Оглавление

Анатолий Головкин

Большой круг жизни

Автобиографическая повесть «Большой круг жизни» охватывает период жизни автора с его детских лет и до преклонного возраста, в условиях перехода страны из второго в третье тысячелетие. Автор, являясь свидетелем и участником событий переходного времени, устами очевидца повествует о драматических изменениях, происходивших в России и Тверской области при смене политического и социального строя на переломе веков и тысячелетий. Это повесть о том, как любовь помогает в жизни человеку преодолевать любые неурядицы и невзгоды.

Любимой жене, Зинаиде Ивановне, посвящаю эту книгу.

Введение

«Мной желанье овладело,

мне на ум явилась дума:

дать начало песнопенью».

(«Калевала», песнь 1, стр. 17)

По утверждению китайского мудреца Конфуция, мужчине дается пройти «большой круг жизни»в 72 года, для совершения предназначенных ему дел — создания семьи, оставления наследников и наследства, решения общеполезных проблем. Тому, кто по-прежнему остается нужным для общества после этого срока, даруется еще и «малый круг» в 12 лет, во время которого мужчина может сделать еще что-то полезного сверх своей меры. У каждого человека свой срок жизни, великие люди и в свой короткий срок смогли совершить многое и оставить память о себе на долгие годы.

Задумываясь об этом, я пытался пройти в своей жизни хотя бы «большой круг», и за это время сделать что-нибудь полезного для семьи, своего народа, государства, общества и окружения. Окружение судит о человеке не по словам, а по поступкам и действиям. Добрых, часто прорывных, поступков и дел в своей жизни я совершил немало.

Можно выделить 12 основных этапов моей жизни:

1.Уличное детство

2.Учеба в школе

3.Учеба в техникуме

4.Служба на флоте

5.Работа в школе

6.Служба в прокуратуре

7.Работа в школе

8. Законодательное Собрание

9.Администрация области

10.Администрация г. Твери

11.Администрация области

12. На пенсии

Моя судьба, на начальном этапе жизненного пути, типична для многих деревенских юношей послевоенного времени: школа, служба в армии, создание семьи и уход из деревни в город. Но после службы в армии у каждого юноши нашего поколения начиналась своя судьба, хотя первоначальная основа для нее у всех нас была одинакова.

В моей жизни было много неожиданных поворотов судьбы и смены профессий. После учебы и службы в Военно-Морском флоте я одиннадцать лет отработал в школе, сначала учителем Карело-Кошевской школы Сонковского района Калининской (Тверской) области, а во второй туда приход — директором школы №1 города Конаково. Отслужил двенадцать лет в органах прокуратуры Калининской (Тверской) области помощником районного прокурора, следователем, прокурором района, имею чин «младшего советника юстиции».

Потом пятнадцать лет находился на государственной службе, сначала депутатом Законодательного собрания, а затем — в исполнительных органах государственной власти Тверской области. Где бы я ни жил и работал, хотел оставить добрую память о своих делах. Везде старался работать ответственно, не жалея здоровья, времени и сил, внедряя что-то новое и достигая неплохих результатов.

Постепенно воспитал в себе чувство ответственности за работу и за семью. Это чувство до сих пор держит меня в каком-то непонятном постоянном напряжении. Любая работа меня захватывала, я отдавался ей полностью, она меня радовала. В душе не было пустоты ни на работе, ни дома, я постоянно был чем-то занят, не говоря о том, что мысли в голове просто роились, перескакивая одна на другую.

Судьба мне приготовила много подарков, встреч с интересными людьми, преподнесла разные неожиданности. Я прошел разные уровни человеческого общения, в начале пути приходилось глядеть в глаза и разговаривать с убийцами и насильниками, а позднее — с послами, учеными и руководителями страны. Половину своей жизни я прожил в Советском Союзе при социализме, вторую половину — в Российской Федерации при капитализме. Поработал в структурах законодательной, исполнительной и судебной ветвей власти, участвовал во многих новых начинаниях. Видел частичку государственного управления и жизни простых людей в других странах: Англии, Болгарии, Венгрии, Германии, Италии, США, Швейцарии, Финляндии и Эстонии.

Но мне за свою жизнь так и не суждено было понять, почему люди могут легко порвать связь со своей родиной, не задумываясь, навсегда уехать жить в Америку, Англию или на Ближний Восток, где нет ничего нашего, отечественного. Приехав в Крым, я уже через два месяца начинаю тосковать по своей деревне, которой уже нет, по речкам, тропинкам, ельнику, в котором не был больше 25 лет, по окрестным умершим карельским деревням.

С 2011 года, уже после выхода на пенсию, понемногу начал писать книгу о себе, своем жизненном пути, под названием «Большой круг жизни», в 2012 году издал часть этой книги — «Откровения отставного чиновника». Цельюкниги является последовательное повествование освоей жизни, о творчестве, о встречах, которые запомнились, размышлениях о ситуации в стране. Как любой человек, я прожил обычную жизнь, которую попытался осветить и осмыслить в этой книге.

Основной материал книги закончил писать в 2014 году, тогда мне исполнилось 65 лет, до окончания «большого круга жизни» оставалось 7 лет. Постепенно дополнял книгу новыми материалами и фактами, о которых постепенно вспоминал или находил их в своих рабочих записях. Конечно, много моментов из жизни опущено, всего не вспомнить и не рассказать, а вот каких-либо приукрашиваний фактов в книге нет. Сожалею, что записи я начал активно вести лишь с 1994 года, когда стал депутатом Законодательного собрания Тверской области, а прежние редкие записи к тому времени не сберег.

Теперь, думаю, настало время, чтобы издать полностью эту, возможно последнюю мою книгу, посвященную своей жизни и работе. Я хотел, чтобы книга получилась красивой, так как я прожил полноценную красивую жизнь, встречался, и меня окружали, в большинстве своем, красивые люди и очень красивая природа. Ведь книги писателя — это отсветы его души и его жизни.

Эта книга посвящена большой и светлой любви мужчины и женщины, созданию семьи, поддержке друг друга в сложных жизненных ситуациях на протяжении многих лет. Это повесть о том, как любовь помогает в жизни преодолевать любые неурядицы и невзгоды, о необходимости развития института семьи в современном мире с целью укрепления государства.

Чтобы в этой книге рассказать обо всех сторонах нашей жизни и работы, мне пришлось в нежные человеческие отношения между мужчиной и женщиной добавить немного грязи деловых и общественных отношений, которая всегда есть в обществе политиков и чиновников. Показать, как легко может человек опуститься в своей жизни, и как тяжело постоянно совершенствоваться. Хорошо, когда это совершенство уже заложено в семье и дальше может только развиваться, независимо от статуса человека.

Написанная книга, перед ее изданием, должна отлежаться некоторое время — полгода, год, два, три, чтобы возвращаться к ней снова и решать — нужно ли ее печатать или нужно еще доработать. А вот книга «Большой круг жизни» ждала своего часа очень долго, более7лет, в результате неоднократных правок и редактирования ей это пошло на пользу.

Почему я здесь пишу о себе? Лучше американского писателя Генри Дэвида Торо, США (1817—1862 годы) ничего не скажешь: «Я не говорил бы так много о себе, если бы знал кого-нибудь так хорошо, как себя».

Автор книги, как человек субъективный по своей природе, не может быть беспристрастным в своем повествовании. Интерпретация событий всегда неизбежна, так как их оценивает конкретный человек, исходя из своих взглядов, опыта, душевного состояния и других факторов. Я написал эту книгу потому, что в жизни действуют жесткие законы диалектики: кто начинает что-то новое, тот никогда его не завершает, и о нем нередко вообще забывают. То, что было, продолжать необходимо, но забывать первых начинателей не следует.

Возможно, прочитав эту книгу, кто-то задумается над чужими ошибками и не совершит своих ошибок. Кто-то поймет, что основа жизни в России — это семья и общинность, как бы их ни хотели прервать, а людей разобщить, что радость человека в общении с другими людьми и в работе во благо других людей.

«Большой круг жизни» у меня закончился13 мая 2021 года, с этого времени моя жизнь пошла «по малому кругу». Наступило время вспомнить и передать читателям из своей жизни хотя бы то, что еще не стерлось в памяти. Мне сейчас очень не хватает завывания ветра в печной трубе, которое слушал в детстве, когда лежал на русской печке в деревенской избе, не хватает скрипа морозного снега под валенками, когда шел в школу по санной дороге. Не хватает запаха сена, когда летом спал на сеновале, не хватает родных лесов, речек, полей и еще многого того, что было в детстве. Но жизнь продолжается, лишь бы она продолжалась дольше…

Вкниге привожу выдержки из карело-финского эпоса «Калевала», составленного Э. Леннротом в 1849году. Перевод на русский язык Э. Киуру и А. Мишина, Петрозаводск, 1998год.

В качестве эпиграфа к каждой главе привожу цитаты и четверостишия из своей книги стихов «Свет в окне».

«Сначала шаг, потом тропинка,

Потом — широкая дорога.

В этой жизни я, пылинка,

След оставляю понемногу».

Глава Ι. Из карельского рода

Из воспоминаний моей матери

«Этим песням мать учила,

нить льняную выпрядая,

в дни, когда еще ребенком

я у ног ее вертелся».

(«Калевала», песнь 1, стр.18)

«Родилась я 26 августа 1922 года в карельской деревне Поцеп Бокаревской волости Бежецкого уезда. Весь наш род по линии мамы — Абрамовой Акулины Абрамовны — был карельским из деревни Душково. У нее было два брата, Михаил и Егор, а также сестра Агафья. У моего дедушки Абрамова Абрама Абрамовича была сестра Степанида, братьев у него не было. Потом в доме деда, что на красном посаде посредине деревни Душково, жила моя двоюродная сестра по материнской линии Третникова (Абрамова) Татьяна Егоровна, дочь Егора Абрамовича.

Мой отец Визюркин Иван Иванович родом из деревни Поцеп, род тоже чисто карельский. У отца был брат Петр, который жил со своей семьей под одной крышей с нами. Наш дом был на две избы через сени, изба Петра Ивановича выходила окнами на деревенскую улицу, а наша — в огород и на речку Каменка. Дворы для скота были пристроены к боковым стенам изб.

Их сестра Наталья вышла замуж в своей деревне Поцеп за Белова Степана. Вторая сестра Анисья вышла замуж в деревню Муравьево, вместе с ней жила еще одна незамужняя сестра Анастасия. У брата отца, Петра, было 8 детей — семь дочерей и один сын. Он со всей своей семьей завербовался в город Петрозаводск в 1931 году. Перед отъездом он продал свою избу, ее разобрали и увезли. На ее месте наш отец построил двор для коровы и овец. Наш дом оказался единственным в деревне, который стал выходить на улицу скотным двором, а не окнами избы.

Вместе с ними завербовалась и уехала в Карелию моя тетка Анисья Ивановна со своей семьей из деревни Муравьево, у них тогда было три дочери. Сестра отца Наталья Ивановна переехала с семьей в город Петрозаводск уже после войны, в 1947 году. Ее старшая дочь Мария уехала туда раньше, сразу после окончания школы, в возрасте 14 лет. Так что в Петрозаводске живет много наших родственников, но я к ним никогда не ездила, и они к нам не приезжали.

В нашей деревне Поцеп жили одни карелы, говорили только по-карельски, русских жителей в деревне не было. Русские слова и предложения многие знали, особенно мужчины, которые ездили в Бежецк на рынок, а зимой работали в Петербурге.

1 сентября 1929 года я пошла в школу, учиться грамоте. Школа была в русской деревне Слепнево, в одном километре от нашей деревни. На втором этаже бывшего барского дома Гумилевых жили коммунары, на первом этаже учились дети первого и второго классов. Я вошла в класс, не зная, что делать дальше. Подошла учительница Анастасия Константиновна Лебедева, спросила, как меня зовут. Я промолчала, так как не поняла по-русски ни одного слова. Учительница усадила меня за парту, прозвенел колокольчик, такой же, какой был под дугой у лошади — маленький и звонкий. Рядом со мной учительница посадила Круглову Веру.

Ее семья еще до революции переселилась в новую деревню Синьково, которую на берегу Синьковской реки отстроили пять семей из нашей деревни, они же после революции стали коммунарами Синьковской коммуны и жили на втором этаже бывшего дома Гумилевых. Вера стала переводчицей, она переводила слова учительницы на карельский язык, а мои ответы — на русский язык. Сама она уже немного знала русский.

На краю нашей деревни в сторону Слепнева жили родители активиста карельского движения Белякова Ивана Степановича. У его младшей сестры были букварь и книги для чтения на карельском языке. Я пыталась читать эти карельские книги на латинице, но ничего не понимала. Тогда я стала настойчиво изучать русский язык и русскую литературу. Меня перевели в другую школу села Карело-Кошево, где в старших классах меня учила замечательная учительница русского языка Лебедева Вера Алексеевна.

