Оглавление

1919 год. Смертельная бухгалтерия Анри Ландрю

В феврале 1919 г. в Париже скончался 21-летний мужчина по фамилии Бюиссон (Buisson). Смерть была вызвана туберкулёзом, и не существовало никаких причин сомневаться в её естественной причине. Случившееся, при всей своей трагичности, не оставило бы заметного следа в истории, если бы смерть молодого человека не повлекла за собой ряд событий, которые привели в конечном итоге к разоблачению одного из самых неординарных серийных преступников Франции.

Последние два года умерший молодой человек жил вместе со своей тётей (сестрой матери) по фамилии Лакост. Нет, он не был сиротой, просто его родная мать на склоне лет сумела найти своё счастье и с апреля 1917 г. сожительствовала с таким же немолодым, как и она сама, мужчиной по фамилии Фремье. Сын никак не вписывался в предстоявшую madam Бюиссон семейную идиллию, и она попросила его переехать к тётушке. Сама же счастливая новобрачная покинула Париж и переехала на жительство в небольшой городок Гамбэ (Gambais) в 40 километрах западнее столицы. Там её супруг имел прекрасный особняк под названием «Эрмитаж».

Отношения между сёстрами и прежде были довольно прохладными, а после того, как одна из них фактически отказалась от сына, испортились окончательно. После апреля 1917 г. они не встречались и даже не переписывались. Между тем, о смерти сына следовало поставить в известность мать.

Поэтому тётушка поступила так, как на её месте поступил бы любой разумный человек: она запретила хоронить племянника до тех пор, пока не приедет мать покойного, а сама позвонила мэру Гамбэ и попросила его сообщить номер телефона на вилле «Эрмитаж». Мэр был озадачен просьбой — ему был прекрасно знаком этот роскошный особняк на центральной улице города и, кроме того, он хорошо знал, что дом этот пустует уже несколько месяцев. Поэтому мэр вежливо попросил даму перезвонить попозже, а сам связался с владельцем особняка. От него мэр узнал, что в апреле 1917 г. «Эрмитаж» был арендован на месяц некоей немолодой парой: женщину действительно звали Бюиссон, но вот фамилия мужчины была отнюдь не «Фремье», а Дюпон. В доказательство своих слов хозяин виллы представил мэру договор аренды, оформленный именно на Дюпона.

Быстро выяснилось, что «Фремье-Дюпона» никто толком в Гамбэ не знал. Этот человек никогда прежде здесь не жил, а «Эрмитаж» посещал наездами. Он умудрился не оставить никаких следов своего пребывания: ни адресов, ни контактных телефонов, ни визитных карточек, ни документов — ничего. Столь же неопределённой представлялась дальнейшая судьба и его спутницы. Всё это мэр Гамбэ сообщил madam Лакост во время её следующего телефонного разговора.

Нельзя не признать, что история эта выглядела довольно странной. Madam Лакост прекрасно помнила, что Фремье всегда утверждал, будто он — состоятельный человек и владеет крупными пакетами акций различных компаний, не раз говорил, что вилла «Эрмитаж» принадлежит ему. Теперь же вдруг выяснилось, что этот человек — брутальный лгун. Тем не менее, в тот момент madam Лакост не испытала тревоги за судьбу сестры. Она продолжила свои розыски и обратилась за справками к прежним знакомым madam Бюиссон. Выяснилось, что некоторые из них получали от неё письма и открытки после апреля 1917 г. В частности, летом того же года открытку от madam Бюиссон получил консьерж подъезда, в котором находилась её 6-комнатная квартира. Открытка была самого невинного содержания, в ней сообщалось о намерении madam Бюиссон отправиться в путешествие на Карибы. А чуть позже письмо схожего содержания получила её портниха. Само по себе желание madam Бюиссон отправиться за океан вряд ли можно считать экстравагантным: она была женщиной достаточно богатой для того, чтобы позволить себе жить с комфортом даже в условиях тяжелейшей Мировой войны.

Почти две недели, в течение которых сестра исчезнувшей женщины собирала о ней сведения, тело покойного Артура Бюиссона хранилось в морге. В конце концов, родным пришлось согласиться на похороны молодого человека в отсутствие матери.

Миновали февраль, март, первая декада апреля 1919 г. От madam Бюиссон по-прежнему не было никаких известий. Тем не менее, ни её сестра, ни другие родственники особых волнений по этому поводу не испытывали; во всяком случае, никаких официальных заявлений в полицию они не подавали. Однако, в апреле 1919 г. произошло событие, по-настоящему встревожившее родню исчезнувшей женщины.

Её сестра, проходя по одной из парижских улиц, совершенно случайно увидела хорошо знакомого ей жениха madam Бюиссон, того самого «Фремье», который уверял всех в том, будто он владеет домом в Гамбэ. Первым порывом женщины было подойти к нему и узнать о судьбе сестры, но что-то подсказало ей, что этого делать не следует. С большой долей вероятности можно предположить, что если бы женщина в ту минуту выдала себя, всей последующей детективной истории просто не последовало. Но благоразумие взяло верх над эмоциями, и она, ничем не выдав себя, отправилась следом за «Фремье». Внешность мужчины была довольно примечательна — он имел большую лысину и окладистую рыжую бороду, однако, женщина довольно скоро потеряла его из вида. Все же, её слежка имела немаловажный результат: она убедилась, что «Фремье» жил в довольно бедном районе, что само по себе выглядело очень странно, поскольку владелец роскошного дома в Гамбэ мог позволить себе выбрать гораздо более респектабельный квартал.

Женщина вернулась к исходной точке своей слежки и вошла в магазин, который незадолго до того покинул «Фремье». Поговорив с его владельцем, она выяснила, что обладателя рыжей бороды неплохо здесь знали: он жил где-то неподалёку и регулярно совершал в этом магазине покупки. Владелец без труда назвал его фамилию: Гулле.

Итак, один и тот же мужчина на протяжении двух лет присвоил себе три фамилии: при знакомстве с madam Бюиссон он назвался «Фремье», в Гамбэ именовал себя «Дюпоном», а в Париже представлялся как «Гулле». Мужчина утверждал, что владеет домом в маленьком городке, а затем выяснилось, что на самом деле он житель Парижа. Уехавшая с ним женщина пропала и уже почти два года не подавала о себе никаких вестей. Нельзя не признать — всё это выглядело как-то тревожно.

Мadam Лакост направилась в ближайший полицейский участок, где и рассказала свою историю. Заявление женщины было решено оперативно проверить. Сотрудник в штатском направился в магазин, который посещал «Гулле» и установил, в какое время этот человек обычно приходит за покупками. На следующий день группа полицейских в штатском расположилась в районе магазина. «Гулле» был обнаружен сразу после полудня на подходе к магазину; ему дали возможность совершить покупки и спокойно выйти на улицу. Наружное наблюдение «провело» подозреваемого по парижским улицам и установило, что этот человек проживает на рю Рошешо. Когда «Гулле» стал открывать дверь своей квартиры, полицейские его задержали.

Выяснилось, что настоящая фамилия задержанного Ландрю.

Он проживал вместе с «домохозяйкой» — Фернандой (или Фернандиной) Сегре (Fernande Segret), 27 лет. 50-летний Ландрю не стал скрывать, что сожительствует с молодой женщиной. Доставленный в полицейский участок задержанный поначалу держался доброжелательно и раскованно, но едва только ему начали задавать вопросы о madam Бюиссон, Ландрю замкнулся и заявил, что «не станет отвечать на вопросы». Это может показаться удивительным, но с этого момента выбранной тактики Ландрю придерживался более двух лет.

Обращение к полицейскому архиву позволило проследить весьма извилистый жизненный путь этого человека. Анри Ландрю родился в 1869 г.; отец его работал мастером на механическом заводе «Вулкан», мать же была домохозяйкой. В 17 лет юноша окончил инженерную школу, и в 1887 г. его призвали на действительную военную службу, которая продолжалась 4 года. В 1891 г., еще находясь в армии, Ландрю женился на своей двоюродной сестре по фамилии Реми. От этого брака были прижиты 4 детей. После увольнения в запас молодой человек занялся торговлей подержанной мебелью и на этом поприще, что называется, нашёл себя. Работа эта, самая обычная на первый взгляд, предоставляла ему замечательные возможности для разнообразных махинаций. Встречаясь с большим количеством разных людей, в том числе немолодых, Ландрю ловко втирался к ним в доверие и цинично обращал полученную информацию к собственной выгоде. В 90-е годы 19-го столетия он подделывал доверенности на получение пенсий, банковские чеки, платёжные поручения, квитанции на перевод денег почтой, распоряжения на получение дивидендных выплат по акциям и прочие документы. Жертвами Ландрю в этот период обычно становились пожилые женщины, которым было довольно трудно заниматься бухгалтерскими расчётами; большинство из них даже не могли обнаружить исчезновение собственных денег.

В 1900 г. Анри Ландрю впервые попал в поле зрения полиции: оформляя подложное поручение на продажу акций, принадлежавших знакомой ему старушке, он представил фиктивную доверенность от её имени и поддельное удостоверение личности. Клерк брокерской конторы заподозрил подлог и вызвал полицию. Так Анри первый раз попал в тюрьму, где на следующий же день совершил попытку самоубийства. Впрочем, это, возможно, была лишь имитация самоубийства. Во всяком случае, ни полицейские, ни судьи не сочли раскаяние Ландрю искренним, и он был приговорён к 2-летнему тюремному заключению.

В 1902 г. Ландрю вышел на свободу. Но ненадолго. В период 1902—1910 гг. он еще 6 раз отправлялся в тюрьму за разнообразные мошенничества. В 1910 г. Ландрю был осуждён на самый длительный срок — 3 года — за получение от вдовы Изоре мошенническим способом 15 тыс. франков (всего же, в период 1900—1910 гг. он совершил мошеннические махинации в отношение более чем 300 человек, причём среди пострадавших были как женщины, так и мужчины, преимущественно пожилые). Этот год вообще оказался для Ландрю весьма неудачным: у него умерла мать, а отец через четыре месяца покончил с собой. Выйдя на свободу перед самой Мировой войной, Ландрю первым делом развёлся со своей женой Реми. Вообще-то, он не раз оставлял её и прежде, но всегда возвращался. Теперь же Анри Ландрю решил начать жизнь «с чистого листа» и в качестве первого шага новой жизни бросил жену и своих детей.

Таким образом оказалось, что Анри Ландрю подошёл к 1919 г. с немалым (хотя и весьма специфичным) жизненным багажом: это был уже закоренелый рецидивист, мошенник, вор «на доверие». Понятно, что человек с подобным прошлым, тем более замешанный в подозрительной истории с исчезновением madam Бюиссон, не мог не возбудить подозрения работников правоохранительных органов. Поэтому через двое суток после задержания прокуратурой был выдан ордер на арест Ландрю.

Строго говоря, никаких улик против арестованного не существовало. Обыск его квартиры на рю Рошешо ни к чему не привёл: не было обнаружено ничего подозрительного, связывающего Ландрю с пропавшей женщиной. Довольно внушительный архив арестованного — три объёмистые коробки писем, разнообразных квитанций, записных книжек и прочих бумаг — при беглом просмотре не возбудил каких-либо подозрений и требовал тщательного изучения.

Madam Лакост при допросе в прокуратуре припомнила, что сестра вроде бы познакомилась с «Фремье» -Ландрю через объявление в газете. Это навело следователей на мысль внимательно изучить платёжные квитанции из архива Ландрю. Оказалось, что начиная с лета 1914 г. он регулярно размещал в различных парижских газетах платные объявления стандартного содержания: обеспеченный вдовец, владелец собственного бизнеса, желает познакомиться с порядочной женщиной, имея в виду самые серьёзные намерения. Формулировки объявлений могли несколько отличаться друг от друга, менялись также фамилии человека, подававшего их — Диард, Дюпон, Фремье — однако не было никаких сомнений, что все они принадлежали именно Ландрю. Чтобы выяснить, кто откликался на эти объявления, полицейские обратились в газетные архивы — там должны были сохраниться записи об обращениях читательниц, желавших узнать адрес «обеспеченного вдовца».

Пока велись розыски в этом направлении, прокуратура пригласила нескольких специалистов-графологов, которым были предъявлены для сличения несколько образцов почерка madam Бюиссон, среди которых были письма, полученные её портнихой и консьержем после исчезновения женщины. Несмотря на кажущуюся схожесть почерков с подлинным почерком пропавшей женщины, графологи без колебаний признали послания портнихе и консьержу фальшивыми. Это был, пожалуй, первый настоящий успех следствия. Какова бы ни была настоящая причина исчезновения madam Бюиссон, несомненно, кто-то попытался ввести в заблуждение на сей счёт её парижских знакомых.

Проведённый на вилле «Эрмитаж» в Гамбэ обыск ничего не дал. Даже если в 1917 г. там и были оставлены какие-то подозрительные следы, то за два прошедших года они были утрачены. Вместе с тем, оставалась надежда отыскать тело исчезнувшей женщины в земле — в том, разумеется, случае, если она действительно была убита и похоронена на территории «Эрмитажа». Поэтому там начались обширные раскопки. Фактически полиция перекопала на глубину двух метров весь участок земли, который относился к этому поместью. Объем работ был очень большой, однако никакого явного результата он не дал.

Между тем, в конце апреля 1919 г. следствие, наконец, стронулось с места. Изучение газетных архивов позволило установить, что некая madam Крюше (Cruchet, впрочем, встречается также написание Cuchet) летом 1914 г. заплатила деньги в обмен на адрес «господина Диарда, 43-летнего вдовца, имеющего двух детей». Когда полицейские обратились в адресный стол, то выяснилось, что madam Крюше уже более четырёх лет числится пропавшей без вести.

Родственники пропавшей женщины сообщили следующее: 39-летняя madam Крюше, работавшая продавщицей в галантерейном магазине, решила познакомиться с 43-летним вдовцом, объявление которого в газете её заинтересовало. При встрече этот благообразный рыжебородый мужчина произвёл на даму самое благоприятное впечатление. «Инженер Диард» (а именно так представился новый знакомый) казался человеком состоятельным и обходительным. Завязался бурный роман, и madam Крюше совсем потеряла голову. Женщина уже собиралась переезжать из Парижа на виллу своего нового знакомого в городке Шантилльи, как тут вышла некоторая размолвка: господин Диард не хотел, чтобы 16-летний сын madam Крюше переезжал вместе с нею. Мать же не желала оставлять несовершеннолетнего сына одного в Париже. Ситуация настолько обострилась, что женщина решила разорвать связь и для этого пожелала забрать свои письма, адресованные Диарду. Она отправилась в Шантилльи, и в этой поездке её сопровождал шурин. По приезде выяснилось, что «инженер Диард» отсутствовал, и его вилла стояла закрытой. Чтобы не возвращаться в Париж с пустыми руками, madam Крюше и её родственник проникли в здание, осуществив взлом двери чёрного хода. При осмотре кабинета они отыскали целый сундук, заполненный женскими письмами. Шурин, прочитав некоторые из них, воскликнул с негодованием: «Да твой инженер просто мошенник! Тебе следует с ним расстаться…»

Тем не менее, разрыва не последовало. «Инженер Диард» неожиданно переменил своё решение и пригласил в свой дом madam Крюше и её сына Андрэ. При этом выяснилось, что «его дом» — это вовсе не вилла в Шантилльи, а дом в городке Вернуйе (Vernouillet) в 25 км северо-восточнее Парижв. Именно там все трое и поселились в ноябре 1914 г. Последний раз родственники madam Крюше видели всю троицу в январе 1915 г.

Полицейские попросили родных исчезнувшей женщины описать ценные вещи, принадлежавшие ей: брошки, кольца, серёжки и прочие украшения. Это был, как говорится, выстрел наобум, но, по счастливой случайности, он попал «в десятку»: один из полицейских припомнил, что серебряные дамские часики, с которыми приходила на допрос Реми (бывшая жена Ландрю), вроде бы напоминали те, что попали в этот список. Часы были изъяты у Реми и предъявлены на опознание родственникам пропавшей женщины; они без колебаний заявили, что показанные им часы принадлежали madam Крюше. Когда полицейские поинтересовались у Реми происхождением этих часов, то выяснилось, что Ландрю подарил их своей бывшей супруге на её день рождения в феврале 1915 г.

Мрачные совпадения, впрочем, этим не исчерпывались. Из бумаг, изъятых при аресте Ландрю, полицейские уже знали, что в конце января 1915 г. он открыл в банке депозит на 5 тыс. франков. Банковский клерк, работавший с Анри Ландрю, припомнил обстоятельства, при которых последний открыл этот счет: Ландрю рассказал ему тогда, что деньги им получены по завещанию недавно умершего отца. Но это была ложь, поскольку отец Ландрю покончил с собой ещё в 1910 г.!

Итак, список предполагаемых жертв рыжебородого убийцы пополнился второй женской фамилией. Кроме того, не приходилось сомневаться в том, что 16-летний Андрэ Крюше разделил участь своей матери, поскольку его также никто не видел после января 1915 г.

Полиция немедленно отрядила большие силы на тщательнейший обыск виллы в Вернуйе. Дом был разобран буквально до несущих стен, поскольку нельзя было исключать возможность того, что тела исчезнувших людей могли быть спрятаны в полу, потолке или за фальшивыми перегородками. Газоны перед виллой, а также задний двор были перекопаны, а грунт — просеян. Сразу следует сказать, что все усилия криминалистов оказались бесплодны и не привели к обнаружению следов, способных пролить свет на тайну исчезновения людей. Зато на заднем дворе криминалисты выкопали… два собачьих скелета.

Опросом соседей Ландрю удалось выяснить, что рыжебородого импозантного мужчину там знали довольно хорошо. Поскольку виллу в Вернуйе он снимал продолжительное время (вплоть до осени 1915 г.), ему вольно или невольно приходилось общаться с местными жителями, у которых он покупал продукты, уголь для камина и прочие товары. Соседи Ландрю припомнили, что летом 1915 г. в его доме появилась весьма интересная, хотя и немолодая уже дама, говорившая по-французски с заметным акцентом. Сначала она появлялась в Вернуйе наездами, а в июле 1915 г. перебралась к своему рыжебородому другу с весьма внушительным багажом и… двумя комнатными собачками. Если скелеты именно этих собачек были выкопаны на заднем дворе, то судьба неизвестной женщины рождала самые мрачные опасения.

Местные жители припоминали, что как-то раз эта женщина между делом упомянула о том, что владела в Аргентине гостиницей. Проверяя эту информацию, сыщики смогли установить личность неизвестной. Оказалось, что она носила двойную фамилию Лаборде-Лайн (Laborde Line) и действительно на паях с мужем владела роскошным отелем в Аргентине. После смерти супруга она продала гостиницу и переехала во Францию. В Париже состоятельная дама познакомилась с «инженером Диардом из Бразилии» и даже намеревалась сочетаться с ним браком, но этому мешали разнообразные бюрократические препоны.

Ориентировки на Лаборде-Лайн были разосланы по всем территориальным полицейским управления Франции. Следователи очень хотели бы найти и допросить эту женщину, но надежды на это с каждым месяцем оставалось всё меньше.

Следует упомянуть, что параллельно с раскопками в Вернуйе масштабные розыскные мероприятия проводились и в Гамбэ. Там тоже полицейские перекапывали землю и разбирали дом до несущих конструкций. И точно также они не смогли отыскать свидетельств совершения в этом месте преступления: не было ни следов крови, ни женских вещей и одежды, ни трупов — ничего! Люди вокруг Анри Ландрю исчезали, не оставляя никаких следов, словно никогда и не существовали. Подобное отсутствие всяких следов пропавших людей было до того странно, что уже само по себе рождало подозрения в отношении Ландрю. Вот только подкрепить эти подозрения по большому счёту было нечем.

В течение лета и осени 1919 г. арестант продолжал отказываться от дачи любых объяснений, связанных с его личностью и поступками. Так пытаются вести себя многие преступники, но обычно роли своей не выдерживают и в какой-то момент начинают отстаивать удобную для них версию случившегося. Кроме того, даже психологически противостоять давлению во время допроса очень сложно. Анри Ландрю, тем не менее, от выбранной однажды линии поведения не отступил и упорно молчал в ответ на вопросы, связанные с исчезнувшими женщинами. При этом он охотно беседовал на отвлечённые темы, порой пускаясь в многословные и неуместные в его положении рассуждения о морали, нравственности, чести и прочем. Он попросил бумагу и карандаши и забавлялся в своей камере рисованием. Этот циничный рецидивист, казалось, совершенно не тяготился пребыванием в тюрьме, всякий раз демонстрируя на допросах присутствие духа и полное самообладание.

Изучение бумаг, изъятых у Ландрю, привело следователей к важному открытию. Выяснилось, что арестованный вёл своеобразный дневник, в котором фиксировал все контакты с женщинами, отвечавшими на его брачные объявления. Причём фиксировал дотошно — указывал их имена, род занятий, места проживания, в какие кафе их приглашал при встрече, а также давал разного рода личные характеристики, порой довольно неожиданные. Например, он отмечал неряшливость в одежде, неприятный запах, беспорядок в доме и т. п. Но главная ценность находки заключалась не в этом — в найденных записях были приведены установочные данные женщин [имена, фамилии, приблизительный возраст, иногда адрес проживания и особые приметы] и время встречи с Ландрю.

К осени 1919 г. полицейские уже практически не сомневались в том, что мать и сын Крюше, Лаборде-Лайн а также madam Бюиссон, чьи фамилии упоминались в найденной картотеке, мертвы. Но кто такие Маршадье (Marchadier), Жоме (Jaume), Гюлли (Gullin), Галетт (Galette), Николь Дюбуа (Nicole Dubois), Андре Бабелай (Andree Babelay) и многие-многие другие женщины, с которыми Ландрю явно поддерживал очень близкие отношения? Какова судьба этих женщин? Уж не перечень ли жертв Анри Ландрю оказался в руках полицейских?

Началась дотошная проверка фамилий через паспортный стол Парижа. Выяснилось, что в списке Ландрю названы реально существовавшие люди и часть из них вполне живы и здоровы. Это был те женщины, которые встречались в Ландрю всего один раз. Другими словами, их знакомство с подозреваемым развития не получило. Однако, когда полицейские пытались разыскивать тех женщин, которые встречались с Ландрю неоднократно, выяснялось, что никого них них найти невозможно. Все они бесследно исчезли, и никто не мог сказать, когда и куда они выбыли.

Всего таких женщин оказалось 18. В их числе была и молодая девушка (19-летняя Андре Бабелай), и женщина «бальзаковского возраста» (38-летняя Аннет Паскаль), и женщина гораздо более старшего возраста (52-летняя Луиза Жомэ). Женщины различались социальным статусом: Жомэ, например, владела крупными пакетами акций некоторых частных компаний и была весьма состоятельной женщиной, Бабелай — напротив, бродяжничала и занималась проституцией. Невозможно было понять, руководствуясь какими критериями Анри Ландрю внёс этих женщин в свой список; преступники имеют свои стойкие предпочтения, которым следуют при выборе жертв, но предпочтения Ландрю понять было невозможно.

Опрос лиц, так или иначе связанных с исчезнувшими женщинами, позволил выяснить некоторые моменты, отчасти проливавщие свет на их судьбы. Луиза Жомэ была, пожалуй, самой обеспеченной дамой из списка. Когда следователи поинтересовались судьбой её денег, то оказалось, что в сентябре 1917 г. некий мужчина, представившийся поверенным Луизы, явился в банк и «конфиденциально» сообщил, будто madam Жомэ готовится к бракоразводному процессу, и потому намерена скрыть лишние банковские счета. «Поверенный» попросил перевести деньги Жомэ на счёт, открытый в другом отделении этого же банка, реквизиты которого он указал банковскому клерку. Может показаться невероятным, но эта нехитрая ложь не возбудила ни малейших подозрений работников банка, и поручение было без проволочек выполнено. Деньги немедленно ушли на указанный счёт, который, как оказалось, был открыт на несуществующую фамилию. После перевода вся сумма была моментально обналичена. Когда работникам банка предъявили фотографию Ландрю, они без колебаний опознали в нем «поверенного» Луизы Жомэ.

По-своему известным человеком оказалась женщина, названная в списке Ландрю «М. Т. Маршадье» (Marchadier). Это была дама парижского полусвета, водившая короткие знакомства с «сильными мира сего» — банкирами, дипломатами, крупными предпринимателями. Наверное, не будет ошибкой назвать эту женщину «очень дорогой проституткой». Она проживала как в Париже, так и в Лондоне — этакая львица двух европейских столиц! Разумеется, такая женщина не стала бы искать знакомства с мужчиной через газету с объявлениями, но гримаса судьбы, тем не менее, свела её с Ландрю.

Маршадье задумала сменить в своей парижской квартире обстановку и для этого решила продать старую мебель. Тут-то и подвернулся рыжебородый оценщик. Ещё после своей службы в армии, в начале 90-х годов 19-го века, Ландрю занялся торговлей подержанной мебелью и оставался верен этому занятию всё время, свободное от тюремных отсидок. Можно сказать, что торговля мебелью являла собой почти идеальное прикрытие для его мошеннических проделок, предоставляя замечательную возможность под благовидным предлогом знакомиться с людьми и получать достоверную информацию об уровне их благосостояния.

Может показаться невероятным, но маленький рыжебородый болтун сумел расположить многоопытную даму до такой степени, что та согласилась выйти за него замуж! Они официально объявили о помолвке и детективам полиции оставалось только гадать, как именно Ландрю усыпил бдительность женщины, имевшей весьма богатый жизненный опыт и прекрасно разбиравшейся в мужчинах.

Фотографии Маршадье были предъявлены большому количеству жителей Гамбэ. И удача (в который уже раз!) улыбнулась сыщикам: нашлись люди, вспомнившие, что эта женщина приезжала в городок в самом конце 1918 г. Маршадье посетила дом Ландрю в Гамбэ и… исчезла. Из записей Ландрю следовало, что его отношения с этой женщиной продлились всего 17 дней — это был своеобразный рекорд, с прочими своими «невестами» подозреваемый общался больше. Например, с Лаборде-Лайн он поддерживал отношения ровно 1 месяц, Гюллин — 2,5 месяца, madam Эон (Heon) — 4 месяца, Жомэ — 8, но наиболее длительными стали отношения с Бюиссон — 28 месяцев.

Порой Ландрю ухаживал сразу за 2-я женщинами и даже проживал одновременно с 2-я. Сами избранницы, по-видимому, об этом не подозревали. Чтобы исключить возможность случайных встречь, грозивших ему разоблачением, Ландрю арендовал квартиры в различных частях Парижа. В ходе расследования полиция установила в общей сложности 7 столичных адресов, арендованных подозреваемым в 1914—1919 годах, часть этих квартир Ландрю снимал одновременно. И это не считая домов в пригородах…

Детективы уголовного розыска установили, что Андре Бабелай исчезла в марте 1917 г. Эта бродяжка путешествовала по железной дороге и нигде, видимо, не задерживалась подолгу. Периодически её задерживала жандармерия за разного рода мелкие правонарушения. Именно благодаря протоколу, составленному после такого задержания в марте 1917 г., удалось выяснить, что Бабелай была тогда ещё жива. Где и как пересеклись пути нищей 19-летней бродяжки и матёрого преступника, установить так и не удалось — Ландрю не указал соответствующие детали в своих записях — но тот факт, что фамилия девушки появилась в зловещем списке Ландрю, внушал самые мрачные предположения о её судьбе.

Следователи ясно понимали, что Ландрю непременно попытается отбить выдвинутые против него обвинения заявлением, будто лица, поименованные в его списке, просто-напросто выехали за пределы Франции. И в самом деле, Лаборде-Лайн вполне могла вернуться в Аргентину, а Маршадье — в Лондон. Для того, чтобы однозначно отмести подобную уловку подозреваемого, прокуратура обратилась с официальным запросом к пограничной службе; в запросе содержалась просьба о помощи в проведении проверки всего списка лиц, выехавших за пределы Франции со второй половины 1914 г. до конца 1918 г. Хотя с началом Первой Мировой войны многие сухопутные пункты пропуска на границах Франции были закрыты и основными центрами миграции сделались порты на Атлантическом побережье, тем не менее, число покинувших страну за эти годы приближалось к миллиону человек. Нетрудно догадаться, что подобная проверка, проводимая безо всяких средств автоматизации, требовала колоссальных трудозатрат. Она растянулась почти на десять месяцев. Результат её оказался вполне ожидаемым. Официально было установлено, что ни один человек из списка Ландрю не покидал территорию Франции в указанный период (по крайней мере, официально).

Был изучен вопрос о возможном растворении тел убитых Ландрю людей при помощи кислоты или щёлочи. Чтобы растворить тела 11 человек, преступник должен был использовать не менее полутонны химикатов; украсть такое количество очень опасных веществ он, скорее всего, не мог, а стало быть, для их приобретения ему надлежало действовать легально. Полицейские изучили все сделки во Франции на поставку высокоактивных химических соединений, начиная с лета 1914 г. Эта рутинная работа тоже потребовала много времени и больших усилий, ведь во время первой Мировой войны химическая промышленность воевавшей Франции испытала настоящий расцвет. Усилия детективов, однако, оказались бесплодны: ничего подозрительного обнаружено не было. В конце концов, официально было признано, что Ландрю не прибегал к уничтожения тел посредством их растворения химическими веществами. Тогда как же он избавлялся от трупов?

Вопрос этот был отнюдь не праздным. Без ответа на него нечего было и думать о суде над Ландрю.

