Оглавление

Глава 1

— Талия! Талия! Отпирай сейчас же! — голос, громкий, как раскат грома, пронзил сонную тишину.

Талия вздрогнула, распахнула глаза. Несколько секунд она не понимала, где находится: свет из окна, смятое одеяло, постельное тепло — всё казалось смутным, будто кадры сна.

А потом она увидела его.

На подушке рядом, спокойно, почти ангельски, спал мужчина. Его волосы падали на лоб, дыхание было ровным, губы тронула слабая улыбка. Какой же он милый, когда не рушит чьи-то судьбы, — пронеслось у неё в голове.

Грохот за дверью усилился. Теперь к крикам добавился отчаянный стук — хотя «стук» было слишком мягкое слово: дверь будто пытались вышибить плечом.

— О, боги… — простонала Талия, хватаясь за голову. — Только не это. Только не сегодня.

Парень в её постели — абсолютно без одежды, впрочем, как и она сама, — даже не шелохнулся. Спал, словно дитя, не подозревая, что сейчас его невеста, разъярённая Катрина, стоит по ту сторону двери и требует объяснений.

Талия осмотрелась по сторонам.

Её комната — маленькое пространство на четвёртом этаже женского общежития — выглядела так, будто буря прошла сквозь неё и решила остаться жить. На подоконнике стояла кружка с засохшими ромашками, рядом — раскрытый учебник по античной поэзии и тетрадь, исписанная заметками о метафорах Гомера. На полу валялись джинсы, пара кроссовок и рассыпавшиеся конфетные фантики.

Из коридора тянуло запахом кофе и жареного хлеба — утро уже началось, и общежитие просыпалось.

А вместе с ним — и крики за дверью.

— Талия! Открывай, я знаю, что ты там! — голос, полный ярости, с каждой секундой звучал всё ближе.

Талия сжала виски, стараясь собрать мысли в кучу.

Что вчера было?.. — пронеслось в голове.

Она попыталась воспроизвести события: вечеринка филологов, смех, музыка, спор о древнегреческих мифах, кто-то наливал вино… и Стив.

Стив — тот самый, что сейчас спал в её постели, без малейшего намёка на одежду.

А за дверью его невеста, судя по звукам, уже подбиралась к стадии «выбить дверь плечом».

Талия судорожно выдохнула, сжала виски, чувствуя, как в голове проносится одно и то же слово: оправдание.

Какое, чёрт возьми, оправдание можно придумать для того, что жених её подруги спит в её кровати — да ещё и без одежды?

Она прикрыла глаза, стараясь сосредоточиться.

Голова гудела, мысли путались, но обрывки вчерашнего вечера постепенно складывались в цепочку.

Да, была вечеринка — окончание учебного года, весь курс собрался у Катрины.

Не сказать, чтобы они были подругами, но общались вполне неплохо.

До этой ночи — точно.

И вдруг её словно накрыло — будто внутри что-то оборвалось, и на неё вылили ушат ледяной воды.

Перед глазами вспыхнула другая картина — лес, залитый мягким светом.

Высокие стволы сияли изумрудом, воздух дрожал от пения птиц, а на траве — цветы, каких не бывает на Земле: лепестки, мерцающие, как звёзды, и аромат, от которого кружилась голова.

Талия сидела на лужайке, босая, счастливая, слушала, как её сестры-нимфы перешёптываются, сбивчиво рассказывая последние вести.

— Что происходит? Что происходит? — восклицала одна, в панике теребя венок из полевых цветов. — На днях к нам пожаловал Пан! Сам бог животных!

Талия удивлённо подняла голову.

— Мы просто пели, — торопливо продолжала нимфа. — Пели и танцевали на поляне, как всегда… И вдруг — из кустов выскочил он. Рога, копыта, смех — страшный, дикий… Все разбежались кто куда!

Лес, который всегда был их домом, теперь казался тревожным. Даже птицы смолкли.

— Но Пан, — продолжила нимфа, — не просто так пришёл. Он ищет себе жену. И не спрашивает, согласна ли девушка или нет.

Талия насторожилась, вглядываясь в лицо рассказчицы.

— И что дальше? — тихо спросила она.

— Что? — переспросила нимфа, и в её голосе звучала горечь. — Мы все бросились бежать. Кто в реку, кто в густую чащу… Казалось, он гонится сразу за всеми. Его смех звенел отовсюду, как эхо — в листве, в ветре, в сердцах.

Она судорожно вздохнула и продолжила:

— Одна из наших, бедная Мерилла, спряталась в дупле своего дерева. Пан подошёл, рассмеялся и крикнул: «Выходи! Будешь моей женой!» Но она не ответила, даже не шелохнулась. От страха, наверное… Тогда он приказал своим слугам срубить дерево.

Голос нимфы дрогнул.

— Мерилла плакала, умоляла не трогать… ведь её жизнь связана с тем деревом. Но он не слушал. Удары топоров звенели по стволу, листья сыпались, будто капли крови… Когда дерево рухнуло, Мерилла умерла.

Повисла тишина.

Талия нахмурилась, обхватила колени и тихо произнесла:

— Вот и зачем, спрашивается, делать себе такие привязки?

Остальные нимфы ахнули, зашикали на неё, будто её слова были кощунством.

А рассказчица покачала головой, глядя на Талию с тревогой и жалостью.

— Но Пан не успокоился, — продолжала нимфа, дрожащим голосом. — Он бросился бежать дальше и вскоре оказался на небольшой поляне.

Там росло множество цветов — ярких, душистых, таких прекрасных, что от их запаха кружилась голова. Ветер ласкал их лепестки, и один цветок особенно выделялся среди остальных — пышный, золотистый, склонявший тяжёлую головку то в одну сторону, то в другую.

— Покачиваешься, красавица? — усмехнулся Пан, приближаясь.

Он наклонился и протянул руку.

Да, именно в этом цветке жила нимфа — Амелия, белокурая, нежная, самая тихая из сестёр.

— Выходи, — приказал Пан, — будешь моей женой.

Из глубины цветка донёсся тонкий, звенящий голосок:

— Ни за что. Никогда.

Пан пожал плечами, будто не расслышал отказ.

Затем сорвал цветок с корнем, поднёс к губам и, словно забавляясь, сделал из него дудочку.

С тех пор, — тихо закончила рассказчица, — Амелия навсегда с ним. Её голос звучит в той дудочке, но мелодия у неё… печальная.

Рассказчица не выдержала — слёзы потекли по щекам. Остальные нимфы потянулись к ней, утешая, обнимая, стараясь заглушить рыдания.

Талия молчала.

Ветер шевелил её волосы, и она смотрела в сторону, туда, где солнце пробивалось сквозь ветви…

— Талия! — вновь раздался голос за дверью. — Открывай, говорю, по-хорошему! Иначе…

Талия застонала, закатив глаза. Подойдя к раковине, она повернула кран — холодная вода обожгла кожу, но помогла немного прояснить мысли.

Капли стекали по щекам, а вместе с ними — и остатки сна.

Но воспоминания снова нахлынули, яркие и живые, будто кто-то сорвал печать внутри её сознания.

…Лес. Тот самый.

Она идёт по солнечной поляне, между стеблей, усыпанных росой.

Взгляд цепляется за один цветок — помятый, с надломленным стебельком. Кто-то прошёл, не заметил, наступил.

Талия присела, протянула ладонь.

— Ах ты, маленький… больно тебе? — прошептала она с нежностью.

Её пальцы едва коснулись лепестков — и чудо произошло: стебелёк выпрямился, головка вновь поднялась к солнцу.

— Вот так. Хорошо, — сказала Талия, вставая.

И в тот миг за спиной запахло чем-то резким — смесью зверя, дыма и мокрой земли.

Она медленно обернулась.

Перед ней стоял Пан.

Волны густых волос ниспадали на плечи, в бороде запутались листья и мох. Лицо грубое, но странно притягательное, глаза — янтарные, светящиеся изнутри. На его висках — закрученные рога, а вместо ног — тёмные козлиные копыта, чуть шевелившиеся на мягкой траве.

— Попалась, — усмехнулся он, обнажая острые зубы.

— Попался, — отозвалась Талия с лёгкой усмешкой, не двинувшись с места.

Пан удивлённо приподнял бровь. Впервые нимфа не закричала, не побежала прочь.

Мгновение — и растерянность промелькнула в его зверином взгляде.

— Иди, Пан, — спокойно сказала Талия, складывая руки на груди. — Погуляй в другом месте. Тут тебя никто не боится.

Он постоял, будто не понимая, как реагировать. Потом опустил голову, развернулся и ушёл, тяжело ступая копытами по траве.

Талия смотрела ему вслед.

Ветер шевелил её волосы, а внутри зарождалось странное чувство — лёгкое, как смех, и опасное, как вызов судьбе.

Пан ушёл с поляны, оставив Талию в покое.

Тишина повисла между деревьями, только ветер шевелил листву, словно сам не верил, что всё закончилось.

— Не такой уж он и страшный, — сказала Талия, довольно вскинув подбородок. — Только вид делает.

Она засмеялась — звонко, легко, как журчание ручья.

Из-за кустов стали выглядывать её сёстры-нимфы: испуганные глаза, волосы, переплетённые с листьями.