До вступления в колхоз у моего отца было 10 гектаров земли, сеяли лен, рожь, пшеницу, овес, ячмень, сажали картошку. Всю землю обрабатывали на лошадях и вручную. В 1930 году стали создавать колхозы, мой отец не спешил туда вступать. Чтобы проучить единоличников, жителя нашей деревни Николая Дмитриевича Соколова признали кулаком. Чтобы отменили ему твердые поставки, Соколов обжаловал решение Душковского сельсовета в райисполком. Одновременно с жалобой, в тот же день 5 марта 1931 года, он написал заявление о вступлении в колхоз «За Новый Быт». В тот же день заявления в колхоз подали еще 17 жителей деревни, в том числе и мой отец. Но так как он был вообще неграмотным, за него заявление написал и расписался в нем житель деревни Петр Костров, которого к тому времени сняли с должности председателя Душковского сельсовета за поддержку кулаков.

Мой старший брат Михаил, 1914 года рождения, один из первых в деревне нарушил вековые традиции карел и в 1936 году женился на русской девушке Марии из деревни Рудихово Краснохолмского района. Следом за ним в 1937 году вышла замуж за русского Смирнова Ивана в деревню Зобищи моя старшая сестра Анастасия, 1919 года рождения. Эта деревня находилась в Бежецком районе, в 5 километрах от нашей деревни. Младшая моя сестра Александра, 1926 года рождения, вышла замуж в 1951 году за Быстрова Василия из деревни Петряйцево. После свадьбы они сразу же уехали жить в Ленинградскую область.

До Великой Отечественной войны (1941—1945 годы) в деревне Поцеп было 33 дома и 187 жителей. К 1960 году в деревне осталось 18 домов и 59 жителей. Во время войны погибли 12 мужчин из нашей деревни, погиб мой родной брат Михаил и двоюродный брат по линии матери Абрамов Михаил Егорович из Душкова. Сразу после войны жители 9 домов из Поцепа выехали жить в город Ленинград и Ленинградскую область. В 1990 году деревни Поцеп не стало, ее сравняли с землей.

Нам родители говорили, что карелы сюда пришли с Карельского перешейка еще до Петра Ι, а когда пришли, откуда именно и почему пришли они сюда — пока никто не знает. Да и род свой стали забывать, потому что при советской власти все поминальники уничтожили, а память человека короткая.

В августе 1946 года я вышла замуж в деревню Петряйцево за твоего отца — Головкина Николая Яковлевича, 1918 года рождения. Он только что в июне того года вернулся с войны из Германии и жил с матерью Ириньей Тимофеевной. Кроме них, в доме жила семья ее старшего сына Михаила вместе с женой Татьяной, родом из Горбовца, и сыном Вовой. Еще жила приехавшая во время войны его старшая сестра Анна с дочерью Верой. Другая сестра твоего отца Пелагея жила с двумя дочерями в деревне Душково.

Старший брат твоего отца Михаил жил со своей семьей вместе с нами полгода, из-за болезни жены, в начале 1947 года переехал жить сначала в Горбовец к ее родителям, а после смерти жены — в Сонково, где он работал в уголовном розыске. Младший брат твоего отца Петр родился в 1921 году, он погиб во время войны.

Ты родился в родильном доме деревни Калиниха в час дня, туда рано утром 13 мая твой отец меня отвез на лошади. Роды принимала акушерка Вера Александровна Румянцева, в девичестве Жаркова. В роддоме я пролежала три дня, а еще через десять дней вышла сажать картошку на своем участке. После этого стала работать в колхозе, возила на поле навоз, грузить его на телегу женщины мне не разрешали, после этого начался сенокос, и пошла постоянная работа.

В 1950 году старшая сестра твоего отца Анна с дочерью перешла жить в маленький домик на краю деревни, мы стали жить вчетвером, с нами осталась свекровь. В июле 1950 года твоего отца забрали за то, что во время войны был в плену, свекровь сразу же перешла жить к дочери Анне. Я осталась в большом доме с пустыми стенами одна с тобой, тебе был 1 год и 2 месяца. Надо было как-то жить и работать в колхозе, чтобы не отправили куда-нибудь за тунеядство.

Зимой я тебя тепло одевала, расстилала на пол ватное одеяло, сажала на него тебя, давала пустые коробки от спичек, палочки от веника, и уходила на работу. Весной и летом иногда, когда было особенно тяжело, относила тебя в Поцеп к бабушке Акулине. Летом брала с собой в поле, ты сидел под копной сена или соломы, пока я работала вместе со всеми. Осенью снова оставляла одного дома, приходила в обед, кормила, чем придется, и снова уходила на работу. Иногда вообще нечем было кормить, я оставляла тебе принесенные с поля листья капусты, или капустную кочерыжку, или кусок турнепса, брюкву или репу, ты оставался грызть это, а я со слезами снова уходила на работу.

Во время войны погибли 12 мужчин деревни Петряйцево, после войны из 11 домов жители, кто по одному, а кто и полностью всей семьей выехали жить в город Ленинград. Почему они выбирали этот город? Наверное, чтобы быть поближе к родине предков — Карельскому перешейку. В Ленинграде всегда жили наши родственники — карелы.

Наши мужчины, которые уходили на зиму работать туда, всегда могли остановиться жить у кого-нибудь из них. И после войны, когда начали отстраивать разрушенный город, многие наши жители уезжали туда к дядьям, теткам и другим родственникам. Так что у нас в Ленинграде много родственников, а в Москву наши карелы почти никогда не ездили. Нынче, в 1997 году, в деревне Петряйцево живут 7 человек, из карел — одна я, остальные русские. Уже нет карельских деревень Поцепа, Акинихи и Терехова». (Воспоминания записаны в деревне Петряйцево Сонковского района Тверской области в октябре 1997 года).

*****

Через два месяца после этих записей, в декабре 1997 года, мою мать, Иванову (Головкину, Визюркину) Наталью Ивановну, поразил тяжелый инсульт. Ее лечили сначала в Сонкове, потом в Бежецке, после лечения она 2,5 года пробыла в палате сестринского ухода Борисковской участковой больницы Бежецкого района. Участковая больница располагалась в единственном сохранившемся строении бывшего имения Кузьминых-Караваевых. Умерла мать 25 сентября 2000 года в возрасте 78 лет, похоронена в селе Карело-Кошево рядом со своими родителями и сестрой Анастасией Ивановной. Еще до ее смерти, в январе 1996 года, в этой же могиле был похоронен мой отчим Иванов Владимир Федорович.

Немой

«Где достать такие мази,

раздобыть такого меду,

чтобы хворого намазать,

исцелить больного сына?»

(«Калевала», песнь 15, стр. 163)

Я родился в пятницу, 13 мая 1949 года, и до 15 лет рос и воспитывался в глухой лесной карельской деревне Петряйцево Сонковского района Калининской (Тверской) области, где тогда было 32 дома и 110 жителей. Наш род был чисто карельским, вплоть до моего рождения смешения кровей не было. Мой отец Головкин Николай Яковлевич, которого я вообще не помню из-за его ранней смерти, родом из деревни Петряйцево, мать Визюркина Наталья Ивановна родилась в соседней деревне Поцеп. Все их предки и они сами были карелами, смешения кровей не было, у нас дома и в деревне звучала только карельская речь, которую хорошо помню с раннего детства.

Мои предки по отцовской линии: мой отец Головкин Николай Яковлевич родился в 1918 году в деревне Петряйцево Бежецкого уезда Тверской губернии. Его отец, мой дедушка, Головкин Яков Васильевич родился там же в 1877 году, умер в 1936 году. Отец дедушки — Василий Петров родился в 1855 году, о матери сведений не нашел. Дед моего дедушки Петр Иванов родился в 1819 году, бабушка Марфа в 1820 году. У них были сыновья Семен, Петр, Иван, Федор и Василий, дочери — Анисья и Матрена.

Мать моего отца, моя бабушка, Головкина (Чеснокова) Иринья Тимофеевна родилась в 1880 году в деревне Поцеп Бежецкого уезда Тверской губернии, что в двух километрах от Петряйцева, умерла в 1953 году. Ее отец Чесноков Тимофей Васильевич, 1840 года рождения, мать — Настасья Чеснокова (Иванова), 1838 года рождения. Дед моей бабушки Василий Васильевич Чесноков, 1800 года рождения, умер в 1855 году. Бабушка моей бабушки Чеснокова Домна, 1797 года рождения.

У дедушки и бабушки по отцовской линии родились три сына: Михаил, в 1914 году, Николай в 1918 году и Петр в 1921 году, а также две дочери — Анна в 1906 году и Прасковья в 1911 году.

Мои предки по материнской линии: моя мать Головкина (Визюркина) Наталья Ивановна родилась 26 августа 1922 года в деревне Поцеп Бежецкого уезда Тверской губернии, умерла в 2000 году. Ее отец, мой дедушка, родился в 1880 году в той же деревне, умер в 1940 году. Других сведений о нем не нашел.

Мать моей матери, моя бабушка, Визюркина (Абрамова) Акулина Абрамовна родилась в 1884 году в деревне Душково Бежецкого уезда Тверской губернии, что в двух километрах от Поцепа, умерла в 1954 году. Ее отец Абрам Абрамович Абрамов родился после 1858 года в Душкове. Дед моей бабушки Абрам Иванов родился в 1837 году, ее прадед Иван Егоров родился в 1817 году, был женат на Татьяне Алексеевой, 1814 года рождения. У прадеда моей бабушки и его жены родились сыновья: Кузьма в 1835 году, Андрей в 1836 году, Абрам в 1837 году, Иван в 1839 году, Ефим в 1844 году, второй Иван в 1846 году и дочь Матрена в 1843 году.

У моего деда Визюркина Ивана Ивановича и бабушки Визюркиной (Абрамовой) Акулины Абрамовны родился сын Михаил в 1914 году, дочери: Анастасия родилась в 1919 году, Наталья (моя мать) в 1922 году и Александра в 1926 году.

Все мое детство было связано с окружающим деревню лесом, речками и полями. Деревню Петряйцево с трех сторон окружали леса под названиями «Репинка», «Тропан-Кохта», «Оносиха» и ельник, который подходил к ней на расстояние до 300 метров. Две небольшие речки окаймляли деревню со всех сторон, с севера и запада — Теплинка, с юга и востока — Оносиха. Эта речка в своем верхнем течение называется Оносиха, ее длина около двух километров. После впадения в нее Муравьевского ручья возле деревни Душково, речка теряет свое первоначальное название. Участок ее, длиной с полкилометра вдоль деревни, местные жители называли Душковской рекой. Далее, после впадения в нее речки Теплинка и до речки Каменка, участок в полтора километра жители называли Синьковской рекой.

В детстве пережил многое: безотцовщину, послевоенный голод и бедность до 5 лет, счастливое и радостное время детства с 5 до 15 лет, хотя и тогда забот было немало, как у взрослых, так и детей. Себя помню с четырех лет, воспоминания отрывочные и неполные.

Март 1953 года. В нашем доме собрались девки и вдовы, около десяти человек, читают вслух в газете статью о смерти И.В.Сталина и плачут. В доме пусто, остались две деревянные лавки, один стол, одна металлическая кровать с сеткой. В правом переднем углу на полке несколько старых икон в деревянной оправе. Как я потом узнал, все было конфисковано в июле 1950 года, когда забирали отца за плен во время войны, конфисковали корову, овец, сено, зерно, муку, одежный и посудный шкафы вместе с одеждой и посудой. Конфисковав все, что хотели, обрекли семью с годовалым ребенком на голодную смерть. Сначала нам помогала мать отца, бабушка Иринья, хотя сама перешла жить к старшей дочери Анне на край деревни. Она родилась в 1880 году в соседней деревне Поцеп, откуда была родом и моя мать. Когда она умерла в 1953 году, нам стала помогать другая бабушка Акулина, которая до этого помогала своей старшей одинокой дочери Анастасии с пятью детьми.

Апрель 1953 года. В наш дом снова собрались женщины, человек шесть, они говорят о том, что закончили перебирать бурты с колхозной картошкой, в буртах осталось много гнилой картошки. Можно отобрать ту, которая получше, и варить ее. Ближе к вечеру все ушли из дома, я остался в пустом доме один. Электричества тогда не было, в доме темно и страшно. Меня посадили на лавку под образа, наломали от веника палочек, дали несколько пустых коробков от спичек, сказали, чтобы играл.

Приходит мать, зажигает керосиновую лампу без стекла, начинает печь оладьи из пахучей гнилой картошки, вонючий запах идет по всему дому. Потом мы макали эти оладьи в подсолнечное масло и ели их.

Обычной нашей пищей, пока в наш дом в 1954 году не пришел отчим Иванов Владимир Федорович, была мурцовка — это хлеб и лук, покрошенные в воду, а также тюря — хлеб, покрошенный в квас, очень редко — в молоко.

Июль 1953 года. Мать завела небольшую козочку, мы с матерью идем далеко-далеко в лес под названием «Тропан-кохта», там она руками рвет траву. Завязывает эту траву в охапку веревкой, а мне делает маленькую охапочку, и мы возвращаются домой. Мать почему-то всю дорогу плачет. Я отстаю от нее и усаживаюсь на дороге, опустив ноги в колею от лошадиных телег. Мать садится рядом, прижимает меня к себе и заливается горючими слезами. Потом мы медленно идем по дороге дальше.