Следователи не сомневались, что поведение преступника содержит ответы на все загадки, связанные с ним: следовало лишь правильно оценить накопленный материал. К концу 1920 г. (то есть спустя полтора года с момента ареста) сыщики уже немало знали об Анри Ландрю. Не было никаких сомнений в том, что убийства своих жертв и последующие манипуляции с телами (с целью их сокрытия) преступник осуществлял за пределами Парижа — в арендованных им загородным домах. Однако, дома в Вернуйе (его Ландрю арендовал с сентября 1914 г. по март 1917 г.) и в Гамбэ (аренда с апреля 1917 г. по декабрь 1918 г.) были весьма несхожи: последний был гораздо меньше и к тому же довольно запущен. Кроме того, дом в Вернуйе стоял более уединённо и был гораздо ближе к столице. Имелся и другой немаловажный плюс — к нему было проще проехать на автомашине. Понятно, что для преступника, стремившегося произвести на свои жертвы впечатление респектабельного человека, престижность района проживания представлялась немаловажным соображением при выборе дома. Однако, Ландрю почему-то отказался от лучшего варианта в пользу худшего: Гамб находился гораздо дальше от Парижа и к нему вела довольно плохая дорога.

Несомненно, какая-то весомая причина для переезда из Вернуйе в Гамбэ существовала. Дом в Гамбэ имел в подвале большую печь, которая предназначалась для отопления всего здания. В доме Вернуйе ничего подобного не было, лишь в зале находился камин, да в жилых комнатах — небольшие печи. В Вернуйе невозможно было сжечь человеческое тело, даже предварительно расчленённое, а вот в Гамбэ проделать это можно было сравнительно просто. Может быть, именно это соображение и побудило Анри Ландрю сменить место своей дислокации?

Это предположение получило неожиданное подтверждение после того, когда у соседей Ландрю в Гамбэ поинтересовались тем, как часто он топил свою печь? Соседи припомнили, что порой печь Ландрю действительно топилась в самые неподходящие для этого моменты, например, поздней весной 1918 г. и в начале сентября 1917 г. В обоих случаях стояла прекрасная тёплая погода, и не было ни малейшей нужды обогревать дом. Дым, валивший из трубы, был масляно-чёрным и имел специфический неприятный запах — это тоже отметили соседи.

К этому моменту следователи уже знали, что две женщины из «списка Ландрю» исчезли как раз в указанное время: в сентябре 1917 г. это была Луиза Жомэ, а в мае 1918 г. — 38-летняя Аннетт Паскаль.

В начале весны 1921 г. в Гамбэ вновь появились полицейские с лопатами. Только теперь их интересовали не газоны и клумбы возле хорошо знакомого дома, а яма с золой на заднем дворе. Тщательное просеивание копившейся много лет печной золы (объём её был почти 10 кубометров) позволил сделать долгожданные находки явно криминального происхождения. Из золы были извлечены в большом числе человеческие кости (как цельные, так и раздробленные), больше сотни зубов, зубные коронки, металлические и костяные пуговицы, негорючие детали женских корсетов и обуви. Общая масса костей, которые по мнению антропологов являлись человеческими, составила 996 г, наиболее впечатляющей оказалась обгоревшая половина нижней челюсти, исключавшая любые сомнения в её происхождении от человека. Не подлежало сомнению, что в печи виллы «Эрмитаж» сжигались люди, а также женская одежда и обувь.

Это открытие фактически ставило точку в расследовании. По мнению следователей, воплотившемся в обвинительном заключении, преступный путь Ландрю-убийцы выглядел следующим образом: последняя тюремная отсидка, отнявшая у стареющего мошенника три года жизни, заставила его задуматься над выработкой плана «идеального» преступления, то есть такого противозаконного деяния, сущность которого невозможно будет установить в принципе. Дабы жертвы не заявляли на преступника жалоб в полицию, их следовало заставить молчать вечно. Сделать это можно было только посредством убийства. Но это не могло быть убийством во время брутального грабежа — нет! — это должно быть «тихое», незаметное для окружающих преступление. Так Ландрю пришел к мысли имитировать женитьбу на выбранной жертве и последующий совместный переезд к новому месту жительства вне Парижа. Это усыпляло бдительность родственников, которых преступник, впрочем, не особенно боялся: в случае возникновения с их стороны подозрений Ландрю мог бы заявить, что семейная жизнь не сложилась и он давно расстался с женщиной, о дальнейшей судьбе которой ему ничего не известно. Сами убийства, разумеется, преступник осуществлял так, что никаких свидетелей этому не оставалось; следы злодеяний тщательно уничтожал, благо над ним не довлело ограничение по времени.

В период с конца 1914 г. по август 1915 г. Ландрю убил Крюше, Лаборде-Лайн, Еон и Мэри Пеллетьер. Скорее всего, убийств было больше, и они продолжались в Вернуйе вплоть до марта 1917 г., но в точности этого установить не удалось. В марте 1917 г. была убита Андре Бабелай. Эта жертва столь не соответствовала «предпочтениям» убийцы, что, скорее всего, Ландрю убил бродяжку вынужденно: в обвинительном заключении подчеркивалось, что Бабелай, видимо, стала невольной свидетельницей каких-то разоблачающих Ландрю действий, и потому её пришлось убить. Возможно, эта нищенка видела, как преступник избавлялся от останков своих жертв. Как бы там ни было, убийство Бабелай вспугнуло осторожного преступника: он без промедления оставил Вернуйе и в течение нескольких дней переехал в Гамбэ.

Первоначально Ландрю, скорее всего, не сжигал тела убитых им людей. На вилле в Вернуйе, как уже подчёркивалось, не было необходимой для этого печи. Скорее всего, преступник расчленял тела на мелкие фрагменты и разбрасывал их на значительном удалении друг от друга либо закапывал. Сожжения начались после переезда в Гамбэ.

В период с апреля 1917 г. по декабрь 1918 г. в Гамбэ бесследно исчезли мать и сын Бюиссон, Луиза Жомэ, Аннетт Паскаль, Маршадье, Колломб. Именно им принадлежали костные останки, обнаруженные в толще золы за домом.

Обвинительное заключение подчёркивало, что детальная картотека Ландрю содержит саморазоблачительные записи. Видимо, преступник никогда не предполагал, что его карточки станут объектом тщательного исследования полиции. Скрупулёзная бухгалтерия Ландрю содержала даже такие незначительные, на первый взгляд, записи, как расходы на оплату проезда по пригородным железным дорогам. При этом некоторые из этих записей оказались весьма красноречивы, например: «Мне — туда и обратно, Аннетт — туда». Всем своим женщинам Ландрю рано или поздно покупал билет в одну сторону (в прямом смысле); это могло означать только то, что их возвращение в Париж преступником уже не предполагалось. Были интересные записи и иного рода, например, Ландрю вывез с виллы в Вернуйе и в дальнейшем продал мебель, завезённую туда Лаборде-Лайн. Сердце торговца мебелью дрогнуло при виде добротного шкафа красного дерева, обтянутого шёлком дивана и тому подобных предметов обстановки роскошного будуара. Ландрю перевёз сначала эту мебель в свой гараж-склад в городке Нуэль, а затем продал. Расходы на перевозку, а потом и полученная прибыль были дотошно отражены в бухгалтерских записях Ландрю. Вот уж педант так педант! Присущая преступнику дотошность явно сыграла с ним злую шутку: в его архиве оказалось немало весьма разоблачительных записей, и все они были тщательнейшим образом проанализированы в обвинительном заключении.

Хотя прокуратура так и не получила в своё распоряжение тела убитых Ландрю людей, нельзя не признать, что её работа по разоблачению преступника выглядела весьма впечатляюще. Обвинительный акт был очень добротен; этот документ наглядно свидетельствовал о том, что двухлетняя работа предварительного следствия не была сизифовым трудом. Интересной деталью обвинительного заключения стало указание на то, что в Париже в период с 1914 по 1919 гг. пропали без вести 283 женщины и каждая из них могла стать жертвой обвиняемого. По-видимому, прокуратура подобным довольно лукавым образом готовила почву для возможного изменения списочного состава жертв.

Чтобы окончательно снять все возможные сомнения и упредить демагогические уловки Ландрю, правоохранительные органы через газеты обратились к предполагаемым жертвам убийцы, исчезнувшим женщинам, чей пофамильный список был приложен [он включал в себя 18 фамилий из картотеки Ландрю]. Обращение содержало просьбу сообщить о себе органам власти, где бы упомянутые женщины не находились. После трехмесячного бесплодного ожидания (преступник в это время знакомился с материалами следственного производства) «дело Ландрю» было направлено в суд.

Уголовное законодательство Франции той поры существенно отличалось от англо-американского, а также нынешнего отечественного уголовного права. Главная особенность заключалась в том, что «презумпция невиновности» не рассматривалась как абсолютная норма (хотя и декларировалась) и требовала доказательства в суде. Это приводило к очень странным с современной точки зрения последствиям: например, молчание обвиняемого в суде расценивалось как признание им своей вины, а родственники обвиняемого не могли уклониться от дачи показаний под присягой на основании факта родства. (Напомним, сейчас обвиняемый на законном основании может не давать показаний, если посчитает, что они обернутся против него же самого; точно также его близкие родственники не могут быть принудительно приведены к присяге и допрошены в суде). Эта особенность французского правосудия требовала от Ландрю радикального изменения тактики поведения: если во время предварительного следствия он мог спокойно игнорировать обращённые к нему вопросы прокурора, то во время слушания дела в суде подобное молчание однозначно привело бы его на гильотину.

Своеобразие французских юридических норм приводило и к любопытным процессуальным отличиям. Так, например, закон допускал выдвижение против обвиняемого новых обвинений по ходу процесса, причём рассмотрение этих новых обвинений по существу не требовало нового суда; оно осуществлялось в рамках уже начатого процесса. Суд работал с участием присяжных заседателей, но после вынесения их вердикта приговор выносился коллегией судей (в составе трёх рядовых судей и одного главного). Во время допроса под присягой свидетелей и обвиняемого (так называемого «допроса перед жюри присяжных») вопросы могли задавать не только представители обвинения и защиты, но и сами судьи, и присяжные заседатели. Не приходится сомневаться в том, что такой допрос был серьёзным испытанием.

Ландрю не пытался симулировать сумасшествие. Во время психиатрического обследования, проведённого на этапе предварительного следствия, он прямо заявил врачам, что «не считает себя больным человеком, и если его всё же признают таковым, то он оспорит это заключение».

Открывшийся в ноябре 1921 г. судебный процесс над «рыжебородым убийцей» с самого начала подавался французской прессой как сенсационный. Отчасти так оно и было: обвиняемый действительно был необычным преступником. Но в самом слушании дела — увы! — ничего необычного не произошло. Ландрю, как и ожидалось, перестал отмалчиваться и демонстрировал показное желание сотрудничать с судом, но защита его оказалась довольно топорной.

«Если я убийца, то покажите тела убитых мною людей!» — с наигранным пафосом неоднократно восклицал по ходу слушаний Ландрю. Подсудимый постоянно пререкался с главным обвинителем. Едва только в зале суда упоминались 283 пропавшие женщины, Ландрю неизменно подскакивал со своего места и кричал что-то вроде: «Их тоже убил я? Помилуй Бог, да когда бы я успевал это делать?!» Если ему указывали на факты исчезновения женщин, вступавших с ним в интимные отношения, Ландрю снова вскакивал со своего места и, демонстрируя негодование, восклицал: «Меня обвиняют в убийствах! Какое мне дело до исчезновений женщин?!» Подобную аргументацию нельзя не признать корявой; подобным образом нельзя отводить подозрения, основанные на систематически повторяющихся случаях. Ландрю для своего оправдания непременно следовало придумать разумную версию исчезновения людей… Другое дело, что при высоком уровне проработки материалов, на которых базировалось обвинение, сделать это было практически невозможно.

Суд последовательно разбирал все эпизоды обвинения, устанавливая нюансы взаимоотношений Ландрю с его жертвами. Обвиняемый начинал ломать комедию и пускался в демагогические рассуждения: «Я — воспитанный человек, и ничего не скажу о своих отношениях с упомянутой женщиной. Если Вас интересуют упомянутые обстоятельства, Вам следует отыскать даму и получить её разрешение на их публичное обсуждение». Подобного рода высказывания Ландрю звучали в ходе процесса неоднократно. Но эти разглагольствования обвиняемого лишь усиливали впечатление беспомощности его защиты.

В процессе анализа собственноручных записей Ландрю судьи обращались к обвиняемому с предложением прокомментировать заявления прокурора. Делалось это для того, чтобы обвиняемый смог предъявить доводы в собственную защиту. Ландрю фактически ни разу не воспользовался этим правом, всякий раз бормоча: «Я не имею ничего, что хотел бы сказать…» Его бухгалтерия послужила одним из самых серьёзных доводов обвинения.

После заслушивания психиатров Ландрю не без самодовольства заявил: «Подтверждая мою нормальность, вы признаёте мою невиновность!» Мысль довольно спорная и, как minimum, нелогичная. Но Ландрю, видимо, просто было нечего сказать по существу.

Отдавая себе отчёт в том, что дело идёт к явному провалу выбранной линии защиты, Ландрю в какой-то момент признал свою вину в том, что обманывал доверие женщин, с которыми поддерживал отношения, и обворовывал их. То, что такой бессовестный и лицемерный человек частично признал собственную вину, свидетельствовало о безукоризненности обвинения, которому обвиняемый не мог противопоставить ни одного разумного аргумента.

Заключительная речь адвоката Ландрю продлилась более 2-х часов и оказалась очень эмоциональной. Он совершенно правильно указал на неспособность обвинения идентифицировать найденные 996 граммов костей и установить давность наступления смерти человека или людей, которому или которым эти кости принадлежали при жизни. Адвокат настаивал на том, что причастность его подзащитного к смерти пропавших женщин не доказана по той простой причине, что не доказана смерть каждой из них. Что же касается мошенничества и хищения имущества, то свою вину Ландрю признал. Если его и следует за что-то судить, то именно за это, но отнюдь не за убийства. Указывая на большую печь, доставленную в зал судебных заседаний, адвокат не понимает, почему она находится здесь. Дескать, это обычная печь, использование которой для уничтожения тел не доказано, поскольку сам факт убийства Анри Ландрю людей обвинением не доказан.

Это был яркий и не лишенный интереса монолог. Формально его даже следует признать правильным! Можно сказать, что речь защитника Ландрю оказалась замечательным примером того, как юридически безукоризненный вывод вступает в противоречие со здравым смыслом.

На самом деле всем, присутствовавшим в зале суда, всё было понятно и адвокатская казуистика не могла повлиять на присяжных… Ландрю однако оказался очень растроган речью в свою защиту. Поднявшись со своего места, он пожал руку адвокату и со слезами на глазах воскликнул: «По крайней мере вы честно пытались!» По-видимому, он и сам понимал бесполезность этого красноречия.

Хотя суд длился 25 дней, однако, присяжные обсуждали вопрос о виновности Ландрю очень недолго — всего 2 часа. Это косвенно свидетельствовало об отсутствии внутри жюри разногласий. Вердиктом присяжных Анри Ландрю признавался виновным в убийстве 11 человек и коллегия судей приговорила обвиняемого к смертной казни через гильотинирование. Ландрю подал апелляцию, настаивая на недоказанности фактов инкриминируемых ему убийств, но апелляция после рассмотрения была отклонена.

Президент Франции обладал правом помилования осуждённых на смертную казнь и нередко этим правом пользовался (особенно в отношении женщин, это как бы считалось проявлением гуманизма). Но Ландрю отказался писать прошение о помиловании на имя Президента Республики, очевидно, не веря в то, что тот захочет проявить гуманность в отношении убийцы большого количества людей.

В ожидании исполнения приговора Ландрю сделался задумчив и немногословен. В своей одиночной камере смертника он развлекался рисованием эскизов. Тюремная администрация предложила подсадить к нему соседа-балагура, чтобы тот помог смертнику преодолеть депрессию (надо сказать, что это обычная практика во французских тюрьмах; такие подсадные соседи, если остаются живы, после выполнения своей миссии получают от тюремных властей некоторые поблажки). Ландрю отказался от соседства с тюремным весельчаком — в последний месяц своей жизни он никого не хотел видеть и слышать.

Смертная казнь Анри Ландрю была проведена в феврале 1922 г. К тюремной канцелярии, в которой его официально передавали из рук тюремного конвоя палачам, преступник подошёл, неся под мышкой большой заклеенный бумажный пакет. Его он вручил своему поверенному. Последний немедленно начал вскрывать свёрток, рассчитывая обнаружить там посмертное письмо с признанием вины. Поспешность адвоката вызвала раздражение Ландрю, который не удержался от нескольких саркастических фраз: «Куда Вы торопитесь? У Вас, в отличие от меня, впереди масса времени!» Адвокат и все присутствующие испытали глубокое разочарование, когда выяснилось, что в бумажном конверте не было никаких писем; там находились только рисунки осуждённого.

Ландрю отказался слушать мессу, молиться и причащаться. Также он пренебрёг возможностью выкурить сигарету и выпить стакан бренди — французские экзекуторы по укоренившейся традиции предлагают это смертникам в последние минуты жизни. Уже связанного преступника спросили, не желает ли он сделать какое-либо заявление? Ландрю разъярился: «Ваше любопытство по меньшей мере оскорбительно!»

Преступник был казнён на старой гильотине 18-го века, видавшей многих жертв революционного террора (уже после Второй Мировой войны её перевезли во французский Алжир, где она использовалась для многочисленных казней арабов, боровшихся с колониальным господством. После обретения Алжиром независимости эта гильотина там и осталась. Видимо, эта машина для убийства была в последующем уничтожена, хотя её нельзя не признать в некотором роде историческим реликтом, способным обогатить любой музей!).

Уже в XXI столетии отрубленная голова якобы Ландрю выставлялась в США. Как она там оказалась и почему вообще возникла идея её сохранить, автору неизвестно. У французов не было практики хранить (или хоронить) головы гильотинированных отдельно от тел. Нигде никогда не сообщалось о научном интересе к мозгу Ландрю, в отличие, например, от случая серийного убийцы Петера Кюртена, мозг которого после декапитации был извлечён и исследовался с целью поиска аномалий развития. Известны, кстати, и другие случаи специфического научного интереса к останкам особенно жестоких преступников, но в данном случае речь немного о другом. Ничего не известно о том, чтобы кто-то из французских учёных выражал заинтересованность в получении головы для проведения неких исследований. А это означает, что причин сохранить её не существовало.

Так как же она сохранилась? Это тем более странно, что история гильотины, на которой преступник лишился головы, хорошо известна и подтверждается палачами, которые с нею работали. Несколькими абзацами выше история эта вкратце изложена. А вот упоминаний о сохранении головы Ландрю, автор не встречал. По этой причине уверения в том, что голова Ландрю якобы была показана на некоторых выставках в Калифорнии, сильно смахивают на банальную «утку» (или фейк, как принято говорить сейчас). Причём некая мумифицированная голова действительно демонстрировалась в качестве эдакой «культурологической диковинки» (известно множество её изображений, в том числе и видео), но её связь с Ландрю представляется, мягко говоря, недоказанной.

Анализируя историю преступлений Анри Ландрю, нельзя не отметить нетипичность его поведения. Строго говоря, его даже нельзя считать серийным преступником. «Серийные преступления» в изначальном понимании создателя этого термина Роберта Хейзелвуда — это «многоэпизодные преступления с неочевидным мотивом». Под «неочевидностью мотива» имеется в виду потребность преступника снять посредством убийства накапливающееся в силу различных причин внутреннее напряжение. Другими словами, преступником движет не алчность, не месть, не какой-то иной, свойственный традиционной преступности мотив — нет, его толкает на преступление именно психологическая потребность (секс с жертвой — лишь одна из форм проявления такой потребности, причём отнюдь не обязательная).

У Ландрю не было потребности в сексе со своими жертвами. Со всеми из них он имел интимные и притом добровольные отношения до убийства (причем, порой довольно длительные). Он отнюдь не был психопатом, неспособным контролировать свои побуждения и эмоции. Его поведение в тюрьме и на суде убедительно доказало, что Ландрю прекрасно владел собой; он был рассудочен и не склонен к необдуманным порывам. Движущим мотивом совершенных им преступлений была алчность, желание обокрасть свою жертву и устранить её во избежание возможного преследования. Подобную мотивацию никак нельзя назвать «неочевидной». Если бы Ландрю был уверен, что ему удастся безнаказанно воспользоваться деньгами жертв без убийства, он, скорее всего, никого бы не убил. В конце концов, его преступной специализацией было именно мошенничество!

В этом отношении Ландрю близок другому известному французскому убийце — Марселю Петье[1].

Вместе с тем, Анри Ландрю всё же принято считать именно серийным убийцей. Ведь подобно классическому серийному убийце Ландрю изначально планировал казнь своей жертвы. Другими словами, затевая «интрижку» с очередной «невестой», он уже знал, что финалом будет убийство. Ландрю совершенствовал свои тактические приёмы, поведенческие навыки и (нельзя не признать!) достиг в этом немалого совершенства. Чего только стоят письма, которые он писал от имени исчезнувших женщин их прежним знакомым! А ведь к этому приёму он прибегал неоднократно, не возбуждая ничьих подозрений (Ландрю послал не менее пяти таких посланий). Другим эффективным приёмом, усыплявшим бдительность родственников жертв, являлся визит Ландрю, во время которого он объявлял, что женщина уже отплыла на пароходе в Индию, а он буквально завтра отправится следом… Поэтому следует признать, что разоблачение Ландрю оказалось во многом случайно.

Любопытно, что этот мошенник-рецидивист, проведший в тюрьме почти 9 лет, умудрялся вести на воле жизнь преуспевающего буржуа. Он отнюдь не опустился на дно общества, не спился, не утратил обходительности манер и общей респектабельности облика! Хотя Ландрю и не имел высшего образования, он был эрудирован и умел произвести хорошее впечатление. Эта черта, кстати, тоже характерна для многих серийных преступников, подпадающих под определение «организованных несоциальных» — Тед Банди, Эдмунд Кемпер, Дин Коррл, Джон Уэйн Гейси, Гэри Риджуэй.

Расследование преступлений Анри Ландрю продемонстрировало немалый профессионализм французской полиции. Работа следователей оказалась очень непростой прежде всего потому, что преступник был хитер и последователен в своём запирательстве, а научные знания того времени были весьма ограничены; тем не менее, упорство и находчивость криминалистов позволили им найти уличающие убийцу свидетельства. Ландрю был уверен, что открыл рецепт «идеального убийства», и он действительно сумел почти не оставить следов своих злодеяний, но, тем не менее, ему не удалось уйти от наказания. Работа французских криминалистов была проведена столь полно, столь доказательно, что сомнений в виновности Анри Ландрю за минувшие десятилетия не возникало ни разу.

В этом чувствуется особый глубинный смысл, некое сакральное предупреждение злоумышленникам всех времён и народов: как бы ни были они хитры, искусны и удачливы, их обязательно разоблачат, и злодеяния против рода человеческого не останутся безнаказанны! Потому, что именно так должно быть, потому, что таков закон жизни.

Который подтверждается каждый день…

 Очерк Алексея Ракитина о Марселе Петье под названием «Дом смерти на рю Лезэр» включён в сборник «Дома смерти. Книга I», который ныне находится в продаже на всех электронных площадках книжной торговли.

1934 год. Так провожают пароходы…

В мировой истории мореплавания трагические события, связанные с пожаром на американском круизном лайнере «Морро Кастл» в сентябре 1934 г., стоят особняком. Среди катастроф пассажирских судов это происшествие, вроде бы, не попадает в число выдающихся — на «Титанике», «Лузитании» или «Вильгельме Густлове» ужасную смерть в пучине находили тысячи людей (причём, тремя упомянутыми кораблями мрачный список «рекордсменов» далеко не исчерпывается).Тем не менее, в отличие от подавляющего большинства трагедий на море, история случившегося на «Морро Кастл» за истекшее с той поры почти столетие не только не получила исчерпывающего объяснения, но напротив, запуталась до крайности.

Нельзя сказать, что история «Морро Кастл» не была известна жителям Советского Союза. Эмоциональная, хотя и очень тенденциозная статья о трагедии этого судна была опубликована в популярнейшем журнале «Техника-молодёжи», об этом лайнере рассказывали в кораблестроительных институтах, приводя в качестве примера всяческих инженерных просчётов и ошибочных действий команды в чрезвычайной ситуации. Однако, как мы увидим из дальнейшего, такого рода обвинения не вполне корректны, а сама картина трагедии в её «советской редакции» грешит необъективностью и мало соответствует действительности. Советский Агитпроп, разоблачая «царство всесильного доллара», решал свои идеологические задачи как всегда цинично и довольно топорно.

Заложенный в январе 1929 г. на верфи в американском городе Ньюпорт-Ньюс «Морро Кастл» («Morro castle»), как и его близнец «Ориенте» («Oriente»), символизировал собою настоящий прорыв в области пассажирского кораблестроения. Генеральный конструктор обоих кораблей Теодор Феррис положил в основу их проекта поистине революционную концепцию — все пассажиры должны были иметь каюты с иллюминаторами. Если раньше даже на самых роскошных лайнерах, сотни пассажиров «третьего класса» были вынуждены ютиться в убогих многоместных клетушках меньшей площади, чем железнодорожное купе и притом ниже ватерлинии, то по концепции Теодора Ферриса все пассажирские каюты новых кораблей были вынесены в надводную часть. Это был невиданный шаг вперёд в мировом круизном судостроении. Само понятие «классности» теперь во многом утрачивало смысл — вместо классов «люкс», «первый», «второй», «третий» и «без класса», на «Морро Кастл» и «Ориенте» оставались всего два — «первый» и «туристический». Различие между ними сводилось лишь к площади помещений, комплектация же кают была практически идентичной. С одной стороны на кораблях не было кричащей роскоши «люксовых» номеров, а с другой — исчезла позорная убогость «третьего» класса. Каюты пассажиров были выдержаны в стиле минимализма, характерного для дизайна помещений 20-х гг. прошлого века, мебель была удобной, функциональной, в оформлении пассажирских помещений превалировал белый цвет. Часть кают первого класса имела ванны, часть — нет. Хотя оба корабля американская пресса сразу же окрестила «яхтами миллионеров», подобное название вряд ли было справедливым — «Морро Кастл» и «Ориенте» получились очень демократичными, сбалансированными в своей доступности ко всему спектру предлагаемых услуг, удобными и комфортными.

Все атрибуты гламурной жизни в круизе — спортзал, бассейн, площадка для мини-гольфа, рестораны, бары и танцзалы на трёх палубах — были одинаково доступны всем пассажирам. На одном танцполе могли встретиться миллиардер и самая обычная стенографистка. Более того, у них даже каюты могли оказаться на одной палубе. «Пассажирская» и «служебная» зоны корабля были строго разграничены, взаимные проходы из одной зоны в другую запрещались и были возможны только с санкции старших офицеров, располагавших ключами от соответствующих дверей. Об этой конструктивной особенности «Морро кастл» нам ещё придётся говорить — она весьма важна для правильного понимания трагических событий, произошедших на борту корабля осенью 1934 г.

При длине 155 м. и водоизмещении 11 520 т. «Морро Кастл» развивал скорость 20 узлов (37—38 км/час). Корабль изначально не задумывался как трансатлантический лайнер, а потому достижение высокой скорости ему вовсе не требовалось. «Морро Кастл» предстояло эксплуатировать на карибских маршрутах, средняя продолжительность которых не превышала недели. Корабль имел самую передовую для того времени турбо-электрическую двигательную установку: турбогенераторы, питаемые котлами, вырабатывали напряжение, от которого запитывались электродвигатели, непосредственно вращавшие гребные валы. Эта схема считалась экономичной с точки зрения расхода топлива, значительно улучшала манёвренность на всех режимах хода и управляемость судном и при этом существенно снижала шум и вибрацию двигательной установки на полном ходу. Последнее было особенно важно с точки зрения удобства пассажиров.

Штатная вместимость корабля составляла 489 пассажиров обоих классов и 240 чел. команды. «Морро Кастл» вступил в строй в августе 1930 (спустя лишь чуть более полутора лет с момента закладки), а его двойник «Ориенте» — в декабре того же года. Владельцами обеих кораблей была крупная американская судоходная компания «Уорд лайн» («Ward line»), существовавшая с 1841 г.

Корабль было решено использовать на линии Нью-Йорк-Гавана-Нью-Йорк. В своё первое коммерческое плавание «Морро Кастл» отправился 23 августа 1930 г., покрыв расстояние до Гаваны в 59 часов. Это не было рекордом, более крупная «Мавритания», например, однажды «сходила до Гаваны» менее чем за 50 часов, но повторим, рекорды скорости вовсе не являлись целью проектантов, строителей и владельцев «Морро Кастл». Последний позиционировался как новое слово в сложившейся традиции морского отдыха и именно поэтому интерес к лайнеру был огромен. По приходу «Морро Кастл» в Гавану представителями компании «Уорд лайн» был устроен торжественный приём, на который оказались приглашены не только пассажиры первого рейса, но и первые лица государства и среди них — президент Кубы Херардо Мачадо-и-Моралес.