Они смотрели на Талию с удивлением — никто не мог поверить, что она заговорила с Паном… и осталась жива.

А Талия, будто ничего не случилось, расхаживала по поляне, высоко задрав голову, поправляя венок из ромашек.

Смех её звенел над травами, солнечный, дерзкий.

Но Пан ушёл не просто так.

Шагая по лесным тропам, он не чувствовал ни запаха хвои, ни пения птиц — только стук сердца в висках.

Впервые нимфа не убежала от него.

Впервые — посмотрела прямо в глаза.

И Пан ощутил странное жжение — не гнев, не ярость, а что-то иное, глубокое, непривычное.

— Эта нимфа будет моей женой, — произнёс он хрипло, и голос его утонул в густом воздухе леса. — Я попрошу Зевса помочь мне.

Он направился к Олимпу, туда, где вершились судьбы.

Его копыта выбивали ритм по камням, а в глазах отражалось одно желание — Талия.

Над Олимпом стоял густой аромат амброзии, и даже облака, лениво плывшие у ног богов, казались опьянёнными, а за мраморными колоннами сверкали молнии.

На троне, украшенном золотыми орлами, сидел Зевс — величественный, но скучающий.

Перед ним стояли Афродита, рассеянно крутившая прядь волос, и Гермес, лениво подбрасывавший свой жезл.

И вдруг — топот копыт.

По мраморным плитам, не кланяясь, не останавливаясь, в зал ворвался Пан.

Листья в его волосах ещё шевелились от ветра, а глаза сверкали, как янтари.

— О, боги Олимпа! — прокричал он, распахнув руки. — Я пришёл просить о великом!

Гермес усмехнулся:

— Только не скажи, что снова потерял козу.

— К чёрту козу! — рявкнул Пан. — На этот раз — женщина! Нимфа!

Зевс приподнял бровь, едва заметно.

— Женщина? Ты, Пан, и так уже заполнил леса своими «великими делами». Чем же эта отличилась?

— Она другая, — произнёс Пан, опустив голос. — Не убежала. Смотрела прямо в глаза. Смеялась надо мной.

Афродита улыбнулась, облокотившись на колонну:

— О, это, должно быть, задело твою гордость, дикарь.

— Не гордость! — возразил Пан горячо. — Сердце!

Он ударил себя кулаком в грудь, отчего листья осыпались на пол. — Я хочу, чтобы она стала моей женой. Дай мне твоё благословение, Зевс.

Зевс хмыкнул, глядя на Гермеса.

— Что скажешь, посланник?

— Скажу, что Пан влюбился, — лениво ответил тот. — А значит, беда не за горами.

Афродита рассмеялась:

— Нимфа, говоришь? Имя её хотя бы знаешь?

— Талия, — выдохнул Пан. — Лесная нимфа.

Зевс некоторое время молчал.

Молния сверкнула где-то за облаками, отражаясь в его глазах.

— Если она согласится, — произнёс он наконец, — благословение твоё.

— А если нет… — вмешался Гермес с лёгкой усмешкой, — ты ведь не заставишь её, правда?

Пан скривил губы, но промолчал.

— Ступай, — велел Зевс. — И не тревожь Олимп пустыми капризами.

Пан поклонился, но в его глазах полыхнуло что-то дикое.

Он уже знал: согласится Талия или нет — она будет его.

День стоял тихий, прозрачный.

На поляне, залитой солнцем, нимфы, как обычно, делились новостями: кто видел перелёт журавлей, кто нашёл новый ручей, кто сочинил песню о росе.

Воздух звенел от их смеха и шелеста платьев, сотканных из лепестков.

И вдруг свет вокруг словно изменился — стал гуще, мягче, полнее.

Из золотого сияния, будто шагнув из утреннего тумана, появилась Афродита.

Её присутствие сразу наполнило поляну ароматом роз и сладкого меда. Волосы богини струились по плечам, как волны заката, глаза искрились тёплым светом.

Нимфы мгновенно притихли, не смея пошевелиться.

— Где Талия? — спросила Афродита, и даже ветер, казалось, остановился.

Талия вышла вперёд, слегка склонив голову, хотя внутри всё похолодело.

— Я здесь, богиня.

Афродита улыбнулась — мягко, но глаза её оставались серьёзными.

— Зевс желает видеть тебя, дитя. Немедленно.

На поляне воцарилась тишина.

Нимфы переглянулись — никто не осмелился даже выдохнуть.

— Меня? — спросила Талия, и голос её прозвучал чуть громче, чем хотелось бы.

— Да, — коротко ответила Афродита. — Тебе следует идти со мной.

Талия знала, что противиться воле Олимпа — всё равно что бросить вызов буре.

Она лишь кивнула, расправила плечи и, под удивлённые взгляды сестёр, шагнула к богине.

Афродита едва коснулась её руки — и мир вокруг исчез.

Мгновение — и запах цветов сменился ароматом амброзии, а под ногами больше не было травы, только холодный мрамор.

Талия стояла посреди огромного мраморного пространства, ощущая на себе взгляды богов.

Слева, на возвышении, восседал Зевс — величественный, неподвижный, словно сама гроза в человеческом облике.

Молнии медленно скользили по его плечам, растворяясь в золотом свете.

Он наклонился вперёд, глядя на Талию с любопытством, в котором сквозила усталость.

— Пан хочет жениться, — произнёс он громко, и голос его раскатился эхом под сводами. — Пришло его время.

Талия не успела ничего ответить, лишь непонимающе моргнула.

Зевс продолжил:

— Его… пылкость уже утомила нас. Слишком много жалоб от нимф. — Он бросил взгляд куда-то в сторону, где стояла Афродита, которая только пожала плечами. — Но что поделаешь — мать его была нимфой. Вот его и тянет к вам.

Талия почувствовала, как внутри всё холодеет.

Зевс говорил спокойно, почти буднично, словно решал судьбу, не имеющую значения.

— И потому я принял решение, — сказал он, поднимая руку. — Пора женить Пана.

Он посмотрел прямо на Талию, и молния тихо сверкнула у его ладони. — Ты станешь его женой.

— Но… — начала было Талия, но Зевс перебил её, даже не повысив голоса:

— Не благодари меня, дитя.

Он чуть улыбнулся, как будто всё уже решено.

— Сейчас Гермес проводит тебя в твои покои. Надо готовиться к свадьбе. Она будет шумной… и весёлой.

Из тени колонны вышел Гермес, слегка насмешливый, но безмолвный.

Он кивнул ей и жестом указал следовать за ним.

Талия, стараясь не дрожать, сделала шаг.

Но прежде чем уйти, взгляд её невольно скользнул в сторону.

Там, в полутени, стоял Пан.

Лицо его сияло счастьем, глаза блестели, как у зверя, наконец заполучившего добычу.

А у Талии в голове стучало одно и то же:

Надо бежать. Надо бежать. Надо бежать.

Но как?

Как сбежать с Олимпа, где каждая тропа охраняема ветрами, где каждый шаг слышит небо?

Талия шла по длинному коридору из белого мрамора, за Гермесом.

Стены сияли мягким светом, воздух был наполнен ароматом лотосов и чем-то металлическим — запахом молний, что витал над Олимпом.

Под ногами мерцала полупрозрачная дымка — облака, медленно плывущие под дворцом богов.

Гермес шёл впереди легко, почти вприпрыжку. Его шаги не издавали ни звука, сандалии с крылышками мягко касались пола, а на губах играла улыбка.

— А ты не выглядишь счастливой, — сказал он весело, бросив на неё взгляд через плечо. — Неужели не хочешь стать женой Пана? Жить на Олимпе, среди богов?

— Нет, — ответила Талия сухо.

Ответ был коротким, но в нём прозвучала такая твёрдость, что Гермес вскинул бровь и хмыкнул.

— Надеюсь, ты не собираешься бежать? — спросил он, пряча усмешку. — Противиться воле Зевса даже я не осмелюсь.

— А есть возможность сбежать отсюда? — произнесла Талия, словно не слыша его слов.

Гермес тихо рассмеялся, звук его смеха отразился под сводами, как серебряный звон.

— Ха! Ты смелая, нимфа. Знаешь, я уже начинаю завидовать Панy — такая красивая и дерзкая ему досталась.

Но Талия не слушала. Она шла чуть позади, разглядывая его — гибкого, вечно улыбающегося, с глазами, в которых плясал свет.

Её взгляд скользнул к его груди — там, на золотой цепи, поблёскивал амулет, тонкий диск с выгравированным символом крыльев.

— А ты кто, на Олимпе? — спросила она, не сводя с него глаз.

Гермес остановился, обернулся и усмехнулся.

— Я? — переспросил он, притворно удивлённый. — Посланник богов.

Он чуть поклонился, прижимая руку к груди.

— Проводник душ, вестник ветра, вор, торговец… и тот, кто всегда знает дорогу.

— Значит, ты умеешь… уходить.. с Олимпа? — тихо уточнила Талия.

Гермес прищурился, взгляд его стал внимательнее, чем прежде.

— Вижу, ты задаёшь опасные вопросы, нимфа, — сказал он с мягкой улыбкой. — Очень опасные.