Август 1953 года. Мать отвела меня к бабушке Акулине в соседнюю деревню Поцеп, это в двух километрах от нашей деревни. Я хорошо помню, как мы вместе с двумя двоюродными братьями, которых бабушка взяла на лето у дочери из деревни Зобищи, забрались в дремучие кусты с красной смородиной и ели ягоды. Бабушка Акулина зовет нас обедать, на обед по три картофелины в мундире для каждого, у меня картошка уже очищена. Двоюродный брат, ему семь лет, схватил у меня одну картофелину, я плачу, бабушка ругает брата и возвращает мне картошку. Я макаю ее в соль и ем, очень-очень вкусная была та картошка.

Октябрь 1953 года. Мне еще нет 4,5 лет. Мать посадила меня на теплую, только что истопленную русскую печку, а сама ушла на колхозное поле рубить капусту. Дома ее не было долго, я захотел есть. Знал, что на верхней полке, которая шла в чулане от печки до окна, в мешочке была сушеная свекла. Мать на зиму сушила свеклу и морковь, которыми заваривала чай, мы пили его со свеклой вместо сахара. Я с печки полез по полке к окну, набрал горсть сушеной свеклы, и не знал, что делать дальше. Развернуться на узкой полке я не смог, боялся упасть вниз, до пола было около двух метров. Я потихоньку пополз задом обратно на печку, уронив из кулачка на пол несколько долек свеклы. По ним мать догадалась, что я ползал по полке, сильно испугалась, что мог упасть. Ругала и внушала, чтобы больше так не делал. После этого случая, она, уходя на работу, на печке меня никогда не оставляла, усаживая на лавках или на полу.

Я ничего не говорил до пяти лет, заговорил летом 1954 года. Хорошо помню январское утро 1954 года, я просил у матери что-нибудь поесть, показывая ей что-то знаками. Она меня не понимала или делала вид, что не понимает. Я злился и щипал волосы на ее ногах. Она вскрикивала от боли, потом достала мне хлеба и чуть-чуть сахарного песку, кучку примерно с ноготь. Я стал показывать, что мне этого мало, мне надо больше. Когда она отказала в этом, я смахнул песок на пол. Разозленная мать взяла ремень и отхлестала им меня, как следует.

Через несколько дней после этого случая к нам пришла бабушка Акулина. Она по вечерам долго говорила с матерью обо мне по-карельски. Я все слышал, что-то понимал, но сказать ничего не мог. Вся моя голова была покрыта какими-то лишаями, на голове повязан женский платок. Я его все время срывал, но мать опять повязывала платок. Это потом, намного позднее, уже став взрослым, я узнал, что такая корка на голове образуется от постоянного голода.

Из разговора матери с бабушкой я понял, что мать написала своей сестре Александре в Ленинградскую область письмо, где просила записать меня к врачам. Александра вместе с мужем Василием и годовалой дочерью Татьяной жили тогда в одной комнате коммунальной квартиры в поселке Горохово возле Гатчины. Они ответили, что записали меня к врачам в военный госпиталь. И вот мать с бабушкой решали между собой, кто из них повезет меня в Ленинград, и где взять денег на эту поездку.

Решили, что повезет бабушка, мать привезла нас на лошади через лес за девять километров на станцию Дор. Как я понимал своей детской интуицией, мать не очень верила в успех этого дела. Мужа забрали в 1950 году за нахождение в годы войны в плену у немцев, когда ей было всего 28 лет, сын оказался немым, ему уже пятый год, а он ничего не говорит, только мычит, злится, да плачет.

Она на лето относила меня на руках к своей матери в Поцеп за два километра. Бабушка Акулина сажала меня на колени, много говорила и внимательно следила за моей реакцией — понимаю я ее или нет. Матери говорила, что мальчик все слышит и понимает, меня надо показать врачам, я должен заговорить. Это она настояла, чтобы мать написала письмо своей сестре, сама она была неграмотной.

В феврале 1954 года меня привезли к тетке в поселок Горохово, началось мучительное для меня лечение. Хорошо помню, как дядя Вася, муж моей тетки Александры, зажав меня между своих колен, пинцетом с корнем вырывал с головы по одной волосинке вокруг очередного лишая. На другой день везли в госпиталь, там этот лишай чем-то срезали, потом укладывали меня на кушетку. Голова была между кварцевыми лампами, мне нужно было лежать, не шевелясь, в течение одного часа. Бабушка Акулина была постоянно рядом, иногда на некоторое время ее заменяла медсестра. Она меня успокаивала, чтобы я не волновался, бабушка скоро придет и принесет мне пряников.

Лечение продолжалось более одного месяца, для меня время тянулось вечностью. В марте 1954 года мы с бабушкой прибыли на станцию Дор. Я издали увидал идущую нам навстречу мать и закричал: «Мама! Мама!». Это было мое первое сказанное слово. Услышав мой голос, мать, не добежав до нас, так и рухнула на снег, повторяя: «А-вой-вой! Заговорил, заговорил!». Дома я был недолго, уже в мае снова жил с бабушкой, но ей становилось все хуже и хуже. Мать привела меня домой, в то же лето бабушка умерла.

Хорошо помню один случай летом 1954 года. Дома мне мать дала отрезанный ломоть дуранды, из жмыха подсолнечных семян, с ним я пошел на улицу. Там было много девчонок и мальчишек, все готовились к какой-то игре. Среди них была моя одногодка, пятилетняя сирота Борисова Вера, мать которой умерла во время родов, а кто был ее отец — никто не знал. Ее мать работала в городе Ленинграде, там же родила Веру уже после войны, а ее муж погиб во время войны. Вера воспитывалась у бабушки с дедушкой Скоробогатовых до второго класса. Со второго класса ее отправили в школу-интернат города Бежецка. После окончания восьмилетней школы уехала к родственникам в Ленинград.

В тот день у Веры в руках был большой ломоть черного хлеба с хрустящей корочкой. Он был помазан подсолнечным маслом и посыпан солью. А у меня был кусок подсолнечного жмыха — «дуранды». То ли я с завистью посмотрел на тот кусок хлеба, то ли она что-то заметила. Подошла ко мне, разломила ломоть хлеба пополам и сказала: «Давай меняться». Я с радостью отломил ей больше половины куска дуранды, она ее есть не стала, отнесла домой.

В моей памяти тот хлеб остался для меня самым-самым вкусным хлебом на свете, которого я никогда не пробовал позднее. Не знаю почему, но вечером мне мать сказала, чтобы я больше ни у кого не брал хлеба. Такое голодное детство у меня продолжалось еще полгода.

В то же лето мать отправила меня погостить к сестре матери — Анастасии в деревню Зобищи за шесть километров. Мне уже исполнилось 5 лет, я мог разговаривать. Я не любил эту безлесную деревню, там некуда было идти. Леса нет, речка Уйвешь, что в километре, малорыбная. Позднее пробовали мы с двоюродным братом Алексеем ловить рыбу вилками, корзинами, но ничего не получалось. Ходили на песчаный карьер, где редко попадалась земляника. Здесь не было никакого сравнения с нашей деревней, окруженной лесами и речками — иди куда хочешь.

Однажды мы с двоюродным братом Алексеем забрались на яблоню сорта «белый налив». Ни сколько набрали яблок, сколько уронили на землю. Нас отругала его старшая сестра Нина, ей было уже 15 лет. Я испугался и, ничего не сказав, побежал домой не обычной дорогой через Хотену и Слепнево, а через болотный кустарник по тропинке мимо Акинихи. Так сюда меня вела мать, я хорошо запомнил этот путь.

Поднялся на высокий левый берег реки Каменка и побежал к Поцепу по Воронихинской горе. Добежал до деревни Поцеп, где раньше жила моя бабушка, с Воронихинской горы увидал, как внизу на другом берегу речки деревенские бабы шевелили сено, они меня заметили. Моя тетка Маруся подбежала ко мне, спросила, откуда я иду, и проводила до дома. Мать не ругала, спросив, что случилось. А к вечеру прибежала за шесть километров перепуганная двоюродная сестра, на ночь у нас не осталась, вернулась домой. После этого случая меня мать из дома никуда одного не отправляла.

Суровый быт послевоенной деревенской жизни рано приучал детей к самостоятельности. Я видел постоянную озабоченность от безысходности на лицах деревенских женщин, но никогда не видел их улыбок. Вместо них иногда прорывался смех сквозь слезы или пляски с частушками, которые хоть как-то снимали с женщин груз забот и ответственности. По просьбе матери, с августа я стал ходить в лес за грибами один, а было мне всего 5 лет. Вот тогда я первый раз по-детски осознал свою нужность для матери, а значит — для нашей маленькой семьи. Эта ответственность перед домом и семьей позднее не покидала меня никогда.

Познание жизни

«Пой о том, как мир прекрасен,

как леса мои чудесны,

как поля мои богаты,

плодородны мои земли!»

(«Калевала», песнь 2, стр. 33)

В годы моего детства жители деревни, как и всей страны, не отошли еще от тяжести потерь своих мужей, сыновей, отцов, любимых, погибших в годы Великой Отечественной войны, не отошли от бедности и постоянного голода. Многие жили в ожидании без вести пропавшего на войне родного человека, веря, что он должен вернуться.

Дедушек своих не застал, дед Яков по линии отца умер в 1936, а дед Иван по линии матери — в 1940 году. Бабушка Иринья по отцовской линии умерла, когда мне исполнилось 3 года, бабушка Акулина по материнской линии — когда мне было 5 лет, я ее немного помню. Бабушки успели спеть над моей колыбелью карельские песни-плачи. Их напев был прост, диковатый и древний, рожденный еще на родине далеких предков на Карельском перешейке. Сами бабушки были неграмотными, по-русски говорить не умели, но некоторые русские слова понимали.

У карел мелодичные, печальные и нежные напевы, которые говорят, что они не воинствующий, а миролюбивый народ. У них нет ритмов, пробуждающих ярость, жестокость и насилие. Над моей колыбелью бабушки пели-плакали на карельском языке о судьбе своих сыновей, не вернувшихся с войны. Они просили птичку слетать в дальние края, узнать об их судьбе. Чтобы потом она, вернувшись, села на березу и пропела три раза, они будут знать, что сыновья живы. Но только не надо биться о стекло, как перед покойником, просили они птичку. Бабушки пели мне, что я переживу это голодное время и все болезни, буду большим и сильным. Только бы не свалилась на наше поколение война и другие напасти, которые были в жизни у них и их детей.

При рождении ребенка в карельской избе окна занавешивали, проходившие мимо избы люди улыбались — здесь родился человек. Новорожденного ребенка, независимо, мальчика или девочку, заворачивали по традиции в отцовскую рубаху. Шесть недель малыша могли видеть только домочадцы, чужим его не показывали. Отец делал из осины деревянную люльку, которую на веревках цепляли к длинному березовому шесту — оцепу, продетому в железное кольцо под потолком.

Через шесть недель в дом приходили родственники с подарками «на зубок» новорожденному — пирогом, калитками или тряпками для пеленок. Мать к этому времени уже выходила работать в поле, ее возле люльки заменяла бабушка. Входя в дом, деревенские жители никогда на порог не наступали, перешагивали его, чтобы не переносить с улицы в избу разные недуги и неприятности. Через порог друг с другом не разговаривали и ничего не передавали, приглашая входящего в избу.

Первой игрушкой у маленького ребенка обычно был заячий хвост, подвешенный на нитке над люлькой. Ребенок все пытался поймать его своими непослушными ручками. Потом появлялись игрушки, вырезанные из дерева, — зайцы, собачки, медведи, лошадки.

Я помню плач женщин в марте 1953 года, когда умер Сталин. Одни плакали оттого, что не представляли жизни без вождя, вторые — от своего одиночества, им было по 25—28 лет, а женихи погибли на войне, третьи от радости, ожидая возвращения из сталинских лагерей мужей и женихов.

Я еще не понимал происходящих перемен, но гармошки на улицах зазвучали чаще. По вечерам парни и девки, а также молодые женщины и мужчины устраивали пляски под гармонь. Потом был ХХ съезд коммунистической партии, осудивший культ личности И. В. Сталина.

Мать с самого детства учила меня говорить на русском языке, хотя сама дома и на улице говорила только по-карельски. Но под влиянием карельской речи, я с детства хорошо усвоил родной язык, понимая почти все карельские слова. Но, понимая карельскую речь, я невольно с детства начинал уже думать по-русски и мысленно переводить карельские слова на русский язык. В первые годы своей жизни и знакомства с внешним миром, карельские слова я узнавал через подруг матери. Они, такие же одинокие после войны, приходили к нам по вечерам и говорили о последних деревенских новостях и событиях в стране. Я понимал почти все, хотя не умел вообще говорить до пяти лет. Потом, став взрослым, я узнал, что моя болезнь была следствием голода.

Зимой, когда от домашнего тепла запотевали окна, я начинал левой рукой писать на стеклах заглавные русские буквы. Исписав оба стекла, вставал на лавку и начинал писать буквы на большом верхнем стекле. Буквы держались некоторое время, потом от тепла стекали ручейкам в нижнее корытце зимней рамы. Мать тряпкой выбирала оттуда воду, а я дышал на стекло и снова принимался писать буквы.