Туры на «Морро кастл» очень скоро стали популярным среди американцев. В причинах этой популярности нам придётся разбираться в настоящем очерке особо — они не так очевидны, как можно подумать поначалу — но официально считалось, что людей привлекают на борт «Морро Кастл» комфорт и доступность услуг. Самый дешёвый 6-дневный тур в каюте «туристического» класса стоил всего 65 $, и это, заметьте, с учётом пополняемого минибара! Обычный тур «первого» класса стоил примерно вдвое дороже — 125 $, а каюта с ванной ещё на 65 $ дороже. Но последняя уже представляла собой полноценное жильё площадью 15 кв. м. По американским меркам это было совсем недорого, особенно, если принять во внимание пополняемый минибар в каждой каюте (не надо забывать, что до декабря 1933 г. в США действовал «сухой закон», который, однако, сразу заканчивался за линией таможенного контроля и не действовал на борту корабля). Благодаря разумной ценовой политике «Морро Кастл» и «Ориенте» на удивление хорошо перенесли все невзгоды «Большой Депрессии» и спады потребительской активности.

Передовая конструкция и современный дизайн кораблей отлично сочетались с прекрасными мореходными качествами. Последние особенно ярко проявились во время знаменитого шторма в середине сентября 1933 г., во время которого «Морро кастл» повстречался с гигантской волной-убийцей высотой около 20 м. Такие волны очень редки и долгое время рассказы о них воспринимались всего лишь как морские байки, вызывая скепсис даже бывалых моряков. Тем не менее, такие аномальные волны действительно существуют и встреча с волной-убийцей способна погубить даже очень крупный корабль (ныне к их своевременному обнаружению привлекаются космические спутники, способные проводить сканирование больших участков морской поверхности и нужную селекцию в автоматическом режиме). 16 сентября 1933 г. волна-убийца ударила в левый борт «Морро кастл», перевалила через него и ушла дальше в океан, сорвав носовую мачту с радиоантенной. Удар волны разбил часть остекления прогулочной палубы и несколько сотен тонн воды попало внутрь корабля. В пассажирских каютах на палубах В и С вода стояла по щиколотку, их обитатели числом около 140 чел. в поисках сухого места собрались в кормовом салоне. Бодрость и спокойствие туристов поддерживала одна из пассажирок, Гвендолин Тэйлор, долгие часы игравшая на фортепиано классические произведения. Самообладание Гвендолин особо отметил капитан корабля Роберт Уилмотт, рассказавший журналистам о событиях на судне во время шторма. Сам Уилмотт оставался на мостике более трёх суток, до тех самых пор, пока «Морро кастл» не миновал штормовую зону. Хотя шторм и задержал прибытие корабля из круиза на двое суток и причинил ему кое-какие повреждения, следовало признать, что «Морро кастл» успешно прошёл испытание стихией и продемонстрировал прекрасные прочность и плавучесть.

Этот сентябрьский шторм весьма неплохо поработал на имидж компании «Уорд-лайн», представители которой могли теперь рекламировать свои круизы не только как экзотические и романтические, но и совершенно безопасные.

В общем, подводя итог краткому экскурсу в историю создания и эксплуатации «Морро кастл» и его двойника «Ориенте», можно сказать, что корабли эти оказались востребованы и приносили своим хозяевам неплоху прибыль.

Так продолжалось вплоть до 7 сентября 1934 г., когда трагические события унесли жизни десятков людей и навеки обеспечили «Морро кастл» место в мировой истории морских катастроф. В тот день корабль находился на пути из Гаваны в Нью-Йорк. Рейс — 174-й по счёту — благополучно близился к своему завершению, которое должно было последовать ранним утром 8 сентября.

Вечером 7 сентября капитан корабля Роберт Уилмотт (Robert Wilmott), командовавший лайнером с момента его постройки, не вышел к ужину. Надо сказать, что традиция компании «Уорд лайн» предписывала капитанам кораблей приглашать к своему столу наиболее известных или интересных пассажиров — по мнению руководства это укрепляло репутацию компании как демократичной и внимательной к запросам клиентов. Вечером 7 сентября, на последний ужин перед прибытием в Нью-Йорк, к столу капитана были приглашены молодожёны Сидней и Долли МакТигги (McTigue), но место капитана осталось незанятым — Уилмотт сослался на недомогание и каюты не покинул.

В 20:45 вахтенный офицер Ховард Хэнсон (Howard Hanson) позвонил в каюту капитану и осведомился, не желает ли тот, чобы ему принесли ужин? Уилмотт отказался и, как скоро высянилось, позвонил в свою очередь корабельному врачу Девитту Ван Зайлу (Dewitt Van Zile). Просьба его оказалась хотя и интимной, но всё же довольно тривиальной — Уилмотт попросил доктора приготовить слабительную клизму. Капитан мучился запорами и Ван Зайл лучше прочих знал, как ему помочь. Примерно через 10—15 минут стюард отправился с клизмой в каюту капитана, но ему никто не открыл. Это вызвало недоумение и некоторый переполох, стюард обратился к вахтенному и в 21:12 Ховард Хэнсон в присутствии старшего помощника Уилльяма Уормса (William Warms) запасными ключами отпер дверь капитанской каюты. Вошедшим открылось в высшей степени неприятное зрелище — капитан лежал с посиневшим лицом в ванной и признаков жизни не подавал. Спущенные до лодыжек брюки и трусы свидетельствовали о его намерении сесть на унитаз, расположенный тут же, подле ванной, но видимо, потеряв равновесие, капитан перевалился через борт ванной и угодил головой в её чугунную закраину. Степень его травмирования определить на глаз было трудно, но казалось, что он уже не дышит.

В каюту немедленно был вызван корабельный врач. Доктор Ван Зайл быстро установил, что медицинскую помощь оказывать некому — Уилмотт мёртв. По мнению корабельного врача, причиной смерти явился седечный приступ. Сколь серьёзной могла быть травма при падении капитана в ванну и могла ли она повлиять на наступление смерти, доктор сказать не мог — для этого требовалось исследовать труп в морге и сделать рентгеновские снимки. Во время переноски тела из ванной на кровать Уормс и Хэнсон независимо друг от друга обратили внимание на странный синюшный цвет лица капитана, Хэнсон впоследствии выразился об увиденном очень образно: «лицо почернело на глазах». Вид трупа показался присутствующим настолько странным, что Хэнсон осведомился у врача, уж не отравлением ли вызвана смерть? Ван Зайл ответил, что подобные симптомы наблюдаются у лиц, умерших от острой сердечной недостаточности или инфаркта и ничего похожего на отравление он не видит. Тем не менее, врач согласился, что смерть 55-летнего капитана требует специального исследования и тут есть работа для коронера. Впрочем, до прибытия в Нью-Йорк оставались уже считаные часы, а там на борт «Морро кастл» мог подняться и коронер, и судебный медик.

Пока офицеры возились в каюте капитана (помимо переноски трупа они также привели в порядок одежду умершего), на пороге появился главный судовой механик Ибан Эббот (Eban Abbot). Он ещё ничего не знал о смерти капитана Уилмотта, цель его визита была сугубо деловой — забарахлил один из котлов главной энергетической установки и требовалась санкция капитана на его отключение. Уилльям Уормс на правах принявшего командование кораблём разрешил Эбботу отключить котёл и для компенсации падения мощности (и как следствие — уменьшения скорости хода) приказал снизить давление воды для бытовых потребителей. Теперь никто на «Морро кастл» не смог бы принять душ, давления воды едва хватало для того, чтобы та могла течь тоненькой струйкой.

Это был первый приказ нового капитана. Как увидим из дальнейшего, он имел фатальные последствия…

Наконец, все присутствовавшие в капитанской каюте офицеры, а также врач и стюард покинули её. Произошло это примерно в 21:30, возможно, несколько позже.

Однако, люди не разошлись. На непродолжительный срок они перешли в каюту старшего офицера Уильяма Уормса, расположенную по соседству с капитанской. Стюард подал виски, присутствующие выпили за упокой умершего, каждый сказал несколько слов, какие счёл подобающими моменту. Всех поразила фраза доктора Ван Зайла, произнесённая со странной улыбкой, никак не подходившей трагичной минуте. Корабельный врач выразился на удивление легкомысленно и даже цинично, сказав, что-то вроде: «Кто же окажется следующим?» Этот момент впоследствии вспоминали независимо друг от друга все, слышавшие доктора — уж больно странно и зловеще прозвучало сказанное. Особый смысл реплика Ван Зайла приобрела в контексте его собственной скорой гибели, которая имела характер довольно необычный, о чём нам ещё придётся сказать.

Через некоторое время по корабельной трансляции было объявлено о скоропостижной кончине капитана Уилмотта, далее последовало обращение к пассажирам в знак уважения к умершему воздержаться в этот вечер от веселья и развлечений. В барах и ресторанах на всех палубах смолкла музыка, обслуживающий персонал стал выпроваживать посетителей. Обычно последний день круиза всегда был самым сумасшедшим — никто не ложился спать, люди напоследок отрывались, как могли и умели. Поэтому далеко не все подчинились просьбе сохранять тишину. Хотя бары и рестораны закрылись, группы пассажиров с бутылками рома и виски в руках расположились в креслах и шезлонгах в прогулочных галерях вдоль обоих бортов палубы В, где продолжили пьянствовать. Стюарды наблюдали за порядком и пытались урезонить наиболее горластых туристов, но это получалось не всегда. Даже всё усиливавшееся волнение океана и морская болезнь не могли помешать некоторым весельчакам напиться в последнюю ночь круиза. Для иных шли последние часы жизни и, думая об этом, трудно удержаться от мистического по своей сути вывода — неуважение к чужой смерти подчас предопределяет собственную.

С момента констатации смерти капитана главным лицом на корабле стал его помощник, старший офицер Уилльям Уормс (William Warms). В профессиональном отношении этот человек вряд ли уступал в чём-либо умершему капитану. Уормс имел морской стаж на 4 года больше Уилмотта, а кроме того, являся обладателем сертификата лоцмана нью-йоркского порта, которого не имел умерший. Благодаря этому «Морро кастл» мог заходить в гавань Нью-Йорка, не вставая в очередь в ожидании лоцмана. Уилльяму Уормсу уже несколько раз доводилось быть капитаном различных кораблей, но всякий раз его снимали с должности по требованию судовой инспекции Департамента торговли США за грубейшие нарушения правил эксплуатации судов и техники безопасности. Уормс пришёл на «Морро кастл» менее года назад, как раз после знаменитого шторма, о котором было рассказано выше. Его первые же действия в роли старпома стпровоцировали серьёзный скандал, но эту специфическую тему подробнее придётся рассматривать в другом месте.

Уормс очень ответственно отнёсся к свалившемуся на его плечи бремени и первым делом вызвал на мостик казначея. Ему он продиктовал приказ о собственном вступлении в должность капитана и велел внести соответствующие изменения в судовую роспись (сводная ведомость всех лиц, находящихся на борту корабля, с указанием занимаемой должности). После этого новоиспечённый капитан составил радиограмму в адрес головного офиса «Уорд-лайн», в которой сообщал о событиях последних часов и принятии на себя обязанностей капитана корабля. Радиограмма была немедленно передана в эфир.

Уормс решил в ночь с 7 на 8 сентября вообще не ложиться спать, тем более, что ветер крепчал и достиг к полуночи скорости 15 м/c, а в районе Нью-Йорка лайнер мог попасть в полосу 8-балльного шторма. На это решение Уильяма Уормса следует обратить особое внимание, поскольку очень скоро на голову этого человека посыпятся обвинения чуть ли не во всех смертных грехах.

Несколько позже — в 2 часа ночи — капитан отпустил с мостика Ховарда Хэнсона, вахта последнего давно закончилась, но возбуждение, связанное с событиями последних часов, всё ещё не позволяло офицеру отправиться спать. Уормс велел ему отдыхать, напутствовав словами: «Если совсем уж не спится, можете сделать обход прогулочной палубы, посмотрите все ли там угомонились». Хэнсон отправился в обход… По странной иронии судьбы этот человек оказался в самом эпицентре зловещих событий, происходивших на борту корабля, поэтому его воспоминания о событиях той ночи особенно важны.

Итак, около 02:15 Ховард, вышел из ходовой рубки и двинулся по прогулочной палубе левого борта в корму. За бортом хлестал дождь и завывал ветер, но здесь было тепло и сухо — огромные окна закрывали широкую, как уличный проезд, палубу. В дальнем её конце развлекалась компания, манкировавшая объявленным трауром — несколько мужчин и женщин пили спиртное и громко смеялись. Неподалёку от них находились несколько стюардов, наблюдавшие не без осуждения за действиями гуляк, но не вмешивавшиеся в происходившее. Убедившись, что ситуация под контролем и пьяные находятся под должным присмотром, Ховард миновал компанию и оказался в самом конце прогулочной палубы, после чего повернул налево и оказался внутри надстройки на палубе В.

Там он почувствовал запах гари. Офицер быстро установил, что источник запаха находится в т.н. «комнате для письменных принадлежностей». Это было специальное помещение, в котором пассажиры могли надписать «круизную» открытку и поставить на неё штемпель почтового отделения «Морро кастл». По прибытии в Гавану открытку можно было послать любому адресату, даже самому себе, оставив таким образом, память об экзотическом плавании на всю жизнь. Понятно, что в комнате для письменных принадлежностей хранились эти самые письменные принадлежности — большие пачки писчей бумаги, стопы открыток, ручки, чернила и т. п. В общем, пожароопасного материала там было очень много. И это не говоря о стульях, столах, ковре на полу, деревянных панелях на стенах и тканевых занавесях на двух окнах.

Дым шёл из запертого шкафа, в котором хранились стопы бумаги. Схватив огнетушитель, Ховард распахнул дверцу и направил туда струю углекислого газа. От её напора из шкафа во все стороны полетели куски тлеющей бумаги и снопы искр. Если в первые мгновения огня не было видно, то затем он вспыхнул — открытая дверь шкафа обеспечила приток воздуха к очагу возгорания. Израсходовав огнетушитель, Ховард бросился за помощью к стюардам, которых видел на прогулочной палубе; попутно он задержался возле телефона и сообщил на мостик о пожаре в комнате для письменных принадлежностей. Эта информация была зафиксирована в вахтенном журнале в 02:30.

Срабатывания автоматической пожарной сигнализации не зафиксированы вахтенным журналом ни до, ни после этого времени.

Вместе со стюардами офицер размотал пожарный шланг и потянул его в комнату письменных принадлежностей, после чего открыл вентиль… В томительном ожидании прошла минута-другая и всем стало ясно, что воды в пожарной магистрали нет и не будет. Под хохот пьяных пассажиров, не без интереса наблюдавших за суетой членов экипажа, Ховард опять схватился за телефон.

Лишь после этого донесения капитан Уилльям Уормс вспомнил, что из-за неисправности одного из котлов все бытовые потребители воды не запитаны, а вместе с ними не запитаны и пожарные магистрали. Капитан приказал разбудить главного механика Ибана Эббота, чтобы тот восстановил штатное распределение воды корабельной котельной, пусть даже в ущерб скорости хода.

Ибан Эббот, разбуженный звонком с мостика, неспеша облачился в белую парадную форму и… направился наверх, прямиком на шлюпочную палубу. Он даже и не подумал выполнить приказ капитана.

Однако Ховард и группа помогавших ему матросов и стюардов, ничего об этом не знали и ожидали, что с минуты на минуту давление в пожарной магистрали появится. Чтобы не терять времени даром, они принялись тянуть к месту пожара другой пожарный шланг и умышленно (или нет — мы этого никогда не узнаем) задели группу веселящихся туристов на прогулочной палубе. Одной из девиц, вроде бы, жёсткий брезент повредил лодыжку и этого оказалось достаточно, чтобы та закатила настоящую истерику: она мало того, что обложила нецензурной бранью матросов, так ещё пообещала подать в суд на компанию «Уорд-лайн», которая не даёт туристам возможность отдохнуть за собственные же деньги. Девица попалась настолько скандальная, а её дружки — до такой степени наглые, что Ховарда смутил их психологический штурм. Не зная, как себя вести с этой публикой, офицер снова отзвонился на мостик и доложил капитану о назревающем скандале с группой пьяных пассажиров. Уилльям Уормс отнёсся к услышанному на редкость индифферентно — он приказал закончить «возню со шлангами» и попытаться потушить огонь огнетушителями.

Но это было уже совершенно нереально. Пожар разгорелся не на шутку.

В 2:50 ночи Ховард вбежал на мостик с докладом, что о критичном задымлении в коридоре палубы В, где находились каюты первого класса с ванными, и необходимости немедленно выводить пассажиров из кают. Это было ещё возможно — место возгорания одной своей стороной примыкало к обширному помещению «коринфского» салона, названного так из-за отделки перламутровыми колоннами с позолоченными коринфскими капителями, а от жилых кают комнату для хранения письменных принадлежностей отделял широкий холл с лестничной клеткой. Т.е. огонь ещё не угрожал непосредственно помещениям, где размещались люди. После недолго раздумия Уормс приказал выводить пассажиров в корму — это был единственный внятный приказ, который отдал капитан в целях борьбы с возникшим пожаром. О спуске шлюпок на воду не было и речи, капитан по-прежнему считал, что имеет место локальное возгорание и далее одной палубы огонь не пройдёт. Впоследствии Уильяму Уормсу много пеняли за его действия (или бездействие — это трактовали по-разному) во время развития трагедии. И его поведение действительно заслуживает отдельного анализа.

По всему судну раздались крики стюардов, призывавшие пассажиров, покидать каюты и выходить в корму. Некоторые из офицеров, для придания этим требованиям большей убедительности, произвели несколько выстрелов в воздух из имевшихся у них личных пистолетов (впоследствии факт стрельбы членами экипажа отвергался категорически, в то время как пассажиры настаивали на своих утверждениях безоговорочно, так что стрельба из пистолетов осталась одной из непрояснённых загадок пожара на борту лайнера). Пассажиры палуб С и D, расположенных ниже палубы В, двинувшись в кормовую часть лайнера, неожиданно встретили на своём пути область горения с открытым огнём. Это было довольно странно, поскольку огонь на палубе В не мог в считаные минуты распространиться вниз на две палубы. Теоретически, по крайней мере. Тем не менее, часть людей успела пройти сквозь очаги пожара на палубах С и D — что указывает на то, что они только разгорались и не являлись зонами сплошного огня — и вышла в корму, как того требовали представители команды. Другая часть пассажиров, отступая перед огнём, была вынуждена уходить к носу. В конечном итоге подавляющая часть пассажиров оказалась сосредоточена именно в кормовой части судна. Это немаловажно, поскольку капитан Уормс около трёх часов ночи совершил несколько эволюций (поворотов) корабля, поставив «Морро Кастл» носом к ветру (таким образом, что тот дул в направлении «нос-корма»). Соответственно, весь дым ветер понёс на людей, вышедших из надстройки в ничем не защищённую часть кормы.

Долго так продолжаться не могло, люди задыхались в едком дыму, ложились на палубу в поисках свежего воздуха, либо старались максимально перегнуться через ограждения балконов, чтобы схватить глоток свежего морского ветра. Уже около 3:00 первые пассажиры стали прыгать в воду, рассчитывая хотя бы таким образом покинуть область сплошного задымления. Волны океана в ту минуту внушали меньший страх, чем разъедавший лёгкие дым. Люди, прыгавшие с кормовых балконов, расположенных ближе всего к воде, рисковали угодить под лопасти работавших винтов, более того, в толпе даже раздались крики, будто винты разрубили на части части по крайней мере двух человек. Забегая вперёд, сразу скажем, что этот слух в дальнейшем подтверждения не нашёл — ни один человек с «Морро кастл» не погиб под винтами корабля, но в ту минуту крики о том, что «поток воды затягивает людей под винты», лишь способствовал нарастанию паники и ощущению безнадёжности ситуации.

Капитан так и не отдал приказ аварийной партии, которой предстояло бороться с огнём, приступить к действию. Уильям Уормс стоически дожидался появления на мостике старшего механика корабля Эббота, которому, согласно корабельному расписанию, предстояло возглавить эту самую аварийную партию. Эббот, однако, даже и не думал являться на мостик — он в компании с 12 матросами организовал спуск на воду шлюпки по правому борту. Впоследствии старший механик объяснил свои действия сломаной рукой, в силу чего он всё равно не мог активно бороться за спасение корабля, хотя сломаная рука не помешала ему успешно бороться за спасение своей собственной жизни. Шлюпка, спущенная под руководством Эббота, подобрала из воды трёх женщин и быстро покинула район катастрофы, поскольку находиться возле корпуса пылающего судна становилось небезопасно — сверху сыпались осколки стёкол, трескавшихся под воздействием высокой температуры, и падали крупные горящие предметы — шезлонги, складные стулья, фрагменты деревянного навеса в кормовой части палубы В, которые сгрудившиеся в корме пассажиры выбрасывали в море, стремясь остановить наступление огня.

Примерно на протяжении двадцати минут Уильям Уормс не предпринимал никаких осмысленных действий по борьбе за спасение корабля, явно не отдавая себе отчёт в том, сколь серьёзно положение, в котором очутился «Морро кастл». Более того, находившиеся на мостике даже понятия не имели о происходившем в корме. Так продолжалось вплоть до 03:10, когда корабль внезапно погрузился во тьму — из-за прогоревшей изоляции закоротило основные электрические кабели и «Морро кастл» одномоментно лишился хода, вентиляции, электрического освещения палуб и отсеков. Совершенство двигательной установки сыграло с лайнером дурную шутку — имей «Морро кастл» традиционный двигатель, не связанный с потреблением электроэнергии, корабль мог бы сохранять движение ещё многие часы.

Теперь же, всего на 40-й минуте пожара, огромный лайнер стал неуправляемой грудой железа, которой оставалось лишь дрейфовать по воле волн и ветра. Только после этого Уильям Уормс отдал команду просить помощи у всех, кто способен её оказать. Корабельный радист Джордж Уайт Роджерс (George White Rogers) уже четверть часа «сидел на ключе» в радиорубке, дожидаясь подобного распоряжения. Он несколько раз самовольно давал в эфир сигнал «CQ», означавший просьбу радистам других судов не занимать частотный диапазон, т.к. в ближайшее время возможна передача важного сообщения. Наконец, после 03:10 Роджерс стал передавать в радиоэфир просьбы о помощи. К тому моменту, дым уже подступил к радиорубке и Роджерс явно получил отравление угарным газом. Впоследствии он не мог вспомнить ни содержания своих радиообращений, ни их количества.

Но одно из них сохранилось в истории, точнее в вахтенном журнале английского лайнера «Монарх Бермуды», перехватившего сигнал с «Морро Кастл» и первым устремившимся на помощь. Дословно запись гласила: «03:26 — CQ, SOS, 20 миль южнее маяка „Скотланд“. Больше передавать не могу. Подо мною пламя. Немедленно окажите помощь. Моя рация уже дымится.»

Через считанные минуты радиостанция «Морро Кастл» смолкла навеки — под кроватью рядом с рабочим местом Роджерса взорвались запасные блоки свинцово-кислотных аккумуляторов, разогретые огнём, бушевавшим палубой ниже. Фактически радиорубка и сам радист находились словно на сковородке — температура в помещении превысила 70°С и атмосфера в помещении оказалась насыщена горячими парами серной кислоты. Джордж Роджерс потерял сознание и навалился грудью на стол, в таком состоянии его увидел через иллюминатор второй радист Джордж Алагна (George Alagna), который, призвав на помощь нескольких офицеров и матросов, с помощью огнетушителей проложил себе дорогу в радиорубку и вынес бесчувственное тело радиста Роджерса на бак (в нос корабля). Там, под воздействием ночной прохлады и свежего воздуха, тот понемногу пришёл в себя. Оказалось, что Роджерс не может самостоятельно передвигаться как из-за ожога лёгких, так и полученных химических ожогов рук и ног.

Тем не менее, сигнал, перехваченный «Монархом Бермуды» в 03:26 радикально изменил положение. Если до этого «Морро кастл» и находившиеся на его борту люди были предоставлены сами себе, то теперь появилась внешняя сила, которая могла активно вмешаться в происходившее и помочь жертвам катастрофы. «Монарх Бермуды» транслировал полученное сообщение в эфир, прося все корабли, находившиеся в прилегающем районе, прибыть для оказания помощи. Благодаря этому в течение получаса к горевшему лайнеру, помимо самого «Монарха Бермуды», устремились крупные грузо-пассажирские теплоходы «Сити оф Саванна» и «Андреа Лакенбах», а также буксир вспомогательных сил военно-морских сил США «Тампа». Как станет ясно позднее, эти корабли поднимут из воды более 400 человек пассажиров и членов экипажа.

Между тем, густой дым, пеленою накрывший корму судна, вынудил собравшихся там людей прыгать через ограждения и леера в океан. Люди не рассчитывали попасть в шлюпки, которые, как ни странно, всё ещё спускали в это время с корабля, просто над водой не было дыма и это позволяло свободно дышать. Кому-то из прыгнувших повезло — и он был подобран шлюпкой, кому-то повезло меньше и ему пришлось ждать прибытия кораблей-спасателей, кому-то не повезло совсем — и тот погиб в океанских волнах, даже будучи облачён в спасательный жилет. Надо сразу подчеркнуть, что практически все, прыгавшие в воду с борта «Морро кастл» были облачены в пробковые жилеты, проблем с индивидуальными средствами спасения в ту ночь не было.

Вернёмся, впрочем, к тому, что происходило внутри корабля. Часть экипажа и пассажиров на палубах С и D, напомним, оказалась отделена от основной массы людей, ушедших в корму. Те же, кто не сумел прорваться в корму, вольно или невольно стали отступать в носовую оконечность. Их гнал туда огненный шквал, наступавший по коридорам обеих нижних палуб. В конечном итоге огненная стена заперла этих людей в носовом салоне — своеобразном тупике, не имевшем выхода в носовую оконечность судна. У этих бедолаг имелись все шансы зажариться, словно барбекю, и чтобы избежать этой участи, им необходимо было разбить огромные окна, благодаря которым из салона открывался прекрасный вид на три стороны света. Однако выяснилось, что сделать это не так-то просто. Окна, рассчитанные на большую ветровую нагрузку в штормовую погоду, имели немалую толщину, их невозможно было расколоть ни ударом кулака или ноги, ни стулом, ни даже столом. Наконец, используя в качестве тарана рояль, который удалось отвинтить от пола буквально голыми руками (что само со себе кажется чудом!), группа офицеров и матросов высадила громадное стекло, выходившее на бак, и люди получили возможность выскочить из смертельной ловушки.

Однако образовавшийся проём обеспечил приток свежего воздуха в коридоры корабля, тем самым усилив горение всё разраставшегося пожара. Коридоры, проложенные вдоль оси корабля, превратились в настоящие аэродинамически трубы, воздух в которых проносился со скоростью 20 м/с и даже более (особенно в узких местах, где срабатывал «эффект сопла» и скорость потока увеличивалась пропорционально уменьшению пропускного сечения). Теперь уже не могло быть никаких сомнений в том, что корабль погублен окончательно и выгорит весь — никакая сила не могла предотвратить подобный исход.

Опасаясь заживо сгореть на мостике, капитан Уормс и вахтенная смена покинули надстройку и присоединились к людям на баке. «Морро кастл», оставляя после себя многокилометровый след густого дыма, дрейфовал по воле волн и ветра в неизвестном направлении. В какой-то момент времени капитан Уормс сообразил, что лишённый огней корабль совершенно невидим в ночной темноте и если дрейфующее судно покинет район, из которого подавался сигнал SOS, то пришедшим на помощь спасателям потребуется много времени на его поиск. Поэтому было решено вручную отдать один из носовых якорей, что позволило бы остановить дрейф.

Так и поступили — в воду был сброшен правый становой якорь. По иронии судьбы в скором времени возле «Морро кастл» появился военный буксир «Тампа», готовый завести конец на терпящее бедствие судно и потащить его в порт. Ан, нет! отданный 9-тонный якорь делал это невозможным. Прежде необходимо было перепилить якорную цепь. Собравшиеся на баке этим и занялись. Ну не ирония ли судьбы?!

Как происходила спасательная операция?

Несмотря на сильный ветер и сильное волнение спасению людей очень помогло то обстоятельство, что «Морро кастл» находился на одной из самых оживлённых в мире океанских трасс и притом в непосредственной близости от берега. 20 человек достигли побережья самостоятельно, около 70 чел. подняло из воды небольшое судно береговой охраны США «Си джирт» («Sea girt»), прибывшее в район бедствия раньше прочих судов. На «Си джирт» не было места для размещения такого количества людей в тёплых помещениях, поэтому когда в 04:30 в районе аварии появился крупный лайнер «Андреа Лакенбах», «Си джирт» передал спасённых ему на борт. В дальнейшем к поискам подключился «Монарх Бермуды», тот самый корабль, радист которого оказался первым и единственным, кто разобрал сигнал «SOS» с борта «Морро кастл». Крупные корабли легли в дрейф возле горевшего лайнера и спустили на воду шлюпки — именно последние непосредственно поднимали из воды людей.

Итак, к рассвету 8 сентября уже были спасены первые десятки пассажиров «Морро кастл», а первые шлюпки, спущенные с борта лайнера, успешно достигли побережья штата Нью-Джерси. В силу этого, а также благодаря активному радиообмену между кораблями-спасателями, информация о крупном пожаре на «Морро кастл» не осталась в тайне и ночные развлекательные радиостанции на восточном побережьи США первыми сообщили о трагедии в море. Уже утренние выпуски газет 8 сентября были заполнены корреспонденциями о случившемся, хотя им не хватало конкретики, поскольку все сведения были получены из скупых и порой противоречивших друг другу радиосообщений береговых служб и кораблей, проводивших спасательную операцию. В шестом часу утра прошло радиосообщение о том, что все люди из воды уже подняты и привлечение новых судов-спасателей является излишним. Позже информация эта не подтвердилась — многие десятки людей оставались в воде и после 6 часов утра. Небольшое рыболовецкое судно «Парамаунт», случайно оказавшееся в районе спасательной операции уже утром, после ночного лова, сумело спасти 60 человек, разбросанных по большой площади. Последний живой человек был поднят из воды в 10:30 (его отыскал упомянутый «Парамаунт»), после этого времени спасатели находили только трупы.