Они шли по мраморной галерее, и тишина Олимпа казалась сейчас ещё острее — здесь не слышно было ни шелеста листьев, ни далеких голосов леса, только легкое эхо шагов Гермеса. Талия держалась ровно, стараясь скрыть дрожь в коленях. Она уже сказала себе, что не будет убегать: «Если так суждено — стану женой Пана», — думала она и пыталась примириться с мыслью. Но в глубине души вопросы не утихали: как можно свободно уходить и возвращаться с Олимпа? Почему одни боги могут пересекать границы, а ей это запретили?

— Я не собираюсь убегать, — тихо сказала Талия, — раз уж так велено, я приму это. Но… скажи мне хотя бы одно: как тебе удаётся покидать Олимп, когда хочется, и возвращаться обратно?

Гермес шагнул в сторону, остановился и посмотрел на неё с той самой легкой, проворной улыбкой, что всегда играла у него на губах. Он не выглядел осуждающе — скорее заинтригованным.

— О, — ответил он, — искусство простое для тех, кто умеет слушать дороги. Но не для всех.

Он слегка прикоснулся к цепочке, которая висела у него на груди. На ней покоилась амулет — небольшой круглый диск, размером с ладонь, тонко вырезанный. По краю шли узорные гравировки, похожие на крылья, а в центре был вырезан символ — переплетённые линии, напоминавшие дорожную сеть. Когда Гермес коснулся его, металл зашептал — не голосом, а вибрацией, будто ветер.

— Это не просто украшение, — сказал он, поднимая амулет ближе к свету. — Это талисман переходов. Помогает тем, кто знает слова и пути.

Талия подошла ближе, вгляделась в узоры. Амулет выглядел старым, но поверхность его не теряла блеска; в гравировках играли тени, словно в них жила собственная маленькая тень. Она протянула руку, почти невольно, но остановилась — не дергать же у вестника богов украшение с цепи.

— И как он работает? — спросила она, глотнув сухой ком в горле.

Гермес улыбнулся так, будто вот-вот поведает смешную тайну и одновременно предупредит: «Не злоупотребляй». Он положил ладонь на амулет и сжал его.

— Он реагирует на намерение, — начал Гермес. — На слово. На образ. И на цену. Все переходы имеют цену. Амулет открывает дороги между мирами: между Олимпом и землёй, между берегами забытых рек и дорогами людей, между тем, что было, и тем, что ещё может быть. Но не бесплатно.

Он наклонил голову и, как бы между прочим, прошептал несколько слов — старинных названий рек, которые Талия не могла не узнать: «Стикс… Ахерон… Лета…» — и в этот момент металл амулета едва заметно поблёк, а воздух вокруг них дрогнул. В дальнем конце галереи, там, где мрамор переходил в туман, мелькнуло пятно света — как разрез в ткани мира; на долю дыхания перед ними промелькнула картина: узкая улочка с мокрым булыжником, запах жареного хлеба, гул людской речи — мир, далекий от цветов и звонкого смеха нимф.

Талия вздрогнула: чувствуя ту мелькнувшую сцену, она поняла, что амулет не просто переносит — он открывает взгляд на другой мир.

Гермес улыбнулся и убрал амулет обратно. Свет вернулся к своему обычному спокойствию, пятно в конце коридора исчезло.

— Видишь? — произнёс он мягко. — Одно касание, одно слово — и дверь приоткрывается. Но учти: амулет не любит, когда им играют. Если использовать его слишком часто, если не платить цену… — он произнёс это как загадку, — он треснет. Или хуже — перестанет подчиняться.

Талия внимательно смотрела на него, вслушиваясь в каждое слово. Её сердце билось быстрее, и в голове росла мысль, от которой стало жарко и страшно одновременно: можно украсть его. Можно унести его и уйти.

— Какая цена? — осмелилась спросить она.

Гермес отвёл взгляд, на мгновение стал серьёзнее, чем позволялось ему быть обычно.

— Цена бывает разной, — сказал он. — Иногда это отпущение чего-то дорогого: память, имя, запах родного места. Иногда — обязанность вернуть долг. Иногда — простой предел: им можно воспользоваться лишь однажды. И ещё… — он пожал плечами, будто хотел смягчить сказанное, — амулет знает, кому можно доверять. Не каждому он распахнёт путь. Но я… я мог бы дать тебе урок.

Он с дружеской усмешкой посмотрел на Талию. Глаза его в этот момент стали странно глубокими, как будто в них скользнул отблеск далёких дорог и множества историй.

Они остановился у высоких резных дверей, украшенных золотыми ветвями и белыми лилиями. За ними находились покои Талии — просторные, но чужие. Мрамор пола светился мягким отражённым светом, а из окон виднелись вершины облаков, плывущие под небом Олимпа.

— Твоя комната, нимфа, — с лёгким поклоном сказал Гермес. — Отдохни, приведи себя в порядок. Скоро начнётся праздник — Пан уже не может дождаться своей невесты.

Талия сдержанно кивнула.

— Спасибо, Гермес, — произнесла она, и в голосе её мелькнула сухая нотка.

Он усмехнулся.

— Не думай слишком мрачно. Кто знает, какие пути ещё откроются? — И с этими словами он повернулся, и в одно мгновение растворился в воздухе, оставив за собой лёгкий аромат свежего ветра и шалости.

Талия осталась одна. Но лишь на мгновение.

Двери отворились снова — и в покои вошли служанки богини Геры, стройные и безмолвные, с мягкими шагами, будто их ступни не касались мрамора. Они не задавали вопросов, не обменивались взглядами. Их задача была одна — подготовить невесту к браку.

Талия не сопротивлялась. Она позволила снять с себя тонкую ткань, и тёплая вода в мраморной купальне приняла её тело, окутала ароматами розовых лепестков, мёда и лаванды. Над водой плавали свечи — их огни дрожали, отражаясь в её глазах.

Служанки расчёсывали её волосы, длинные, густые, цвета спелой пшеницы, с лёгким золотистым отливом, который в солнечном свете почти светился. Они заплетали их в мягкие волны, вплетая тонкие серебряные нити и крошечные жемчужины, похожие на капли росы.

Когда она поднялась из воды, на её кожу лёг лёгкий блеск масла, пахнущего амброй и жасмином. Затем — лёгкая ткань, почти невесомая, прозрачная, сотканная, казалось, из облака. Служанки надели на неё платье цвета персиковой розы — оно спадало мягкими складками, открывая плечи и плавно обрамляя талию.

На запястьях засияли браслеты из белого золота, на шее — ожерелье с каплей янтаря, внутри которого будто застыл солнечный луч.

Но самым поразительным в её облике были глаза — большие, глубокие, зелёные с янтарным отблеском, словно отражали в себе и свет Олимпа, и зелень тех полян, где она когда-то пела с сестрами. В них жила смесь тревоги, решимости и тихого непокорства.

Когда служанки отступили, Талия подошла к зеркалу из полированного серебра. Оттуда на неё смотрела яркая, красивая девушка, но в этом совершенстве было что-то печальное, человеческое. Нимфа выглядела как сама весна, заключённая в оковы ритуала.

Её губы — нежные, чуть дрожащие, цвета персикового лепестка. Кожа — светлая, с лёгким сиянием, будто отражала лунный свет. Волосы падали по плечам волнами, переливаясь оттенками золота и меда. Платье подчёркивало каждое движение — лёгкое, текучее, словно само дышало.

И всё же под этой красотой чувствовалась буря. Талия не смотрела на себя с восхищением — скорее, с удивлением и растерянностью.

Это — не я, подумала она. Это чужая невеста.

Из-за двери уже доносились звуки готовящегося праздника: музыка, звон чаш, гул голосов. Олимп оживал в ожидании свадьбы.

А Талия стояла перед зеркалом, и в её взгляде уже появлялась решимость.

Теперь она знала, что сбежит сегодня ночью.

Солнце стояло в зените, и Олимп блистал — в буквальном смысле.

Воздух был наполнен ароматом цветов, вина и музыкой флейт, звеневшей отовсюду. В садах, где даже тени сияли золотом, нимфы и хоры муз украшали дорожки гирляндами, рассыпая лепестки. По мраморным лестницам поднимались боги, в шёлковых хитонах, увешанные драгоценностями, каждый со своей свитой.

Всё напоминало подготовку к великому празднику — ведь сегодня женился Пан, сын бога Гермеса и нимфы Дриопы, — тот самый, кто веками не знал покоя и гонялся за всеми, кто лишь мелькнёт в его поле зрения.

Но теперь всё должно было измениться.

Так решил Зевс.

В великом зале, где колонны терялись под сводами, украшенными звёздным сиянием, стояли главные боги. На троне, словно высеченном из самой молнии, восседал Зевс — величественный, с глазами цвета грозового неба. Его взгляд был тяжёл и спокоен, как взгляд того, кто знает, что его слово — закон.

Перед ним, чуть сутулясь, стоял Пан. Его кудлатая шерсть была приглажена, венок из лавра криво сидел на голове, а улыбка не сходила с лица. Руки дрожали — то ли от радости, то ли от нервного восторга.

— Итак, Пан, — произнёс Зевс, опершись на посох, из которого пробегали едва заметные молнии. — Пришло твоё время.

Пан вытянулся, гордо приподняв подбородок.