Мои познания жизни во всех направлениях углубляли и расширяли деревенские мальчишки, с которыми я проводил все дни. У меня с пяти лет не было ни бабушек, ни дедушек, ни другой родни, которая могла бы со мной сидеть. Поэтому я, как и другие деревенские дети, был предоставлен сам себе. Каждое деревенское утро летом наполнялось голосами людей, животных и птиц. Мычали коровы, пыля по деревенской улице, лаяли собаки и кричали петухи. С лугов доносилось ржанье лошадей. Мы сначала изучали деревенскую улицу, свои огороды, усадьбы и заулки, потом выходили из деревни на поля, луга, речки, бродили по опушке ельника. Этот опыт, приобретенный за лето, пригодился мне уже к осени 1954 года, когда мать отправляла меня одного, пятилетнего, в лес за грибами, чтобы солить их на голодную зиму.

4 ноября 1954 года мать вышла замуж за отчима, наша жизнь резко изменилась, в доме появились хлеб, молоко, другие продукты и одежда. Я начал есть три раза в день нормальную деревенскую здоровую пищу. У нас появился хлеб, много хлеба, мать пекла по 8—10 буханок на 4—5 дней. Зимой, наигравшись на улице, прибегал домой, мать отрезала большой ломоть черного хлеба, куриным пером намазывала на него подсолнечное масло и посыпала солью. С эти куском хлеба с маслом и солью выбегал на снова улицу, какое же это было лакомство, особенно хлебная горбушка!

Тогда в деревню приходило много нищих и беженцев, которые просили хлеба или пустить ночевать. Когда мы жили без отчима, мать боялась и никого не пускала. При отчиме у нас несколько раз ночевали разные бездомные, которые говорили: «В вашей деревне говорят на каком-то непонятном языке, зато ругаются понятно для нас».

Иногда меня брала к себе тетка Анна, сестра отца, которая жила на краю деревни возле леса. Сидя у замерзшего окна, выдув дыханием небольшие просветы, она, мешая карельские и русские слова, говорила о зайчишке, который живет вот под той елочкой. Надо будет когда-то встать на лыжи и отвезти ему морковь. А под другой елочкой живет хитрая лиса, которая хочет дождаться ночи, придти в деревню на двор и задушить куриц. Я внимательно всматривался вдаль, но не видел, ни зайца, ни лису.

Мне шел шестой год, я уже хорошо знал этот лес, куда прошлым летом много раз ходил за грибами. На другой день я вставал на лыжи и шел к опушке леса, сначала по санной дороге, которая вела через ельник в государственный лес на делянки заготовителей. Потом поворачивал по целине налево, кружил вокруг кустов можжевельника и молодых елочек, видел следы зайцев, иногда пересекал нитку лисьих следов. Когда о них рассказывал дома, отчим говорил, что лису поймать легко, надо на ее хвост насыпать соли. Мне тогда еще не было шести лет, я принимал все всерьез, вставал на лыжи, брал с собой спичечный коробок с солью, уходил далеко в поле за речку Теплинка и долго-долго бродил по лисьим следам, но лису близко никогда не видел. Лыжными палками служил частокол, сломанный по моему росту из изгороди.

Я немного помню древний осенний праздник kegri (кегри), который был посвящен окончанию полевых работ. Его проводили каждый год 1 ноября после окончания сельскохозяйственных работ. В этот день до создания колхозов хозяева рассчитывались за работу с наемными работниками и угощали их пивом.

В течение всего дня 1 ноября маленьким детям говорили, что вечером придут «кегри», надо их слушать, а то они возьмут с собой. Вечером, когда мы сидели за столом и ужинали, раздавался сильный стук в уличную дверь. Я мигом оказывался на печке. Мать шла открывать дверь, в сенях громко стучали батогами, разговаривали по-карельски. Потом с шумом входили в избу. Я в это время перелезал с печки на полати и от страха забивался в дальний угол.

В дом входили ряженые, обычно одетые в шубы, вывернутые наизнанку, лица их были закрыты платками и самодельными масками, в руках держали батоги или палки. Они спрашивали меня, хорошо ли я себя веду, слушаюсь ли родителей, помогаю ли им, уважаю ли старших в деревне. Я во всем с ними соглашался, отвечал на вопросы утвердительно. Я помню три случая «кегри» с 5 до 7 лет, потом этого обычая не стало, и к нам ряженые уже не приходили.

Хотя я догадывался и понимал, что это голоса Фомичевой Марии и Тарасовой Екатерины, но боялся их вида и одежды. Их поили пивом, каждой давали по клубку пряжи. Если когда маленькие дети плакали, им говорили, чтобы перестали, а то придет «кегри» и напугает их. Я считал и считаю, что древний карельский обычай «кегри» был придуман не только для расчета осенью с наемными работниками, но и для воспитательного воздействия на детей.

Летом 1955 года, когда мне исполнилось шесть лет, я первый раз побывал с отчимом на базаре в городе Бежецке, что в 20 километрах от нашей деревни. Когда в деревне говорили: «поехали в город», то это был город Бежецк, ближайший к нашей карельской местности. Лошадиные дороги были проезжими лишь летом в сухую погоду и зимой. Весной и в осенние дожди дороги практически были непроезжими.

С вечера были смазаны дегтем колеса телеги, приготовлено сено. Мы выехали в четыре часа утра, день начинался жаркий, солнечный. Лошадь была запряжена в одер, на нем могли ехать шесть человек, свесив ноги, по три человека с каждой стороны. В средине одра сидеть невозможно, если не подослать сена или соломы. Отчим повез продавать на базар, оставшийся после посадки лук, чтобы купить продуктов. Проехали карельскую деревню Поцеп, потом русские деревни Слепнево, Хотену, Теребени, Старый Борок и Градницы. Дороги, ведущие к любой деревне весной и летом, были изрезаны многими тележными колеями, так как после дождей каждая лошадь пыталась объехать лужи или найти себе путь суше. Эти колеи сохранялись и летом. За Градницами выехали на тракт Красный Холм — Бежецк и ехали по большаку.

Приехали на рынок, я помню, что вся рыночная площадь была заполнена народом и подводами. Вдоль небольшого парка, усаженного тополями, шли деревянные коновязи из жердей. Отчим привязал лошадь на свободное место, взял мешок с луком и пошел его продавать. Я, оставшись в телеге, стал смотреть по сторонам. Увидал некоторые ряды с товаром, ближе всех был молочный ряд, где продавали молоко, сметану, творог, домашний сыр и масло. Дальше шли ряды с овощами, мясные ряды были не на улице, а в помещении. Я тогда был совсем маленьким и не знал основного закона рынка, когда одни хотят дороже продать, а другие — дешевле купить.

У коновязи крепко пахло лошадиным потом, мочой и гнилым сеном. Земля вокруг подвод и лошадей превратилась в грязь. Я полдня промаялся на солнце, не слезая с одра. Отчим управился к полудню, купил конфет-подушечек, баранков, пряников, мешок хлеба. Он смазал дегтем все колесные оси с помощью деревянной лопатки (лабейки), и мы поехали обратно домой. Ведро с дегтем висело сзади под телегой на крючке. Возвращались в полуденный зной, хотелось пить, в воздухе перемешались запахи пыльной дороги, свежего сена, дегтя и конского пота.

В деревне тогда жили огородами и скотом. По моим детским впечатлениям, после 1953 года в нашем огороде оставались: две дикие яблони с кислыми плодами, одна вишня, одна ирга, два куста красной смородины и два куста крыжовника. Черную смородину у нас в огородах не сажали, ее полно было в лесу по берегам речек и в низинах.

Из овощей в огороде сажали много луку, морковь, свеклу, репу и огурцы. На усадьбе 3—5 соток были отведены под посадку картофеля, остальная площадь — под сенокос. Сенокоса было мало, косили и отаву на всей усадьбе. Позднее выручали 10% от заготовленного для колхоза сена, которое полагались колхознику для личного подворья. Нашей семье выделяли небольшой клин для косьбы, так как на усадьбе стояли два колхозных сарая и житница для хранения зерна.

Начиная с 1955 года, на трудодни стали выдавать по итогам года не только зерно, но и деньги. Родители зимой ездили в Ленинград, отвозили туда на продажу лук и мясо теленка, привозили оттуда одежду и продукты, которых не было в деревне.

В июле 1956 года у меня родился брат Вова, незадолго до родов в доме собрались деревенские женщины посудачить о жизни, семьях, мужьях и делах. Стали гадать, кто же родится у моей матери — сын или дочь. Одна женщина предложила матери сесть на пол, вытянуть ноги и упереться в пол любой рукой, какой ей удобно. Мать уперлась правой рукой, женщина сказала, что родится сын. Она сказала, что есть такая старая примета, которая исходит из положения ребенка в утробе матери. Мальчик тянет вправо, а девочка — влево.

В августе 1956 года я, семилетний мальчик, совершил первый важный в своей жизни поступок. После рождения брата Вовы мать с отчимом собрались ехать в Краснооктябрьский сельсовет регистрировать их совместного сына. Накануне поездки мать усадила меня за стол и вела со мной серьезный разговор о том, что отчим хочет меня усыновить и записать на свою фамилию. Я упрямо, несколько раз повторил матери, что хочу остаться Головкиным, а не Ивановым, что у меня отец Николай, а не отчим Владимир. Мать не стала, помимо моей воли, изменять мне фамилию и отчество.

Хорошо помню плач баб на деревенской улице в ноябре 1956 года. Они еще не понимали, что случилось, но в воздухе стояло страшное слово «война». Плакали два дня, пока кто-то не разъяснил, что наши войска вошли в Венгрию спасать дружественный венгерский народ от буржуазии. Этим и успокоили жителей деревни.

По зимним долгим вечерам в наш дом приходили парни и молодые мужики. Рассаживались на лавки, скамейки и начинали течь долгие разговоры о том, как прошел день, какой наряд будет на завтра, обсуждали последние деревенские новости. Обменивались опытом, как лучше согнуть дугу или хомут, как готовить деревянный клей, чтобы он клеил надежно. Постепенно развязывались языки, начинали говорить о политике, особенно после выступления Хрущева на съезде о культе личности И. В. Сталина. Карелы чего-то боялись и не всему верили. Они по-прежнему верили Сталину в том, что внутри страны много врагов. Этот страх остался у тех поколений до конца своих дней.

Но были и праздники. Я жил в деревне, когда сохранялось родство, родственники приезжали не только на праздники. На вечернее чаепитие приходили сестры, братья, тетки и дядья родителей со своими детьми, иногда даже за 2—5 километров, чтобы ночью возвращаться домой. Родители поддерживали отношения не только с родными, двоюродными братьями и сестрами, их детьми, но и с дальними родственниками. Это было интересно и поучительно.

В большой мир нас выводили книги, первой из них была книга «День египетского мальчика». Читая, я думал, почему не карельского мальчика? И вообще, почему мы усиленно изучаем истории Египта, Греции и Рима, а не историю России?

Потом были книги Марка Твена, Жюля Верна, стихи А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова. Читая книги А. П. Гайдара, я не сомневался в том, что деревня Алешино — соседняя с нами русская деревня, которая стоит за лесом. Я забирался на крышу дома, пока не было родителей, садился возле трубы и высматривал через лес русскую деревню Алешино и печалился, почему Гайдар не прошел через лес в нашу карельскую деревню, до которой всего четыре километра, и не написал ничего о ней. Книги во многом способствовали моему познанию жизни.

С 1957 года в наших карельских деревнях появилось радио, молодые деревенские парни копали ямы и устанавливали деревянные столбы на расстоянии одного поприща — старинной меры длины в 120 шагов друг от друга. От столбов провода проходили к каждому дому, по вечерам, особенно зимой, было время послушать радиопередачи. Жители стали выписывать газеты, чаще всего «Сельскую жизнь» и районную — «Дело Октября». Теперь они знали больше новостей о событиях, которые свершались в стране, а их было немало. Собираясь по вечерам у нас в избе, мужики курили и обсуждали услышанные и прочитанные новости.

Согревшись на печи, я доставал «Географический атлас» и внимательно смотрел, где находятся Лаос, Камбоджа, Вьетнам, Корея, Куба, о которых часто и много тогда говорили по радио. Тренируя память, запоминал руководителей этих и других стран, и где находятся эти страны.

Благодаря радио, узнавал новости культуры. Еще не знавший ни эстрадной, ни классической музыки, лежа на русской печке, я слушал в 1959 году оперу «Кармен». Она мне запомнилась тем, что там вместе с советской певицей Ириной Архиповой пел солист из Италии Марио Дель Монако. Диктор говорил о том, что оперу в их исполнении слушали руководители партии и правительства во главе с Н. С. Хрущевым. Я тогда не мог знать, почему Марио Дель Монако называют «выдающимся исполнителем», а его приезд в Советский Союз — «триумфальным».

Мне под руки попала привезенная из Ленинграда книга Г. И. Матвеева «Тарантул», 1957 года издания. Хотя я был еще мал, но с глубокими переживаниями читал о жизни ленинградских подростков в годы Великой Отечественной войны. После чтения этой книги мне очень захотелось побывать в Ленинграде.

