамами, что очень рассмешил меня поначалу, а потом стал нервно раздражать, где-то в самом углу моего трепетного сознания. Чтобы перевести стрелки на дам я начал травить анекдоты и искать повода к выходу той степени родства мысли с уже непереводимой логикой своего ренессанса. Я расцветал на глазах и стал почти романтиком. В таком уязвимом состоянии мне было тревожно и мягко наблюдать за танцующими дамами, чтобы через пару дней опять сесть в свой поезд и отъехать на другую станцию в любезности этой жизни. На такой же станции сидело много людей, кто добивался социального благополучия, но теней там было меньше и меньше. Меня не смущали припадки Эммы. Её страхи стали плодиться и она меня постоянно изводила. В тёмном чулане своего мозга я не видел выхода, но чуял, что кто-то сможет мне помочь. К такой же бездне старости можно было бы придвинуть стакан с виски или ромом, а потом апробировать новые анекдоты для дам. На этот вечер я также пригласил Эмму и мы вместе долго кружились в танце, чтобы запомнить минутный шквал аплодисментов от гостей.

Всё бы ничего, но этот вечер остался у меня в памяти и очень долго будоражил мою душу. В такой же созерцательной беседе можно говорить много нового и думать, что никогда не повторяешься. Я не стал повторяться в своём символизме, а сделал ромбический выстрел, чтобы дать своей голове отдохнуть. Наступило лето и я решил взять отпуск, чтобы съездить в Венецию. Прогуляться там немного и полюбоваться местными красотами. В такой момент я предложил со мной поехать и Еве. Но у моей жены остались какие-то обязанности или не выполненные работы, из-за которых она очень переживала. В такой психологии нельзя давить на человека и я уснул внутри своего эго. Так я проспал много минут, а потом решил поехать в отпуск один. Меня раздирало от любопытства, как я смогу отдохнуть и расслабиться от тяжёлой рутины, когда рядом нет Евы? Мне не пришлось много звать на помощь и уже в местной дороге я познакомился с Джейсоном. Он также провожал своё детство из прошлого куда-то в никуда. Ведь ему было всего двадцать шесть лет. Там же мы стали распивать пиво и говорить о всяких глупостях, когда бы ехали в огромном автобусе. Где в каждом глазу нет ни мухи, ни сверчка, но есть твоё мнительное отражение блуждающего воина, которому всё дано от природы. От той, где нет ограничений, только космос, который не может тебя коснуться рукой.

Я забылся и проникнулся такой римской атмосферой. В ней я казался сам для себя Аполлоном и тяжёлым атлетом, когда даже твоя гордость не может задавить твой космический идеал. Не будь я Кэмерон — символ преподнёс бы мне тягучие звёзды внутри моей глубинной психологии и стал бы выворачивать там космос всё глубже и дальше, пока я сам не раскачаюсь и не приму запретный плод этой реальности. Где ты не хочешь вести семейный образ жизни, а должен и это обстоятельство тебя никак не угнетает. Наоборот просто радует, чтобы постичь там глаза не умудрённой красоты личного взгляда на жизнь или поучить так своих детей и вылепить чучело уже другой свободы. Когда бы Кэмерон не вычеркнул своих отдалённых систем логики от сознания, но прочёл их в своей жене или в детях и сам для себя бы успокоился. Там и я успокоился с Джейсоном, пока мы распивали пиво и хихикали, набрав бы множество арахиса на очередной остановке.

Я не преподнёс бы ничего нового для своей жены, а Кларисса не сказала бы, что ждёт от меня поступка в жизни, чтобы услышать такие же слова в реальности. Просто мой смысл погряз в недоделывании этой матрицы, когда твои гештальты остаются на поверхности мозга, а сам ты прыгаешь за них и скрываешь постоянно что-то в своём мозгу. На этот раз всё было лучше чем обычно. Даже мнимая преступность меня не пугала, ведь дорога заняла полдня и почему-то прошла очень быстро и слаженно. Когда я приехал в Венецию то наткнулся на очень старый замок. Собор в готическом стиле, чтобы понять — как это можно быть архитектором и собрать все части в одно целое и не свихнуться? Я мог бы свихнуться на сей раз, но подумал ни больше ни меньше и вошёл вовнутрь здания. На самом верху я увидел расписных ангелов и мелькающие тени по сторонам. Может мне просто показалось, но что-то промелькнуло там, за дверью моего сознания и притёрлось в груди простого машиниста поезда. Я хотел выбежать за такое же ограждение времени, но не смог.

Мой пыл был далеко, а в соборе видимо началась вечерняя церемония встреч с прихожанами. Я быстро удалился и стал идти вдоль набережной, не открывая своих глаз и не думая о модном отеле, который пару часов назад снял. Для меня это всё было как будто бы в новинку. Но ничего нового в моей груди просто не происходило, точнее в душе, не отражалось и не ждало, когда поезд придёт в своё родное депо. Там было сухо и тепло, а играми внутри трезвости я заставлял себя думать о риске остаться совсем одному. Мне нисколько не было страшно, но даже любопытно играться там же с воображением и тащить груз семимильными шагами в какую-то необычную пропасть. Меня ждало там конечно разочарование, где тлел немой костёр и угнетало только тонкое постукивание дров, когда они просто превращаются в груду чёрного пепла. Лето проходило по обиходу странника, также тепло и славно, чтобы увидеть там своё имя и понять — кто есть в нём самом. Может меня так назвали, чтобы я понял, что в жизни много неприятностей и что кривить нос от этого не стоит ни при каких обстоятельствах. На моём мозгу созрели новые образы и идеалы, которым нет числа, но все они не выходят за программу зрелости. Когда ты молодой, то мир только тянет надеждами о неосуществимых вещах.

Я не стал надеяться на свой опыт, а просто шёл по набережной в своём мужском чутье — прилечь поскорее на кровать. Может дорога утомила меня или стала очень притязательной над неоконченной пьесой, где я не вижу Еву. По небу плыли необыкновенные пейзажи, а меня завораживало тайной, что туда я не смогу окунуться никогда. Я увидел конец на такой остановке, когда подошёл вплотную к отелю. Там же, я снял свою бейсболку и закурил. Меня тяготило то, что я оставил Еву одну и в такой тайной ситуации нет места привыкать теперь звонить ей каждый час и спрашивать всё ли нормально. Я позвонил ей на этот раз и легко успокоился, а потом поднялся в свой номер отеля. Он стал казаться мне злополучным уже с первых минут. За стенкой кто-то скрёбся и метался постоянно, издавая странные звуки. Я подумал, что это собака или зверёк, но звуки нарастали. Поэтому я решил наведаться к соседу и спросить его, что происходит в его комнате? Мне казалось это нормальным — передать свои эмоции на половине пути, а потом запереться там самому, чтобы вырулить на другой половине своих мыслей наверх.

Я искал там отражение храбрости и завораживал душой только тот мир, который сам для себя хотел увидеть. Когда не знаешь, что скажешь едва на следующей минуте, но притворившись таким же зверьком — просто молчишь и принимаешь маску её любимца. Я принял теперь маску интересующегося соседа, в которой тот же интерес шёл передо мной, чтобы спонтанно играть в теннис. Когда ракетками ты можешь отбить больше, чем предполагаешь, но тянешься ты дальше и не смотришь никогда наверх. Такое самокопание или мнительное самоутверждение своего характера помогло мне и сегодня. Дверь мне открыла очаровательная блондинка, а её ухажёр как-то ловко исподлобья посмотрел на меня и отошёл сразу на несколько шагов назад. Может он не думал, что я один такой Кэмерон на свете и ч