— О, великий Зевс, благодарю тебя! — голос его дрожал, но в нём звучала неподдельная радость. — Я уже долго ждал этого дня!

Зевс нахмурился.

— Да, я знаю. Все на Олимпе знают. — Он подчеркнул последние слова с тяжёлой усталостью. — Твои попытки «ухаживать» за каждой нимфой уже стали испытанием даже для богов.

Он бросил взгляд на стоявшую в стороне Геру, которая фыркнула, но промолчала.

— Мы получаем жалобы, Пан, — продолжил Зевс, опуская голос. — От нимф, от сатиров, даже от Аполлона, которому ты мешаешь своими флейтами во время медитаций.

— Я… я просто искал любовь, — пробормотал Пан, опуская уши.

— Любовь? — в голосе Зевса мелькнула насмешка. Что ж… настало время положить конец твоим странствиям.

Он приподнялся с трона — воздух вокруг дрогнул. — Я решил: ты женишься. Сегодня.

Пан расправил плечи, лицо его озарилось.

— Женюсь! — повторил он с восторгом. — О, Зевс..

Зевс слегка улыбнулся — в этой улыбке не было ни тепла, ни жалости.

Пан моргнул, вспоминая: зелёная поляна, звонкий смех, взгляд нимфы, который встретил его без страха.

— Талия… — мечтательно повторил он. — Она прекрасна, Зевс! Прекрасна и смела, как весенний ветер!

— Рад, что тебе угодил мой выбор, — сухо ответил Зевс. — Афродита займётся украшением зала. Гефест уже готовит пиршественный огонь. Музы приготовят гимны, а Гермес… — он обернулся. — Гермес!

В вихре света и ветра появился вечно улыбающийся посланник богов. На нём были лёгкие сандалии с крыльями, на груди — короткий хитон цвета рассвета, а в руках он держал свой жезл.

— Ты звал, отец? — с притворным почтением поклонился Гермес.

— Да. Приведи Талию. Пусть её приготовят к церемонии. И проследи, чтобы она не… изменила своего решения.

Гермес склонил голову, скрывая лёгкую ухмылку.

— Конечно, громовержец. Никто не осмелится ослушаться твоей воли.

Пан радостно затопал копытцами, сложив руки на груди.

— Благодарю тебя, Зевс! О, я сделаю её счастливой, ты увидишь!

— Иди готовься, Пан, — повелел он. — Пусть праздник будет шумным, и пусть весь Олимп знает: Пан, сын Гермеса, наконец-то обретает жену.

Пан низко поклонился и, сияя от радости, выскочил из зала.

За ним ещё долго слышалось весёлое топанье копыт и звон флейты.

Когда он скрылся за колоннами, Зевс устало провёл рукой по бороде.

— Вот увидишь, Гера, — сказал он тихо. — Это принесёт покой всем нам.

— Или новую бурю, — ответила Гера, не поднимая взгляда.

А где-то внизу, в сияющем облачном городе Олимпа, музы и нимфы уже готовили венки, флейты звенели, как серебро, и над всеми витало чувство приближающегося праздника — лёгкого, весёлого и чуть тревожного.

И только один ветер, бегущий меж храмов, знал, что невеста ещё не сказала своего последнего слова.

Талия стояла перед зеркалом, неподвижная, словно изваяние.

Отражение смотрело на неё с лёгкой грустью — прекрасное, безупречное, и при этом чужое.

Всё было готово: волосы уложены, платье струилось нежными волнами, на пальцах блестели тонкие кольца из лунного золота.

Только в глазах — не блеск радости, а усталый свет решимости.

Дверь тихо отворилась, и в комнату вошёл Гермес.

Он, как всегда, был лёгок, словно ветер: в глазах — весёлые искорки, походка — почти танцующая.

— Готова? — спросил он с привычной улыбкой, опершись на дверной косяк.

Талия перевела взгляд с зеркала на него.

Какой же он свободный… — подумала она с внезапной завистью. — Он может уйти, когда захочет. А я…

Она вздохнула.

— Да. Готова, — произнесла спокойно, почти шёпотом.

— Тогда пошли, — сказал Гермес и протянул ей руку.

Талия сделала шаг — лёгкий, осторожный. Но платье оказалось длиннее, чем она привыкла, а тонкие сандалии предательски скользнули по мрамору.

На мгновение земля ушла из-под ног, и она уже почти падала — если бы не Гермес.

Он успел.

Подхватил её, удержал.

Их взгляды встретились.

— Спасибо, — тихо сказала Талия, чувствуя, как в груди кольнуло странное тепло.

— Пожалуйста, — ответил Гермес, чуть улыбнувшись, и глаза его сверкнули мягко, почти по-человечески.

— Подними подол платья, нимфа. — Он показал на край ткани. — Тогда оно не будет мешать тебе идти.

Талия подчинилась.

Тонкие пальцы чуть приподняли ткань, открывая белые, как лепестки, ступни в лёгких золотых сандалиях.

И они пошли.

По длинным коридорам Олимпа, где воздух дрожал от музыки, где стены переливались светом, а флейты и арфы уже звали гостей к празднику.

Мимо них проносились музы, сатиры, боги и духи — все спешили к алтарю, где сегодня свершится то, чего ждёт весь Олимп.

А впереди, в сиянии факелов и ароматах мёда, стоял Пан — лохматый, сияющий, с венком из дубовых листьев, нетерпеливо перебирая копытцами.

Он улыбался — широко, искренне, по-детски.

А Талия шла к нему, спокойная, почти безмятежная.

Её шаги были легки, взгляд — прям и ясен.

Никто не знал, что под этим спокойствием рождался план — тихий, но твёрдый, как сталь.

Зал Олимпа сиял, словно сама заря сошла с небес.

Колонны, увитые цветами и плющом, уходили в высь, где под мраморным сводом плыли золотые огни.

Музы пели, арфы звенели — их звуки текли, как вода, отражаясь в хрустальных потоках, струившихся меж каменных плит.

На алтаре горел священный огонь — подарок Гефеста, символ вечного союза.

Боги заняли свои места, смеясь и переговариваясь. Афродита поправляла венок из роз, Гера наблюдала из-под полуприкрытых век, а сам Зевс сидел на троне, величественный и спокойный, но в его взгляде читалось ожидание.

И вот — флейты зазвучали звонче, арфы подхватили мелодию.

По залу пронёсся лёгкий ветер — в сопровождении Гермеса появилась Талия.

Она шла к алтарю, мягко ступая по лепесткам, усыпанным под ноги. Её платье переливалось персиковым и золотым, волосы сияли в свете факелов, как нити солнца.

И хотя на лице её была улыбка, в глазах блеснул холодный отблеск решимости.

Навстречу ей вышел Пан, сияющий, как юный бог весны. Он радостно протянул к ней руки, от счастья едва не забыв поклониться Зевсу.

— Вот она, моя невеста! — громогласно объявил он. — О, Талия, я знал, что судьба благосклонна ко мне!

Она склонила голову, улыбнулась — почти искренне.

— Видимо, судьба действительно благосклонна, — ответила тихо.

Зевс поднялся, воздел руки, и зал стих.

— Сегодня Олимп празднует союз, который принесёт покой богам и радость земле. Пусть Пан обретёт мудрость в браке, а Талия — защиту под крылом великих.

Все боги разом подняли кубки, флейты зазвучали вновь — громко, ликующе.

Пан сделал шаг вперёд, готовый обнять свою невесту, и в этот миг Талия медленно подняла глаза к небу.

На лице её засияла улыбка — яркая, ослепительная, полная света и… прощания.

Она рассмеялась — звонко, искренне, так, что эхо прокатилось по всему Олимпу.

— Прощай, Пан! — крикнула она.

— Прощай, Олимп!

Прости, Зевс…

И в ту же секунду воздух вокруг неё вспыхнул.

Мгновение — и там, где стояла Талия, остался лишь тонкий шлейф света и аромат жасмина.

Музы осеклись. Арфы смолкли.

По залу пронеслась тишина — такая, что даже дыхание богов стало слышно.

Пан застыл, с раскрытым ртом, не веря глазам.

— Что… что это? Где она?! — пролепетал он, крутясь на месте.

Зевс рывком поднялся, и гром, как отклик его гнева, прокатился над Олимпом.

— Что происходит?! Где она?! — пророкотал его голос.

Все взгляды обратились на Гермеса, стоявшего чуть в стороне, у колонны.

Он поднял руки, в глазах — искреннее недоумение.

— Я… я не знаю, отец! Она была тут!

Но внезапно лицо его побледнело.

Он ощупал шею, там, где всегда висел его амулет — созданный Гефестом лично.

Пусто.

Зевс медленно опустил взгляд, и молнии в его глазах стали ярче.

— Гермес… — произнёс он с угрожающим спокойствием. — Ты хочешь сказать, что не заметил, как невеста твоего сына исчезла с твоим амулетом?

Гермес нервно сглотнул, отступая на шаг.

— Она… она… — он осёкся, и лишь теперь понял:

в тот момент, когда он удержал её от падения, Талия сорвала амулет.

И, должно быть, именно сейчас воспользовалась им.

— О, громы Олимпа… — выдохнул он почти с восхищением. — Вот это да…

— Молчи! — взревел Зевс, и гром сотряс колонны. — Найди её, Гермес! Найди и приведи обратно!