В одиннадцать лет, в январе 1961 года, меня вместе с только что женатым, двоюродным братом Борисом Визюркиным отправили в Ленинград. Я с малых лет был очень стеснительным, особенно в незнакомой обстановке. В вагоне почти все время лежал на третьей полке, свернув под голову свое пальтишко, и смотрел в узкое окно вагона. Одну ночь я ночевал у них в коммунальной квартире, на второй день Борис отвез меня к тетке отчима, Ивановой Татьяне Ивановне, семья которой была раскулачена в феврале 1931 года. Но они смогли избежать высылки по настоянию жителей деревни, и уехали жить в Ленинград. Ее муж, дядя моего отчима, Иванов Дмитрий Иванович погиб в войну. У Татьяны Ивановны было трое детей, младший сын Дмитрий — мой ровесник, родившийся от кого-то уже после войны.

Их семья жила в двух маленьких комнатках коммунальной квартиры с общей кухней, общим туалетом и душем. Я своим детским умом не мог представить, как можно жить в таких условиях в большом городе. В восьмиметровой комнатке на железной кровати спала мать и ее 24-летняя дочь, инженер на заводе. В двенадцатиметровой комнатке на кровати спал 27-летний брат Димы, тоже инженер на заводе, а мы с ним спали под обеденным столом на ватном одеяле. Дима мне говорил, что обычно он спит на одной кровати с братом, у них есть еще раскладушка.

Дима многое показал мне в Ленинграде: Исаакиевский и Казанский соборы, Адмиралтейство. Мы бродили по берегам Невы, Фонтанки и Мойки, проходились вдоль многих каналов. Целый день посвятила экскурсии по Эрмитажу, пройдя незначительную ее часть.

Любовались памятником Петру I, который одной рукой показывал на здание бывшего сената, а другой рукой — на Неву. Ленинградцы тогда говорили, что этим император предупреждает жителей города, что лучше утопиться в Неве, чем судиться в сенате или суде.

Мы с Дмитрием и его матерью побывали на заснеженном Пискаревском кладбище с расчищенными дорожками к братским могилам. Пискаревское кладбище, как мемориал, было открыто совсем недавно, весной 1960 года. В музее мемориала читали дневник погибшей во время блокады девочки-блокадницы Тани Савичевой.

Мы побывали на нескольких новогодних елках, там я занимал первое место по кручению шпагата на палочку, получил несколько подарков. Мы ходили в Кировский театр, где смотрели спектакль «Оптимистическая трагедия», который я запомнил на всю свою жизнь. Поездка в Ленинград открыла мне глаза на жизнь в городе, которую я сравнивал с жизнью в деревне. Мне Ленинград очень понравился, но уезжать из деревни тогда я еще никуда не хотел, очень любил свою деревню и просторы вокруг нее.

Потом Дима несколько раз летом приезжал в нашу деревню, мы с ним спали на душистом сеновале при свежем воздухе. Днем бродили по полям, купались в речке, ловили рыбу, ходили в лес за ягодами и грибами. Были заняты с раннего утра до позднего вечера, ему очень нравилось в деревне.

В детстве я боялся фотографий, на которых родственники склонялись над гробом с покойником, лицо которого было хорошо видно. Такие увеличенные фотографии в рамках почему-то висели над кроватями почти в каждом доме. В деревне самыми уважаемыми людьми были священники и учителя. Но коль священников к тому времени уже не стало, оставались учителя, их слово для учеников и их родителей было непререкаемым. Если дома ученик начинал в чем-то упрекать учителя, то родители никогда не вставали на сторону ребенка, объясняя ему, почему прав учитель.

Перед тем, как мне идти в пятый класс, моя мать долго беседовала со своей бывшей учительницей русского языка и литературы Верой Алексеевной Лебедевой. Они вспоминали, как моей матери трудно давался русский язык, так как до школы она не знала ни одного русского слова. Мать просила Веру Алексеевну обратить на меня внимание, вовлекать в литературные чтения, а та советовала, чтобы я больше читал книг, а также изучал правила правописания.

Мать хотела, чтобы я хорошо усвоил русский язык, поступил учиться дальше и жил в городе. По ее мнению выйти в люди можно только в городе. Дома между собой родители говорили только по-карельски, но со мной говорили только по-русски. Они хорошо знали историю «карельского дела», так как односельчанин матери Беляков Иван Степанович, будучи первым секретарем окружного комитета ВКП (б) Карельского национального округа, был в 1938 году арестован. Его родители и дочери рассказывали деревенским жителям эту историю, мать ее знала. Мать и отчим не хотели для меня каких-либо неприятностей, соглашаясь даже забыть свою национальность и называть меня русским. На улице я постоянно слышал карельскую речь, так как русских в деревне почти не было.

Русской у нас в деревне была одна бабушка Ульяна, ее привел после Гражданской войны из русской деревни Ножкино, чтобы в 7 километрах от нашей, Нетрусов Иван. Она постепенно научилась карельским словам и могла общаться в семье мужа. Так как Нетрусовых в деревне было несколько семей, Нетрусова Ивана и всех его детей стали называть по имени жены Ульяновыми, из молодых жителей деревни мало кто знал их настоящую фамилию.

Старший брат моей матери Визюркин Михаил в 1936 году женился на русской девушке из деревни Рудихово Краснохолмского района и привел ее в свою деревню Поцеп. По-карельски она не говорила, но карельскую речь со временем хорошо понимала. Старшая сестра моей матери Анастасия в 1937 году вышла замуж за русского в деревню Зобищи Бежецкого района. Она окончила 7 классов школы и хорошо владела русским языком. А моя мать и ее младшая сестра Александра вышли замуж за карел в деревню Петряйцево.

Было удивительным то, как горстка карел в 13 деревнях среди русского населения такое длительное время, более 300 лет, сохраняла родной язык. Они говорили и думали по-карельски. Странное впечатление производила карельская речь в глухом центре России, в 200 километрах от столицы для тех, кто приезжал в карельские деревни по каким-то делам. А наше поколение уже начинало не только говорить по-русски, но и думать по-русски, мысленно переводя карельскую речь родителей на русский язык.

Деревенское детство

«Так у нас ведут хозяйство,

так работы выполняют».

(«Калевала», песнь 23, стр. 265.)

Мое детство длилось пятнадцать лет, сначала до 5 лет голодное и бедное, с пяти до 15 лет — счастливое и радостное деревенское детство. Когда мы жили вдвоем с матерью, дома не было хлеба, ели «дуранду» — лепешки и караваи из льняного жмыха, из которого выжали льняное масло. Особенно было плохо зимой, летом было легче. Голодное детство давало большую волю фантазии: ребятишки перепробовали на язык всю зелень и все ягоды. С пяти лет я почти постоянно был в лесу и на реке.

Сразу же, как сходил снег, шли в лес в поисках первых грибов — сморчков и строчков. Они росли порою на солнечных полянах, когда вокруг поляны еще лежал снег. На солнцепеке вырастала первая крапива. Щи из первой крапивы, которые спасали от голода и многих болезней, остались одним из моих любимых блюд. Молодая крапива, картофель, морковь, лук, да одно яйцо на человека и получались замечательные щи. Ранней весной бегали на поля, ели стебли хвоща, называли их «опестыши». Потом подрастала заячья капуста и щавель. Из щавеля обязательно варили зеленые щи. Ели корни осоки — белые и сочные. Летом на берегах рек росло вдосталь будок, их очищали от кожуры и наслаждались зеленой мякотью.

Затем уходили на горох, гороха с овсом сеяли тогда много. Ребятишек, выгоняли с полей не потому, что было жалко гороха, а просто много топтали гороха и овса, которые назывались «вико-овсяная смесь». Ели зеленые яблоки, с которых только успел опасть цветок, зеленый крыжовник, смородину. Удивительно, как это все переваривалось в детских желудках, когда эту зелень дома запивали молоком, простоквашей, сывороткой и другими молочными продуктами. Молоко от своей коровы я стал пить, когда в 1956 году пошел в первый класс.

Первая корова по кличке Субботка у нас появилась летом 1955 года, ее телкой купили в деревне Сулежский Борок, отелилась она в феврале 1956 года, с тех пор в течение 40 лет у нас было четыре коровы — две Субботки, Нежданка и Жданка. В 1964 году ожидали бычка, а Субботка принесла телочку, ее решили оставить на племя, назвав Нежданкой. Когда ей было около 10 лет, ожидали телочку, а она все приносила бычков, и уже на 12-ом году принесла, кого ждали, назвав Жданкой. Последняя корова у нас тоже была Субботка, ее пришлось уже мне отвозить на мясокомбинат в город Бежецк, после смерти отчима в 1996 году. Когда прощались, плакала мать, которая не в силах была одна держать корову, и плакала корова Субботка.

Каждую корову родители выбирали по звездочке на лбу. Если звездочка находилась ниже глаз, то корова хорошая и даст много молока. Если звездочка между глаз — средняя корова, а выше глаз — корова будет давать мало молока. Я видел, что каждый раз, через неделю после отела, мать окуривала корову кадилом. В кадило она клала горячие угли из печи, на них ягоды можжевельника и дымом окуривала корову, проходя вокруг нее три раза. После окуривания коровы, взрослые начинали есть молоко от нее, а детям разрешали есть его еще через неделю.

Будучи взрослым, я узнал утверждение ученых-генетиков, что после 14 лет большинство русских людей перестают усваивать молоко. А представители финно-угорских племен, наоборот, хорошо усваивают молоко с детства до старости. Эта особенность возникла давно, еще у древних финских племен, которые занимались скотоводством, и передается из поколения в поколение. В то же время финно-угры генетически не усваивают алкоголь. Судя по любви к молоку жителей наших карельских деревень от рождения до старости — утверждение ученых-генетиков близко к истине.

В 1955 году в колхозе на трудодень давали 60 копеек, тот, кто работал каждый день без выходных, по итогам года получал 219 рублей, что после денежной реформы 1961 года составляло 21 руб. 90 коп. Билет на двоих до Ленинграда и обратно стоил тогда 240 рублей, больше годовой зарплаты одного колхозника.

В 1956 году реабилитировали часть граждан, расстрелянных в годы «большого террора». Семьям расстрелянных заплатили компенсацию по 650 рублей за человека. На эти деньги можно было купить ватник или теленка.

Какие развлечения были зимой в заснеженной дикой деревне? Молодежь собиралась на беседы в нанятой избе, сюда приходили парни и девки из других деревень, что в 1—2 километрах. Играла гармошка, плясали «ланцею» и «русского», влюблялись. Женщины собирались у кого-то из них на посиделки, захватив с собой прялки, слушая пластинки на патефоне с песнями Лидии Руслановой. Мужики собирались группами в одном или двух домах поговорить, покурить, почитать дошедшую до деревни газету, да обсудить насущные хозяйственные вопросы.

Веселее стало с 1957 года, когда провели радио, и можно было слушать новости в стране и мире, репортажи с футбольных полей, радиоспектакли и классическую музыку. С 1963 года в домах стало светлее, провели электричество, а через год у кого-то стали появляться первые небольшие черно-белые телевизоры с постоянными помехами и рябью.

Работы в деревне было много круглый год. Зимой — это постоянный уход за колхозным и личным скотом: раздать корма, напоить, подоить коров, убрать навоз. Ночные дежурства во время массовых отелов коров, приплода овец, лечение маленьких телят и ягнят. Сено и клевер колхозному скоту на фермы возили из стогов и сараев. Туда же привозили силос из силосных ям, с трудом добывая его, иногда с применением лома. Льнотресту зимой вывозили на лошадях на льнозавод за двадцать километров.

Радость деревенской жизни была не в потехах и праздниках, которые тоже отмечали, а в постоянной работе, порою тяжелой и длительной с раннего утра до позднего вечера, после которой оставалось время лишь на сон. День в деревне начинался рано, мать летом вставала в четыре часа, а зимой в пять часов. Сразу же затапливала большую русскую печь, пока она топилась, мать доила корову, поила из ведер и задавала корм овцам, теленку и корове. В шесть часов вставал отчим, уходил на ферму, поил и задавал корм колхозным телятам, за которыми ухаживала мать. На обратном пути приводил к дому лошадь и запрягал ее. Пока лошадь хрумкала сено, мы все вместе завтракали.

Я просыпался полседьмого, проснувшись, еще некоторое время лежал, слушая в тишине тиканье маятника настенных часов. Печь к завтраку уже протапливалась, на красные угли мать ставила железные листы с обарниками — булочками из серой ржаной муки, которые быстро пеклись на углях. Или на этих красных углях мать пекла блины, ставя специальным ухватом поочередно две сковородки. Обычно красные угли после топки из печки сгребали в жаратки — углубления в боковых стенках на шестке. Под печи становился гладким, на него ставили чугуны и чугунки со щами, с мясной и грибной тушенкой, разными кашами, с молоком для его топления, простоквашей для творога, а также чугуны для подогрева воды. В тот день, когда была истоплена печь, в деревенском доме всегда могли накормить, кроме семьи, троих-пятерых неожиданных гостей.