Облёт корабля, выполненный утром самолётом береговой охраны, показал, что судно сильно дымит, но открытого огня уже не видно, людей в кормовой части не было заметно, шлюпки были спущены частично. Движение было отмечено только на баке, где офицеры и матросы, сменяя друг друга, пытались перепилить якорную цепь обычной ножовкой.

Как оказалось, «Морро кастл» отдал якорь буквально в 4—5 км. от берега и впоследствии некоторые из пассажиров говорили, что видели с борта корабля огни населённых пунктов (на территории штата Нью-Джерси от Пойнт-Плезант до Лонг-Бранч на протяжении почти 50 км. тянется полоса практически сплошной застройки). Поэтому неудивительно, что жители прибрежной зоны стали выходить в океан на яхтах, чтобы вблизи посмотреть на диковинку, кроме того, некоторые из них подняли из воды тела нескольких погибших людей.

Все спасённые пасажиры и члены команды в течение первой половины дня 8 сентября перевозились на берег, где осматривались врачами и в зависимости от состояния, либо направлялись в больницы, либо опрашивались сотрудниками Департамента торговли США.

В ходе проведения спасательной операции, моряки с разных кораблей несколько раз обращались к находившимся на баке членам команды во главе к капитаном Уормсом с предложением покинуть «Морро кастл». Часть группы согласилась это сделать, однако большинство офицеров, в т.ч. и радист Роджерс, остались на борту лайнера. Вплоть до 13 часов 8 сентября эти люди, сменяя друг друга, обычной ножовкой по металлу пилили якорную цепь толщиной 8 см. Наконец, к часу дня звено оказалось перепилено и «Морро кастл» избавился от якоря. Благодаря этому появилась возможность для буксировки лайнера на мель. «Тампа» потащил лайнер на север, к Нью-Йорку, однако буксировка продолжалась недолго — буксирный трос оборвался на крупной зыби и громадное судно, влекомое ветром и течением, стало неотвратимо дрейфовать в сторону пляжей Нью-Джерси. Как ни старались моряки с «Тампы» завести новый конец и взять лайнер на буксир — ничего из этого не вышло. И около 18 часов 8 сентября 1934 г. неуправляемая стальная гора села на мель у пляжа в Эшбари-парк, в штате Нью-Джерси.

Это была такая сенсация, которую Америка пропустить никак не могла. В тот вечер, ночь и последующие сутки не менее 300 тыс. автомобилей заполонили все дороги, ведущие к пляжу. По самым скромным подсчётам миллион человек одномоментно двинулся в Эшбари-парк дабы поглазеть на дымящийся остов «яхты для миллионеров». Особенно плотным был поток автомашин с севера, со стороны Нью-Йорка. Как утверждали газеты, «автомобильные хвосты» растянулись на десятки километров. В общем, жители Восточного побережья ломанулись своими глазами посмотреть на диковинку, а если получится — то и завладеть каким-либо сувениром на память.

Хозяева территории, к которой относился пляж, проявили недюжинную предприимчивость и смекалку. Укрепив лестницу под одним из грузовых люков, они предложили всем желающим головокружительную экскурсию по ещё дымящемуся кораблю. Для пущей безопасности зевакам вручались брезентовые рукавицы, сапоги и строительные каски. Первоначальная цена «аттракциона» составила 2$, но уже через час её повысили до 5$. Поскольку поток желающих посетить сгоревший корабль не только не иссякал, но напротив, увеличивался с каждым часом, во второй половине дня 9 сентября 15-минутная прогулка по «Морро кастл» стоила уже 10$.

Принимая во внимание, что в помещениях корабля всё ещё находилось неустановленное количество тел погибших людей, а сам лайнер вполне вероятно мог являться местом преступления, организация подобных «массовых экскурсий» представляется, мягко говоря, неэтичной. К счастью, эти вылазки на корабль закончились уже 10 сентября.

Именно в этот день Департамент торговли США, отвечающий за безопасность перевозок на море, возбудил официальное расследование причин и обстоятельств трагедии, произошедшей на борту «Морро кастл» в ночь с 7 на 8 сентября 1934 г. Работе Комиссии изначально был придан высочайший приоритет — её деятельность курировал Министр торговли США Дэниел Колхаун Ропер (Daniel Calhoun Roper), лично знакомившийся со стенограммами заседаний и заключениями экспертов. В проводимом Комиссией расследовании участвовали важнейшие подразделения Департамента — Отдел безопасности судоходства и Судовая инспекция (отвечавшая за лицензирование капитанов невоенных судов).

Одновременно своё расследование начало и Министерство юстиции США в лице Мартина Конбоя (Martin J.Conboy), прокурора Южного округа Нью-Йорка, на территории которого находился порт приписки «Морро кастл». В расследованиях обоих ведомств самое деятельное, хотя и негласное, участие принимало Федеральное Бюро Расследований США (если быть совсем точным, то своё нынешнее название ФБР получило 22 марта 1935 г., а на момент описываемых событий оно именовалось Отделением Расследований (Division of investigation). Чтобы не сбивать читателя с толку, в очерке будет оставлена привычная аббревиатура ФБР, тем более, что никакой разницы между ОР и ФБР не существовало и переименование, осуществлённое 22 марта 1935 г., носило сугубо формальный характер).

Причём ФБР никто специально не приглашал, «ребята Гувера» подключились к расследованию явочным, так сказать, порядком. Удивляться тут нечему, так получилось, что агенты ФБР знали о случившейся трагедии много больше иных государственных инстанций. Со случаями террора и диверсий в отношении морских судов Бюро сталкивалось не раз и накопило немалый опыт в расследованиях такого рода. Достаточно сказать, что только за 3 календарных года — 1915 г., 1916 г. и 1917 г. — агенты ФБР (тогда эта спецслужба именовалась Бюро Расследований Соединённых Штатов (United States Bureau of Investigation)) предотвратили десятки попыток подрывов или поджогов кораблей, направлявшихся из США в страны Антанты. В 47 случаях сотрудникам Бюро удалось завладеть «адскими машинками» (подрывными устройствами), уже пронесёнными на борт германскими или австрийскими диверсантами.

Ещё в 1930 г., едва только «Морро кастл» совершил свой первый рейс на Кубу, сотрудник шотландской полиции Гарольд Браст официально уведомил Кубинское Бюро Туризма о полученной оперативным путём информации, согласно которой модный лайнер может стать объектом террористической атаки. Таковую могли предпринять члены левацких политических групп из Европы, среди которых обсуждался вопрос о целесообразности «знакового» удара по символу капиталистической роскоши. Успешный террористический удар, сопровождаемый широким общественным резонансом, послужил бы отличной рекламой для любой организации или группировки, проповедующей классовую нетерпимость, будь то анархисты, троцкисты или коммунисты, сторонники Коминтерна.

Кубинское Бюро Туризма немедленно передало полученную от Гарольда Браста информацию руководству ФБР. Там отнеслись к сообщению серьёзно: о том, что борцы «за социальную справедливость» всех мастей с лёгкостью идут на самые отвратительные теракты было хорошо известно. Ещё были памятны чудовищные взрывы в здании Сената в столице Румынии и в кафедральном соборе в Софии, унёсшие десятки человеческих жизней. Первый из упомянутых взрывов подготовили и осуществили анархисты в 1922 г., второй — коммунисты в 1925 г. Помимо громких терактов в Европе, леваки занимались тем же самым и по другую сторону Атлантики. В феврале 1930 г. у пирса в порту Нью-Йорка после серии взрывов загорелся и сел на грунт немецкий лайнер «Мюнхен», водоизмещением 13,5 тыс. тонн (немного меньше «Морро кастл»). Менее чем через полгода — в июне 1930 г. — похожая история приключилась с куда более крупной английской «Бермудой» (водоизмещение 19 тыс. тонн). Этот лайнер неожиданно загорелся у пирса в порту Гамильтон, административном центре Бермудских островов. Это был совсем новый корабль, его ввели в строй в 1927 г. «Бермуды» полностью выгорел и, подобно «Мюнхену», сел днищем на грунт у пирса. В обоих случаях теракт рассматривался как одна из самых достоверных версий случившегося, хотя доказать так ничего и не удалось (сразу надо оговориться, что это были далеко не единственные в 20-30-е гг. случаи подозрительных пожаров на крупных судах. В своём месте вопрос о поджогах и взрывах на невоенных кораблях в мирное время будет рассмотрен более обстоятельно).

Поэтому к информации о возможном теракте в отношении «Морро кастл» в 1930 г. Бюро отнеслось со всем возможным вниманием, хотя последующие годы, вроде бы, сняли остроту проблемы. Но в сентябре 1934 г. о предупреждении Гарольда Браста вспомнили все, кто был о нём осведомлён.

Как только информация о пожаре на борту «Морро кастл» стала достоянием гласности, начальник полиции Гаваны уведомил коллег из ФБР о том, что встречался с капитаном Уилмоттом во время последней стоянки лайнера в порту и официально предупредил его о том, что на борту корабля во время предстоящего рейса в Нью-Йорк будет находится коммунист, имеющий намерение осуществить теракт. Какой именно теракт, глава столичной полиции не знал, но считал свою информацию заслуживающей полного доверия. Во второй половине 8 сентября, когда «Тампа» пыталась буксировать сгоревший лайнер, гаванская полиция провела массовые аресты студентов местного университета, которые были известны своими троцкистскими, либо марксистскими взглядами. Всего были арестованы 25 человек и полиция Гаваны питала надежду на то, что кто-то из них мог быть в курсе подготовки теракта, запланированного на борту «Морро кастл».

Уверенность в неслучайности пожара, уничтожившего лайнер, заметно усилилась после того, как стало известно, что в ночь с 7 на 8 сентября 1934 г. в Карибском море и прибрежной атлантической зоне США вспыхнули пожары ещё на четырёх американских судах. Самым крупным из них являлся грузо-пассажирский корабль «Санта-Рита» («Santa-Rita») компании «Грэйс лайн» («Grace line»), имевший водоизмещение более 5 тыс. тонн при длине 117 м. «Санта-Рита» совершала 22-дневный переход из Нью-Йорка в Сиэттл с посещением крупных портов как в Карибском бассейне, так и Тихом океане. 7 сентября корабль вышел из Гаваны, имея на борту 125 пассажиров и почтовый груз. К счастью, корабль не ушёл далеко в море и когда вспыхнул пожар, смог вернуться в порт. Благодаря организованным и хорошо скоординированным действиям экипажа человеческих жертв удалось избежать, но корабль пострадал до такой степени, что компания-судовладелец отказалась его восстанавливать (В конце 30-х годов «Грэйс лайн» заказала в Копенгагене новую «Санта-Рита», которую 9 июля 1942 г. потопила в Атлантике немецкая подводная лодка U-172. Эту «Санту-Риту» не надо путать с «Сантой-Ритой», загоревшейся в ночь с 7 на 8 сентября 1934 г. — это совершенно разные корабли!).

Как только информация о ночных пожарах на американских кораблях стала известна ФБР, Директор Бюро Джон Эдгар Гувер потребовал полностью перекрыть все каналы связи с Кубой. Во второй половине дня 8 сентября было прекращено авиасообщение с Гаваной, а всем американским кораблям, находившимся в море, был транслирован приказ, запрещавший посещение кубинских портов. Меру эту нельзя было не признать разумной — все корабли-погорельцы посещали Гавану, так что связь с Кубой казалось очевидной.

Разумеется, эти превентивные меры, призванные обезопасить американских граждан и американское имущество, были неспособны как объяснить причину случившегося на «Морро кастл», так и проясить картину произошедшей трагедии. Между тем, уже в первые дни из опроса выживших членов команды и туристов, стало яно, что обстановка на борту корабля была не такой идеальной, как это изображали туристические проспекты. Моряки крайне резко отзывались как о поведении пассажиров, так и о действиях отдельных лиц командного состава судна; пассажиры в свою очередь самыми нелестными эпитетами характеризовали действия экипажа. Не будет преувеличением сказать, что почти никто не говорил хорошо о другом и самые резкие обвинения порой можно было услышать от людей, от которых менее всего их следовало ожидать.

На этом фоне всеобщего недовольства и скандальных разоблачений поистине образцами высокого мужества выглядело поведение отдельных участников трагедии. Так, например, нью-йорский полицейский Джеймс Бьютт снял с себя и отдал пробковый жилет 8-летней девочке. Сам Бьютт бросился в океан, рассчитывая только на собственные силу и умение плавать (к счастью, полицейский был быстро подобран одной из шлюпок с корабля «Андреа Лакенбах» и остался жив). Поступок Джеймса Бьютта повторил второй механик Энтони Буджия, также отдавший свой спасательный жилет маленькой девочке (Буджия также был спасён). Но по общему мнению подлинным героем, продемонстрировавшим абсолютное хладнокровие и преданность делу, явился радист Роджерса, чьё мужество обеспечило появление судов-спасателей и спасло не одну сотню человеческих жизней. Роджерс терпеливо оставался в радиорубке, дожидаясь, пока капитан Уормс соблаговолит дать команду выходить в «эфир» с просьбой о помощи. При этом радист находившийся в одиночестве, рисковал задохнуться угарным газом, т.к. никто не его подстраховывал. В конце-концов, наглотавшись дыма, он потерял сознание и умер бы рядом со своей радиостанцией, если бы его помощник, второй радист Джордж Алагна не поинтересовался судьбой Роджерса и не заглянул через иллюминатор в радиорубку. Поэтому с самого начала расследования трагедии на «Морро кастл» радист Джордж Уайт Роджерс был представлен прессе как эдакий образец преданности делу и долгу службы — это был, пожалуй, единственный член экипажа лайнера, о котором в те дни никто не сказал плохого слова.

В октябре 1934 г., когда официальное расследование шло полным ходом и его результаты были далеко неочевидны, Роджерс уже был принят губернаторами штатов Нью-Джерси и Нью-Йорк, получил от них памятные адреса и денежные премии («на лечение»). В его честь губернаторами обоих штатов были устроены обеды, во время которых проводился сбор средств для материальной помощи герою. Роджерс был представлен группе сенаторов и конгрессменов, на которых произвёл столь сильное впечатление, что те ходатайствовали о награждении радиста государственной наградой. В конце года Роджерс получил высшую награду Конгресса, известную под названием «Медаль Почёта» («Medal of Honor») (Во многих русскоязычных источниках указывается, будто Роджерсу вручили медаль «За храбрость», но здесь мы видим явную ошибку, кочующую от одного автора к другому. В США существут медаль «За храбрость в бою», которую Роджерс не мог получить по определению, ибо в бою не участвовал. Между тем, «Медаль Почёта», хотя и считалась военной наградой, вручалась и за невоенные подвиги, например, ею были удостоены лётчик Чарльз Линдберг за беспосадочный перелёт через Атлантический океан или моряки линкора «Айова», ликвидировавшие аварию, связанную со взрывом парового котла в 1904 г. и пр.) В следующем — 1935 г. — Роджерс объездил практически всю страну, выступая с рассказами о событиях на борту лайнера и участвуя в разного рода благотворительных мероприятиях. Руководство компании «Уорд лайн», в штате которой он продолжал числиться, не препятствовало этому, рассматривая поездки героя-радиста как элемент формирования положительного облика компании, репутация которой очень сильно пострадала из-за трагедии на «Морро кастл».

Впрочем, всё это произойдёт несколько позже, пока же вернёмся к событиям сентября 1934 г.

На 10 сентября, момент начала официального расследования Комиссией Департамента торговли, считалось установленным, что в последнем — 174-ом по счёту — рейсе «Морро кастл» на борту последнего находились 318 пассажиров и 240 членов экипажа. Из 12 корабельных шлюпок во время пожара спущены были 8. При штатной вместимости каждой 70 чел., их хватило бы для спасения всех людей, оказавшихся на борту лайнера. Тем не менее, более или менее загруженными были только 3 шлюпки, остальные 5 перевезли на берег всего только…85 чел.!

По состоянию на середину дня 10 сентября были найдены и опознаны 87 трупов, причём было ясно, что это далеко не все погибшие. Нехватало столь значительного количества людей, что газета «Нью-Йорк пост» в статье от 10 сентября написала о 180 погибших, хотя это число почти сразу же было оспорено. Оно представлялось явно завышенным, его появление можно объяснить лишь некорректным подсчётом обнаруженных трупов и лиц, спасённых разными судами. А вот в передовице газеты «Нью-йорк таймс» от 10 сентября 1934 г. сообщалось о 87 обнаруженных трупах и розыске 50 отсутствующих человек. Подсчёты «таймс», как показали дальнейшие события, намного больше соответствовали истине, чем утверждения журналистов «пост» на эту же тему.

Поиск и обнаружение тел погибших в море продожались ещё несколько дней. Поиск этот облегчался тем, что подавляющее большинство прыгавших за борт «Морро кастл» были облачены в пробковые жилеты и не тонули. По воспоминаниям современников, тела умерших «стояли» в воде «торчком» и были хорошо различимы с борта самолёта. Самолёты регулярно занимались облётом океанской акватории, прилегавшей к территории Нью-Джерси.

В первый день после трагедии на борту одного из них поднимался в воздух даже Губернатор штата с целью оценить обстановку своими глазами. Последние три тела погибших в океане людей — Гвидо Поликастро, Эдварда Лоуренса и Морриса Стенли — были обнаружены и подняты из воды 12 сентября 1934 г. В тот же день скончался от пневмонии Уилльям Хесслер (Haessler), семидесяти одного года, благополучно спасённый шлюпкой с «Монарха Бермуды» и помещённый в одну из больниц в Нью-Йорке. Хесслер, по всей видимости, являлся последней жертвой «Морро кастл» (Хотя строго сказать, кто именно был «последней жертвой» довольно затруднительно. Некоторые из спасённых людей умерли в ближайшие месяцы по причинам, на первый взгляд, естественным, но явно спровоцированным перенесённым стрессом. В этом отношении весьма показательна судьба молодой и спортивной девушки Этель Найт, оказавшейся в ночь пожара без пробкового жилета, но спасшей, тем не менее, 8-летнего мальчика Бенито Руэда. Девушка была отличной пловчихой, входила в сборную университета по плаванию, и это помогло ей на протяжении почти семи часов оставаться на плаву и поддерживать своего маленького спутника. В ноябре 1934 г. она вышла замуж и скоропостижно скончалась от обширного инфаркта во время медового месяца, не дожив даже до нового 1935 года. Такая вот грустная и неожиданная история.)

Общее число погибших на лайнере людей было определено в 134 чел. Цифра эта неоднократно оспаривалась, иногда вместо неё говорят о 137 погибших. Причин для разночтений существует несколько и главная из них коренится в том, что абсолютно точного списка пассажиров и членов экипажа «Морро кастл» в сентябре 1934 г. не существовало. Почему так произошло — тема отдельного разговора, и в этом очерке нам волей-неволей придётся этот интересный момент анализировать. Пока же лишь отметим, что список присутствовавших на борту «Морро кастл» лиц пришлось составлять и членам Комиссии Департамента торговли, и следователям прокуратуры Нью-Йорка, и Федеральному Бюро Расследований. И каждое из ведомств получило свой результат, не только не прояснивший ситуацию, а лишь запутавший её.

Комиссия Департамента торговли, созданная для расследования обстоятельств пожара, возникшего на борту «Морро кастл» в ночь с 7 на 8 сентября 1934 г., довольно быстро сформулировала около двух десятков вопросов, требовавших безотлагательного прояснения. Имеет смысл выделить основные из них:

— Почему не сработала пожарная сигнализация и о задымлении в помещении для хранения письменных принадлежностей не было известно вплоть до того момента, когда его обнаружил Ховард Хэнсон? Почему после этого пожарная сигнализация не сигнализировала о распространении огня?

— Как вообще стало возможным возгорание бумаги в шкафу? Можно ли такое возгорание объяснить естественными причинами? Наблюдались ли прежде прецеденты такого рода?

— Почему вода в пожарных магистралях оказалась без напора, что сделало невозможной борьбу с распространяющимся пламенем?

— Почему пожар, возникший в помещении на палубе В, очень быстро спустился на нижерасположенные пассажирские палубы С и D? Подобное движение огня сверху вниз противоречит законам физики; кто или что могло служить переносчиком пламени?

— Сообщал ли капитан Уилмотт своим подчинённым о предупреждении, полученном от начальника полиции Гаваны, о возможном теракте на борту корабля и какие меры были предприняты в связи с этим?

— Каковы обстоятельства и причина смерти капитана Уилмотта за несколько часов до трагедии? Находится ли смерть капитана корабля в причинно-следственной связи с последовавшим пожаром?

— Сколько всего человек погибло во время пожара на борту лайнера? Сколько из них пассажиров и сколько членов команды?

— Насколько хорошо члены команды выполняли свой долг по оказанию помощи пассажирам? Почему из 8 шлюпок «Морро кастл», спущенных на воду, 5 покинули район бедствия с минимальной загрузкой, бросив на произвол судьбы значительное количество людей, нуждавшихся в срочной эвакуации?

Пока одна часть членов Комиссии проводила допросы выживших в трагедии, пытаясь найти среди них тех свидетелей, чьи показания могут быть значимыми для прояснения картины случившегося, другая занималась обследованием обгоревшего судна, всё ещё находившегося на мели у пляжа в Эшбари-парке. Перво-наперво было необходимо отыскать и идентифицировать человеческие останки в каютах и коридорах корабля. Их оказалось не так много, как можно было подумать, и вовсе не потому, что погибших было действительно мало, просто огонь бушевавший в недрах корабля давал такой жар, что не только уничтожал человеческую плоть, но и расплавлял бронзо-никелевые монеты. В конечном итоге члены комиссии, работавшие совместно с судебными медиками, обнаружили следующие останки:

— на палубе А были найдены костные фрагменты, принадлежавшие мальчику;

— в коридоре палубы А обнаружена часть позвоночника и рёбер, видимо, принадлежавшие женщине, поскольку рядом лежала расплавленная горка монет, растрескавшееся зеркальце и мелкие предметы, наличие которых характерно для женской сумочки (довольно странным представлялось отсутствие черепа и в особенности зубов, которые более стойко переносят воздействие огня, нежели позвоночник и рёбра);

— также в коридоре палубы А был найден череп взрослого человека, часть позвоночника и рёбра;

— в одной из кают палубы А обнаружен череп гончей собаки;

— на прогулочной галерее палубы В, ближе к мостику (т.е. носовой части корабля) были найдены человеческие костные фрагменты, недостаточные для определения пола и возраста погибшего;

— большой интерес для членов Комиссии представляла каюта капитана Уилмотта, ведь там на кровати был оставлен труп скоропостижно скончавшегося капитана. К сожалению, каюта полностью выгорела, от тела Уилмотта остались три позвонка поясничного отдела, тазовые кости, частично череп и нижняя челюсть;

— в кормовой части палубы В был найден сильно обгоревший труп мальчика;

— в носовой части судна в щели под вздыбившимся настилом было обнаружено частично обгоревшее тело женщины, умершей от отравления продуктами горения. На этом месте палубой ниже находились большие холодильные камеры, там же хранились баллоны с фреоном, необходимые для их обслуживания. Во время пожара баллоны взорвались, вспучив настил вышележащей палубы. В образовавшуюся щель и угодила женщина, видимо, не различавшая дороги в темноте и дыму.

Большую шумиху в американской прессе вызвала трагическая история богатой семьи Сайнц (Saenz). Маргарет Сайнц, две её дочери и сын направлялись в Нью-Йорк, где глава семейства — Браулио Сайнц — имел доходную врачебную практику. Все члены семьи разместились в двух лучших каютах на палубе А и теоретически у них были наилучшие, в сравнении с остальными пассажирами, шансы на спасение. Тем более, что в начале пожара члены экипажа предприняли активные меры по их вызволению из беды — матросы разбили топорами окна кают (там были именно окна, а не иллюминаторы) и вывели на палубу одну из сестёр и сына. Тем не менее, все четверо членов семьи Сайнц погибли. Многочисленные свидетели сообщили членам Комиссии, что видели мальчика лежащим мёртвым на палубе «В», а его сестра умерла уже в море, видимо, от сильных ожогов. Факт её смерти также подтверждался свидетелями, пытавшимися поддерживать девочку на плаву. Браулио Сайнц, глава семейства, не веря в гибель жены и детей, нанял частный самолёт и на протяжении суток лично летал над районом пожара, рассчитывая увидеть в океане кого-нибудь из членов своей семьих. Он негодовал — и это негодование можно было понять! — оттого, что его жена и дети, чья каюты находилась на шлюпочной палубе в непосредственной близости от спускаемых шлюпок, не получили в них места и были брошены членами команды фактически на произвол судьбы.

Первоначально члены Комиссии Департамента торговли склонялись к мысли, что причиной возгорания в помещении для хранения письменных принадлежностей послужил удар молнии во вторую дымовую трубу. Подобная версия хорошо объясняла скачкообразный разогрев как самой трубы, так и древесины, из которой была изготовлена обшивка прилегающего к ней помещения. Кроме того, погода в ночь возникновения пожара делала удар молнии вполне вероятным — сильный северо-восточный ветер пригнал не только 8-бальнный шторм, но и дождь с грозою. Дождь на атлантическом побережьи Нью-Джерси с небольшими перерывами продолжался, кстати, более суток и закончился лишь в ночь на 9 сентября, существенно осложнив проведение спасательной операции.

Как хорошо известно, температура самовоспламенения древесины довольно высока — 270—280°С — и не заметить такое повышение температуры в помещении для хранения письменных принадлежностей было никак нельзя. Да он был и невозможен в принципе. Но скачкообразный разогрев, вызванный электрическим пробоем древесины, представлялся возможным. Диэлектрические характеристики древесины довольно низки и с увеличением температуры и влажности только понижаются. Понятно, что древесина на корабле не могла быть хорошо просушена — это объясняется самими условиями её эксплуатации. Возможно ли, что мощный электрический заряд ударил сначала во вторую трубу лайнера, а уже из неё — в стену помещения для хранения письменных принадлежностей, далее пробил деревянную панель и заднюю стенку шкафа, вызвав тление размещённых в нём кип писчей бумаги? Прямые измерения, уже накопленные к 30-м годам прошлого столетия, показывали, что примерно 50% молний в момент заземления дают силу тока в 30 тыс. Ампер, а напряжение, которое доставляет к земле головка молнии достигает 100 млн. Вольт. «Холодных» молний не существует и физики в 30-х годах прошлого века прекрасно это знали. Температура плазменного разряда, образующего головку молнии, составляет никак не меньше 5 тыс.°С, а зачастую много выше (десятки тысяч градусов). Безусловно, столь мощный электрический разряд мог пробить и металлическую переборку помещения, и декоративную деревянную панель на ней, и заднюю стенку шкафа, а сформированный молнией плазменный шар мог воспламенить бумагу даже за несколько микросекунд своего существования. Но существовало серьёзное «но», заставлявшее с самого начала сомневаться в версии «молнии, ударившей в трубу».

Дело заключалось в том, что «Морро кастл» и «Ориенте» изначально рассчитывались для перенесения ударов молний в различные элементы контрукции и получали такие удары во время эксплуатации. Хорошо продуманная проектантами система защиты позволяла избегать всех неприятностей, связанных с попаданиями молний, оберегая как людей, так и корабельное оборудование. В августе 1933 г. «Морро кастл» успешно прошёл проверку специальной комиссией Отдела безопасности судоходства, которая изучала в том числе и вопрос защиты корабля от попадания молнии. Корабль мог и даже должен был перенести подобный удар атмосферного электричества без сколько-нибудь заметных последствий.

Не имелось никаких оснований считать, что к сентябрю 1934 г. что-то в этом отношении изменилось. Кроме того, прохождение молнии вызывает специфическое оплавление клемм в местах подключения нагрузки, «обнуляющей» разряд. Когда на «Морро кастл» специалисты вскрыли ящики с клеммами, выяснилось, что все они целы, а это однозначно доказывало, что молния в корабль не попадала. Таким образом предположение, что грозовой разряд послужил источником воспламенения было рассмотрено и отклонено одним из первых.

Разумеется, большой интерес для членов Комиссии Департамента торговли представлял вопрос возможности естественного — в результате движения горячего дыма в трубе — разогрева стены помещения и приставленного к ней вплотную шкафа. В это вопросе не обошлось без сюрпризов.

Во-первых, когда вскрыли переборку, примыкавшую к дымовой трубе, то обнаружили, то это «примыкание» было весьма условным — между переборкой и трубой имелся весьма приличный зазор (20 см.), в котором свободно циркулировал воздух. Во-вторых, выяснилось, что переборка, обращённая к дымовой трубе, была покрыта 1,5-дюмовым (40 мм.) слоем асбеста — материалом, прекрасно поглощающим тепло. Первоначально переборки, примыкающие к трубе, на «Морро кастл» и «Ориенте» не имели асбестовой «рубашки» и действительно порой разогревались так, что руку трудно было удержать на деревянной панели (что свидетельствовало о температуре около 70°С), но после того, как под декоративными панелями разместили асбестовые плиты все жалобы на высокую температуру стены со стороны трубы исчезли. Казалось невероятным, что от трубы мог существовать теплоотвод такой величины, который после всех потерь на преодоление воздушной, металлической, асбестовой и деревянной преград оказывался способен разогревать бумагу в шкафу до температуры 230—240°С. Это уже получался не шкаф, а какая-то печка, в которой до кипения нагревалась вода и можно было заваривать чай и кофе… Возможно ли было такое? Отрицательный ответ представляется очевидным.