Но Гермес уже улыбался — не нагло, а как человек, впервые увидевший чудо.

— Попробую, — сказал он, тихо. — Но если она взяла амулет, то теперь она там, где даже ветры не найдут её следа.

И Зевс понял: нимфа Талия сбежала с Олимпа.

Глава 2

Тьма сменилась светом.

Талия очнулась на мягкой траве, омытая тёплым ветром. Вокруг — бесконечное небо, чистое и глубокое, как море. Над ней кружили серебристые птицы, а рядом журчал ручей.

Она села, чувствуя, как под пальцами пробегает дрожь земли — будто сама природа приветствует её.

Но в памяти зияла пустота.

Ни имени, ни прошлого, ни того, откуда она пришла. Только смутный образ света, вспышки и… чьё-то удивлённое лицо.

— Кто я?.. — прошептала она, глядя на отражение в воде.

В ответ ручей блеснул, как зеркало, и ветер тихо произнёс:

— Талия…

Она повторила это имя — неуверенно, будто пробуя на вкус. И вдруг ощутила, что оно ей принадлежит.

Прошли недели.

Путешественники нашли её у дороги, и так Талия оказалась в городе Кернель, небольшом, но уютном месте, где колокола звенели по утрам, а над крышами летали маги на метлах.

Там, среди людей, для которых чудо было частью жизни, она начала новую главу.

В академии магии Талия оказалась странной ученицей — её энергия не подчинялась законам ни одной известной школы.

Заклинания, что другим давались легко, у неё рассыпались, будто не узнавали хозяйку.

Но когда дело касалось трав, зелий и снадобий — она творила чудеса.

Её настойки исцеляли быстрее любой магии, мази оживляли мёртвые растения, а амулеты, которые она делала, приносили удачу всем, кто их носил.

— Странная девочка, — говорили преподаватели. — Словно магия в ней иная.

Талия лишь улыбалась.

Она не знала, что где-то далеко, за пределами этого мира, Олимп горел гневом.

Зевс послал молнии по небесам, требуя найти беглянку.

А Пан, утратив покой, клялся вернуть её любой ценой.

И только Гермес — тот, чьим амулетом она спаслась, — глядел на небо и усмехался.

— Ну что, малышка, — шептал он, — посмотрим, как долго ты сможешь скрываться от богов.

Талия посмотрела на себя в зеркало.

Бледное лицо, тёмные круги под глазами, спутанные волосы.

Холодная вода стекала по щекам, смешиваясь со слезами, которых она даже не заметила.

За дверью всё ещё кричала Карина:

— Открывай, слышишь? Открывай, Талия!

Где-то в глубине коридора кто-то звал дежурную.

Талия тяжело выдохнула. Её разум метался между паникой и странной пустотой.

Перед глазами вновь мелькнуло что-то другое: зелёная поляна, шум ветра, смех дев, и… его глаза — тёмные, как земля после дождя.

«Пан…» — прошептала она неосознанно, не понимая, откуда знает это имя.

Она покачнулась, держась за край раковины.

Комната на секунду закружилась, словно растворяясь в дымке.

Снова тот запах — сырой лес, тёплая трава, магия, от которой кружится голова.

— Что со мной?.. — прошептала Талия.

— Чёрт… — Талия сжала виски.

Крики за дверью стали громче.

— Не кричи так, Катрин. Сейчас открою.

— Поторопись! — отозвалась из-за двери раздражённая Катрин, и грохот кулаков стал ещё громче.

Талия обернулась к кровати.

Стив уже не спал — судорожно натягивал джинсы, сбив одеяло и мотая головой так, будто хотел этим одним жестом всё объяснить: не открывай, прошу тебя.

— Великолепно, — прошептала она, поджимая губы.

Он продолжал суетиться, а её раздражение росло.

Голова болела, за дверью бушевала Катрин, а этот идиот всё только усугублял ситуацию.

— Ну перестань метаться! — вспылила Талия, сделав неосознанный жест рукой.

Мгновение — и комната озарилась короткой вспышкой, будто от искры.

Стив застыл на месте, а потом… исчез.

На его месте, прямо на смятой простыне, сидел огромный рыжий пёс.

Он смотрел на неё почти человеческим взглядом — растерянным, виноватым, и в этих янтарных глазах отражалась настоящая паника.

— Что за… — прошептала Талия, отступая назад.

Пёс жалобно тявкнул, словно хотел что-то объяснить.

Из-за двери донёсся новый удар.

— Талия! Если ты не откроешь — я…

Талия сглотнула, оглянулась на животное, потом на дверь.

Что я только что сделала?..

Сердце колотилось, руки дрожали, но где-то глубоко внутри — в самой сути — вспыхнуло чувство… узнавания.

Будто этот импульс, этот жест, был ей когда-то знаком.

Как дыхание.

Она не понимала, откуда, но знала одно: это была не случайность.

Щёлкнул замок — и дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

В комнату вихрем ворвалась Катрин — в пижаме, с растрёпанными волосами и лицом, полным гнева.

— Где он?! — выкрикнула она, оглядывая комнату.

Талия моргнула, сделав максимально удивлённые глаза:

— Кто?..

— Стив! — Катрин почти взвизгнула. — Я знаю, он был здесь! Он… он провёл с тобой ночь!

Талия сделала шаг назад, прижимая ладонь к груди, будто в ужасе:

— Что за бред? Тут никого нет. С чего ты вообще взяла?

— Не ври! — Катрин обошла её, сверкая глазами. — Я видела! После вечеринки вы ушли вместе. Он заходил в твою комнату.

— Правда? — протянула Талия, наклоняя голову. — А может, ты просто перепутала комнату? У нас тут двери одинаковые.

Катрин презрительно фыркнула, собираясь ответить, но в этот момент с кровати спрыгнул пёс — большой, рыжий, с лохматой шерстью и глазами, в которых отражался немой ужас. Он жалобно скуля прижался к ногам Талии, будто ища защиты.

— Ну что, убедилась? — спокойно спросила Талия, наблюдая, как Катрин метается по комнате, заглядывая под кровать, за шкаф, даже в ванную.

— А это что за пёс? — подозрительно прищурилась Катрин.

— Не знаю, — пожала плечами Талия. — Прибился вчера ночью. Наверное, бродяга. Вот пригрела — жалко стало.

Она погладила пса по голове. Тот тихо заскулил ещё громче.

— Но если хочешь — можешь забрать себе.

— Нет уж, спасибо, — отрезала Катрин, морщась. — Мне своих забот хватает.

Она ещё раз смерила Талию взглядом, в котором смешались ревность, злость и сомнение, и, наконец, резко развернулась к выходу.

— Но я всё равно узнаю правду, — бросила она напоследок и захлопнула дверь так, что с полки упала кружка.

Талия осталась стоять, прислонившись к стене.

Пёс жалобно посмотрел на неё снизу вверх.

Она устало опустилась на кровать, глядя на него.

— Похоже, мы вляпались, — прошептала она.

Пёс вздохнул и положил морду ей на колени.

— Ну и что мне теперь с тобой делать? — спросила Талия, глядя на пса, который всё ещё сидел рядом, опустив уши и с самым виноватым видом на морде.

Она устало провела рукой по волосам.

— Вчера был последний день учёбы. Академия больше не мой дом. Пора устраивать жизнь… хоть бы знать, как.

Пёс тихо тявкнул, словно соглашаясь.

— Ладно, — вздохнула она. — Давай, превращайся обратно в человека и бегом отсюда. Пока Катрин не вернулась. — Талия хмыкнула, сама не веря, что шутит в такой ситуации.

Но пёс даже не шелохнулся. Только наклонил голову и сжал хвост.

— Эй… — нахмурилась Талия. — Постой… Это… я тебя таким сделала?

Она села на кровать, схватившись за голову.

— Ох, чудесно. Я не знаю, как я это сделала, и, разумеется, не знаю, как тебя вернуть обратно.

Пёс жалобно вздохнул.

— Прекрасно, — продолжила она, поднимаясь. — Просто прекрасно. Осталось только, чтобы сюда вломился кто-нибудь из деканата — и всё, меня официально запишут в список местных ведьм.

Она подошла к окну, приподняла занавеску. За окном шумел утренний городок — где-то звенели колокольчики, пахло хлебом и свежестью. Казалось, обычное утро, но в груди у Талии нарастало тревожное чувство.

— Если это действительно была магия… — прошептала она. — Тогда… он может почувствовать.

Имя не прозвучало вслух, но в её памяти будто отозвалось эхо: Пан.

Талия вздрогнула.

— Ох, надеюсь, он обо мне забыл. Хотя, зная его… — Она не договорила и решительно шагнула к шкафу.

Через несколько минут её дорожная сумка была полна: несколько простых платьев, пара книг по зельеварению, мешочек с ингредиентами, оставшимися от практических работ.

Она застегнула молнию и обернулась к псу.

— Ну что, хвостатый, ты со мной?

Пёс встал, виляя хвостом, и тихо гавкнул — коротко, уверенно.

— Вот и славно, — улыбнулась Талия. — Тогда пошли, пока нас не нашли.

Она накинула лёгкий плащ, бросила последний взгляд на комнату, где началась новая глава её странной жизни, и открыла дверь.