Хлеба пекли много, по 8 — 10 буханок, его хватало на 4 — 5 дней. Чаще всего хлеб получался коричневатый, когда не было дрожжей и настаивали тесто с вечера в квашне на закваске. Хлебом баловали теленка, корову и лошадь. Когда пекли хлеб, над всей деревней по утрам разливался вкусный-превкусный сладковатый запах дыма.

Если на углях хотели печь блины, оладьи или булочки-обарники, то холодные угли выгребали из жаратков и бросали на красные, чтобы они нагрелись, потом равномерно распределяли по поду печи. На угли ставили железные листы с обарниками, на сковородках пекли блины. Угли из жаратков использовали также для разогрева самоваров.

Позавтракав булочками или блинами с молоком, сметаной, творогом или вареньем, попив из самовара чаю, мы расходились по своим делам. Отчим на лошади ехал за сеном, соломой или грузить тресту для завтрашней поездки на льнозавод. Мать шла смотреть на ферму, что там нужно делать. Я же в семь часов утра шел к кому-то из своих одноклассников, и мы бодро шагали по деревенской улице в школу. Со стороны леса деревня была ограждена изгородью из еловых жердей, которая называлась «околица».

Мылись в печках, бань в наших деревнях не было до 1960-х годов, у нас общественную баню построили в 1962 году. Накануне женщины обметали печь от сажи. Утром топила жарко, больше обычного подкидывая дров. Ставили большие чугуны с водой. Варили «щелок», хорошо просеянную золу засыпали в чугун, заливали водой и ставили в печь. Мыться начинали после пяти часов вечера. Вытаскивали ухватом из печи чугун со «щелоком», сливали воду, сколько могли. Запасали много холодной воды. Первыми забирались в печь по очереди мужчины, пока было очень жарко. На под печи постилали свежую солому, туда ставили или деревянную шайку с теплой водой, или чугун.

Отчим обычно наполовину прикрывал устье печи заслонкой, чтобы было жарче, и начинал хлестать себя веником. Потом мылся с хозяйственным мылом, стараясь стряхивать воду с ладоней в чугун, чтобы меньше лить на под печи. Напарившись, он открывал заслонку, звал мать и ложился на живот на шестке, она начинала хлестать веником его спину.

Потом отчим снова садился в печке и мыл голову «щелочью». После этого вылезал из печи и обмывался в корыте, которое стояло возле устья печи в чулане. Надевал чистое белье и садился пить чай, выпивал по шесть — восемь стаканов. На столе стояла сахарница с большим куском сахара и маленькими щипцами. Отец щипцами колол сахар на мелкие кусочки, с одним таким кусочком выпивали целый стакан, а то и два стакана чаю, наливая его в блюдце, и держа его тремя пальцами.

После отчима мылась мать, она брала меня с собой до шести лет, потом меня в печке мыл отчим. В больших семьях каждая из женщин брала с собой в печь мыть ребенка, иногда сразу двух детей.

Деревенские люди так привыкли мыться в русской печке, что почти не задевали за ее стенки, потолки и не мазались сажей. Порою продолжали там мыться, когда уже была общая баня. Другое дело, когда начинали мыть гостей из города. Они, особенно дети, вылезали из печи, измазанные сажей. Приходилось отмывать их в корыте с мылом или щелоком. После мытья солому выгребали и выбрасывали во двор на подстилку скотине. Весь дом был заполнен запахом веников, соломы и чистоты. Мне пришлось мыться в русской печке до 12 лет, пока в деревне не построили общую колхозную баню.

Приготовленным щелоком не только мыли голову и мылись сами, но и стирали в корыте белье в теплой воде. Зимой я отвозил корыто с бельем на санках на пруд «Часовенка» или «Шави-прувду» в конец деревни, где мать его полоскала. В прудах уже были проруби для полоскания белья. Рядом с прорубью я маленьким топориком делал углубление.

Прополоскав с помощью кичиги — палки с утолщением и изгибом на ее конце, что-то из белья, мать складывала его в углубление. Наполнив его бельем, начинала толочь его кичигой, и так происходило 2—3 раза, прополоскав белье третий раз, мать складывала его в корыто. Потом из углубления вычерпывала грязную воду и засыпала его чистым снегом. После этого подобным образом полоскала очередную порцию белья, к концу полоскания ее руки были красными от мороза.

Дома мать развешивала белье на улице, и оно на морозе промерзало целую неделю. После этого белье сушили дома, раскатывали его вальком, складывали стопкой и убирали в сундук до следующего нашего мытья в печке.

В нашей деревне редко кто пускал теленка, поросенка или баранов на полную зиму, много нужно было им корма. Обычно резали их на зимнего Николу 19 декабря или, в крайнем случае, на Сретенье, 15 февраля. Деньги в деревне по итогам года первый раз после войны выдали в 1955 году, с того времени мои родители перед Сретеньем (15 февраля) ежегодно ездили в Ленинград закупать продуктов. Подготовка к поездке начиналась за неделю, резали теленка или двух баранов. Рубили мясо на куски и аккуратно укладывали их в большой фанерный чемодан, на дно которого в два слоя была постелена белая простынь, ею же закрывали мясо сверху. Тяжелый чемодан с мясом до отъезда волокли в кладовку. В другой такой же огромный чемодан складывали на продажу лук.

Кто-то из родственников на лошади провожал родителей до станции Дор за девять километров. Там родители садились в общий вагон поезда Москва-Ленинград Северной железной дороги и, через Пестово и Мгу, приезжали прямо на городской рынок. Там они продавали мясо и лук, потом ехали к сестре матери. У нее гостили несколько дней, закупали продуктов, лыжи, велосипеды, одежду.

Когда деревенские жители ездили в Ленинград к своим родственникам, видели, как те, бедные, маялись в маленьких комнатках коммунальных квартир с общей кухней. Как они считали каждую копейку, когда при маленькой зарплате нужно было покупать овощи, фрукты, мясо и молочные продукты, которых в деревне в избытке.

В нашей семье так завелось, что отмечали религиозные праздники, а дни рождения ни детей, ни взрослых не отмечали. Скорее всего, это происходило из-за отсутствия денег, их ведь начали платить только с июля 1966 года, когда я уже перешел учиться на третий курс в техникуме. Но после продажи лука и мяса из Ленинграда обязательно привозили подарки. Первыми подарками у меня были лыжи и детский двухколесный велосипед. Потом купили подростковый велосипед, а затем — взрослый.

После того, как летом 1966 года в деревне стали каждый месяц давать месячную зарплату, к концу года в зимней избе нашего дома две лавки, стоявшие вдоль стен, заменили купленными в магазине четырьмя стульями. Под божницей установили комод с ящиками для белья, в следующем году на нем поставили купленный телевизор. У задней и боковой стены стояли два фанерных гардероба с одеждой. У переборки в чулан стоял самодельный кухонный шкаф, который еще в 1956 году смастерил отчим. Нижняя часть этого шкафа закрывалась наглухо двумя дверцами, дверцы верхней части были со стеклами.

Спали на железных кроватях с сетками, на которых укладывали тюфяки и одеяла, накрывали их покрывалами, и несколько пышно взбитых подушек. Подушки покрывали белыми тканевыми накидками с выбитыми на них ажурными узорами по краям и в центре. На окнах висели легкие занавески с ажурными кружевами. Тяжелый чугунный угольный утюг был заменен на легкий, электрический.

Тогда же керосинки и керогазы были заменены газовыми плитами, установленными в чуланах. Газовый баллон устанавливали на улице в металлическом ящике, напротив чулана. Отработанные газовые баллоны на лошадях отвозили для обмена на центральную усадьбу колхоза в деревню Бережки.

К зиме готовились основательно: замазывали глиной пазы между бревнами, вокруг домов до окон и выше делали «опелётки» из соломы или осоки, придавив ее жердями или тонкими столбами. В окна вставляли вторые рамы, между рамами на подоконник укладывали мох, который украшали гроздями рябины и калины. Полы устилали сплошь домоткаными половиками. Устанавливали металлические лежанки, которые топили на ночь, у кого их не было, то русскую печь протапливали второй раз на ночь.

Сельповский магазин в Карело-Кошеве снабжал товарами первой необходимости жителей всех окружающих карельских деревень вплоть до смерти многих из них. Жители ближайших деревень Бережки, Шейно, Гремячиха могли чаще приходить в магазин пешком с котомками, загружая их товарами. Из дальних деревень, что в 3—4 километрах, в магазин приезжали нечасто, и на лошадях. После получения денег по итогам года закупали мешок сахарного песка, много соли, бидон керосина, а также подсолнечное масло, селедку, вино. Потом долго не приезжали в магазин, пока не появлялись деньги.

С лета 1966 года, когда в деревне стали платить ежемесячную зарплату, по заявкам колхозников в сельский магазин стали привозить одежду и мебель. Продавец магазина занимал высокое положение в деревне, он по авторитету был вторым после председателя колхоза, авторитет председателя сельсовета, помня время коллективизации и раскулачивания, был значительно ниже. Продавец мог оформить в кредит что-то из мебели, одежды, продать товар из-под прилавка, оставить его знакомым или продать им вне очереди. Карелы окрестных деревень называли продавца магазина прежним словом «приказчик».

После Великой Отечественной войны наши родители оставались активными членами-пайщиками сельпо. Отдельной организацией в системе райпотребсоюза была заготконтора, которые заключали договоры на заготовку разного сырья. Еще после войны в наших деревнях появлялись заготовители, закупая тряпье, кости, бумагу, шкуры животных. Они заключали договоры со школами и нашими родителями на сбор сырья.

Нам, послевоенным ребятишкам, школьные учителя и родители поручали сбор лекарственных трав: мать-и-мачеху, подорожник, иван-чай, зверобой, полевую душистую и аптечную ромашку и другие. Мы сушили эти травы и относили в школу. Кроме лекарственных трав по весне, в марте-апреле, мы собирали почки березы, сидя высоко на дереве. Заготавливали кору ивы в местных болотцах, которую родители сами отвозили целыми возами за 20 километров в заготконтору райпотребсоюза.

С первыми колхозными пенсиями, назначенными в 1965 году, возникла явная несправедливость, из-за которой в скором времени многие молодые семьи уехали жить в совхозы под Ленинград. Незадолго до ее назначения, в 1962—1963 годах, самые отстающие колхозы в каждом районе преобразовали в совхозы. Передовые остались колхозами, первая пенсия колхозникам была установлена по 12 рублей в месяц. А пенсионеры бывших беднейших колхозов, ставших совхозами, начали получать пенсию по 30 рублей в месяц. Начинался новый этап в жизни деревни, когда деньги были, а покупать было нечего, стало развиваться пьянство. Почти каждая деревенская семья относила излишки денег в сберкассу, они в 1990-е годы пропали у крестьян, оказавшись в руках разных проходимцев, вдруг ставших миллионерами.

Памятные рассказы

Я многое узнал о советском прошлом деревни и страны от бывшего хозяина нашего дома Василия Васильевича Паскина, который приезжал посмотреть на свой дом зимой 1960—1961 года. Я тогда учился в пятом классе Карело-Кошевской семилетней школы. Вечерами в нашем доме собирались молодые мужики и слушали дядю Васю, которого уже мало кто помнили из мужиков и женщин. Но его хорошо знали и помнили оставшиеся в живых старики и старухи. В. В. Паскин первым в нашей деревне назвал Сталина «извергом и тираном».

До Октябрьской революции он жил с семьей на краю деревни в сторону Поцепа, хозяйство было крепким. В 1917 году, после смерти одного хозяина, Паскин купил у его наследников второй дом в центре деревни. В 1918 году полностью его разобрал, и на этом месте построил совершенно новый дом-пятистенок. За огородом построил житницу для хранения зерна, а на усадьбе — два сенных сарая. За усадьбами на пригорке построил новую ригу. В 1931 году дядю Васю вместе с семьей выселили в Казахстан, а дом со всеми постройками, скотом и сельхозинвентарем забрали в колхоз. В нем сначала был колхозный детский сад, а потом — правление колхоза. Где-то в 1937 году этот дом выкупила у колхоза моя бабушка по отцу Иринья Тимофеевна.

Дядя Вася похвалил отчима за то, что он подрубил дом и содержит его в исправности, хотя дому тогда было 43 года. Он вспоминал, как раскулачивали и отправляли в Сибирь его вместе с семьей весной 1931 года. У него было шесть малолетних детей, да жена-инвалид. Сначала был раскулачен в 1930 году, у него отобрали все, что можно было отобрать, оставив семью на голодное существование. Но этим не успокоились, 8 февраля 1931 года Душковский сельсовет дал ему твердое задание сдать государству одну корову, одного теленка, один центнер льносемени, десять центнеров клевера, пять центнеров соломы, тридцать центнеров сена, два центнера ржи, четыре центнера овса, четыре центнера картофеля, один центнер льноволокна.

На другой день, 9 февраля 1931 года собрались на свое собрание все жители деревни, чтобы поддержать Паскина, который сам стал голью перекатной, ничего не имея, кроме дома да детей. Жители деревни просили уполномоченного по коллективизации прокурора Голубева не выселять семью Паскиных, которая уже стала нищей, власть взяла у них все, что могли. На этом собрании жителей поддерживал и пытался защищать семьи Паскиных, Ивановых и Прохоровых председатель Душковского сельсовета П. П. Костров, молчал секретарь сельсовета И. Д. Баруздин. Лишь недавно вернувшийся из Ленинграда Михаил Майоров требовал раскулачить Паскиных, Ивановых и Прохоровых. Он агитировал жителей деревни за вступление в колхоз.