Почему огонь быстро начал распространяться вниз? Многие свидетели утверждали, что огонь как будто бы «стекал» по ступеням и перилам лестницы, огибавшей кормовой лифт. Именно через лестничный проём пламя спустилось с палубы В на палубы С и D. Именно пресловутое «стекание» пламени послужило основой для живучей легенды о топливе, умышленно пролитом с верхних палуб на нижние. Откуда же могло взяться это топливо на одной из верхних палуб?

Оказывается, на палубе А (шлюпочной) действительно находилась бочка солярки, предназначенная для автономного запуска дизеля, обеспечивающего спуск на воду шлюпок в условиях выхода из строя корабельной системы электроснабжения. Из этой-то бочки некие злоумышленники, якобы, и пустили солярку вниз. Эта легенда (а это именно легенда!) не раз повторена в русскоязычной литературе, посвящённой «Морро кастл». Кстати, постоянное упоминание русскоязычными авторами этой басни однозначно свидетельствует о том, что они — эти авторы — не знакомы с американскими первоисточниками по данному вопросу и просто-напросто копируют друг у друга однажды допущенный кем-то ляп.

На самом деле, как точно установила Комиссия, никто солярку из этой бочки не сливал и к тому моменту, когда пожар разгорелся, она оставалась полной. Именно благодаря этому после бесповоротного обесточивания корабля, т.е. после 03:10, членам экипажа под руководством главного механика Ибана Эббота удалось завести дизель на палубе А, служивший приводом вспомогательной динамо-машины и обеспечить автономным электропитанием лебёдки шлюпбалок. В конечном итоге это позволило спустить на воду 8 из 12 имевшихся на корабле шлюпок.

Тем не менее, пламя двигалось сверху вниз и это движение наблюдали независимо друг от друга дюжина, если не больше свидетелей. Как такое могло случиться, ведь подобное противоречит законам физики и личному опыту луших пожарных, опрошенных Комиссией? После некоторого замешательства, вызванного неудачными попытками разрешить этот парадокс, ответ всё-таки был найдён. Причём, без привлечения в качестве действующей силы мистических сущностей или злого умысла. Внимательный осмотр вестибюлей и лестниц «Ориенте», полного двойника сгоревшего лайнера, показал, что многочисленные деревянные элементы декора неоднократно покрывались лаком либо мебельным воском. Кроме того, многие гладкие поверхности полировались специальными жидкостями (полиролями), сделанными на основе спирта. Регулярная обработка дерева проводилась из благих побуждений — ввиду постоянного пребывания в атмосфере с высоким содержанием влаги, деревянные детали могли набухать и при последующем высыхании давать трещины. Как известно из физической теории горения и взрыва, при движении фронта горения впереди него создаётся область разогрева, размер которой напрямую связан с теплопроводностью материала. Размер такой области разогрева может колебаться от долей миллиметра, до нескольких сантиметров. Затвердевший лак при приближении фронта пламени начинал «плыть», размягчался, переходил в вязкое, а потом и текучее состояние. Загораясь, лак и мебельный воск начинали капать сквозь щели и трещины на нижележащие лестничные пролёты; они-то и создали тот эффект «движения огня вниз», который наблюдали некоторые свидетели. Никто не выливал солярку в лестничный пролёт — роль жидкого топлива выполнил «потёкший» лак.

Не будет ошибкой или преувеличением сказать, что «Морро кастл» погубили его огнеопасная деревянная отделка и средства бытовой химии, которыми эта отделка поддерживалась в хорошем состоянии. Именно поэтому одним из важнейших выводов Комиссии Департамента торговли по результатам изучения катастрофы на «Морро кастл» станет требование к конструкторам и судостроителям по всемерному, где только это возможно, отказу от использования в качестве отделочных материалов дерева и тканей и замене их негорючими материалами.

Одним из самых непонятных (до поры!) моментов во всей истории, связанной с пожаром, являлось странное несрабатывание пожарной сигнализации. Сигнализация не срабатывала ни до-, ни после- обнаружения очага задымления. Её словно не существовало! Между тем, «Морро кастл» и «Ориенте» были оснащены самыми современными для того времени системами автоматической детекции задымления и повышения температуры в помещении. Подобное противопожарное оснащение являлось гордостью «Уорд лайн», всего несколько судов в мире на тот момент имели нечто похожее. Даже у американских военных моряков не было такой замечательной системы предупреждения о возгорании в отсеке. Для того, чтобы избежать ложных срабатываний системы предупреждения о пожаре, на каждой палубе «Морро кастл» были оборудованы специальные курительные комнаты. Попытка закурить в неустановленном месте могла привести не только к срабатыванию системы предупреждения, но и скандалу с сопутствующим денежным штрафом. В теории всё это выглядело просто замечательно, оставался всего только один вопрос: почему же система сигнализации ни о чём не сигнализировала?!

Главный щит системы предупреждения о пожаре был надёжно спрятан в отсеке, требовавшим особого ключа, так что никто из посторонних проникнуть туда не мог. Именно серьёзная защищённость системы предупреждения явилась одним из доводов в пользу того, что имел место заговор с целью сожжения корабля и отключение сигнализации явилось одним из этапов реализации заговора. Однако, всё оказалось куда прозаичнее.

Капитан Уилмотт закупил в Гаване несколько тысяч свежевыделанных телячьих шкур, которые расчитывал выгодно реализовать по прибытии в Нью-Йорк. Такого рода сделки он практиковал неоднократно, пополняя свой капитанский оклад доходом от контрабанды. Шкуры были размещены в одном из трюмных отсюков и, как нетрудно догадаться, их специфический запах стал быстро распространяться по каналам корабельной вентиляции. Капитан сообразил, что пассажиры, вынужденные нюхать на протяжении двух с лишним суток вонь свежевыделанной кожи, обязательно устроят скандал и начнут жаловаться. Дабы упредить возмущение пассажиров, Уилмотт отдал приказ разобщить вентиляцию пассажирских и рабочих палуб — конструкция корабля допускала подобное. Однако по вентиляционным каналам и шахтам были проложены линии пожарной сигнализации и вентиляцию нельзя было перекрыть, не разъединив эти линии. Капитан не стал долго раздумывать и повелел размокнуть электрические цепи сигнализации, а сам центральный щит выключить, чтобы тот не пищал всё плавание, выдавая сигнал о «разрыве цепи».

Информация о том, что пожарную сигнализацию отключили не только с ведома, но даже по прямому приказу командира корабля, повергла членов Комиссии в шок. Давая оценку его действиям, трудно было удержаться от эпитетов «глупость» и «самодурство». Бездумные и своевольные действия капитана, рискнувшего безопасностью вверенного ему судна и жизнями сотен людей без малейших колебаний, заставила членов Комиссии департамента торговли самым внимательным образом изучить личность этого человека. То, что им открылось, оказалось на редкость малосимпатичным и побудило рассматривать капитана Уилмотта скорее не как жертву трагедии, а одного из её непосредственных (хотя и косвенных) виновников.

Начать надо с того, что о капитане Уилмотте никто не сказал ни одного хорошего слова. Единственным исключением явились показания руководителей компании «Уорд лайн», распинавшихся о высоких деловых и человеческих качествах умершего капитана, но эти панегирики трудно было считать объективными, ведь руководство, защищая своего ставленника, косвенно защищало самое себя. Показания же членов экипажа рисовали совсем иной образ Роберта Уилмотта. Это был человек вечно всем недовольный, бранящийся, изрыгающий хулу по поводу и без повода. Самым частым словом, которое от него приходилось слышать окружающим, являлось «идиот». Это во-первых. Ну, а во-вторых, Уилмотт откровенно манкировал должностными обязанностями и требованиями, выдвигаемыми к круизным кораблям — а это не глупость, а серьёзное профессиональное нарушение.

Роберт Смит, директор круиза, человек, в обязанности которого входило взаимодействие с пассажирами, организация их досуга и всяческое опекание во время плавания, рассказал членам Комиссии о том, как в последнем плавании «Морро кастл» проходило обучение пассажиров навыкам спасения. Такие учения по правилам пассажирского судоходства надлежало провести в первый же день, дабы люди, незнакомые с обстановкой на корабле, знали как себя вести в той или иной аварийной ситуации. После отхода лайнера от пирса №13 в нью-йоркском порту, Роберт Смит по корабельной трансляции объявил пассажирам, что сейчас будут устроены учения по «спасению с судна при угрозе его затопления». Учения проводились в форме игры: пассажирам надлежало отыскать в своих каютах пробковые жилеты, облачиться в них, покинуть каюту и подняться на палубу А (шлюпочную), где следовало найти шлюпку, за которой была закреплена конкретная каюта. У каждого пассажира имелось своё место в шлюпке на случай покидания корабля, так что важно было научить людей без паники ориентироваться в лабиринте палуб, коридоров и проходов и правильно находить нужную шлюпку. По результатам этой «игры» побеждали пассажиры тех кают, которые первыми соберутся у «своей шлюпки». Эти пассажиры получали на десерт после обеда «победный торт». По словам Роберта Смита, капитан Уилмотт с плохо скрываемым раздражением наблюдал за этими учениями, а после того, как Смит объявил пассажирам о том, что будут проведены новые учения, на этот раз по «спасению в случае пожара», выключил трансляцию и заявил, что «не потерпит беготни идиотов по палубам». По словам директора круиза, капитан Уилмотт в эту минуту пребывал в ярости, и было непонятно, что же именно вызвало эту вспышку гнева. Сам Смит также был назван «идиотом» и буквально силой выдворен с мостика.

Впоследствии Уилмотт общался с директором круиза как ни в чём ни бывало, но новые учения проводить категорически запретил. Не подлежит сомнению, что обучение пассажиров навыкам обращения с пробковыми жилетами спасло жизни многим из них, но… Но такое обучение оказалось явно недостаточным, что и показали последующие события. Многие из прыгавших в воду спешили снять с себя лишнюю одежду и обувь, однако эта предусмотрительность сыграла с ними злую шутку — свободно болтавшиеся на теле пробковые жилеты сильно травмировали своих обладателей при падении в воду с большой высоты. Многие спасшиеся пассажиры утверждали, что пробковые жилеты причинили им сильные травмы рёбер, подмышечной области и плеч. Те из пасажиров, кто остался в пальто и пиджаках, оказались в намного лучшем положении и сумели избежать серьёзных телесных повреждений при прыжке в океан. Во время краткого инструктажа по обращению с жилетами никто не обратил внимание пассажиров на то, что их надлежит застёгивать и при прыжках в в воду крепко прижимать к груди руками.

Что же касается учений на случай пожарной тревоги, то таковые так и не были проведены в последнем рейсе «Морро кастл», что многих из пассаждиров и погубило. То, что командир круизного лайнера запретил проведение учений по спасению, являлось грубейшим нарушением его должностной инструкции. Впрочем, как оказалось, Уилмотт не раз запрещал подобные учения во время предыдущих рейсов «Морро кастл».

Капитан имел плохие отношения со многими из своих подчинённых. Совершенно анекдотическая ситуация у покойного Уилмотта сложилась с группой радистов и виной тому был, опять-таки, дурной нрав капитана. Во время одной из стоянок в Гаване летом 1933 г. Уилмотт в который уже раз оскорбительно высказался в адрес второго радиста Джорджа Алагны, который в силу своей молодости (ему тогда шёл двадцать второй год) являлся объектом постоянных издёвок бранчливого капитана. Однако тогда молодой человек, что называется, спуску Уилмотту не дал и ответил должным образом. Рассверипевший Уилмотт, не ожидавший столкнуться с подобным отпором, заявил, что увольняет Алагну, а вместо него будет работать с другим радистом — Чарльзом Маки. Однако последний неожиданно принял сторону своего товарища и сказал, что если Алагну выгонят с корабля, то он к радиостанции близко не подойдёт. Радистов на корабле было всего двое — Джордж Роджерс в тот момент находился в отпуске и в рейс не пошёл. Так «Морро кастл» остался без радиосвязи и всё дальнейшее время пребывания в Гаване и обратный путь до Нью-Йорка проделал не приняв и не передав ни единого сообщения. Ситуация была абсурдной и скандальной одновременно, однако по прибытии в Нью-Йорк она только обострилась. Уилмотт с удивлением узнал, что не может по собственной прихоти уволить обоих радистов — за них заступился могущественный профсоюз докеров и моряков дальнего плавания. А компания «Уорд лайн», что называется, умыла руки и не пожелала ссориться с профсоюзом из-за хамских выходок собственного капитана, предоставив тому распутывать клубок самостоятельно. В общем, оба радиста остались работать на «Морро кастл» к великому посрамлению Уилмотта. С той поры капитан перестал напрямую обращаться к радистам и все распоряжения доводил через третьих лиц.

Впрочем, перенесённое поражение отнюдь не умерило пыл сквернослова, который за глаза не переставал гадко отзываться о всех трёх радистах, бывших в составе экипажа. Алагну он называл не иначе, как «подлецом», «негодяем» и «коммунистом» (Джордж был членом Коммунистической партии США), Роджерса — «скверным», «отвратительным человеком», «худшим из людей», Маки был у него «идиотом», «подлецом, везде ищущим выгоды» и т. п. Вопиющий случай произошёл во время стоянки «Морро кастл» в Гаване во время последнего, 174-го рейса, закончившегося трагическим пожаром. Находившийся на мостике капитан Уилмотт увидел, как радист Джордж Роджерс поднимался по трапу с двумя бутылками гаванского рома. Последний был не только отменного качества, но ещё и очень дешёв, поэтому гаванский ром, как и кубинские сигары, были теми сувенирами, которые американцы обычно привозили из круиза в качестве подарков. Вид Роджерса с бутылками вызвал необъяснимый прилив гнева капитана; только что беседовавший с присутствовавшими на мостике офицерами спокойным голосом, он вдруг схватил громкоговоритель и заорал находившемуся на трапе радисту, что не позволит тому пронести на судно контрабанду.

Выходка Уилмотта поразила свидетелей и больше всех — самого Роджерса. Все, возвращавшиеся на судно туристы несли с собою купленные в Гаване поделки, сувениры, бутылки спиртного, коробки сигар… и тут безумный вопль капитана возвещает, что тот не допустит никакой контрабанды на борту своего судна. Нетрудно догадаться, что каждый из туристов отнёс сказанное к себе, вся цепочка поднимавшихся по трапу людей застыла на секудну в тихом потрясении, однако Уилмотт адресовал своё негодование только к одному человеку — старшему радисту Роджерсу. Тот после секундного раздумия бросил обе бутылки в воду, здраво рассудив, что возвращаться на берег и продавать там дешёвый ром бессмысленно, а спорить с капитаном-придурком — только трепать себе нервы. Как только Роджерс избавился от бутылок, всё беспокойство капитана Уилмотта по поводу возможной контрабанды моментально исчезло — он отложил в сторону громкоговоритель и вернулся к прерванному на минуту разговору с присутствовавшими на мостике офицерами.

Понятно, что такого рода рассказы о выходках капитана рисовали последнего в крайне невыгодном свете. Однако, как оказалось, это были лишь цветочки — по мере того, как члены Комиссии всё глубже погружались в хитросплетения человеческих отношений между членами экипажа «Морро кастл», перед ними открывалась настоящая помойная яма, скрытая за глянцевым фасадом рекламы. Оказалось, что примерно 40% экипажа судна либо не говорили на английском языке, либо говорили очень плохо — это была обслуга, состоявшая из кубинцев, мексиканцев и выходцев из государств Карибского бассейна. Многие из них лишь недавно сделались гражданими США. Если все технические специалисты были набраны из англо-саксов, то горничные, рабочие кухни, стюарды и т. п. обслуживающий персонал по преимуществу был представлен испаноговорящими гражданами и даже негражданами США. Технические специалисты работали за «голый» оклад, а вот обслуга помимо жалования получала чаевые, порой весьма значительные. Это питало чёрную зависть и неприязнь к последним со стороны «настоящих моряков». Понятно, что неприязнь эта была обоюдной, с обеих сторон в ход шли оскорбительные шуточки и конфликты между двумя частями экипажа порой приобретали немалую остроту. Всё это очень сильно разделяло людей и не позволило членам экипажа действовать сообща в критической ситуации. Когда загорелся «Морро кастл» каждый из членов экипажа спасал себя сам и меньше всего думал о судьбе пассажиров.

Разумеется, членов Комиссии не мог не заинтересовать вопрос о поведении в критической ситуации старшего механика Ибана Эббота, тем более, что тот в силу своих должностных обязанностей должен был принять на себя непосредственное руководство пожаротушением, возглавив аварийную партию. Эббот, однако, самоустранился от этого и, узнав о пожаре, даже не потрудился появиться на мостике. Что двигало им? как этот человек объяснял своё столь странное для профессионального моряка поведение?

Эббот предстал перед членами Комиссии с загипсованной левой рукой и голосом, полном трагических интонаций, рассказал, как был травмирован при выходе из каюты, едва не потерял сознание от дикой боли, но нашёл силы и заставил себя подняться на палубу А. Там он понял, что толку от него не будет, поскольку к тому времени корабль лишился света и хода, а спускаться в его тёмное чрево со сломаной рукой смерти подобно. По его уверению, к тому моменту борьба за спасение корабля уже сделалась бессмысленной, надо было решать проблему спасения пассажиров и экипажа. Эббот увидел, как люди рассаживались по шлюпкам, намереваясь покинуть «Морро кастл», но из-за обесточивания всех систем и механизмов, шлюпки было невозможно спустить на воду. Старший механик вмешался в происходившее и возглавил эвакуацию людей. Он отдал приказ завести запасной дизель, который располагался здесь же, на шлюпочной палубе, и показал, как это правильно сделать. Благодаря этому, удалось запитать электромоторы приводов спусковых устройств шлюпок. После этого он мужественно руководил спуском шлюпок на воду и покинул корабль на одной из них, твёрдо уверенный в том, что сделал всё возможное для спасения людей в безнадёжной ситуации.

Рассказ звучал пафосно и трагично. Но очень скоро выяснилось, что в нём очень мало правды, куда меньше, чем умолчаний, искажений и лжи. Матрос Антонио Джорджио, работавшийся смазчиком главной двигательной установки, совсем иначе описал действия Ибана Эббота, своего начальника, в ночь пожара. Антонио оказался в одной с ним лодке и поведал, что Эботт поднялся на палубу А облачённым в парадный белый китель и белую же фуражку. Рука стармеха была цела и тот вовсе не собирался возглавлять эвакуацию людей. Взгромоздившись в шлюпку с группой своих подчинённых, Эббот отдал приказ спускать её, но тут по всему кораблю выключился свет (т.е. старший механик занял место в шлюпке ещё до момента обесточивания корабля, произошедшего, как известно, в 03:10). Ругаясь, на чём свет стоит, Эббот вылез из шлюпки и потратил некоторое время на запуск резевного дизеля. Разумеется, всю работу выполняли матросы, а стармех лишь наблюдал за правильностью их действий. Убедившись, что лебёдка шлюпбалки заработала, Ибан взгромоздился обратно в шлюпку и велел её спускать на воду. Кроме него, там находилось ещё 11 матросов, хотя штатная вместимость шлюпки, напомним, составляла 70 человек. Едва шлюпка коснулась воды, высокая волна захлестнула её, сбросив Эббота со скамьи на дно. Именно из-за этого падения, как утверждал Антонио Джорджио, старший механик и сломал предплечье левой руки. Вокруг шлюпки плавало множество людей, но Эббот велел матросам грести в сторону берега и не подбирать никого из воды. Впрочем, очень скоро он изменил это решение, сообразив, видимо, в сколь негативном свете он окажется выставлен, если об этом распоряжении станет известно. В итоге Эббот разрешил взять на борт… трёх молоденьких девушек. Он лично выбирал, кого надлежит спасти, и приказывал отталкивать от шлюпки тех, кто пытался влезть в неё сам.

Шлюпка Ибана Эббота оказалась первой, достигшей берегов Нью-Джерси. Стармех спрыгнул на песок пляжа, с достоинством поправил фуражку на голове и с видом непобеждённого героя удалился в утренние сумерки, заявив, что идёт искать телефон. Так и пропал — моряки его больше на пляже не увидели.

Когда Комиссия стала докапываться до причины такого странного поведения Эббота, тот без лишних затей объяснил своё нежелание подчиняться приказам Уилльяма Уормса. Стармех рассказал, что до назначения Уормса на «Морро кастл» летом 1933 г., занимал каюту по соседству с капитанской. Как только появился Уормс, тот немедля отселил Эббота в каюту палубой ниже, а сам занял его место. Этого старший механик простить старпому не мог. Когда лайнер загорелся, Эббот решил не выполнять команд ненавистного Уормса и на мостик не поднялся. Ему было любопытно посмотреть, как новый капитан выкрутится в сложившейся непростой обстановке. О том, что подобное злорадство может привести к гибели многих людей, Ибан Эббот даже не задумывался — он просто-напросто желал отомстить своему противнику и при этом не хотел пострадать сам. Поэтому и посчитал, что бегство с корабля — лучшее, что можно придумать в такой ситуации.

Члены Комиссии Департамента торговли посчитали, что поведение старшего механика заслуживает не дисциплинарного взыскания, а уголовного наказания. Заключение Комиссии, в той его части, где анализировалось поведение Ибана Эббота, послужило основанием для возбуждения судебного преследования последнего в суде Нью-Йорка. Суд закончился для Эббота очень плохо — его лишили диплома корабельного механика и отправили в тюрьму на 4 года. Это был самый большой тюремный срок, который получил член экипажа «Морро кастл» за свои действия во время пожара.

Имелись вопросы у членов Комиссии и к капитану Уормсу. Прежде всего, его действия во время трагедии сильно смахивали на бездействие, когда же, наконец, он попытался как-то повлиять на ситуацию, получилось это у него далеко не лучшим образом. По его команде лайнер развернулся носом к ветру, что обусловило снос дыма на кормовые балконы, где находились сотни людей. Именно крайняя задымлённость кормовой части вынудила пассажиров прыгать за борт. Основная часть жертв погибла вообще не из-за факторов, обусловленных пожаром (т.е. отравления продуктами горения или воздействия высокой температуры), а из-за переохлаждения в воде. Таким образом, неразумная команда капитана косвенно привела к гибели десятков человек.

Уормс оправдывался как мог. В принципе, он довольно логично объяснил своё поведение и кажущееся бездействие. «Морро кастл» шёл к Нью-Йорку на максимальной скорости и кратчайшим путём, так что вмешиваться в штурманскую прокладку и менять курс оснований не имелось. Находясь в зоне шторма, лайнер подвергался воздействию не только ветра, но и волн, причём воздействие последних было куда более опасным. Решение довернуть лайнер носом к ветру в этой обстановке выглядело совершенно логичным и оправданным — тем самым корабль избегал мощных ударов волн в борт, что существенно снижало его бортовую качку. Уормс настаивал на том, что не знал об отключении пожарной сигнализация на судне приказом покойного капитана Уилмотта, а потому не мог судить об истинных масштабах возникшего пожара. Когда же он стал сознавать, что огонь на «Морро кастл» захватил большую площать и угрожает всему кораблю, произошло обесточивание корабельных систем, что фактически сделало невозможной организованную борьбу за живучесть.

Особо Уормсу досталось за задержку с подачей в радиоэфир сигнала SOS. Однако и это обвинение капитан не признал и пытался оспорить. Он заявлял, что ввиду отключения пожарной сигнализации, не мог верно оценить степень угрозы кораблю, а потому подачу сигнала считал неоправданной. Кроме того, он подчёркивал, что лайнер во время начала пожара двигался на расстоянии менее 5 миль от берега (с мостика были хорошо видны береговые огни), и эта близость береговой линии некоторым образом снижала напряжённость момента. Казалось, ничего не могло серьёзно угрожать столь крупному кораблю в непосредственной близости от береговой черты.

Некоторые свидетели указывали на мужественное поведение Уормса, так и не покинувшего корабль (точнее, сделавшим это последним из членов экипажа). Когда задымление рубки сделало невозможным пребывание там людей, капитан с группой офицеров перешёл на бак (носовая часть палубы) и оставался там вплоть до вечера 8 сентября. Часть членов экипажа и пассажиров, запертых на баке, были эвакуированы после неудачной попытки буксира «Тампа» потащить корабль в Нью-Йоркскую гавань. Однако 13 человек — среди них капитан Уормс и радист Роджерс — отказались покинуть корабль. Они были сняты с лайнера только после того, как «Морро кастл» прибило к берегу. Палубой ниже бушевал пожар и палубный настил нагрелся до такой степени, что подошвы ботинок оставшихся буквально прогорели до дыр; все эти люди словно находились на сковородке и на протяжении многих часов каждый из них рисковал собственной жизнью. Но рассказ об этом не произвёл на членов Комиссии особого впечатления, поскольку никакого практического смысла подобное поведение не имело — оставшиеся на баке офицеры и матросы никак не влияли на неуправляемый дрейф судна и спасательной операции ничем объективно не помогали. С таким же точно результатом капитан мог прыгнуть за борт и уплыть — этого никто бы не заметил и никакого значения на происходившее этот шаг не возымел бы.

В общем, несмотря на попытки Уормса делать хорошую мину при плохой игре, это мало чем ему помогло. В отношении капитана Комиссия Департамента торговли также вынесла неутешительное заключение, посчитав его бездействие неоправданным и преступным. Это послужило формальной основой для предания Уормса суду. В конечном итоге он попал в тюрьму, хотя получил куда более мягкий приговор, нежели стармех Эббот — капитан Уормс был лишён капитанской лицензии и осуждён на два года лишения свободы. Его морская карьера на этом закончилась.

По мере того, как Комиссия Департамента торговли проводила опросы выживших в трагедии, некоторые аспекты случившегося не только не прояснялись, а напротив, запутывались. Так, например, Йозеф Брегштайн, врач-стоматолог, занимавший каюту на палубе «D», дал показания, вступившие в неустранимые противоречия с той картиной, которая следовала из рассказов старших офицеров «Морро кастл». Брегштайн утверждал, что крики о пожаре и тревоге раздались на их палубе лишь около 4 часов утра — до того времени Йозеф и его сын Мервин совершенно спокойно спали в каюте. Услышав беготню и вопли в коридоре, они спокойно оделись и покинули каюту. Корабль был полностью погружён в темноту, однако, хорошо запомнив маршрут выхода, отец с сыном сумели правильно сориентироваться и быстро поднялись на палубу «С». По словам Брегштайна, осевой коридор, в который они попали, был залит водой примерно на 4 дюйма (10 см.), в темноте он не мог в точности определить уровень воды, но та полностью закрывала ботинки. Источником воды служил… пожарный шланг, посредством которого группа людей пыталась остановить продвижение огня в коридоре. Йозеф Брегштайн подключился к ним и более часа помогал бороться с огнём. В условиях плохой видимости, действуя зачастую наощупь, постоянно рискуя отравиться продуктами горения, люди перетаскивали тяжёлый, наполненный водою шланг с одного борта к другому, стараясь не попасть в огненную ловушку. Чтобы не задохнуться и обеспечить приток свежего воздуха, они были вынуждены выбивать двери кают и раскрывать иллюминаторы. Пламя подступало с разных сторон и, казалось, этой борьбе не будет конца.

Но конец всё же настал в 05:15, когда напор в пожарной магистрали исчез. Брегштайн не знал, что делать, поскольку ни он, ни его сын не захватили пробковых жилетов из каюты. Некоторое время они просто уходили от подступающего пламени в носовую часть корабля. Это отступление продолжалось около часа, пока в 06:15 какая-то девушка, назвавшая себя «Флоренс», не предложила помочь им. Она сказала, что отлично плавает и может помочь Мервину продержаться на воде. Отец велел сыну прыгать в океан вместе с «Флоренс», сам же Йозеф, не полагаясь на собственные силы, побоялся это сделать. В конце-концов, подступающий огонь вынудил прыгнуть в воду и его. Он не верил в спасение и уже прощался с жизнью, но Судьба улыбнулась ему в то утро — через несколько минут дантиста подняла на борт одна из спасательных шлюпок. Сын же его исчез, труп мальчика так и не был найден. Точно также не удалось идентифицировать загадочную «Флоренс», предложившую свои услуги по спасению Мервина.

Рассказ Йозефа Брегштайна об активной борьбе с пожаром на палубе «С» чрезвычайно занимал членов Комиссии, но так и не получил должного исчерпывающего объяснения. Сомневаться в правдивости свидетеля оснований не было — Брегштайн ничего не выигрывал от выдумки своего рассказа. Однако объяснить почему в пожарных магистралях палубы «С» в 4 часа утра появился напор, воды Комиссия не смогла.