Пёс тихо ступал рядом, послушно не издавая ни звука.

А за окном уже вставало солнце над городком — обычным, спокойным, не знавшим, что в нём проснулась нимфа, сбежавшая с Олимпа.

Дорога вела вниз — узкая, петляющая между домиками, где на подоконниках стояли глиняные горшки с травами. Пёс шагал рядом, то и дело поворачивая морду к прохожим.

Городок был небольшим, но оживлённым. На площади торговцы расставляли лотки, воздух пах свежей выпечкой и дымом.

Талия остановилась у деревянного здания с вывеской «Три клёна» — таверна, из окон которой доносился запах тушёных овощей и хлеба.

— Пойдём, — тихо сказала она псу, и тот послушно вошёл следом.

Внутри было тепло и уютно. У стойки стояла дородная женщина в выцветшем переднике, с мягкими глазами и добродушной улыбкой.

— Доброе утро, красавица, — приветливо сказала она. — Завтракать будешь?

— Если можно, — ответила Талия. — Что-нибудь простое. И для него тоже. — Она кивнула на пса.

Хозяйка рассмеялась.

— Для такого красавца что-нибудь найдётся.

Пока они ели, разговор потёк сам собой. Женщина, представившаяся тётушкой Марой, рассказала о здешних делах, о ярмарке, о соседях, о том, что «в округе нынче ведьмы стали редкостью, всё больше травниц да алхимиков».

Талия слушала, кивая, и ловила себя на том, что впервые за долгое время чувствует себя… спокойно.

— А где ты остановилась, девонька? — спросила Мара, подавая ей чай.

— Нигде, если честно, — призналась Талия. — Думаю, найти угол и немного побыть наедине.

Мара задумчиво провела рукой по столу.

— Есть тут одно место… В лесу, за старым мостом. Домик, заброшенный давно. Хозяева уехали лет десять назад. Люди туда не ходят — говорят, лес там странный, да и дом порос мхом. Но если не боишься жить в чаще, — женщина улыбнулась, — можешь заглянуть. Дом хороший был, крепкий. И место красивое — рядом ручей течёт.

Талия почувствовала, как в груди шевельнулось тихое предчувствие — будто кто-то невидимый позвал её по имени.

— Спасибо, — сказала она. — Я попробую.

Ночь она провела в таверне, на мягкой перине, впервые за долгое время спав спокойно.

А утром, накинув плащ и поблагодарив хозяйку, Талия отправилась в путь.

Тропа уходила всё глубже в лес. Воздух стал прохладнее, над землёй стелился лёгкий туман. Лес жил своей жизнью: где-то звенел поток, щебетали птицы, шелестели ветви.

И вот, за густыми зарослями, на небольшой поляне она увидела домик.

Покосившаяся, но крепкая избушка. Рядом — струился ручей, отражая солнечные блики.

— Ну вот, — тихо сказала Талия, улыбаясь. — Похоже, теперь это наш дом.

Пёс гавкнул и первым поднялся на крыльцо, будто соглашаясь.

Домик встретил Талию тишиной и запахом старого дерева.

На крыше покачивались клочья мха, по стенам пробивался плющ, а окна, мутные от времени, отражали утренний свет мягким золотом.

Она осторожно открыла дверь — петли жалобно скрипнули, но внутри было сухо. Запах пыли и заброшенности смешивался с чем-то тёплым, словно место всё это время ждало, когда сюда вернутся.

Талия прошла по комнате, оставляя следы на полу, покрытом тонким слоем пыли.

— Ну что, — улыбнулась она, повернувшись к псу, — похоже, придётся немного потрудиться.

Пёс гавкнул, будто соглашаясь, и с этого начались их долгие дни работы.

Она выметала пыль, открывала окна, мыла полы и стены. Старую утварь выносила во двор, сушила на солнце. Пёс не отставал ни на шаг: то тащил палку, то вытаскивал из-под пола мусор, то принимался сдирать зубами и когтями мох со стен, весело виляя хвостом.

Иногда, устав, Талия садилась на крыльце и смотрела, как солнце пробивается сквозь листву. Она впервые за долгое время чувствовала… покой. Никакого шума, никаких криков, ни чьего взгляда сверху. Только лес, ручей и она сама.

Больше недели ушло на то, чтобы дом засиял. И вот однажды утром Талия, вымыв руки, остановилась у двери и посмотрела на свой труд.

Теперь это был дом, настоящий, живой.

В центре комнаты стояла большая печь, возле неё — вычищенный до блеска стол и несколько стульев у окна.

На печи она устроила себе мягкое ложе из перин и одеял, найденных в сундуке.

У стены стоял высокий шкаф для одежды, а рядом — аккуратный шкафчик с полочками для её зелий, трав и всяких редких снадобий.

Талия аккуратно разложила свои книги по зельеварению, связки сушёных трав, бутылочки с маслами и настойками. Когда она двигала пальцем по стеклу, на нём оставался едва заметный след — тонкий, искрящийся, будто сама магия пробивалась наружу.

Она замерла, глядя на этот свет. Внутри что-то сжалось.

Нельзя… — подумала она. — Если я начну использовать силу, они почувствуют. Пан… Зевс… все они.

Талия глубоко вздохнула, и свет погас.

Пёс подошёл, ткнулся мордой ей в ладонь.

— Всё хорошо, — шепнула она. — Просто… я хочу, чтобы здесь было спокойно. Чтобы никто не нашёл.

Она посмотрела в окно. Лес казался приветливым — будто одобрял её старания. Где-то вдалеке прошелестел ветер, и солнечный луч мягко скользнул по полу.

— Что ж, — сказала Талия, улыбнувшись. — Похоже, теперь это действительно наш дом.

Утро было тихим. Сквозь занавеску пробивался мягкий солнечный свет, пыльные частицы плавали в воздухе, будто золотые мотыльки. Талия потянулась, села на краю своей печной кровати и прислушалась — за окном журчал ручей, щебетали птицы, а у печи слышалось фырканье и тихое похрапывание Сифа.

Она улыбнулась.

— Ну что, Сиф, — позвала она, спускаясь с печи. — Вставай, пора думать, как нам жить дальше.

Пёс поднял голову, зевнул и, растянувшись, лениво подошёл к хозяйке, хвостом сметая с пола мелкие травинки.

Талия задумчиво посмотрела на свои руки. Всё, что она действительно умела, — варить зелья, лечить, заговоры на удачу, амулеты от злых духов.

— Знаешь, — сказала она, глядя на Сифа, — видимо, этим и займёмся. В городе скоро ярмарка. Людям всегда нужны снадобья — кто болен, кто любит, кто страдает. А может, и парочку амулетов сделаем, для красоты.

Сиф весело залаял, будто соглашаясь.

Так и началась их новая жизнь.

Каждое утро Талия выходила к ручью — умывалась ледяной водой, собирала в корзинку свежие травы, листья, кору. Дом наполнялся запахами — сушёного зверобоя, шалфея, мёда и горькой настойки из полыни. На полках появлялись ряды бутылочек, баночек и пучков трав. Сиф следовал за ней по пятам: носил корзинки, сторожил дверь, а вечерами лежал у очага, слушая её голос.

Когда пришло время ярмарки, Талия с утра надела простое платье, заплела волосы и, уложив свои зелья и амулеты в корзину, отправилась в город.

Её столик стоял на краю площади, под старой липой. Люди подходили с любопытством: кто ради любви, кто ради удачи, кто просто ради интереса. Талия улыбалась, советовала, рассказывала, а её зелья, будто сами, притягивали покупателей — ароматные, густые, тёплые на ощупь.

Через несколько недель жители городка уже знали её имя.

«Талия из леса», — говорили они. — «У неё травы сильнее любой аптекарской. И глаза у неё странные, но добрые».

Клиентов становилось всё больше. Люди несли ей еду, приносили деньги, приглашали в дома. А по вечерам она возвращалась в свой домик в чаще, садилась у огня, гладя Сифа по голове.

— Видишь, — тихо говорила она, — мы справились.

Прошло уже десять лет с того злополучного утра, когда Талия, сама того не осознавая, превратила Стива — жениха своей подруги из академии — в пса.

С тех пор жизнь её текла размеренно, почти счастливо. Она привыкла к тишине леса, к запаху влажной травы по утрам, к треску печи по вечерам.

Проснувшись с первыми лучами солнца, Талия вышла во двор. Лес стоял неподвижный, будто затаив дыхание. Она вдохнула свежий воздух, чистый, как родниковая вода, и улыбнулась — день обещал быть тёплым.

— Нужно поспешить, — пробормотала она, — пока солнце не стало припекать, пора за травами. Скоро ярмарка, нужно готовиться.

Обернувшись, она увидела Стива — вернее, Сифа, — мирно спящего у стога сена.

— Сиф! — позвала она. — Сиииф, поднимайся! Пора идти за травами!

Пёс вскинул голову, радостно залаял и бросился к ней, виляя хвостом. Талия невольно рассмеялась, но в её взгляде мелькнула тень. В последнее время она всё чаще замечала, что в глазах Сифа — тех самых, когда-то человеческих — угасает искра осознанности. Он всё реже выглядел как человек, закованный в звериную оболочку, и всё больше — как просто пёс.