Сонковский райисполком оставил жалобу Паскина и просьбу жителей без удовлетворения. Когда представители власти вместе с милицией приехали забирать семью для высылки, Паскин истошно кричал: «Подавитесь домом и сараями вместе с ригой. Все равно все пропьете да проедите, все у вас прахом пойдет. А вот руки мои да голова со мной останутся, я не пропаду!»

Позднее Петр Петрович Костров из деревни Поцеп пострадал за то, что защищал на собраниях зажиточных крестьян и крепких хозяев. Благодаря ему, не были выселены из своих деревень Дмитрий Иванович Иванов из деревни Петряйцево и Николай Дмитриевич Соколов из деревни Поцеп. За то, что он «не вел работы по очищению колхозов от кулацких вредительских элементов» Кострова исключили из партии коммунистов и сняли с должности председателя Душковского сельсовета.

Дядя Вася рассказывал почему-то нам о Колыме, о людях, с которыми пришлось ему встречаться в ссылке. Говорил, что многих единоличников и политических заключенных в начале тридцатых годов направляли на Колыму, где открыли залежи золота, нужны были рабочие руки. Создали трест «Дальстрой» по добыче золота, директором треста назначили какого-то Берзина. На Колыму поступали новые и новые партии заключенных. Многие из них умирали от побоев, холода и голода.

А его семью привезли на жительство в Казахстан, куда именно, я уже не помню. Дядя Вася говорил, что через Казахстан поезда с заключенными шли на Дальний Восток примерно так же, как воинские эшелоны шли на запад во время Отечественной войны 1941—1945 годов.

Шла одна волна репрессий за другой: тех, кто арестовывал и расстреливал, через некоторое время признавали «врагами народа» и самих направляли в лагеря или расстреливали. Родителей разлучали с детьми, братьев и сестер друг с другом. Люди, умирая, так и не понимали, за что их выслали с родины, и за что они умирают. В пути и в местах временного расселения было много больных, особенно детей, распространялись: корь, скарлатина, воспаление легких, дизентерия. В вагонах и помещениях для временного размещения находилось много народа, питание плохое, лекарств и врачей не было. В Казахстане эшелоны с переселенцами принимали спецкомендатуры, на разгрузку одного эшелона отводились не более трех часов.

Из рассказа В. В. Паскина помню, что в Казахстане сначала они жили в землянках, потом он построил для своей семьи хороший дом, в котором прожил до 1947 года. В том году он продал дом в Казахстане, переехал с семьей в город Сестрорецк Ленинградской области, где опять выстроил дом, лучше, чем был в Казахстане и в деревне Петряйцево. И вот решил на старости лет побывать на своей родине, посмотреть родную деревню и рассказать о своей судьбе.

Дядя Вася рассказал, что когда он ехал на поезде из Ленинграда сюда, на свою родину, в Пестове рядом с ним сел один мужчина. Они разговорились, тот тоже оказался карелом, высланным с родины, но по другим причинам. Сам он родом из карельской деревни Остречиха, что в Сандовском районе. Сначала районный центр был в селе Сандове три года с 1929 по 1932 годы. В 1931 году недалеко от этого села вблизи станции Дынино обнаружили гравий хорошего качества. Поэтому районный центр из села перенесли в деревню Орудово при железнодорожной станции Сандово в том же 1932 году. А село Сандово переименовали в Старое Сандово.

Я слушал дядю Васю с открытым ртом, мать просила всех говорить по-карельски, чтобы ребенок ничего не понял. Она даже не подозревала, что я все хорошо понимаю и на карельском языке.

Как я понял из рассказов жителей деревни, в доме В. В. Паскина, после его раскулачивания, в 1931 году организовали деревенский детский сад, но он был недолго. Продукты для детского сада приносили из колхоза, но воспитателем там быть никто не соглашался. Потом в доме сделали правление колхоза. Когда председателем колхоза в 1937 году избрали Майорова Дмитрия Яковлевича, он перевел правление колхоза в свой дом, а дом Паскина стал пустовать.

Жена умершего в 1936 году от болезни моего деда Головкина Якова, бабка Иринья выкупила этот дом из колхоза. Она переселилась сюда с краю деревни жить вместе со своими сыновьями Михаилом, Николаем и Петром. Дочь Пелагея была уже замужем в деревне Душково, вторая дочь Анна после смерти отца уехала жить в Ленинград. Вскоре сын Михаил женился, они вместе с женой стали жить в Петряйцево. Жена Михаила работала счетоводом в колхозе, была членом партии. В начале войны Анна вернулась из Ленинграда с маленькой дочерью, они жили в этом же доме, а уже после войны перешли в дом на краю деревни. После ареста сына Николая в 1950 году бабка Иринья ушла жить к своей дочери Анне и жила там до своей смерти в 1952 году.

*****

Позднее, изучая архивные документы, я узнал, что недалеко от станции Дынино создали лагерь заключенных между бывшим районным центром и деревней Агафоново. В этом лагере содержали около 30 тысяч заключенных, которые стали осваивать месторождение гравия. Этим гравием с Дынинской, Мухинской, Старосандовской и Сивцевой гор в 1934—1937 годах выложили весь канал Волга-Москва. Для многих заключенных лес между Старым Сандовом и Агафоновым стал могилой. Местные жители стали называть оставшиеся после разработок гравия карьеры «Проклятыми горами».

Начиная с 1931 года, сразу после обнаружения гравия из окружных карельских деревень Большая Попиха, Малая Попиха, Григорцево, Дымцево, Туково, Благовещенье, Остречиха стали вывозить семьи крестьян в Семипалатинскую область. Всего из этих деревень вывезли 64 семьи, в том числе и семью этого мужчины, остальные семьи переселили в другие русские деревни. Теперь он переехал жить в поселок Пестово, и ехал на родину навестить могилы своих предков.

На пересыльных пунктах в 30-е годы судьба столкнула дядю Васю с одним карелом из Овинищенского района Пьяновым Власом Степановичем. Тот рассказал, что родом из деревни Вяльцево Быковского сельсовета. Его признали зажиточным и в 1931 году приговорили к 3 годам лишения свободы. Вспомнил о том, как встретили коллективизацию в их районе, а также в соседних Сандовском и Весьегонском районах.

В марте 1930 года активно выступили жители карельского села Залужье Топалковской волости Сандовского района. Они требовали выпустить всех арестованных и восстановить их в правах, восстановить и возвратить населению разрушенные церкви, вселить в свои дома всех раскулаченных, возвратить старым владельцам все маслобойки, мельницы и конезаводы, выселить из деревни всех коммунистов и посадить весь их актив.

В Международный женский день 8 марта 1930 года перед зданием райисполкома собралась толпа граждан около 2-х тысяч человек. Мужчины были вооружены топорами, а женщины — кольями. Пытавшегося выступить председателя Сандовского райисполкома толпа скинула с подмостков. Митингующие выдвинули требования: неприкосновенность личности и жилища, свободу слова и собраний, прекращение гонений на религию, освобождение из-под ареста священнослужителей и крестьян, не совершивших уголовные преступления, привлечение к ответственности тех, кто угрозами и насилием загонял в колхозы женщин Сандовского района. Одновременно в тот день митинги прошли в деревнях и селах района, в них приняли участие до шести тысяч человек.

Такие же выступления в феврале-марте 1930 года прошли в крупных карельских селах Чамерово и Кесьма Весьегонского района. На подавление бунтов из Бежецка и Москвы прибыли милиционеры и целые воинские подразделения. Пересажали в лагеря почти всех мужиков из Сандовского и Молоковского районов. Он, Пьянов, оказался среди них.

Работая с архивными материалами через полвека после этой встречи, я узнал из них, что Паскин Василий Васильевич, 1893 года рождения, уроженец и житель деревни Петряйцево Бокаревской волости Бежецкого уезда, крестьянин-единоличник, был обвинен по ст. 58 п.п. 10, 11, арестован 25 февраля 1931 года. Приговором тройки ОГПУ по Московской области от 20 апреля 1931 года он вместе со всей семьей был выслан в Казахстан сроком на 3 года. Такова была политика коммунистической партии и советского правительства, направленная на государственный разбой в отношении крестьянства под вывеской «раскулачивание».

Учеба в школе

«Никогда в былое время

мать ума не занимала,

не просила у соседей».

(«Калевала», песнь 32, стр. 385).

В 1956 году я пошел в первый класс Карело-Кошевской семилетней школы. Начальная школа размещалась в здании бывшей церковно-приходной школы, построенной еще до 1885 года. При нас начальная четырехлетняя школа была с двумя совмещенными классами, учительской, жилой комнатой учительницы Тамары Павловны Румянцевой с семьей, и маленькой кухней. Из коридора дверь вела в большой класс, где учились второй и третий классы. Через этот класс можно было пройти в наш класс, где вместе с нами, первоклассниками, обучался и четвертый класс.

В нашей деревне тогда было 32 дома, 110 жителей, из них более четырех десятков детей дошкольного и школьного возраста. Вместе со мной в школу ходили 27 учеников из одной нашей деревни. Только через три года после войны стали отходить от физических и душевных ран вернувшиеся деревенские мужики. Кто-то из них отходил после ранений и болезней, кто-то после голодных лет плена, находясь там, на пороге жизни и смерти. Да и окрепнуть сразу не смогли в голодной послевоенной деревне, понемногу приходя в себя через 2—3 года после войны.

В 1949 году деревенские бабы выстрелили, как из автомата, родив сразу 13 детей в одной нашей деревне, через полтора-два года — еще половину того. Родильный дом тогда располагался в деревенском доме в деревне Калиниха, что в семи километрах от нашей деревни.

Еще до школы наши одногодки Нетрусов Валера вместе с родителями уехал жить в Ленинград, Малинин Вова — в Мурманск, приезжая каждое лето к своим бабушкам в деревню. А мы, оставшиеся 11 одногодков, 1 сентября 1956 года дружно отправились учиться в первый класс Карело-Кошевской семилетней школы.

Родители работали в поле, им было некогда провожать нас в первый класс школы. Они просили кого-нибудь из старшеклассников позаботиться о нас. Шефство надо мной взяла Румянцева Нина, которая училась в шестом классе. В первые учебные дни она утром приводила меня в класс, а после уроков — домой. Через неделю мы вместе с одноклассниками освоились и ходили в школу уже самостоятельно без провожатых.

Выходили из дома рано, часа за два до начала занятий, до школы было три километра. Пройдя с километр до Душкова, мы садились на бревна под окнами у дома Моревой бабы Паши и слушали по радио «Пионерскую зорьку», она начиналась в 7 часов 40 минут и шла до 8 часов. Отдохнув, шли дальше, на уроки никогда не опаздывали. По пути в школу, в Душкове к нам подсоединялись местные мальчишки и девчонки. С утра до вечера в деревне слышались веселые голоса детворы, деревня жила заботами о детях. Школьная жизнь была интересной и насыщенной.

Пока учились в начальных классах, зимой нас иногда довозил до школы молоковозчик Старшов Петр вместе с бидонами молока, перевязанными веревкой в передке саней. Мы рассаживались на бидоны или пристраивались, свесив ноги сзади и по бокам саней. Молоковозчик возил молоко на молокозавод за 11 километров в село Головское. О том, что там, на кладбище похоронен министр путей сообщения царской России М. И. Хилков, а также весь род Неведомских, мы тогда и понятия никакого не имели. При советской власти молокозавод разместили в разрушенной церкви, кладбище уничтожили, разрушив все могилы.

Иногда во время сильных морозов или вьюг нас отвозили в широких санях-розвальнях кто-то из наших родителей. На сани укладывали поддон, сплетенный из длинных ивовых или черемуховых прутьев. Он был сделан по форме саней — спереди узкий и высокий, а сзади — широкий и плоский, у нас его называли «кошева» или «постельник».

Детей или гостей при встрече сажали на охапку сена в передок этого поддона спиной к лошади. Укутывали в тулуп, поднимали воротник, было тепло и удобно. Возница сидел в задней части саней лицом к лошади, не обращая внимания на летящие из-под копыт комья снега.

В начальных классах придавали большое значение красивому почерку, по которому судили о грамотности человека. Для этого в школе был введен урок чистописания, на котором каждая буква выводилась, соблюдая наклон, нажим пера и переходы от буквы к букве. Писали мы перьевыми ручками с тонким пером «звездочка» или «комарик». Перо с утолщением на конце «лягушка» нам разрешили использовать с пятого класса.

Нужно было писать не только правильно и красиво, но так аккуратно и осторожно, чтобы не поставить кляксу на тетрадный лист. Макнешь мало чернил, они быстро кончались, не успеешь написать одну-две буквы. Макнешь много чернил, только успеешь донести ручку до тетради, как посадишь на лист кляксу. Но большинство из нас приноровилось писать ручкой с пером аккуратно, красиво и правильно. Чаще всего, когда заканчивалась 24-страничная тетрадь по русскому языку, математике или чистописанию, на ее листах не было ни одной кляксы, лишь чувствовался кислый запах чернил.