Ситуация выглядела тем более непонятной, что Брегштайн был далеко не единственным человеком, рассказавшим Комиссии о появлении напора воды после обесточивания всех корабельных систем. С аналогичными заявлениями выступили супруги Харриет и Абрахам Коэн, которые своими глазами наблюдали, как матросы из пожарного шланга поливали потолок кормового салона палубы «С», стремясь не допустить возгорания масляной краски. Палубой выше бушевал огонь, точно в топке крематория, а матросы метались по просторному помещению, поливая из единственного шланга разогретый, точно сковородка, потолок. Таким образом, напор в пожарной магистрали был достаточен не только для того, чтобы вода просто вытекала из шланга, но и била в потолок фонтаном! Как такое могло быть, оставалось совершенно непонятно. Ситуация ещё более запутывалась тем обстоятельством, что Брегштайн и супруги Коэн явно рассказывали о разных эпизодах борьбы с огнём, имевших место неодновременно и в разных местах палубы «С».

Возможно, кто-то из членов команды, воспользовавшись фонарём, дерзнул проникнуть в лишённое света чрево корабля, которое с полным правом можно было уподобить лабиринту Минотавра. Нельзя исключить того, что этому находчивому офицеру или матросу удалось каким-то образом задействовать резервные цепи электроснабжения и на некоторое время запустить насосы водоснабжения пожарных сетей, но кто был этот смельчак установить так и не удалось. Кроме того, специалисты не были едины во мнении, можно ли было вообще реанимировать корабельную энергетику после её выхода из строя в 03:10. Продолжительное выяснение этого вопроса с техническими специалистами и проектантами корабля так и не привело членов Комиссии Департамента торговли в какому-то единому мнению.

В общем, история борьбы с огнём на палубе «С» осталась одним из многих «тёмных пятен» в трагедии «Морро кастл». Чем дальше продвигалось расследования Комиссии Департамента торговли и прокуратуры Южного округа Нью-Йорка, тем больше мрачных тайн появлялось в истории пожара на лайнере «Морро кастл». Выражаясь метафорически, с каждым днём скелеты в шкафах начинали всё громче греметь своими костями.

Первым серьёзным звонком, сигнализировавшим о явных ошибках в оформлении корабельной документации, явилась история Памелы Шарротт (Sharrott), жительницы Бруклина, погибшей вроде бы во время пожара, но оставшейся живой к великому изумлению всех ответственных лиц, занимавшихся разбором деталей этой трагедии. Произошло следующее: значившаяся в списке пассажиров «Морро кастл» дамочка не села на корабль перед его выходом из Гаваны, а осталась в кубинской столице, по неким своим женским делам. Её несколько дней искали в океане спасатели, но не нашли (что понятно! — она ведь осталась в Гаване) и официально внесли в список без вести пропавших жертв трагедии на «Морро кастл». Но ранним утром 12 сентября 1934 г. к пирсу №13 причалил «Ориенте» и по его трапу на родную землю спустилась мисс Шарротт. Дамочку распирало от желания поделиться с журналистами своими мыслишками о чуде, благодаря которому она не отправиласьв плавание на «Морро кастл», и она немедля обзвонила несколько нью-йоркских газет. Она желала дать интервью о себе самой, Боге и чудесах, разумеется, получив от редакций за это некоторую денежную сумму, ведь её история, как-никак, выглядела довольно необычной.

Сенсации не случилось, кто-то из журналистов перезвонил в местное отделение ФБР и рассказал о странном предложении, сделанном от имени пропавшей без вести женщины. К тому моменту поимённый список погибших и пропавших без вести был оглашён и любой желающий мог с ним свериться, так что Пэм Шарротт некоторые из журналистов просто-напросто приняли то ли за мошенницу, то ли за обычную сумасшедшую. Мало ли их бегает по такому замечательному городу, как Нью-Йорк, правда? В ФБР, однако, так не считали и чрезвычайно заинтересовались «воскресшей» жертвой пожара. Пара агентов немедля помчалась к ней на дом.

К тому моменту, когда представители самой мощной американской спецслужбы явились в квартиру Пэм, та уже успела дать одно интервью. Сотрудники ФБР проводили журналиста и стали беседовать с Пэм. После этой беседы женщина никогда больше в своей жизни интервью не давала, хотя на протяжении нескольких десятилетий такие просьбы к ней поступали неоднократно. Встреча с агентами спецслужбы отбила у Пэм всякое желание к самопиару на всю оставшуюся жизнь. Ну просто как отрезало!

Шарротт повезли давать показания сначала к прокурору Мартину Конбою, а затем в Комиссию Департамента торговли. И там, и там дамочку предупреждали об ответственности за дачу ложных показаний, что выглядело очень страшно и напрочь лишало аппетита, а кроме того, приводили к присяге, так что никакого удовольствия от внимания к собственной персоне Памела не испытала. История её, если отбросить наивную жажду стяжания, продемонстрированную дамочкой, ничего особенно интересного из себя не представляла: Шарротт прибыла в Гавану на борту «Морро кастл», задержалась в городе по необъявленной официально причине, дождалась прихода «Ориенте» в воскресенье 9 сентября, предъявила посадочный талон и прошла на корабль, который благополучно доставил её в Нью-Йорк.

Вот и всё.

Кстати, тот факт, что о причине задержки Памелы Шарротт в Гаване никогда официально не сообщалось, не должен вводить в заблуждение и будить подозрения, что называется, на ровном месте. Дело в том, что в Соединённых Штатах того времени аборты были запрещены и многие женщины отправлялись в Гавану лишь затем, чтобы там прервать нежелательную беременность. На Кубе имелось множество небольших частных клиник, где такого рода услуги оказывались на условиях анонимности и за сравнительно небольшую плату. Это был серьёзный бизнес и все состоятельные жители восточного побережья США знали, как решить деликатную проблему, если таковая возникала — надо было лишь купить билет до Кубы и совершить небольшое плавание. Так что нежелание официальных инстанций оглашать причину задержки Пэм Шарротт в Гаване можно легко объяснить. Примечательно, что Шарротт при посадке на «Морро кастл» объявила себя замужней женщиной, хотя таковой не являлась. Она была в плавании одна и, видимо, причины, побудившие её к этому, были весьма деликатны.

Вся эта незамысловатая история рождала массу крайне неприятных для представителей компании «Уорд лайн» и офицеров «Морро кастл» вопросов. Прежде всего, требовал объяснения факт появления фамилии Шарротт в судовой ведомости пассажиров, поднявшихся на борт корабля перед отплытием из Гаваны. Если мисс Шарротт не проходила на корабль, то кто в таком случае прошёл паспортный контроль, предъявив паспорт на её и имя и посадочный талон? И насколько вообще можно доверять судовой отчётности, если в ней появляются «мёртвые души», подобные мисс Шарротт?

На самом деле сотрудники ФБР не испытывали особых иллюзий по поводу строгости паспортного контроля при посадке на корабль. Из агентурных источников они прекрасно знали, что «Морро кастл» под водительством мужественного капитана Уилмотта давно уже стал настоящей клоакой порока и благодаря этому пользовался весьма специфической известностью в некоторых кругах. Корабль выходил в рейс, имея на борту некоторое количество проституток, обслуживавших пассажиров во время рейса. Эти дамочки не покупали туры в «Уорд лайн» и не регистрировались судовыми документами — их словно бы не существовало на корабле, но при этом все лица, заинтересованные в услугах этих женщин, знали, что они есть и с лёгкостью их находили. Стюарды должным образом рекламировали услуги такого рода, действуя подобно портье дешёвых гостиниц. «Морро кастл» всё время функционировал как плавучий бордель и этот притон, вне всякого сомнения, «крышевал» покойный капитан Уилмотт. Сколько проституток каталось на борту лайнера из Нью-Йорка в Гавану и обратно никто в точности не знал, вернее, прокурорское расследование этого человека не выявило. Понятное дело, что все офицеры сгоревшего корабля твердили о своей полной непричастности к данному незаконному промыслу и усилия прокуратуры Нью-Йорка и ФБР вывести их на чистую воду ни к чему не привели. Однако не вызывало сомнений, что часть членов экипажа образовали самую настоящую криминальную сеть, обеспечивавшую безопасное и надёжное функционирование этого борделя.

Наличие на сгоревшем корабле «мёртвых душ», т.е. лиц, не зафиксированных судовой отчётностью, сомнений не вызывало, что история Памелы Шарротт лишний раз и доказала. Но было кое-что похуже — правоохранители довольно быстро получили информацию о подозрительной деятельности (либо прямо противозаконной) на борту лайнера всё время его активного функционирования.

Агентам ФБР удалось установить, что большое количество происшествий на борту «Морро кастл» не фиксировалось в судовом журнале и не доводилось до сведения властей на берегу. За 173 рейса, совершённых лайнером, произошло не менее 50 эпизодов, связанных с грубейшим нарушением закона — фактически преступлений, сокрытых капитаном и руководством компании «Уорд лайн». В числе упомянутых криминальных проявлений были факты изнасилования женщин, хищения ценных вещей и денег из кают пассажиров, обворовывание подвыпивших туристов и т. п. Все эти преступные деяния совершали члены экипажа; в тех случаях, когда пассажиры могли опознать своих обидчиков, капитан Уилмотт делал всё возможное, чтобы побыстрее замять скандал. Как правило он предлагал потерпевшим деньги. Если договориться на месте (т.е. на борту корабля) не удавалось, к делу подключались юристы «Уорд лайн», которые всяческими правдами и неправдами убеждали пострадавших не подавать заявления в полицию. Обычно эти вопросы решались посредством выплаты некоторой суммы в качестве компенсации «за причинённые неудобства». Похоже, руководство компании «Уорд лайн» расценивало такие выплаты как неизбежные издержки туристического бизнеса. Впрочем, если жертва не могла опознать своего обидчика, то вопрос решался ещё проще — потерпевшего объявляли шантажистом и грозили судом за попытку нанесения ущерба деловой репутации компании. Тому приходилось замолкнуть и никому не рассказывать о случившемся. С теми членами экипажа, кто был явно виновен в преступлениях, компания «Уорд лайн» предпочитала расставаться по-тихому: их просто увольняли и советовали не жаловаться в профсоюз. В любом случае, в правоохранительные органы информация о происшествиях во время круизов не доходила.

Если вдуматься, то приведённая выше статистика скрытых правонарушений отражала серьёзное неблагополучие обстановки на корабле. Во время каждого третьего или четвёртого рейса на борту лайнера происходило серьёзное преступление и руководство компании, прекрасно осведомлённое об этом, своим бездействием фактически покрывало творившееся беззаконие. Более того, можно было не сомневаться в том, что капитан Уилмотт имел недвусмысленные указания своих работодателей о всемерном сокрытии всех инцидентов на борту лайнера как от посторонних лиц, так и представителей правоохранительных органов. В любой коррупционной схеме работает принцип «рука руку моет», а значит капитан Уилмотт, выполняя незаконные распоряжения своих руководителей, чувствовал себя в безопасности от их контроля. Капитан знал, что пока он покрывает руководство компании, это самое руководство будет покрывать его. Потому-то он и позволял себе вопиющие нарушения закона и явное манкирование должностными обязанностями.

Чем больше работники окружной прокуратуры и сотрудники ФБР допрашивали членов команды лайнера и пассажиров последнего рейса, тем больше узнавали о подозрительных событиях тех дней.

Стало известно, что некий 29-летний Уильям Фишер, устроившийся перед последним туром «Морро кастл» помощником стюарда, неожиданно заболел при переходе корабля из Нью-Йорка в Гавану. Болезнь не поддавалась определению и молодого мужчину отправили в гаванскую больницу, где тот скоропостижно скончался. Кубинские врачи затруднились поставить ему диагноз, тело Фишера было возвращено в Нью-Йорк тем же рейсом «Ориенте», которым возвратилась Памела Шарротт. Странная смерть молодого, вполне здорового мужчины, рождала прямые аналогии с неясными обстоятельствами смерти капитана Уилмотта. Но когда прокурор Конбой узнал эту историю и потребовал провести судебно-медицинское исследование трупа, оказалось, что прокурор опоздал — Уильяма Фишера кремировали.

История Уильяма Фишера так и не получила в дальнейшем объяснения. Была ли болезнь причиной скоропостижной смерти молодого и вроде бы здорового мужчины, или же он стал жертвой отравления так и осталось неясным. Принимая во внимание то обстоятельство, что через несколько дней после непонятного заболевания Фишера странный недуг подкосил капитана Уилмотта, следует признать крайне подозрительной подобную смертность среди членов команды.

После того, как каюта капитана была осмотрена должностными лицами, ответственными за проведение расследования, и стало ясно, что пожар не сохранил пригодных для судебно-медицинского исследования останков, разрешение вопроса о причине смерти Уилмотта стало невозможным. Самым ценным источником информации о состоянии трупа капитана мог бы стать доктор Ван Зайл, осматривавший тела сразу после его обнаружения, но допросить его было возможности — он погиб. Причём сама по себе смерть Девитта Ван Зайла выглядела достаточно странной для того, чтобы возбудить подозрения относительно её естественного характера. Когда начался пожар, доктор благополучно покинул каюту, не только полностью одевшись и взяв с собою документы и ценные вещи, но и прихватив пробковый жилет. На какое-то время он исчез из поля зрения свидетелей — во всяком случае никто из них не признался в том, что видел когда и как Ван Зайл прыгал в океан — пока, наконец, его не обнаружили плавающим в воде без признаков жизни. Голова врача болталась, точно у тряпичной куклы, изо рта шла кровь… Тело Девитта было довольно быстро поднято на одну из спасательных шлюпок, но никто и ничто не могло уже вернуть его к жизни. Как показало исследование трупа, у Ван Зайла оказалась сломана шея. Череп при этом сколько-нибудь значимых повреждений не имел.

Трудно было представить, каким же образом доктор мог сломать шею. Наиболее опасным с точки зрения возможного травмирования, являлось приводнение прыгавших в океан людей. Для прыгавших с верхнего кормового балкона высота падения достигала 12 м. — это довольно высоко, но отнюдь не фатально, особенно для обутых людей (обувь предохраняет от травмирования ступней при входе в воду). Даже если считать, что Ван Зайл при прыжке с борта корабля потерял ориентацию в пространстве и вошёл в воду не вертикально (или даже упал плашмя), всё равно представлялось непонятным, как он получил травму шеи, не травмировав голову. Если предположить, что доктор был травмирован на корабле, то тогда становится непонятным, как он очутился в воде? Если удар в шею был получен уже при нахождении в воде, то тогда непонятно какой именно плавающий предмет мог оказаться источником подобного воздействия. По свидетельству очевидцев, вокруг «Морро кастл» не было плавающих досок или каких-то иных массивных предметов. Если допустить, что Ван Зайл неудачно приблизился к одной из шлюпок и получил удар веслом, то опять-таки, очень трудно представить такой удар без повреждения черепа.

В общем, естественными причинами объяснить подобное травмирование непросто. Смерть Девитта Ван Зайла осталась ещё одним тёмным пятном в истории пожара на «Морро кастл», так и не объяснённым до сих пор.

При осмотре вещей погибшего во внутреннем кармане пиджака Ван Зайла был найден бумажник, а в нём — свидетельство о смерти капитана Уилмотта. Точнее, это был не официальный документ, а скорее, черновой набросок к нему, зафиксировавший то состояние трупа, которое обнаружил доктор, явившись в капитанскую каюту. Несмотря на то, что морская вода повредила составленную от руки запись, её содержание удалось восстановить. Доктор отметил, что при осмотре тела, он не зафиксировал даже начальных признаков трупного окоченения, что указывало на недавнее наступление смерти. Также Ван Зайл сделал отметку о выраженном цианозе тканей, который развивался прямо на его глазах. Он не увидел на трупе следов борьбы или ранений, причинённых каким-либом оружием. Причина смерти капитана, по предварительному заключению доктора, крылась в сердечной недостаточности на фоне отягощённости хроническими заболеваниями.

Документ этот в силу понятных причин был очень поверхностным. Иного нельзя было и ожидать, ведь врач осматривал даже не полностью раздетое тело и притом не являлся специалистом в судебной медицине. В принципе, описание состояния тела Уилмотта, найденное в вещах Ван Зайла, не подтверждает и не опровергает сделанный доктором вывод о причине смерти капитана «Морро кастл». Однако ничего более конкретного, описывающего состояние трупа капитана Уилмотта, не существует — показания свидетелей, присутствовавших в капитанской каюте, ещё менее информативны. В основном они сводятся к тому, что лицо покойного быстро приобрело синюшный цвет (цианоз). Понятно, что такого рода замечания не проливают свет на причину наступления смерти, ведь цианоз наблюдается как при сердечной недостаточности, так и при отравлении некоторыми ядами (циановыми соединениями, морфином ипр.)

Вопрос о причине скоропостижной смерти Роберта Уилмотта так и не был однозначно разрешён расследованием 1934 года. Остаётся он открытым и поныне. Эта неопределённость позволяет сторонникам тех или иных версий объяснять смерть капитана разными причинами — в зависимости от личных предпочтений.

Однако странные и совершенно необъяснимые события вокруг последнего рейса «Морро кастл» далеко не исчерпывались перечисленными выше фактами. 16-летний подросток Луи Перроун рассказал нескольким репортёрам, что видел собственными глазами, как офицер экипажа лайнера произвёл несколько выстрелов из револьвера в уже мёртвого матроса, лежавшего на палубе. Причину, вызвавшую стрельбу, молодой человек указать не мог, он не видел начала развития ситуации; также он не знал отчего умер лежавшй матрос. Но Перроун настаивал на абсолютной точности своего рассказа. Будучи приглашён на допрос в отделение ФБР, молодой человек неожиданно потерял сознание. Его доставили в больницу Принстон, где родители Луи заявили, что отныне любые контакты с молодым человеком возможны будут только в присутствии адвокатов. Дядя Перроуна — миллионер Говард Уоррен — сделал официальное заявление, в котором дезавуировал всё, сказанное племянником, и попросил журналистов оставить его в покое. А слишком настырным любителям задавать вопросы дядюшка пригрозил судебными исками за одну только попытку приблизиться к юноше. Агенты ФБР имели намерение вновь допросить молодого человека, но им это не удалось, поскольку тот по совету адвокатов перестал отвечать на вопросы по существу.

История, рассказанная Луи Перроуном, так и не получила сколько-нибудь внятного объяснения. Выдумал ли он свой рассказ или на самом деле стал свидетелем преступления неясно до сих пор. Однако, думается, что дыма без огня не бывает, тем более, что история о стрельбе на борту горящего лайнера получила независимое подтверждение. Правда, звучала эта история несколько иначе.

27-летняя Паулин Карлэнд (Pauline Kurland) рассказала журналистам как стала свидетельницей самоубийства матроса на палубе «В». Матрос выдавал пробковые жилеты всем нуждающимся и в какой-то момент, когда к нему приблизилась Паулин, неожиданно вытащил револьвер и выстрелил себе в голову. Женщина не сомневалось в абсолютной реальности увиденного, поскольку споткнулась о труп при попытке бежать. В отличие от несовершеннолетнего Перроуна, отказавшегося давать показания под давлением родственников, Карлэнд не намеревалась молчать об увиденном и сделала соответствующие официальные заявления как следственной группе прокуратуры, так и Комиссии Департамента торговли. Должностные лица всячески пытались поставить под сомнение утверждения Паулины. В частности, члены Комиссии особо напирали на то, что её подруга и соседка по каюте Огаста Парсин не подтверждала рассказ Карлэнд. Последняя, однако, не сдавалась и назвала свидетеля, также ставшего свидетелем самоубийства. Свидетель этот был найден и допрошен и хотя его рассказ в целом совпадал в тем описанием случившегося, которое давала Паулин, Комиссия Департамента торговли фактически отмахнулась от обоих. Показания Карлэнд официально были квалифицированы как «преувеличенные» и «сделанные под впечатлением чрезмерного трагизма происходившего». В общем, Паулину разве что истеричкой не назвали, хотя она вплоть до самой смерти в 1988 г. утверждала, что находилась в ясной памяти и была совершенно трезва.

Как видно, имелись независимые друг от друга утверждения о применения огнестрельного оружия во время пожара. Кроме того, существовали показания лиц, не наблюдавших стрельбы лично, но слыхавших звуки выстрелов. Эти рассказы не проясняли, а только запутывали картину происходившего на борту «Морро кастл». Дело в том, что по официальным данным освидетельствования трупов погибших во время трагедии людей, ни один из них не имел огнестрельных ранений. Объяснений этому может быть всего два — либо тела с таковыми ранениями просто-напросто не удалось отыскать в океане, либо результаты судебно-медицинского исследования оказались фальсифицированы. Можно, конечно, предпложить и третье — трупы застреленых людей сгорели в огне пожара — но как мы знаем, сгоревших было совсем немного, так что это предположение кажется наименее вероятным. Кстати, от возможной фальсификации судебно-медицинских документов, умышленно «пропустивших» огнестрельные раны на трупах, отмахиваться не следует — как мы увидим из дальнейшего, определённые политические резоны для этого существовали.

По мере продолжения допросов выживших в трагедии лиц, перед членами Комиссии открывалась всё более неприглядная картина происходившего на борту лайнера во время пожара. Некоторые рассказы оказались по-настоящему шокирующими. Один из свидетелей, Мартин Ренз, сообщил, как его жену Мэри матросы с «Морро кастл» сначала подобрали из воды в свою шлюпку, а затем выбросили обратно в океан. Мэри Ренз утонула и Мартин ничем не смог ей помочь. Другой пассажир — Уилльям Кларк — рассказал, что едва он с женою Кэрри вышел на палубу «А», какие-то мужчины подхватили женщину и без всяких разговоров бросили её через ограждение в океан. Всё произошло настолько быстро, что Уилльям не успел отреагировать на произошедшее. Опасаясь, что следом полетит в океан и он сам, Кларк бросился бежать. По его мнению, неизвестные лица целенаправленно и вполне осмысленно убивали людей. Кэрри Кларк погибла не только потому, что не имела спасательного жилета, но и потому, что получила при падении в воду сильные ушибы внутренних органов. А уже упоминавшийся Антонио Джорджио, тот самый смазчик двигательной установки, что оказался в одной шлюпке со стармехом Ибаном Эбботом, рассказывал о том, что при попытке подняться вверх по трапу его трижды сбрасывали вниз собственные товарищи.

Отличился и радист Джордж Роджерс, герой трагедии и образцовый гражданин, который катался по всей стране с рассказами о собственном мужестве. Пока Комиссия Департамента торговли пыталась разобраться с возможностью естественной причины возникновения пожара, расследование прокурора Конбоя отрабатывало версию «коммунистической диверсии», благо определённые указания на таковую поступили от полиции Гаваны. Будучи вызван в прокуратуру, Роджерс не моргнув глазом заявил, что подозревает в причастности к диверсии… Джорджа Алагну, того самого, кто спас ему жизнь. По мнению Роджерса, член Коммунистической партии США Алагна как нельзя лучше подходил на роль диверсанта: во-первых, он ненавидел «страну равных возможностей» и критиковал царившие там порядки, а во-вторых, имел отвратительные отношения с капитаном Уилмоттом (о чём в этом очерке уже упоминалось). К заявлению Роджерса прокурор Конбой, лично его допрашивавший, отнёсся со всей возможной серьёзностью — тут же был санкционирован арест Джорджа Алагны и тот отправился в тюремную камеру на месяц.

Неслыханное дело! Личные вещи второго радиста, его жильё, дома родителей и родственников были подвергнуты тщательному обыску, а все близкие, знакомые и соседи — допрошены. Прокуратура, полиция и агенты ФБР искали любые следы, способные указать на создание или хранение Джорджем Алагной «адской машинки». Ничего не нашли! И никто из общавшихся с Джорджем людей не вспомнил, чтобы тот хоть раз высказался о желании поджечь или взорвать что-либо. Можно сказать, что молодому человеку повезло и он отделался малой кровью; если бы выяснилось, что прежде он позволял себе двусмысленные фразы, либо прямо высказывал террористические намерения, его судьба могла бы сложиться очень и очень печально. Правоохранительные органы США в первой половине 30-х годов действовали очень жёстко. Но поскольку ничего конкретного Джорджу Алагне вменить в вину не удалось, он был в конечном итоге отпущен на свободу.

Между тем, ФБР не считало вопрос о возможном теракте для себя закрытым. Привлечь к акту саботажа человека, не скрывающего свои коммунистические или анархистские взгляды, было бы верхом непроффесионализма для любой серьёзной террористической группировки. И в этом смысле легальный коммунист Джорд Алагна, скакавший по коммунистическим митингам и делавший пожертвования в партийную кассу, был очень плохим кандидатом в террористы.

В ФБР прекрасно понимали, что на роль «террориста-поджигателя» требовался совсем иной человек. Или группа людей.

Изучая списочный состав пассажиров и команды, агенты ФБР наткнулись на несколько «мёртвых душ», прояснить судьбу которых так и не удалось. Прежде всего, речь идёт о двух друзьях-сослуживцах из городка Александрия, штат Вирджиния, Фреде Фолконере (Fred Faulconer) и Гарри Липскомбе (Harry Lipscombe). Оба работали клерками в администрации отделения «Южной железной дороги», первому на момент описываемых событий исполнилось 44 года, второй был на 10 лет старше. Фолконер был женат, имел детей и жил вместе с семьёй, а Липскомб, хотя и состоял формально в браке уже 29 лет, проживал отдельно и отношений с супругой не поддерживал. Фред и Гарри купили туры на злосчастный последний круиз «Морро кастл» и вместе отправились в Нью-Йорк. Ехали они не просто в одном поезде, но даже в одном купе. Таково начало этой истории, прямо скажем, довольно тривиальной на первый взгляд. Однако продолжение она имела намного более необычное.

Оба мужчины прежде чем пройти к пирсу №13, где стоял лайнер, миновали пост пограничной службы, что и было отмечено в соответствующей ведомости. Но вот на борт «Морро кастл» поднялся лишь один Фред Фолконер. Гарри Липскомб таинственным образом исчез и никогда более не появлялся. Ну, то есть вообще. По прибытии лайнера в Гавану Фред выходил в город, а перед отплытием корабля обратно в Нью-Йорк, вернулся на борт. На борту «Морро кастл» случайно оказался человек, некто Бенджамин Эдвардс, который хорошо знал Фреда Фолконера и подтвердил его пребывание на корабле как на пути в Гавану, так и во время обратного плавания. Во время пожара Фред Фолконер погиб и Бенджамин Эдвардс, кстати, был тем человеком, кто опознал его труп в морге.

Но вот, что стало с Гарри Липскомбом, так и осталось загадкой. Его не нашли среди погибших, но никто его не видел и среди живых. В свой дом под номером 265 по Коммерс-стрит в городе Александрия, он никогда более не возвратился, хотя ФБР довольно долго вело слежку за этим зданием. ФБР почти не сомневалось в том, что Гарри Липскомб поднимался на борт «Морро кастл» и совершал плавание в Гавану и обратно, но сделал это под чужой фамилией. И для сохранения инкогнито имел самые серьёзные основания.

Вот только какие?

Также немалый интерес для спецслужбы представил некто Нелсон, житель небольшого городка Пэлхэма, забронировавший место на борту «Морро кастл» в его последнем круизе. Этого человека никто на лайнере никогда не видел и по корабельным документам он не значился в списке поднявшихся на борт. Он оплатил чеком своё плавание на «Морро кастл» и… исчез без следа. Пытаясь разобраться с тем, что же случилось с таинственным Нелсоном, от которого осталась только подпись на чеке (даже без указания имени), агенты ФБР не без удивления узнали, что прежде этот человек был владельцем банковского счёта, открытого на фамилию Мессеро (Messereau). Этот самый Мессеро оказался столь же загадочной фигурой, появившейся из ниоткуда и исчезнувшей в никуда, что и Нелсон.

Рождались подозрения — хотя и недоказанные! — что загадочный «Мессеро-Нелсон» являлся тем самым «мифическим джентльменом», в который должен был воплолиться Фред Фолконер, поднявшись на борт корабля. Однако, у Фолконера этот трюк не прошёл — его случайно опознал старый товарищ Бенджамин Эдвардс и Фолконеру пришлось «остаться» самим собой. А вот перевоплощение Гарри Липскомба прошло успешно — он миновал таможенный пост под своим именем, а на борт лайнера поднялся уже под другой фамилией, предъявив поддельные документы. Под новой личиной — так и неустановленной ФБР — он совершил плавание в Гавану, побывал в городе, где имел, возможно, конспиративные встречи, затем вернулся на борт «Морро кастл» и принял участие в поджоге корабля. В отличие от Фреда Фолконера, он не погиб, соответственно, не попал в морг и никто его не опознал. Он просто исчез, перейдя на нелегальное положение. Впрочем, фразу о нелегальном положении следовало понимать с известными оговорками, ведь никто не мог быть в точности уверен, что «Гарри Липскомб» на самом деле является Гарри Липскомбом и что уже многие годы этот человек не проживает на территории США под чужой личиной… Должным образом легализовавшись, женившись, устроившись на работу, и получив документы на вымышленное имя «Гарри Липскомба».

Т.о. определённая информация указывала на то, что диверсию на борту лайнера могли совершить граждане США, как настояшие, так и агенты Коминтерна, выдающие себя за «американцев».

Вместе с тем, ФБР располагало информацией о том, что теракт могли подготовить и кубинцы. Причём, безо всякого участия американцев.

Чтобы пояснить эту мысль, необходимо сделать небольшое историческое отступление. «Морро кастл» и его экипаж по странной иронии Судьбы несколько раз оказывались заложниками внутрикубинских политических разборок. За год до пожара на борту лайнера был свергнут кубинский Президент Херардо Мачадо, покинувший страну 12 августа 1933 г. Значительное число его сторонников укрылось на борту «Морро кастл», который как раз находился в тот момент в порту Гаваны. Однако политические противники свергнутого Президента жаждали крови и были намерены не выпускать добычу из своих рук. Собравшись в порту неподалёку от лайнера, они готовились штурмовать корабль.