Слишком много времени прошло.

Слишком долго он жил не своей жизнью.

А ведь сколько ни старалась Талия, как ни искала ответы в старых книгах и формулах — вернуть его обратно так и не смогла. Каждая попытка оборачивалась провалом, словно сама судьба противилась этому.

И всё же — она не теряла надежды.

Летние дни — благословение для травниц.

Тёплый воздух напоён ароматом луговых трав, а над лесом витает тихий гул насекомых, лениво кружащих в солнечных потоках. Ведьмы и травницы, каждая со своими тайнами и рецептами, проводят это время в лесах и на опушках — собирают цветы, ищут редкие коренья, следят, чтобы успеть сорвать нужные плоды до полнолуния.

Одни идут к старым дубам, где растёт мох для зелий памяти. Другие бродят вдоль рек, надеясь найти следы деревьев Лиореля — тех, чьи плоды стоят дороже золота.

Талия тоже не теряет времени. В плетёной корзине звенят стеклянные пузырьки, а у пояса болтается острый серп для срезания стеблей. Лес стал ей домом, другом и храмом, а трава под её босыми ногами будто узнаёт свою хозяйку.

В этот раз Талия ушла дальше, чем обычно. Но её это нисколько не тревожило — лес был ей родным, почти живым, и даже мысль о том, что, возможно, придётся заночевать под открытым небом, не вызывала страха. Рядом, как всегда, бежал её вечный спутник — Сиф, когда-то человек, теперь пёс с рыжей шерстью, сверкающей в лучах солнца.

Плетёная корзинка за спиной уже была полна: свежие стебли, ароматные коренья, пучки душистых трав выглядывали через край, источая тонкий, пряный запах. Талия шагала без спешки, не выбирая дороги — просто туда, куда вели ноги.

Сиф, радостно подвывая, носился вокруг. То вдруг подпрыгивал, пытаясь ухватить бабочку, то бросался за перекатывающимся по траве листом, подхваченным лёгким ветром. Лес звенел от звуков жизни: стрекотание кузнечиков, шелест листвы, журчание далёкого ручья. Всё казалось удивительно мирным, почти сказочным.

Из-под ближайшего куста вдруг выскочил заяц — серый, с длинными ушами, настороженно дрогнувшими на каждый звук. Он едва не врезался в ноги Талии, отпрыгнул в сторону и замер, глядя на неё круглыми глазами.

Сиф насторожился, хвост его взвился, а потом пёс, как будто услышав немое приглашение к игре, громко залаял и рванул вперёд.

— Сиф! Вернись! — вскрикнула Талия, но тот, не обращая внимания, уже нёсся между кустами, ломая ветви и поднимая рой листвы.

Заяц, прижав уши, прыгнул в чащу, и Сиф бросился за ним, весело лая. Сердце Талии ухнуло — она понимала, что если потеряет его из виду, то может искать до ночи. Подхватив подол платья, она крикнула ещё раз и побежала следом, стараясь не споткнуться о корни и не зацепиться за кусты.

Солнечные лучи мелькали сквозь листву, воздух был наполнен запахом трав и влажной земли. Где-то впереди послышался лай, потом всплеск воды — и Талия, пробежав последние метры, выскочила на берег небольшого лесного озера…

Перед ней раскинулось озерко — неглубокое, почти болото, где вода едва доходила бы взрослому человеку до щиколоток. На поверхности дрожали фиалки и лениво колыхались длинные пряди водорослей. Воздух звенел от стрекоз, а где-то у кромки воды басовито квакала лягушка.

Она уже хотела окликнуть Сифа, но слова застыли на губах. На противоположном берегу, отражаясь в прозрачной воде, стояло дерево, какого она не видела никогда.

Лиорель.

Оно казалось сотканным из света и дыхания ветра. Ствол — гладкий, с серебристо-переливчатой корой, будто хранившей в себе отблески рассвета. Ветви тянулись к небу мягкими, плавными дугами, а между ними мерцали листья — нежно-зелёные, но с лёгким, почти невидимым золотым отливом. На ветвях сверкали плоды — круглые, янтарные, будто в каждом заключалась крошечная капля солнца.

Талия почувствовала, как по коже побежали мурашки. Она знала, что это за дерево. Здесь, в самом сердце леса, стояло одно из последних деревьев Лиореля — древнее, как сама земля.

Осторожно, стараясь не шуметь, Талия пошла вдоль кромки озерка, где под ногами хлюпала мягкая тина, а из-под шагов вспархивали крошечные жучки. Сердце стучало где-то в горле — она боялась даже дышать слишком громко, словно одно неверное движение могло спугнуть чудо.

Мистер Фергюс когда-то рассказывал им на занятиях об этом дереве. «Если душа твоя чиста, а намерение светло, — говорил он, — подойди к стволу, приложи ладонь и жди. Если дерево примет тебя — оно откликнется, и ты получишь его благословение. Но если нет… не пытайся вновь».

Талия глубоко вздохнула, поднялась по узкой полоске берега и, дрожа от волнения, протянула руку к стволу. Кора на ощупь была тёплой, гладкой, будто дышала. Несколько мгновений ничего не происходило. Только тишина, в которой слышался шелест листвы и далёкий стрёкот цикад.

— Наверное, я ошиблась, — тихо прошептала она, опуская глаза. — Просто дерево, похожее на Лиорель…

Но едва она хотела убрать руку, как под пальцами ощутила лёгкое биение, будто сердце откликнулось в ответ. Из глубины ствола разлился мягкий, белый свет, и всё вокруг наполнилось серебристым сиянием. Ветер затих. Даже стрекозы повисли в воздухе, словно время остановилось.

И тогда она услышала — где-то внутри себя — шёпот, тихий и глубокий, как дыхание воды:

— Поторопись, дитя. Скоро плоды уйдут…

Достав из корзинки небольшой холщовый мешочек, Талия торопливо принялась собирать плоды. Они казались тёплыми на ощупь, как солнечные камни, и изнутри мягко светились, будто в каждом заключалось живое дыхание.

К её удивлению, ветви сами потянулись вниз, склоняясь к ней — словно дерево помогало, подставляя свои сокровища в доверии. Листья тихо шелестели, и это напоминало ей лёгкий смех — нежный, будто детский.

Она срывала один за другим, осторожно складывая их в мешочек, стараясь не нарушить хрупкое молчание вокруг. Каждый плод, казалось, отзывался короткой вспышкой света, и с каждым новым свет становился тусклее, пока наконец дерево не притихло.

Когда последний плод оказался в мешочке, сияние угасло. Лиорель вновь стал обычным — величественным, но безмолвным, как старый хранитель, выполнивший свой обет.

Талия выпрямилась и взглянула на него. Ветви чуть дрогнули, словно в прощальном жесте, и ветер прошелестел в листве — тихо, почти как ответ.

— Спасибо… — прошептала она.

Мгновение казалось, что ствол дрогнул, будто услышал её слова.

Талия стояла у дерева, всё ещё не веря, что ей удалось собрать плоды. Сердце билось быстро — ведь Лиорель раскрывается не каждому, а следующий раз его дары созреют лишь через десять лет.

Она уже хотела уйти, когда за густым кустарником рядом с деревом послышалось движение.

— Сиф? — мелькнуло в голове.

Аккуратно уложив мешочек с плодами в корзинку, она осторожно раздвинула ветви и шагнула вперёд. Но вместо пса увидела человека — мужчину, присевшего у самого края озера. Он, кажется, умывался, зачерпывая ладонями воду.

Услышав шорох позади, он обернулся — и в тот же миг его нога соскользнула по мокрой глине.

— Ууууф! — вырвалось у него, когда он, беспомощно взмахнув руками, рухнул прямо в воду.

Брызги полетели во все стороны: на прибрежные кусты, траву, и даже на Талию, которая невольно отшатнулась, ощутив холодные капли на лице и платье.

Несколько мгновений она стояла, моргая от неожиданности.

Талия не удержалась и рассмеялась. Конечно, стоило бы извиниться, но он выглядел так забавно, что сдержаться было невозможно.

Мужчина же сидел в воде, опершись руками о дно, и вид его был отнюдь не весёлый. Утонуть он, разумеется, не мог, но вот его достоинство явно пострадало.

Подойдя ближе, Талия протянула руку.

— Простите… я искала пса. Не хотела вас пугать.

Мужчина лишь бросил на неё холодный взгляд и не принял помощи. Он быстро поднялся, отряхивая одежду от грязи и ила.

Талия невольно задержала на нём взгляд.

Высокий, с широкими плечами, обтянутыми мокрой тканью. Его камзол и штаны были явно пошиты из дорогой ткани — не одежда для лесных прогулок. Ворот распахнулся, открывая крепкую шею и резкие линии ключиц. Скулы — словно высеченные из камня, подбородок — упрямый, волевой. Светлые волосы прилипли к вискам, а глаза… холодные, как сталь, внимательно изучали её.

Мужчина уже выбрался на берег, когда из кустов позади Талии выскочил Сиф. Разбежавшись, он с силой врезался прямо в живот незнакомцу — тот, потеряв равновесие, снова рухнул в воду, подняв волну брызг.

— Проклятый пёс! — прогремел низкий, хрипловатый от ярости голос.