Во всех классах у меня были хорошие и отличные оценки. На уроках арифметики нам попадались задачки, где нужно было ответить на вопрос: за какое время из ванны выльется вода, если наливается столько-то литров в минуту, а выливается столько-то? У нас, деревенских мальчишек, было больше вопросов к учительнице, чем у нее. Что такое ванна? Откуда туда льется вода, если ее черпают ведром из колодца? Куда выливается вода, когда ее выливают на помойки? Наша учительница начальных классов Антонина Федоровна Ботина, направленная к нам из города Рыбинска, подробно все объясняла.

Однажды была сильная февральская метель, я ходил тогда в третий класс. Из деревни в школу мы пошли вдвоем с Нетрусовым Володей, с трудом прошли деревню Душково, никого из школьников по дороге не было видно ни спереди, ни сзади. Когда вышли из-за дома Баруздиных в деревне Шейно, сильный порыв ветра уронил нас в снег. Но мы упрямо добрались все-таки до школы. Никого из учеников в школе не было, в учительской сидели три учительницы — Тамара Павловна, которая учила второй и четвертый классы, Галина Васильевна Грачева, обучавшая первый класс и наша учительница Антонина Федоровна Ботина. Услышав наши шаги, они очень удивились, что мы такие маленькие вдвоем добрались до школы в сильную метель. Нас они напоили чаем с вареньем и отправили обратно домой.

Когда перешли из начальной школы в семилетнюю, сильно повезло в том, что русский язык и литературу преподавала учительница Лебедева Вера Алексеевна — дочь священника. С ней мы пропадали в школе допоздна: рисовали стенгазеты, готовились к литературным вечерам и праздникам, засиживались в библиотеке, состоящей из трех двухстворчатых шкафов с книгами, помогали друг другу в обучении русскому языку, а также проверяли по ее просьбе тетради учеников младших классов. Она разрешала отмечать ошибки красным карандашом, хотя после этого обязательно тетради перепроверяла.

В школьной библиотеке мне попалась книга Г. М. Маркова «Строговы» о жизни сибирских крестьян до революции и во время Гражданской войны. Она так захватила меня, что некоторые страницы я перечитывал по несколько раз и сравнивал жизнь сибиряков с жизнью нашей деревни. Вера Алексеевна каждый год готовила вечера памяти А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. А. Некрасова, других писателей и поэтов. Лучшим исполнителям стихов дарила томики сочинений этих авторов. Она вспоминала, что моя мать в школе плохо знала русский язык, коверкая слова и ставя ударение на первом слоге, и хотела, чтобы я в совершенстве овладел русским языком и русской литературой. Ворчала и бранилась, когда мы не ходили в школу в праздник Сретенье 15 и 16 февраля каждого года.

Каждое утро дежурный по классу приносил в фанерных ящичках наполненные чернилами чернильницы-непроливайки. За все годы обучения я не помню ни одного случая, чтобы дежурный, спускаясь со второго этажа утром или, поднимаясь на второй этаж после уроков, споткнулся и уронил ящик с чернильницами. Посредине каждой парты было отверстие для чернильницы, ручки с перьями у учеников были свои. Редко, но были случаи, когда зимой чернила замерзали, тогда мы писали карандашами на черновиках.

Мы восемь учебных лет каждый день преодолевали путь до школы в три километра, несмотря ни на что. Интересно было идти утром в школу целой ватагой, рассказывать и слушать, что было накануне. Подшучивали друг над другом, зимой клали комочки снега в валенки впереди идущего, весной — яйца дроздов в карман рубашек. Название этих птиц мы узнали в школе, но продолжали по-деревенски называть их «таратушками». Накануне мы ходили в лес, забирались на высокие елки, где были гнезда дроздов, и брали оттуда яйца. Наши руки, штаны и рубахи были в пахучей смоле. Вокруг нас с грозными криками летали стайки дроздов, пытаясь клюнуть в руку, которая тянулась к гнезду. Были слезы, плач, смех и грех.

Ходили в школу в любые морозы и метели. Каждый вечер, согреваясь после гуляния на русской печке, я внимательно слушал последние известия. Согревшись, спускался с печки, открывал «Атлас мира» и начинал искать страны, о которых говорили по радио. Внимательно изучал расположение страны, моря, которые ее омывали, реки, указанные на карте, столицы. Запоминал руководителей этих стран. Поэтому уроки географии мне давались очень легко.

Многие ученики школы пробовали себя в других внеучебных занятиях, которые в школе проводили с нами учителя. Вместе с учителем труда и физкультуры Анатолием Михайловичем Бычковым после уроков оставались на тренировки. Бегали кроссы и короткие дистанции, прыгали в длину и высоту, метали на дальность мячи и гранаты. Оставались с ним заниматься в кружках технического творчества — выпиливали, вырезали из дерева, мастерили полочки, рамочки, фигурки, моделировали парусники, самолеты, корабли. К тому времени построили учительский дом, семья учительницы Т. П. Румянцевой выехала из школы, в бывшей ее жилой комнате оборудовали столярную мастерскую. Установили верстаки, приобрели слесарные тиски, столярный и слесарный инструмент.

Кроме того, я посещал фотокружок, который вела директор школы Нина Арсеньевна Румянцева, и литературный кружок под руководством учительницы русского языка и литературы Веры Алексеевны Лебедевой.

В деревенских школах весенние каникулы были не по расписанию с 24 марта, как это было в городах, а во время половодья. Оно начиналось в разное время, поэтому и каникулы могли быть с 1 апреля или с 7 апреля. Нередко случалось, что в последний учебный день нам приходилось с трудом преодолевать речки и канавы. Вода хлестала поверх деревянных мостов так, что почти заливала наши резиновые сапоги, пытаясь сбить нас в реку. По сложившейся традиции, в те дни мы возвращались из школы вместе со старшеклассниками. Они выбирали из загона длинную жердь, становились по обе стороны моста, держа ее в руках. Мы перебирались через мост, держась руками за эту жердь. Тех малышей, кто боялся таким образом перейти мост, старшеклассники переносили на спине.

Летом отрабатывали практику на пришкольном участке, ездили на велосипедах в Карело-Кошево полоть и поливать гряды. Пришкольный участок кормил учеников каждую зиму. Молодая энергичная директриса Нина Арсеньевна Румянцева много внимания уделяла пришкольному участку, кроликоферме и нашему питанию. До нее мы приносили с собой в школу бутылки с молоком, заткнутые газетной пробкой, да домашние булочки или лепешки. С ее приходом учеников начали зимой на большой перемене поить горячим чаем, из дома приносили только хлеб. Потом стали собирать яблоки, черную смородину, крыжовник, из них варили варенье и поили нас чаем с вареньем.

Картошка, капуста, морковь, лук, чеснок — все выращивали сами на пришкольном участке. На школьной кроликоферме разводили кроликов. За ними ухаживали сами школьники, самых старательных из нас награждали маленькими кроликами. Овощи и мясо сдавали в заготконтору, полученные деньги переводили на спецсчет школы.

Учащиеся Карело-Кошевской школы, начиная с 11 лет, ежегодно привлекались к уборке картофеля и другим сельхозработам. Наш класс в 1961—1964 годах убирал картофель в деревнях: Байки, Бережки, Горбовец, Душково, Калиниха, расстилал лен в деревне Петряйцево. Нас также направляли работать в карельские деревни Акиниха и Терехово русского колхоза «Буревестник». Работали с 10 до 14 часов, потом нас кормили обедом и отвозили в кузове грузовой машины до школы, откуда мы шли по домам пешком. Иногда мы оставались ночевать у одноклассников или в сенных сараях. Я, например, ночевал у Борисова Вити в Бережках, Румянцева Вовы в Терехове. А они ночевали у нас, когда работали в Петряйцеве.

Учитель физкультуры Карело-Кошевской школы Иван Васильевич Харчиков очень хорошо знал и положительно характеризовал Головкиных — моего дядю Михаила Яковлевича и его жену Татьяну Андреевну. Не случайно, когда мы, школьники, в 1961 году работали на уборке картофеля, он подходил ко мне и говорил: «Ты не должен пропустить ни одной картофелины. Ты должен дальше достойно нести свою фамилию Головкин». Его слова я запомнил на всю жизнь.

Однажды две ночи мы ночевали в Горбовце, в сенном сарае, вечера проводили на горе, где был старый маяк, там стояла палатка геологов. В конце третьего дня пошли пешком по домам, до деревни было больше семи километров. Мы с Нетрусовым Володей дошли до Душковской реки, нарвали сухих ольховых листьев, свернули цигарки и закурили. Я затянулся всего один раз, от дыма закружилась голова, сильно закашлял. Испугался, что дома будут ругать, Володя учил, что надо пожевать лавровый лист, и запаха не будет. Я дома так и сделал, но мать откуда-то прознала, что курил, не ругала, а внушала. Это был первый и последний раз в моей жизни, когда попытался курить, после этого не выкурил в жизни ни одной сигареты.

Число учеников в нашем классе постепенно сокращалось: кто-то остался на второй год, кто-то уехал с родителями в другую местность. За год до выпуска школа стала восьмилетней, в нашем классе осталось девятнадцать человек из двадцати восьми, пришедших в первый класс.

В один день октября 1963 года, после трех уроков в школе, нас отправили в Бежецк, вступать в комсомол. В тот год по неумному решению Н. С. Хрущева по укрупнению районов, наш Сонковский район отнесли к Бежецкому. Сопровождала нас молодая учительница, окончившая институт, Нина Арсеньевна Румянцева, недавно ставшая директором школы.

Нарядно одетые, протопав по грязи 9 километров от школы до железнодорожной станции Подобино, мы прибыли на поезде в Бежецк. В райкоме комсомола нас завели в маленький кабинет заведующего отделом. Тот, сидя за столом, достал из нижнего ящика комсомольские билеты, потом встал и сунул их каждому в руку. Сказал несколько слов о задачах комсомола, и мы, без обеда, отправились обратно на поезд, перекусив в вокзальном буфете чаем с булочной. Домой я пришел уже затемно, голодный и уставший, прошагав от станции 12 километров.

С молодой директрисой школы Ниной Арсеньевной Румянцевой пробовали учиться играть на баяне, но у меня не получалось. Зато она дала первые уроки увлечения фотографией.

В июне 1964 года я с отличием окончил Карело-Кошевскую восьмилетнюю школу, мне исполнилось 15 лет, нужно было определять свою дальнейшую судьбу.

«И снова окунусь я в золотое детство,

Пройду по знакомым тропинкам.

Откуда стал познавать Отечество

И мама сдует с меня пылинки…»

Глава II. Мы — дети природы

Наши детские заботы

«На вершок всего поднялся,

уж ему дают работу».

(«Калевала», песнь 31, стр.376).

К пяти годам я изучил поля, луга и речки вокруг деревни, начинал захаживать в окрестные леса, сначала по их опушкам, потом заходил все глубже и глубже. Так постепенно я прочно связывал себя с природой, по собственному опыту уже знал, что под елками растут белые грибы, под осинами — подосиновики, под березами — подберезовики и тоже белые грибы. Каждому грибу — свое место, среди кустов ивняка растут грузди, волнушки и серушки, а на березовых пнях — опята. С заботой о семье, я начал собирать в лесу грибы уже с пяти лет, ягоды — с семи, ловить рыбу с восьми лет.

В деревне ребенок с малых лет имеет свои обязанности по дому, чем он старше, тем больше его ответственность. Деревенская жизнь учила нас, подростков, быстрее расти и лучше понимать жизненные заботы. Еще при нашем детстве были случаи, когда девочек с восьми лет на лето определяли в няньки, а мальчиков с десяти лет — в пастухи. Пример родителей был для нас на виду — постоянная тяжелая работа с весны до зимы. Лишь зимой можно было дать некоторую слабину — ухаживать за скотиной, прясть нити, столярить да принимать гостей.

Начиная с осени, по вечерам долго не зажигали лампу, экономили керосин. Отчим в сумерках что-то делал на улице, мать в потемках поила теленка и овец. Мы с братом лежали на печке, я слушал радио, мать, как бы про себя говорила, что вот уже Нетрусовы и Фомичевы зажгли лампы, пора и ей зажигать ее. Пятилинейная лампа висела на крючках перед простенком между окнами. Когда кончали ужинать, лампу перевешивали низко над столом, и я начинал делать уроки.

Зимой дни короткие и очень долгие вечера, отчим делал рамы, табуретки, шкафы. Я помогал ему, чем мог — строгал рейки, отпиливал их в размер, прибивал, вместе дело шло быстрее. Зимний вечер очень долгий.

Домой из школы мы возвращались около трех часов дня и еще полтора часа до темноты успевали покататься на санках или лыжах. Было весело и жарко, несмотря на морозы. Потом делали уроки, на них обычно уходило два — три часа, зимними вечерами оставалось много времени для чтения книг и изготовления разных поделок. Когда были страшные метели, дети все равно ходили за три километра в родную школу.

Я любил весну не только потому, что весной у меня день рождения. Весной под солнцем начинали чернеть от конского навоза санные дороги. Весной появлялся на снег