«Морро Кастл» пришлось срочно покинуть Гавану, чтобы избежать расправы многотысячной толпы. Однако, проблемы на этом не закончились. Ошвартовавшийся в Нью-Йорке корабль встретила массовая анти-мачадовская демонстрация из кубинцев, получивших пристанище в США во время правления свергнутого Президента. Демонстранты бесновались, грозили расправой как экипажу корабля, так и вывезенным с острова сторонникам Мачадо. Сам лайнер демонстранты грозили сжечь и утопить прямо в порту Нью-Йорка. Полиции тогда силой пришлось разгонять раздухарившихся кубинских эмигрантов.

Чуть позже, в октябре 1933 г., корабль вновь попал в эпицентр скандала, чреватого кровопролитием. Незадолго до очередного прибытия «Морро кастл» в Гавану, на Кубе была убита лидер местных профсоюзов Маргарита Иглесиас. Её сторонники, проведя собственное расследование, установили, что женщина стала жертвой наёмного убийцы, нанятого американской корпорацией «Юнайтед фрут», владевшей на острове огромными плантациями сахарного тростника и бананов. Убийцей, якобы, был гражданин США, профессиональный «ликвидатор» американской мафии по фамилии Молламфи (Mollamphy). Так это или не так, сказать в точности невозможно, поскольку вся эта информация основывается на самодеятельном расследовании кубинских коммунистов. В принципе, ничего невозможного в подобной расправе не было и «почерк» убийцы на самом деле соответствовал тому, как убивали члены американских преступных группировок — Маргарита была похищена от своего дома, вывезена в неизвестное место, подвергнута пыткам, расстреляна, а её обнажённое обезображенное тело демонстративно брошено у дороги. Спустя почти сутки с момента похищения, труп был найден в сельской местности возле одного из хранилищ «Юнайтед фрут». Сторонники погибшего профсоюзного лидера искали таинственного Молламфи, прятавшегося где-то в Гаване, пока, наконец, не выяснили, что тот покинет Кубу на борту «Морро кастл». К тому моменту, когда эта информация стала известна кубинским коммунистам, американец благополучно проник на борт лайнера и дожидался отплытия. Кстати, Молламфи при регистрации предъявил документы на другую фамилию, так что в списке пассажиров он даже не фигурировал (это что-то напоминает, не правда ли?).

Тем не менее кубинцы вознамерились добраться до американского «ликвидатора». Под давлением коммунистов глава Временного революционного правительства Кубы Рамон Грау Сан-Мартин, политический деятель весьма левых взглядов, поручил гаванской полиции проверить причастность Молламфи к убийству Маргариты Иглесиас. Дело явно шло к силовому разрешению конфликта. Кубинская канонерская лодка перегородила своим корпусом выход «Морро кастл» из порта, а на причале собралась многотысячная толпа вооружённых кубинцев, готовая прорваться на борт лайнера и устроить самосуд со всеми вытекающими отсюда последствиями. Трудно сказать, чем завершилась бы эта история, если бы в происходившее не вмешался посол США на Кубе Самнер Уэллс (Sumner Welles). Он срочно вызвал американские войска из Гуантанамо, которые под угрозой пулемётов вытеснили толпу кубинцев из порта и дали возможность американским гражданам вернуться на корабль. Самнер Уэллс пригрозил, что американский флот потопит весь кубинский, если только канонерская лодка не освободит фарватер для «Морро кастл». Понятно, что после такого демарша лайнер получил возможность беспрепятственно покинуть Гавану.

Тем не менее, история эта оставила очень неприятный осадок и воспринималась многими кубинцами как явное оскорбление чувства национального достоинства. С этого момента «Морро кастл» сделался особенно ненавистен многим кубинцам, которые стали вопринимать лайнер не просто как «плавучий бордель» или образчик «красивой жизни», но скорее, как символ бесцеремонности янки и цинизма их политики в отношении Кубы. И агенты ФБР, разумеется, были об этом прекрасно осведомлены. Кроме того, нельзя было исключать вероятности личной мести руководству «Юнайтед фрут» за гибель Маргариты Иглесиас: случайно или нет, но комната для хранения письменных принадлежностей находилась всего в 12 метрах от каюты, в которой во время последнего плавания лайнера разместился сын Президента правления этой компании.

Но повторим ещё раз, история с таинственными выстрелами на борту «Морро кастл», его призрачными пассажирами и таинственным пожаром так и осталась неразгаданной американскими правоохранителями. Рвение прокурорского расследования и активность розысков ФБР в значительной степени смиряли резоны политического характера. Дело в том, что август-сентябрь 1934 г. явился для США периодом острейшего политического противостояния, поставившего страну на грань гражданской войны. Сейчас уже мало кто помнит, что в те самые дни, когда начались заседания Комиссии Департамента торговли по расследованию причин и обстоятельств пожара на «Морро кастл», страна переживала крупнейшую за всю свою историю (вплоть до нынешних пор) забастовку.

Формально это была забастовка работников текстильных предприятий на восточном побережьи США, но с самого начала профсоюз текстильщиков поддержал ряд других крупных профсоюзных организаций. С первых же дней забастовки число её участников превысило 400 тыс. чел. — это была колоссальная и притом хорошо организованная сила (хотя американский историк Д. Кэннон в своей «Истории американского троцкизма» пишет о 750 тыс. бастующих, эту численность следует признать чрезмерной, всё-таки, текстильная промышленность на протяжении ряда лет являлась депрессивной отраслью и там никак не могло быть столько занятых)! Принимая во внимание, что в ряды забастовщиков вставали не только рабочие, но и члены их семей, уверенно можно утверждать, что в противостоянии с властями принимали участие более 1 млн. чел. Хотя первоначально стачечный комитет декларировал мирный характер забастовки, очень скоро мирная риторика была отброшена и забастовка вылилась в силовое противостояние бастующих с полицией и штрейхбрехерами. В 1933—34 гг. безработица в США колебалась возле цифры 20% трудоспособного населения — это был максимальный показатель на всю историю страны. Понятно, что владельцам остановившихся предприятий не составило труда одномоментно уволить всех бастущих и быстро укомплектовать штаты согласными на любые условия труда безработными («штрейхбрехерами»). Силовое прикрытие бастующих осуществляли мафиозные группы (некоторые профсоюзы были фактически легализованными мафиозными кланами), а также боевые дружины различных левацких, анархических, троцкистских и коммуничтических организаций. Штрейхбрехеров же защищали частные охранные подразделения, нанятые владельцами остановившихся заводов, а также полиция.

Уже с 1 сентября 1934 г. — первого дня забастовки — в Джорджии, Южной Каролине, Иллинойсе и других штатах на востоке страны начались настоящие побоища между бастующими и штрейбрехерами (с привлечением сил поддержки с обеих сторон). Поскольку в стране на руках населения находилось огромное количество огнестрельного оружия, очень скоро пролилась кровь. 2 сентября произошла перестрелка в городе Трион, штат Джорджия, в ходе которой погибли пикетчик и охранник завода; ранения получили до полудюжины людей. В тот же день в городе Огаст, штат Джорджия, частная охрана завода, разъярённая брошенными в её сторону камнями и бутылками с «коктейлем Молотова», пустила в ход карабины и расстеряла забастовочный пикет. В результате — два трупа и восемь человек раненых. 6 сентября 1934 г. произошла настоящая бойня в городе Нопеа, штат Южная Каролина — колонну бастующих, принявшуюся громить магазины и частные автомашины, расстреляла городская полиция. Оказались убиты 6 чел. и 20 с огнестрельными ранениями попали в больницу (а потом — в тюрьму). 11 сентября хорошо вооружённые группы забастовщиков, под личиной которых действовали бандитские группы, осуществили захват колонны штрейбрехеров, направлявшихся на работу на фабрику в городке Сэйлесвилль (Saylesville), штат Висконсин. Частные охранники, обеспечивавшие безопасность колонны, были частью рассеяны, а частью разоружены; забастовщики взяли в заложники более трёхсот штрейбрехеров и пригрозили их расстрелять, если условия стачечного комитета не будут приняты. Губернатор штата объявил о мобилизации Национальной гвардии «для борьбы с ордами бастующих». С этого момента вплоть до окончания забастовки 22 сентября в Сэйлесвилле шли настоящие бои между гвардейцами и рабочими. На надгробиях и памятниках городского кладбища «Мошасак» (Moshassuck) и поныне можно видеть десятки щербин, оставленных попавшими в камни пулями. Счёт жертв столкновений в Сэйлесвилле шёл на сотни, один из британских репортёров метко окрестил происходившее там «новой гражданской войной в США». Кстати, не так давно — 5 сентября 2011 г. — на кладбище «Мошасак» был открыт мемориал в память о столкновениях 1934 г.

Слова о «новой Гражданской войне в США» были не просто журналистской метафорой. В каком направлении будет развиваться гражданское противостояние оставалось неясным и в этой ситуации педалировать версию, будто пожар на «Морро кастл» явился следствием теракта, было опасно. Резонанс мог оказаться совсем не тот, в котором нуждались власти. Кого обвинить в умышленном поджоге корабля? Коммунистов? Но они являлись одними из лидеров забастовки текстильщиков и обвинения в их адрес лишь добавило бы противостоянию остроты. Кроме того, только недавно — 16 ноября 1933 г. — были установлены дипломатические отношения с СССР, столь нужные Америке в непростые времена Великой Депрессии. Советский Союз, проводивший индустриализацию «по-сталински», являлся одним из крупнейших импортёров продукции американского машиностроения, ссориться с ним из-за недоказанных с абсолютной точностью подозрений было бы верхом глупости. Может быть, имело смысл обвинить в теракте кубинских леваков? В принципе, косвенные указания на это имелись — достаточно вспомнить заявление руководителя полиции Гаваны, утверждавшего, что он располагает информацией о возможном теракте в отношении «Морро кастл». Но реальной пользы от подобного обвинения кубинской стороны не было. Во-первых, кубинские власти сами принялись активно бороться со своими леваками и коммунистами. Во-вторых, кубинский лидер Рамон Грау, поддерживавший хорошие отношения с коммунистами, под давлением Фульхенсио Батисты, проводившего проамериканскую политику, уже ушёл в отставку и угрозы американским интересам не представлял. Если же расследованию пожара на «Морро кастл» придать антикубинскую направленность, то это осложнило бы отношения с очень лояльным к США Батистой и определённым образом задело бы бизнес-интересы американского капитала на Кубе.

В общем, с политической точки зрения всем было выгодно, чтобы злого умысла в произошедшей на борту «Морро кастл» трагедии, расследование не обнаружило. Так и случилось — ни официальные результаты работы Комиссии Департамента торговли, ни расследование прокурора Южного округа Нью-Йорка Мартина Конбоя не выявили фактов умышленного создания очага горения на борту лайнера и констатировали, что имело место «самовозгорание» письменных принадлежностей в результате сильной теплоотдачи от кожуха дымовой трубы. Предположения о возможном поджоге официально характеризовались как «полностью несостоятельные».

Камлания про самозагоревшийся шкаф звучали не очень-то убедительно. Чтобы максимально подсластить эту совершенно несъедобную пилюлю, Комиссия обрушилась с сокрушительной критикой на компанию-судовладельца, обвиняя «Уорд лайн» в пренебрежении безопасностью пассажиров, недостаточно продуманной организации труда и недобросовестном искажении статистики. Компании «рекомендовали» выплатить компенсации пострадавшим, не дожидаясь судебных исков. Для того, чтобы высший менеджмент внимательнее отнёсся к неофициальным рекомендациям и не особенно сквалыжничал, Департамент торговли возбудил расследование в отношении одного из вице-президентов компании — Генри Кабоди. Последний отвечал в Правлении «Уорд лайн» за карибское направление и покрывал все проделки покойного капитана Уилмотта.

Руководство «Уорд лайн» правильно поняло намёки американского правительства и менее чем за год выплатило потерпевшим и членам их семей 890 тыс.$ — это была колоссальная по тем временам сумма («форд» с конвейра стоил тогда менее 500 $, а дорожный рабочий, например, получал 1 $ в день). За это Генри Кабоди отделался, что называется, малой кровью — годом условного заключения и штрафом в 5 тыс.$. Тем не менее, приговор в отношении него можно считать прецедентом — впервые в истории судоходства ответчиком за аварию на судне стал не только капитан и члены команды, но и представитель высшего административного руководства компании-судовладельца.

Перезимовавший у пляжа в Эшбари-парке остов сгоревшего лайнера, 14 марта 1935 г. сняли с мели и отбуксировали в залив Грейвсенд, в Нью-Йорке. Затем, проданный на металлолом неуправляемый корабль, буксиры потащили дальше — в Балтимор, штат Мэриленд. Там 28 июня 1935 г., во время разделки на металл, на корабле вспыхнул новый пожар. На этот раз от паяльной лампы загорелись остатки нефти в трюме.

Спустя много лет — в начале сентября 2007 г. — неподалёку от пляжа в Эшбари-парке открыли небольшой мемориал, посвящённый трагедии сгоревшего лайнера и погибшим в пожаре людям.

Комиссия Департамента торговли издала 12-томное собрание документов, посвящённое расследованию причин и обстоятельтств случившегося на корабле. Подборка эта, представляющая собой собрание протоколов заседаний Комиссии, текстов назначенных экспертиз, показаний свидетелей, потерпевших и экспертов, была призавана убедить общественное мнение в справедливости официально озвученной точки зрения — пожар явился следствием недостаточно продуманных конструктивных решений, заложенных на этапе проектирвоания и строительства лайнера, а также ошибочных действий командования корабля и экипажа на этапе развития возгорания и борьбы с огнём.

Сколь убедительна эта версия каждый читатель настоящего очерка может решить сам.

Можно сказать, что на этом фактическая сторона событий вокруг пожара на «Морро кастл» представляется исчерпанной. Однотипный сгоревшему лайнеру «Ориенте» без всяких злоключений проплавал на карибских маршрутах всплоть до самой Второй Мировой войны, потом был мобилизован в качестве военного транспорта, потом выведен в резерв — в общем, благополучно пережил своего «систершипа» более чем на два десятилетия. И это несмотря на якобы присущие проекту «конструктивные недостатки» и «неоптимальные инженерные решения» в период постройки.

В 1959 г. американский журналист Томас Галлахер (Thomas Gallagher) написал книгу под названием «Огонь в море: история «Морро Кастл», моментально ставшую бестселлером и предложившую, фактически, новый взгляд на события, связанные с пожаром на лайнере. Сей труд нельзя не признать весьма любопытным и оригинальным, он до такой степени понравился советскому Агитпропу, что все отечественные писатели и журналисты, касавшиеся истории «Морро Кастл», основывались именно на книге Галлахера. Т.е. даже не столько на самой книге, которую мало кто из советских журналистов в глаза видел, а на идеях, озвученных в ней и растасканных по множеству газетных и журнальных публикаций разной степени точности и соответствия оригиналу. Надо сказать, что советские пересказы западных криминальных сюжетов вообще довольно любопытны — по тому, как социалистические работники пера безбожно перевирали иностранные фамилии, можно с абсолютной надёжностью утверждать, что большинство из них никогда не видели тех исходных текстов на иностранных языках, которые они брались пересказывать.

О чём же книга Галлахера и почему она так поразила воображение современников (и не только современников)? Автор собрал довольно любопытный материал о жизненном пути радиста «Морро Кастл» Джорджа Уайта Роджерса и предположил, что последний был тем самым поджигателем, который устроил пожар на лайнере.

Причина, побудившая Роджерса поступить подобным образом, крылась в том, что он, по мнению Галлахера, являлся пироманьяком и испытывал болезненное, неконтролируемое рассудком влечение к огню. Попытаемся разобраться в этой версии и, отделив зёрна от плевел, оценить достоверность высказанного Галлахером предположения.

Родился Роджерс в 1897 г. и уже в возрасте 12 лет первый раз был арестован полицией за мелкое правонарушение — попытку хищения радиоприёмника. Мальчугана взяла на поруки бабушка, так что арест последствий для Роджерса не имел. В дальнейшем задержания малолетнего преступника повторялись неоднократно, а в возрасте 15 лет подросток был приговорён к 3-месячному домашнему аресту. Именно тогда, молодой Джордж по-настоящему увлёкся радиоделом и смастерил свой первый радиопередатчик. Углубляя свои теоретические знания и практические навыки, он в 1917 г. получил диплом радиста и через год завербовался в американский военно-морской флот. Находясь на воинской службе, Роджерс в 1920 г. стал свидетелем большого пожара на базе военно-морского флота США в Ньюпорте. Именно это, по мнению Галлахера, послужило толчком к формированию в душе Роджерса комплекса пироманьяка, любви к огню. Трудно сказать, каким бы в дальнейшем мог быть жизненный путь молодого моряка, но в 1923 г. его военная карьера окончилась довольно бесславно — Джорджа поймали на краже партии радиоламп, но под суд не отдали, дабы не выносить сор из избы, а уволили по-тихому, без почётной грамоты и премиальной выплаты. Роджерс, можно сказать, отделался малой кровью, во всяком случае его биография с формальной точки зрения оставалась по-прежнему незапятнанной.

В 1929 г. Роджерс переехал в небольшой городок Байонна (Bayonne), спутник Нью-Йорка, где и прожил свою дальнейшую жизнь. Он работал в нью-йоркской компании «Радиомарин» и работал неплохо. С отличной рекомендацией, полученной в этой компании, он ушёл в «Уорд лайн» и получил назначение на «Морро Кастл». В годы Великой Депрессии эта работа была по-настоящему отличной — она обеспечивала стабильный и неплохой доход, а кроме того, комфортные условия обитания и труда. Кто-то платил за карибские туры деньги, а для Джорджа Роджерса эти рейсы были работой!

Пожар на лайнере в сентябре 1934 г. сделал радиста национальным героем и принёс ему немалую материальную выгоду. Помимо весьма внушительных пожертвований, которые текли ему в карман во время турне по Америке в 1934—35 гг., Роджерс получил денежную премию от «Уорд лайн». Теперь он крепко стал на ноги и мог освободить себя от наёмной работы до конца жизни — по крайней мере, так думал сам Роджерс. В Байонне он открыл собственное дело — мастерскую по радиоремонту. Через 4 месяца, в сентябре 1935 г., мастерская сгорела и Роджерс получил страховое возмещение в размере 1175 $.

Решив более не связываться с самостоятельным бизнесом, Джордж устроился в местную полицию начальником группы радиосвязи. Там его приняли с распростёртыми объятиями как человека, который способен украсить собою провинциальное управление полиции — ещё бы, ведь не в каждом городе в полиции работают такие замечательные парни, настоящие герои дымных пожарищ!

Далее произошла не совсем понятная история. Галлахер в своей книге предположил, что Джордж Роджерс предпринял попытку убийства своего начальника, капитана полиции Байонны, Винсента Дойла. Проделано всё было довольно изящно — в ноябре 1937 г. Роджерс послал Дойлу посылку, в которой находился самодельный электрический обогреватель для аквариумной воды. Когда капитан полиции воткнул вилку «обогревателя» в розетку, последовал взрыв удивительного «девайса», полицейскому оторвало три пальца на левой руке и раздробило левую бедренную кость. 13 марта 1938 г. суд признал Роджерса виновным в покушении на жизнь общественно опасным способом и отправил бывшего национального героя на нары на срок от 12 до 20 лет с правом досрочного освобождения.

Галлахер в своей книге предположил, что Дойл раскрыл главную тайну всей жизни Роджерса — поджог «Морро Кастл» — и это побудило последнего принять чрезвычайные меры самозащиты, послав капитану полиции бомбу. Однако такое предположение кажется слишком смелым и опровергается несколькими доводами, прежде всего тем, что Дойл остался жив, и если бы он действительно располагал каким-то компроматом на Роджерса, то лучшего места, чем суд, для его оглашения было просто не отыскать. Однако история с пожаром на «Морро Кастл» никоим образом в суде над Роджерсом не всплывала. Никто не обвинял бывшего радиста в том, что тот поджёг лайнер или собственную радиомастерскую в 1935 г. Речь на суде шла только о подогревателе воды для аквариума, и Роджерс, кстати, с обвинениями не согласился. Он совершенно справедливо указал на то, что к посылке с «бомбой» приложил собственноручно написанное и подписанное письмо, а стало быть, даже в случае гибели капитана Дойла, собственное инкогнито сохранить бы никак не смог. Спрашивается, что же это за убийство такое, если злоумышленник сам указывает на себя? Кроме того, Роджерс принялся изготавливать подогреватель воды по прямой просьбе капитана. Если бы последнему не захотелось получить «на халяву» такой приборчик, то глядишь, остался бы Винсент Дойл при пальцах и целой ноге.

Уже после осуждения Роджерса капитан полиции стал рассказывать байки о том, что причиной покушения на его жизнь стали якобы возникшие у Дойла подозрения в том, что именно радист явился поджигателем лайнера. На эту мысль Дойла навели будто бы противоречия, которые проскакивали в рассказах Роджерса о пожаре. Дескать, хорошая осведомленность последнего о событиях, происходивших в разных местах корабля, заставляла думать, что тот вовсе не находился в радиорубке и, соответственно, дал лживые показания во время допроса членами Комиссии Департамента торговли. Дойл якобы прямо сообщил Роджерсу о возникших подозрениях и именно вскоре после этого последовало покушение на жизнь капитана полиции.

Но следует ещё раз подчеркнуть — все эти умные рассуждения начались после осуждения Роджерса, то есть задним числом. Во время следствия и суда капитан полиции почему-то молчал о своих подозрениях и никого не пытался убедить в собственной проницательности. И это очень странно, ведь подобная версия событий давала прекрасный мотив покушения! Дойл, будучи опытным полицейским, должен был это понимать…

Тот факт, что капитан так и не озвучил свои подозрения в адрес Роджерса, заставляет думать, что их попросту не существовало. Но даже если таковые подозрения всё же роились в голове капитана-прозорливца, то подкрепить их приемлемыми доказательствами он всё равно не мог. Случившееся с Дойлом можно расценить либо как очень неудачную шутку, приуроченную к Хеллоуину, либо посчитать следствием технической неисправности самодельного устройства. В принципе, обогреватель высокой электрической мощности, включающий в себя большой тепловыделяющий элемент, будучи помещён в воду негерметичным, может быть разорван мгновенно образовавшейся паровой рубашкой, но это вовсе не значит, что он на самом деле является взрывным устройством. Было бы, конечно, очень интересно посмотреть на заключение взрывотехнической экспертизы по этому делу (если таковая проводилась), дабы узнать, использовал ли Роджерс в своём устройстве взрывчатое вещество. К сожалению, информация об инциденте с подогревателем для аквариума очень скупа, и мы не можем в точности судить о том, что же на самом деле соорудил бывший радист «Морро Кастл».

Как бы там ни было, Роджерс отправился в тюрьму штата Нью-Джерси в городе Трентон, где провёл в общей сложности 3 года и 10 месяцев, после чего был условно освобождён за примерное поведение. Да и слава «героя „Морро Кастл“ и спасителя сотен пассажиров» не оставляла Роджерса — это тоже определённым образом помогло ему обрести свободу.

С началом Второй Мировой войны и возрастанием морских перевозок между США и странами-союзниками по «Антигитлеровской коалиции» резко возросли потери кораблей из составов конвоев. В конце 1941 г. разразилась настоящая «битва за Атлантику», в которой американскому и английскому флотам противостояли «волчьи стаи» нацистских подлодок, опустошавшие ряды двигавшихся в Европу конвоев. Потери кораблей и моряков торгового флота приняли в тот период войны катастрофические размеры. Роджерс в 1942 г. завербовался радистом на грузопассажирское судно и неоднократно пересекал Атлантику, рискуя жизнью. Можно по-разному относиться к этому человеку, но нельзя не признавать того, что Джордж Роджерс не был лишён мужества и не боялся рисковать.

После окончания войны он вернулся в Байонну и зажил жизнью честного спекулянта. Пентагон распродавал огромные запасы военной амуниции и разнообразного технического оборудования, запасённые на случай длительной войны. Продавалось всё, кроме оружия — ботинки, камуфляжные куртки, кепи, колючая проволока, провода, средства дезинфекции, канистры, топливо, продукты длительного хранения, машинная смазка и тому подобное. На опт, понятное дело, предоставлялась скидка. Роджерс оптом скупал товар, который представлялся ему ходовым, и распродавал его в розницу, ведь американским фермерам так нужны были колючая проволока, чтобы огораживать загоны для скота, и военные ботинки-берцы, чтобы шлёпать по навозу.

Трудно сказать, процветало торговое предприятие Роджерса или нет — на этот счёт существуют диаметрально противоположные суждения. Известно только, что Роджерс крутился, как мог, брал ссуды в банках, в ссудных кассах (небанковских организациях вроде отечественных кооперативов), у частных заимодавцев и даже друзей. Отдавать долги получалось у него не всегда, известно, что в начале 50-х гг. «New York bank» возбудил против Джорджа Роджерса судебное преследование по причине невозврата кредита. Но это были лишь цветочки — настоящая беда постучалась в двери Джорджа Уайта Роджерса летом 1953 г., когда при таинственных обстоятельствах погиб его сосед и товарищ Уилльям Хаммель (William Hummel) и его дочь Эдит (Edith Hummel). Томас Галлахер в своей книге повторяет официальную точку зрения и заявляет, что Уилльяма и Эдит убил Джордж Роджерс, однако это вовсе не так очевидно, как кажется при поверхностном ознакомлении с материалами следствия. Более того, журналист, следивший в мае 1954 года за 6-дневным судебным процессом, назвал его результат «беспрецедентной судебной ошибкой» («unprecedented mistrial»).

Имеет смысл повнимательнее присмотреться к обстоятельствам случившегося и не полагаться на пересказ этого дела Галлахером, тем более, что журналист делает на основании случившегося слишком уж далеко идущие выводы (которые мы постараемся опровергнуть).

Итак, как же были убиты Уилльям и Эдит Хэммель, и при чём тут бывший радист «Морро Кастл», некогда прославленный герой Америки Джордж Роджерс?

Уилльям Хаммель, несмотря на свой 83-летний возраст, был крепким, энергичным и весьма подвижным человеком. Слыл он за человека денежного, с припрятанной копейкой, которого никакой кризис не застанет врасплох. Целых 22 года он жил со своей 58-летней незамужней дочерью Эдит в Байонне, в доме №582 по Ист-авеню, которую любящие сокращения американцы обычно называли авеню И (avenue E). К лету 1953 г. Уилльям и Эдит решили переехать на жительство во Флориду — там у них имелись родственники, да и недвижимость была очень дёшева. Строительный бум во Флориде был ещё впереди, так что на деньги, вырученные от продажи дома в Байонне, можно было купить намного более просторное и удобное жильё.

Сказано — сделано. Хаммель продал дом и к 10 часам утра 19 июня 1953 г. отправился получать деньги в здание на углу 26-й стрит и Бродвея. Там помещалась финансовая компания под названием «First saving & loan association», через которую он проводил сделку по продаже дома. В дверях Уилльям столкнулся с выходившим Джорджем Роджерсом, которого хорошо знал. Роджерс был соседом Хаммеля, жил в доме напротив и был со стариком в столь хороших отношениях, что тот даже отдавал ему ключи от дома, когда уезжал из Байонны гостить к родственникам. Джордж и Уилльям поговорили немного в дверях и разошлись каждый своей дорогой. Примечательно, что об этой встрече впоследствии стало известно со слов самого Джорджа Роджерса — он совершенно не делал из неё тайны.

В кассе финансовой компании Уилльям Хаммель получил 2400 $ — это были деньги, депонированные на счёте до момента подписания купчей на дом. Кассир хорошо запомнил момент выдачи денег, по его словам сумма набралась из 3 или 4 банковских билетов достоинством 100 $; оставшаяся часть состояла из банкнот в 20 $. Банкнот другого номинала в выданной Хаммелю сумме не было. По официальной версии, кассир был последним человеком, видевшим Уилльяма Хаммеля живым.

В этом месте необходимо сказать, что 20 июня — то есть на следующий день — отец и дочь Хаммель собирались посетить родственников в городке Блумингтон, неподалёку от Байонны. Причём об этой поездке знал довольно широкий круг лиц, поскольку первоначально отъезд был запланирован на 16 число. В тот день уехать Хаммелям не удалось, поскольку деньги от продажи дома не поступили на счёт. Поэтому автобусные билеты были возвращены и куплены новые на 20 июня. В общем, все, связанные с Хаммелями люди (знакомые, соседи, молочник, разносчики газет) знали, что после 20 июня искать жителей дома №582 будет уже бесполезно.

Однако, в Блумингтоне отец и дочь Хаммель не появились. 24 июня родная сестра Уилльяма Хаммеля, проживавшая в Джерси-сити, имела телефонный разговор с роднёй из Блумингтона, по результатам которого стало ясно, что никто из них не знает о местонахождении Уилльяма и Эдит. Прошла ещё неделя, которая ясности не добавила, и, наконец, в Байонне появились два младших брата Уилльяма Хаммеля, принявшиеся наводить справки о судьбе последнего. Когда они обратились к Джорджу Роджерсу, тот рассказал им о встрече с Хаммелем в дверях финансовой компании утром 19 июня и дал незатейливый совет: «Господа, дело нечисто! Старик продал дом и наверняка имел на руках немалую сумму денег. А теперь никто не знает, где он находится. Ступайте-ка в полицию…»

В тот же день полиция Байонны завела розыскное дело по факту отсутствия без вести Уилльяма и Эдит Хаммель.