Его глаза — цвета грозового неба — вспыхнули молнией. Мужчина резко поднялся, лицо его было мрачно, а шаги — быстры и угрожающи. Он направился прямо к Сифу, который стоял чуть в стороне, виляя хвостом и глядя на него с наивной радостью.

— Извините, простите нас господин! — вскрикнула Талия, бросившись между ними. Она обхватила пса за шею, удерживая его на месте. — Это мой пёс. Он… немного глуповат. Видимо, принял вас за рыбку. Простите, пожалуйста! Мы уже уходим. Всего доброго!

Талия накинула поводок на шею Сифу и потащила его прочь, стараясь как можно быстрее уйти от этого злосчастного озера. Ветви хлестали по платью, трава цеплялась за подол, но она почти бежала, не оглядываясь.

Перед глазами всё ещё стоял высокий силуэт — широкие плечи, испачканная дорогая одежда, мокрые волосы, прилипшие к лбу, и взгляд… холодный, серый, опасный, как сталь.

Этот образ врезался в память, будто выжженный пламенем.

Сердце Талии колотилось — не только от бега и злости. Что-то новое, тревожное, непонятное, щекотало нервы, будто шепот ветра за спиной.

Она стиснула пальцы на поводке, заставляя себя идти быстрее.

— Вот влипли… — пробормотала она себе под нос.

Но внутри, где-то глубоко, искорка странного чувства не гасла.

Не успела Талия с Сифом отойти и десяти шагов, как за спиной раздался быстрый, тяжёлый шаг по влажной траве.

Она резко обернулась — и сердце её ёкнуло.

Незнакомец догонял их. Капли воды стекали по его светлым волосам, падали на резкие скулы и губы, сжатые в прямую, упрямую линию. Мокрый камзол лип к телу, и от него исходила холодная решимость.

— Стойте, — произнёс он. Голос — хриплый, низкий, — хлестнул воздух, словно удар кнута.

Он обогнал их в несколько быстрых шагов и встал прямо перед ними, преграждая путь.

Сиф тут же зарычал, шерсть на загривке встала дыбом. В серых глазах мужчины мелькнуло раздражение — но он не двинулся.

— Уберите пса, — коротко бросил он, глядя прямо на Талию.

Она машинально прижала к себе корзинку, в которой лежали плоды Лиореля, и почувствовала, как дрожат пальцы.

Что вам нужно? — Талия старалась, чтобы голос звучал твёрдо, но он всё же предательски дрогнул. — Я же извинилась.

— Что нужно?! — переспросил мужчина, и в его голосе прозвучал металл. Он резко шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними.

Талия инстинктивно отступила, крепче сжимая поводок Сифа. Пёс зарычал громче, шерсть на загривке встала дыбом.

Холодный ветер прошелестел между деревьями, и Талия почувствовала, как мелкая дрожь пробежала по спине. Незнакомец был опасен — не просто физически, хотя его фигура говорила о силе, а чем-то иным. От него исходила холодная ярость, плотная, почти осязаемая, как туман после грозы.

На мгновение ей показалось, что воздух между ними стал тяжелее, будто сам лес затаил дыхание.

— Как вы смотрите за своим псом? — голос мужчины стал резким, гневным. — Вы вообще понимаете, что такого зверя нельзя отпускать одного бродить по лесу? Он атаковал меня! А если бы там были камни или глубина? Вы осознаёте, что он мог меня покалечить? И всё, что вы можете сказать — «извините»?!

— Он не нападал! — голос Талии зазвенел, срываясь на крик. — Просто… заигрался! — выпалила она, чувствуя, как бессильно звучат её слова. — Сиф добрый!

— Ничего себе «игры», — бровь незнакомца резко взлетела вверх, а губы искривились в саркастической усмешке. — Или у вас, в глубинке, принято так встречать гостей? Может, и кувалдой по голове — тоже из вежливости? Почему он шастает тут безнаказанно, пугая путников и нанося им ущерб?

— Какой ещё ущерб?! — Талия шагнула к нему, уже не думая о страхе и не замечая, как Сиф тихо зарычал у её ног. — Вы сами упали в воду!

Мужчина чуть наклонил голову, и на его губах появилась едва заметная тень улыбки — не доброй, а той, что больше похожа на предупреждение.

Серые глаза сверкнули, как сталь в лунном свете.

Талия ткнула пальцем прямо в его грудь, не думая о последствиях. Ткань была мокрой и холодной, но под ней ощущалась твёрдость мышц — крепкий торс, выточенный не роскошью, а работой и дисциплиной.

— И не вам нам угрожать, — произнесла она, подёргивая поводок Сифа. — Я вызову жандармов. Они вам растолкуют, что в наших лесах не принято… обижать слабых и беззащитных. И угрозы — это преступление.

Мужчина хмыкнул — звук был коротким, почти презрительным. Его взгляд скользнул по её лицу, затем по корзине, и в нём в одно мгновение вспыхнуло что-то вроде интереса, но быстро погасло.

— Жандармы? — повторил он, голос был мягок, но в нём слышалась сталь. — Вы, кажется, недооцениваете, кого хотите звать на помощь.

Он приблизился на один шаг — до тех пор, пока между ними не осталось тесное, напряжённое пространство. Сиф застонал, рычание его стало глубже, но Талия крепко держала поводок.

— Меня зовут Альден Край, — сказал он наконец, спокойно и ровно, будто диктуя приговор. — Лейтенант Королевской гвардии. Отдел надзора за магическими существами и контролем за деятельностью ведьм.

Её слова о «жандармах» отозвались где-то в воздухе — теперь они звучали жалким эхом. Тихая паника прошибла по спине Талии.

— Вы можете вызвать кого угодно, — продолжал он, — но если ваш пёс ещё хотябы раз наброситься на человека, это будет рассмотрено иначе. В Каталоне за подобные «игры» платят дорого.

Он устремил на неё холодный взгляд, в котором не было ни угрозы в личном смысле, ни злобы — была лишь непоколебимая уверенность в своей власти. Казалось, он уже решил исход спора.

И всё же — прежде чем развернуться и уйти — он добавил, едва заметно:

— Уберите зверя. Привяжите его. И держите свои зелья под замком, если не хотите, чтобы к вам пришли люди гораздо менее терпимые, чем я.

С этими словами он спокойно шагнул в сторону тропы и, не оглядываясь, удалился в чащу так же быстро, как и появился, оставив после себя только влажный запах озера и стук ускоренного сердца Талии.

Она стояла ещё секунду, сжимая поводок, и чувствовала, как в груди растёт не то страх, не то странная тёплая тревога — знак того, что этот человек ещё не раз появится на её пути.

Глава 3

Вечер спускался на лес медленно, словно не решаясь затянуть багряные нити заката в густую синь ночи. Воздух становился влажным, тяжёлым от запаха земли и трав. Над верхушками сосен ползли тени, и даже стрекозы, ещё недавно звеневшие над водой, будто разом исчезли.

Талия шла по тропе, поглядывая на Сифа — тот был необычно насторожен. Его уши всё время дёргались, а хвост, обычно весело виляющий, теперь замер, вытянувшись ровной линией.

Она уже хотела сказать ему что-то успокаивающее, как вдруг воздух прорезал вой.

Не просто вой — низкий, протяжный, хриплый звук, такой, что мороз по коже. Он будто вырвался не из груди зверя, а из самой глубины земли. Этот вой был полон первобытной тоски, такой безысходной, что у Талии сжалось сердце. В нём слышалась ярость и боль, безумие и что-то древнее, неведомое.

Звук рос, будто приближался, а потом раскатился по лесу, отражаясь от стволов, дрожа в ветвях.

Казалось, сама природа содрогнулась — птицы вспорхнули с верхушек деревьев, листья зашелестели, и тихое болото у озера пошло мелкой рябью, словно от порыва невидимого ветра.

Талия не сразу поняла, что перестала дышать. Лишь Сиф тихо зарычал, шерсть на его загривке поднялась дыбом. Он стоял, вцепившись лапами в землю, а из его груди вырывался низкий гортанный звук — ответ страху, инстинктивный, звериный.

— Что это… — прошептала Талия, глядя вглубь леса, где сгущался сумрак.

Вой повторился. На этот раз ближе.

Ближе — и громче, будто кто-то огромный, не принадлежащий этому миру, проходил сквозь деревья.

В глубине, за стеной тумана, что-то скрипнуло, словно ломались ветви под тяжестью чудовищных шагов.

Сиф рванулся вперёд, но Талия вцепилась в поводок.

— Нет! — резко сказала она, и голос прозвучал неожиданно глухо.

На мгновение всё стихло. Даже ветер притих, а вместе с ним и звуки леса.

Только в воздухе ещё дрожала эхом последняя волна того воя — глухая, леденящая, будто предвестие беды.

Талия сжала руку, чувствуя, как в ладони холодеет амулет, висевший на шнурке у её шеи.

Лёгкое, еле ощутимое свечение — знак магии.

Древней, пробудившейся.

И она вдруг поняла:

что бы ни издало этот вой — оно не было обычным зверем.

И мир вокруг больше не был безопасным.

Талия замерла. Сердце билось где-то в горле, дыхание вырывалось рывками.

Холод с