Предварительные опросы лиц, способных сообщить существенную информацию о местонахождении отца и дочери, дали следующую информацию: торговец газетами Джон Джозеф Смит, продававший газеты Уилльяму Хаммелю практически ежедневно на протяжении 20 лет, сообщил, что последний не покупал у него газет ни 19 июня, ни в последующие дни. Также Смит добавил, что начиная с 19 числа он не видел ни Уилльяма, ни его дочь Эдит. Сообщение это было тем более ценно, что киоск, в котором торговал Смит, находился неподалёку от дома Хаммелей на той же авеню Ист, и продавец мог видеть упомянутых лиц даже в тех случаях, когда они не подходили к нему непосредственно. Другими важными свидетелями оказались два мальчика, разносчики газет, которые стучались в двери дома №582 в 16:30 19 июня, чтобы отдать Уилльяму Хаммелю стопку подписных газет и рекламные буклеты. Дверь им никто не открыл. На следующее утро один из мальчиков вернулся к дому около 06:30 и вновь безуспешно стучался в запертую дверь. Наконец, следующими важными свидетелями стали кассир финансовой компании и Джордж Роджерс, сообщившие, что около 10 часов утра 19 июня Уилльям Хаммель появлялся в офисе финансовой компании «First saving & loan association».

Располагая этими сведениями, полиция Байонны запросила у окружного прокурора ордер на обыск дома Хаммелей. Таковой был немедленно получен, и уже вечером 1 июля 1953 г. группа полицейских в сопровождении братьев исчезнувшего Уилльяма вошла в дом №582 по авеню Ист. Там их ждали открытия, самые неприятные из всех возможных. На полу столовой первого этажа лежал хозяин дома, обезображенный как травмами, так и посмертным разложением то такой степени, что его не сразу можно было опознать. В замкнутом пространстве непроветриваемой комнаты при температуре за окном в дневные часы под 40°С посмертные изменения тканей развивались стремительно. Было ясно, что Уилльяму нанесли какие-то раны — об этом свидетельствовали высохшая лужа крови под трупом и многочисленные следы крови на предметах окружающей обстановки. Но сколько раз и чем именно ударили старика, понять при внешнем осмотре было совершенно невозможно. Впоследствии патологоанатомическое исследование показало, что Уилльям Хаммель был забит ударами молотка, которых ему нанесли примерно полтора-два десятка. Удары наносились с большой силой, череп погибшего оказался расколот на несколько десятков фрагментов. В качестве причины смерти коронер указал «открытую черепно-мозговую травму» — это означало, что кости черепа были деформированы до такой степени, что в ранах зиял мозг.

Обследование дома привело к обнаружению в спальне второго этажа трупа Эдит Хаммель. Тело погибшей находилось частично под кроватью, видимо, в момент нападения она пыталась туда забиться в поисках защиты. В качестве орудия убийства, как показала судебно-медицинская экспертиза, также был использован молоток. Характер преступления также полностью соответствовал тому, как был убит Уилльям Хаммель.

Едва только стало известно об обнаружении тел погибших, были возбуждены два уголовных дела — одно по факту убийства Уилльяма Хаммеля, второе — его дочери. Расследование дел вели помощники окружного прокурора Фрэнк Джимино и Уильям О'Брайен.

Орудие преступления найдено не было — это означало, что убийца унёс его с собою. Ввиду сильных гнилостных изменений в тканях судебные медики не смогли определить момент наступления смерти Уилльяма и Эдит. Исходя из косвенных соображений, следователи пришли к выводу, что преступление произошло в интервале между 10:00 и 16:30 19 июня (в 10 часов Уилльяма Хаммеля видели вполне здоровым в офисе финансовой компании, а в 16:30 ни он, ни его дочь уже не открыли дверь мальчишкам-газетчикам). Убийца не оставил очевидных следов своего пребывания на месте преступления; несмотря на обилие крови жертв, окровавленных отпечатков обуви и пальцев нападавшего найти не удалось. Это свидетельствовало о высокой степени самоконтроля преступника, его аккуратности и педантизме.

Жилище не имело явных следов ограбления или обыска. Тем не менее, 2400 $, полученные Уилльямом Хаммелем в кассе «First saving & loan association», исчезли. Денег в доме вообще найти не удалось, даже незначительных сумм, предназначенных для текущих расходов. Это наводило на мысль, что убийца обыск в доме всё же провёл.

Разбирая записи погибших и их домашнюю бухгалтерию, детективы сделали несколько любопытных открытий. Первое открытие было связано с обнаружением машинописного документа (который фигурировал в дальнейшем расследовании как «заявление», хотя, строго говоря, в нём автор ни к кому не обращался), из которого следовало, что в период с 1 мая 1947 г. по 3 ноября 1949 г. Уилльям Хаммель дал взаймы Джорджу Роджерсу 7 534,66 $. Это был безадресный текст, написанный в произвольной форме, не имевший подписи автора и каких-либо рукописных пометок. Текст был составлен в двух экземплярах, схожих по смыслу, но несколько различающихся формулировками. В последнем абзаце обоих экземпляров автор написал, что выдача денег Роджерсу была, возможно, неразумной и он испытывает постоянный страх из-за темпераментной спекуляции Роджерсом военным имуществом. Смысл абзаца казался довольно туманен, и было не совсем понятно, чего именно боялся автор — то ли самого Роджерса, то ли возможной потери денег из-за неудачных коммерческих сделок последнего. Но сам по себе факт написания подобного «заявления» показался следователям чрезвычайно важным. Вскоре после этого на втором этаже дома была найдена пишущая машинка, шрифт которой соответствовал шрифту обоих машинописных текстов. На основании этого был сделан вывод, что автором «заявления» действительно являлся погибший Уилльям Хаммель, кредитовавший Джорджа Роджерса и испытывавший по этой причине страх перед последним.

Вторым открытием явилось обнаружение в бумагах убитого Хаммеля конверта, в котором, судя по надписи, хранились чеки, полученные от Роджерса. Сами чеки исчезли, конверт был пуст, и установить, какая именно сумма была получена от Роджерса, не представлялось возможным. Однако, следствие сочло, что получение Хаммелем чеков от Роджерса является подтверждением истинности машинописных «заявлений».

Вооружённые этими открытиями, следователи выстроили версию, которая сразу же стала основной: бывший радист «Морро Кастл» убил своего старика-соседа с единственной целью не возвращать тому долг и завладеть деньгами, вырученными Уилльямом Хаммелем от продажи дома.

Уже 2 июля 1953 г. те самые полицейские, что накануне вежливо и заинтересованно беседовали с Роджерсом, постучались в двери его дома и предъявили ордер на обыск. Денег они не нашли, молотка со следами крови — тоже, зато отыскали серые брюки с застиранным бурым пятном. Брюки немедленно отвезли в криминалистическую лабораторию и потребовали провести анализ пятна как можно скорее. К вечеру ответ был готов — на брюках присутствовала кровь, но в столь незначительных количествах, что эксперт даже не смог определить, кому именно она принадлежит — человеку или животному. Тем не менее, обнаружение этого пятна послужило формальной причиной для ареста Джорджа Уайта Роджерса. Утром 3 июля 1959 г. на его запястьях защёлкнулись наручники, и никогда больше Роджерс не был свободным человеком.

Морис Коэн, адвокат, приглашённый Роджерсом, дал ему совет не отвечать на вопросы следователя во время досудебного расследования. Совет этот, надо признать, оказался крайне неудачным. Вообще же, отвлекаясь несколько от темы повествования, хочется заметить, что такие советы обычно дают адвокаты, не желающие глубоко вникать в суть дела и упорно выстраивать защиту своего клиента. Как свидетельствует судебно-следственная практика (в том числе и российская), отказ от дачи показаний со ссылкой на право не свидетельствовать против себя — это один из худших вариантов защиты. На первый взгляд может показаться, что сие отнюдь не так, но это дилетантский взгляд. Использование тактики отказа от дачи показаний автоматически заставляет думать, что человеку есть что скрывать и он не заинтересован в прояснении истинных обстоятельств расследуемого дела.

Бедолага Джордж Роджерс попался в упомянутую адвокатскую ловушку. Послушав плохой совет Мориса Коэна, он не стал отвечать на вопросы полиции и прокуроров Фрэнка Джимино и Уильяма О'Брайена. И совершил большую ошибку, поскольку ответы у него имелись. Может быть, не совсем правдивые, но зато такие, за которые не отправляют в тюрьму до конца жизни…

Тот факт, что Роджерс так тупо «подставился», лишь возбудил полицейских ищеек, взявших след (уж простите избитую метафору, но она очень подходит к месту). Следствие стало активно проверять финансовую деятельность Роджерса и, разумеется, отыскало много подозрительного. Прежде всего, выяснилось, что на трёх банковских счетах Роджерса лежали всего-то 20,88 $ и приходно-расходные операции по ним не совершались несколько лет. В период с 20 по 30 июня 1953 г. Роджерс потратил 1 006,51 $ на выплату кредитов, возврат долгов частным заимодавцам и различные покупки. А 30 июня в «Continental sales company» приобрёл военного имущества на 300 $, расплатившись тремя 100-долларовыми банкнотами. Последнее показалось следователям особенно подозрительно, поскольку было известно, что 3 или 4 таких банкноты в день своей смерти Уилльям Хэммель получил в кассе финансовой компании.

Наконец, последним «довеском» к обвинению Роджерса стал факт обнаружения в его доме пишущей машинки, которая, как оказалась, принадлежала убитому Хэммелю. Нет, это была не та машинка, на которой были отпечатаны оба экземпляра «заявления», а другая, почти новая, приобретённая Хэммелем примерно за месяц до гибели.

Этим, собственно, обвинительный материал против Джорджа Роджерса исчерпывался. Бывший радист «Морро Кастл» проходил обвиняемым сразу по двум уголовным делам, поскольку убийства отца и дочери расследовались независимо друг от друга. Ему даже предъявили для ознакомления два обвинительных заключения. Предполагалось, что Роджерс пройдёт через два судебных процесса. Однако на предварительных слушаниях судья удовлетворил ходатайство прокурора об объединении обвинений по двум расследованиям в одно двухэпизодное и согласился рассмотреть его в одном процессе. На суде Роджерс также продолжал отказываться от дачи показаний, предоставив адвокатам вести защиту так, как они посчитают нужным. В итоге присяжные заседатели признали Роджерса виновным по всем пунктам обвинения, и 24 сентября 1954 г. судья Пол Даффи (Paul J. Duffy) приговорил бывшего героя Америки к пожизненному заключению.

Воистину гримаса судьбы!

Ибо, как видно из разбора собранных следствием материалов, все обвинения против Роджерса строились на косвенных уликах. Никто не видел Роджерса 19 июня 1953 г. в одежде со следами свежей крови, никто не видел тогда же кровь на его руках или лице, никто не видел его с орудием убийства, и никто не находил окровавленный молоток среди его вещей или в его доме. Опытные адвокаты просто обязаны были отвести косвенные улики, показав несостоятельность обвинений, основанных на весьма сомнительных посылах. А в том, что доводы обвинения были весьма шатки, сомневаться не приходится — все они могут быть объяснены вне криминальной версии.

Чтобы убедиться в этом, повторим вкратце основные доводы обвинения и укажем в скобках их возможные опровержения.

— Важнейшим мотивом убийства послужило то, что Роджерс был должен Уилльяму Хэммелю 7 534,66 $, и последний, намереваясь покинуть навсегда Байонну, стал требовать возврата этого весьма крупного долга. (Но не будем забывать, что это был давний долг, образовавшийся более чем за три года до гибели Хэммеля. Роджерс его постепенно погашал на протяжении всего этого времени. На это однозначно указывает собственноручная надпись Хэммеля на конверте, в который он складывал чеки, получаемые от Роджерса. Нет оснований считать, что последний намеревался «кинуть» своего компаньона или не признавал долга).

— Погибший опасался Роджерса, о чём написал в обоих вариантах отпечатанного на пишущей машинке «заявления». (При этом следует отдавать отчёт в том, что происхождение упомянутого «заявления» весьма туманно. На нём нет надписей, сделанных рукой Хэммеля — только машинописный текст, который мог изготовить кто угодно. Даже если считать, что «заявление» отпечатано самим Хэммелем, то сделал он это задолго до смерти, поскольку старой пишущей машинкой «ремингтон» Уилльям некоторое время не пользовался. Как минимум за месяц до гибели он купил другую печатную машинку, найденную полицией в доме Джорджа Роджерса).

— Другим серьёзным мотивом убийства могло быть стремление Роджерса завладеть деньгами, которые Хэммель выручил от продажи собственного дома. Роджерс знал, что Уилльям Хэммель собирается навсегда покинуть Байонну и продаёт дом. А значит, Роджерс понимал, а возможно, и знал наверняка, что Хэммель перед отъездом будет иметь на руках значительную сумму наличных денег. (Но это, вообще, очень слабый аргумент! О том, что Хэммель собирается уезжать из города, знали многие — соседи, друзья, агенты по недвижимости и люди, приходившие на протяжении двух месяцев осматривать выставленный на продажу дом. Это, по меньшей мере, три десятка человек! Первоначально отъезд был намечен на 16 июня, но Хэммель не получивший денег за дом, был вынужден отложить своё убытие и сдать автобусные билеты. Он купил новые билеты на 20 июня, и если некие злоумышленники вели за ним слежку, они без труда могли понять, что именно к этой дате Хэммель рассчитывает получить на руки деньги от продажи дома. Роджерс был далеко не единственным, кто мог вести слежку за Хэммелем и сделать из анализа его поступков необходимые выводы.)

— На серых штанах Роджерса было найдено замытое кровавое пятно. Свидетель обвинения Пол Шефф утверждал, что видел Роджерса в этих штанах 19 июня. На следующий день, по словам того же Шеффа, Роджерс появился в штанах цвета хаки, в которых и ходил вплоть до своего ареста. (Но это, прямо скажем, вообще не доказательство. Кровавое пятно никого ни в чём не уличает, ведь судебно-медицинская экспертиза даже не установила, принадлежит ли эта кровь человеку: по мнению эксперта, кровь могла происходить и от животного. Серые брюки были далеко не новыми — им было почти три года, так что нет ничего удивительного в том, что они загрязнились. То, что Роджерс отправил в стирку грязные штаны и стал ходить в других, нет ничего подозрительного или указывающего на скрытую подоплёку.)

— Роджерс отчаянно нуждался в деньгах. На его банковских счетах не было денег, однако после гибели Уилльяма и Эдит Хэммель он потратил за 10 дней 1 006,51 $, а затем, 30 июня заплатил ещё 300 $ банкнотами по 100 $. Обвинение считало, что Роджерс тратил деньги, украденные с места преступления, ведь Уилльям Хэммель получил в день убийства 3 или 4 банкноты по 100 $ в кассе финансовой компании. (Это «доказательство» сродни предыдущему — оно ничего не доказывает. Многие американцы, уклоняясь от пристрастного внимания налоговых органов, предпочитали расплачиваться наличными и не держали больших сумм на банковских счетах. Хорошо известно, что в те годы многие мелкие предприниматели давали скидки клиентам, которые рассчитывались наличными — это позволяло занижать величину оборота и облагаемую налогами базу. Нет ничего удивительного в том, что Роджерс, подторговывавший мелким оптом, также стремился проводить сделки, используя наличные деньги, и избегал расчётов банковскими чеками. Из того, что на трёх его банковских счетах лежали всего-то 20 с небольшим долларов, вовсе не следует, что Роджерс не имел денег. Когда из-за просрочки платежа по кредиту «New-York bank» возбудил против него судебное преследование, он моментально отыскал нужную сумму и погасил долг. Платёж 30 июня 100-долларовыми банкнотами ни в чём его не уличает, поскольку номера банкнот, полученные Хэммелем, нигде не были зафиксированы. Этот факт суд должен был расценивать как обычное совпадение до тех пор, пока обвинение не доказало бы обратное.)

— Новая печатная машинке Уилльяма Хэммеля оказалась найдена в доме Джорджа Роджерса, что свидетельствовало о её похищении последним после убийства Уилльяма и Эдит Хэммель. (Это обвинение, честно говоря, вообще непонятно, поскольку тяжёлую машинку Уилльям Хэммель мог просто-напросто подарить соседу. В самом деле, не тащить же её в ручной клади автобусом? В любом случае, говорить о хищении, пока это не доказано уликами или свидетельскими показаниями, нельзя — презумпция невиновности ограждает Роджерса от голословных обвинений).

Автор далёк от того, чтобы категорично настаивать на невиновности Джорджа Роджерса. Вполне возможно, что тот действительно повинен в двойном убийстве своих соседей. Но вероятность того, что он не совершал приписанного ему двойного убийства, далеко не нулевая. Ко всем обвинениям, построенным на косвенных уликах, следует относиться с максимальной осторожностью — мировая история уголовного сыска знает просто поразительные примеры того, к сколь ошибочным результатам приводят они порой. Есть такие примеры и среди уголовных расследований, описанных в очерках моего сайта «Загадочные преступления прошлого» (навскидку можно назвать такие очерки, как «Дело Сэма Шэппарда», или «Ребёнок Линдберга» — каждый из них посвящён не только широко известной криминальной истории, но и чрезвычайно занимателен ввиду неоднозначности многих обстоятельств расследования).

Тем не менее, как было уже сказано, судья Пол Дафф 24 сентября 1954 г. отправил Джорджа Роджерса в тюрьму до конца его дней. Адвокаты осуждённого — Морис Коэн и Абрахам Миллер — пытались было сопротивляться: 21 мая 1955 г. они подали апелляцию в Верховный суд штата Нью-Джерси. Но документ, вышедший из-под их перьев, производит довольно странное впечатление. Вместо того, чтобы напирать на явные нарушения презумпции невиновности, которые ясно просматриваются в основных пунктах обвинения, адвокаты сосредоточили всю силу своего полемического задора на доказательстве неправомерности объединения двух расследований убийств в одном судебном процессе. В общем-то, логика защитников была понятна, ведь обвинение вообще не смогло отыскать мотивов убийства Эдит Хэммель и никак не доказало причастность к этому Джорджа Роджерса, но это была попытка добиться отмены приговора по чисто формальному признаку. Главной идеей апелляции было доказательство процедурного нарушения, причём далеко не принципиального и во многом надуманного. В общем, это был явно слабый ход защиты, и потому неудивительно, что 27 июня 1955 г. апелляция была отклонена, и Роджерс остался коротать свой век на нарах.

Там он и умер 10 января 1958 г. от инфаркта.

Читатель вправе поинтересоваться, почему такое внимание в очерке уделено истории убийства Уилльяма и Эдит Хаммель и последующего осуждения бывшего радиста «Морро Кастл»? Как это связано с таинственной историей пожара на лайнере, случившейся за два десятилетия до описываемых событий?

Дело в том, что, по мнению американских писателей Томаса Галлахера и Хэла Бартона, связь между этими событиями самая что ни на есть прямая. По их мнению, двойное убийство Хэммелей демонстрирует криминальные наклонности Джорджа Роджерса и его асоциальность, до поры хорошо скрываемую. То есть выводы делаются весьма далеко идущие. И Галлахер, и Бартон в своих книгах, изданных с интервалом в 14 лет, отстаивают версию, согласно которой Роджерс являлся пироманьяком и поджёг «Морро Кастл». Версия эта считается ныне в США почти что общепринятой, а официальное заключение Комиссии Департамента торговли, расследовавшей трагедию, расценивается как субъективное, недостоверное и политически ангажированное.

Что же заставило думать Галлахера и Бартона, будто Роджерс страдал ненормальной тягой к огню? Биография радиста изложена нами довольно подробно выше, но имеет смысл повторить «этапы большого пути» предполагаемого пироманьяка. В 1920 г. Роджерс стал свидетелем пожара на военно-морской базе в Ньюпорте, в 1929 г. — он свидетель пожара по месту своей работы в радиокомпании, в 1934 г. происходит прославивший Роджерса пожар на «Морро Кастл», а в 1935 г., наконец, сгорает его радиомастерская в Байонне. Ещё через три года — в 1938 г. — происходит странная история с взорвавшимся подогревателем воды для аквариума, а в 1953 г.- погибают, забитые молотком соседи Роджерса — Уилльма и Эдит Хэммель. Похоже ли это на жизненный путь пироманьяка?

Честно говоря, не очень.

Современная судебная медицина определяет пироманию как «синдром душевной болезни, проявляющийся в патологической страсти к поджогам (без злого умысла). В основе лежит ненормальное или нарушенное развитие структуры личности, а сами акты поджога нередко стимулируют половое удовлетворение» (Ю.А.Неклюдов «Судебная медицина», справочник, Москва, издательство «Дрофа», стр. 357). Очень ёмкое и точное определение, в котором каждое слово значимо. Оно ясно указывает на два принципиальных момента, которые необходимо иметь в виду при постановке диагноза «пиромания» — связь этого отклонения с периодом формирования личности (то есть подростково-юношеским возрастом) и половым удовлетворением. Пиромания в основе своей — сексуальное отклонение, хотя подавляющее большинство нормальных людей не увидит ни малейшей связи между фактом поджога и половым влечением поджигателя. Тем не менее, такая связь существует, и истинные пироманьяки получают полное сексуальное удовлетворение только во время пожара. Для них любая форма секса — лишь суррогат того возбуждения и удовлетворения, которые они получают, наблюдая за пожаром. Именно из-за этого пироманьяки и занимаются поджогами.

Строго говоря, следует различать две разновидности этой девиации — т.н. «транзитную» пироманию и истинную. Под «транзитной» понимается пиромания, ставшая на время увлечением (как правило, в молодые годы), но не закрепившаяся как постоянная модель получения сексуального удовлетворения. Иначе говоря, склонность к пиромании оказывается замещённой (или вытесненной) другим сексуальным отклонением (для нас неважно, каким), которое в большей степени удовлетворяет потребности больного. Истинная же пиромания из детско-юношеского увлечения поджогами перерастает в настоящее, всепоглощающее занятие, которому маньяк всецело подчиняет свою жизнь. Считается, что истинная пиромания сопровождает больного через все периоды его жизни и ослабевает лишь с падением потенции в пожилом возрасте.

Чтобы составить представление о том, каковы настоящие пироманьяки, можно обратиться к истории печально известного калифорнийского поджигателя Джона Леонарда Орра (John Leonard Orr). Его пример тем более интересен для нас, что Орр написал книгу о жизни пироманьяка, становлении его увлечения и реальных поджогах. Хотя книга, точнее, рукопись, имеет вид художественного произведения в стиле «криминальный дневник», её автобиографический характер не вызывает сомнений, и она даже фигурировала на одном из судебных процессов в качестве улики, изобличающей Орра. Итак, родившийся в апреле 1949 г. Джон пытался поначалу устроиться в полицию, но не прошёл психологический тест и… завербовался в пожарную охрану.

Начиная с 1974 г. Орр методично трудился на ниве борьбы с огнём, выстраивая свою карьеру в пожарном ведомстве. Начав с работы рядовым пожарного расчёта в пожарной охране Глендейла, пригорода Лос-Анджелеса, Джон со временем дорос до чина капитана, получил звание эксперта и перешёл в отдел расследования умышленных поджогов. Орр отправил за решётку множество поджигателей — как пироманов, так и банальных страховых мошенников, вознамерившихся посредством поджога поправить своё материальное положение. Орр писал статьи и заметки в профильные журналы, консультировал правоохранительные органы и страховые компании, проводил тренинги для молодых пожарников как из Глендейла, так и из других регионов страны. Орр нередко давал интервью журналистам, не спрашивая на то санкции руководства, и это не вызывало нареканий, поскольку Орр был тем человеком, которому доверяли, чьё мнение ценили. В общем, к 1984 году это был уже уважаемый член общества, большой специалист в своей области.

Однако помимо «глянцевой биографии» Джона Орра существовала и другая, истинная, рисующая облик совсем другого человека. С момента начала своего полового созревания Орр увлёкся поджогами — испытанное при виде открытого огня возбуждение приводило при последующих актах мастурбации к очень сильным оргазмам. Психологическая связь «огонь-оргазм» приобрела устойчивый характер, и поджоги вытеснили прочие формы сексуальной активности. Устроившись в пожарную охрану, Орр никогда не брал отпуска и не просил отгулов — он буквально горел на работе (уж извините за игру слов!). Он тяготился обычным для молодых мужчин времяпровождением, и если вступал в контакты с женским полом, то делал это только в силу необходимости. Довольно долго поджоги Орра носили сравнительно безопасный характер. Он уезжал подальше от населённых мест и разводил костры на пустошах, поджигал мусорные свалки, брошенные строения. Но «безопасные пожары» постепенно снижали степень возбуждения, пироманьяку требовалось всё больше и больше адреналина. К этому же его подталкивала и постепенно падавшая с возрастом сексуальная потенция. В 1984 г. (то есть в возрасте 35 лет) Орр точно «слетел с катушек» и принялся устраивать поджоги в различных городах и населённых пунктах Калифорнии. Кроме того, к этому моменту Орр уже стал капитаном и чувствовал себя довольно уверенно: само звание пожарника выводило его из круга подозреваемых.

По разным экспертным оценкам считается, что Джон Орр в период 1984 — 1991 гг. осуществил от 1 тыс. до 3 тыс. успешных поджогов во многих десятках городов южной и центральной Калифорнии. Если в силу каких-то причин поджигатель не получал необходимой «дозы возбуждения», скажем, в силу того, что пожар быстро тушили, он тут же осуществлял новый поджог. Так, например, 10 октября 1984 г. Джон Орр с интервалом в 1 час произвёл поджоги трёх магазинов. В одном из них — магазине строительных и хозяйственных товаров сети Ole’s — в пламени погибли 4 человека, в том числе и мальчик 2,5 лет. Кстати, торговой сети Ole’s досталось от Орра немало, тот на протяжении нескольких лет сжёг более 30 её магазинов по всей Калифорнии, некоторые из которых поджигал дважды. Три поджога в день вовсе не являлись личным рекордом Джона Орра, установлено, что, по крайней мере, один раз — 27 марта 1991 г. — он всего за 2,5 часа осуществил 5 поджогов магазинов и крытых автостоянок. Общий ущерб от пожаров в тот день превысил 30 млн.$! Осреднённо, в период 1984 — 1991 гг. Орр устраивал 1—2 поджога в населённых пунктах в неделю, при этом не переставая поджигать кустарники и траву в незаселённых районах штата. После ареста Джона Орра, произведённого 4 декабря 1991 г., число возгораний на территории Калифорнии упало более чем на 90%!

Пироманьяк, разумеется, не мог действовать совсем незаметно для окружающих. Уже с 1987 г. в распоряжении правоохранительных органов, пытавшихся расследовать случаи поджогов, имелись довольно полные описания облика предполагаемого пиромана, его автомашины и даже частичные отпечатки пальцев! Последние были обнаружены на не полностью сгоревшем самодельном приспособлении, использованном для поджога. Следователи предполагали, что поджигатель может быть пожарником, поскольку нередко места возгораний локализовались в районах тех населённых пунктов, где проводили свои слёты работники пожарных ведомств.

Зная всё это, Орр предпринимал активные меры самозащиты. Так, он перекрасил свою синюю автомашину, чей цвет и марка стали известны из показаний свидетелей, в зелёный цвет. Пироманьяк стал возить с собою несколько комплектов одежды и переодеваться после начала пожара, чтобы не быть узнанным свидетелями, видевшими его перед появлением огня. Определённую опасность для него представляло то обстоятельство, что для поджогов он пользовался приспособлениями одного и того же типа и при этом демонстрировал такие же приспособления на семинарах работников пожарных служб. А это невольно наводило на мысль о крайне ограниченном числе лиц, посвящённых в специфику имевших место поджогов. Орр изящно решил эту проблему, рассказав журналистам, как именно осуществляются поджоги в Калифорнии, он даже пошёл на то, что продемонстрировал перед телекамерами способ изготовления приспособления с временной задержкой появления открытого пламени. Это было грубейшим нарушением служебной этики и прямым нарушением тайны следствия, но таким шагом Джон Орр резко расширил круг потенциальных подозреваемых — теперь он мог утверждать, что поджигатель просто-напросто видел данную телепрограмму и копирует увиденное. Исключительно удачно для Орра складывалась до поры ситуация с идентификацией отпечатков его пальцев на обнаруженном приспособлении для поджога. Дважды эти отпечатки направлялись в криминалистические лаборатории для сличения с отпечатками пальцев пожарных, входивших в круг подозреваемых, и дважды эксперты не идентифицировали их, хотя дактилоскопическая карта Орра в обоих случаях была в их распоряжении! Лишь третья экспертиза, проведённая в лаборатории ATF (Bureau of Alcohol, Tobacco, Firearms and Explosives — Бюро по контролю за оборотом алкоголя, табака, оружия и взрывчатых средств), доказала идентичность отпечатков пальцев поджигателя отпечаткам Орра.

За капитаном пожарной охраны правоохранительные органы некоторое время вели слежку, что помогло вскрыть многие странности его поведения и дало существенный материал для доказательства обвинения в суде. Как было упомянуто выше, 4 декабря 1991 г. Орра арестовали, а 31 июля следующего года ему уже вынесли первый приговор: Джон был признан виновным в трёх поджогах, за каждый из которых он получил по 10 лет тюремного заключения. По приговору суда подсудимый мог ходатайствовать о досрочном освобождении и, в принципе, уже через 3—4 года Орр мог оказаться на свободе. Следствие, однако, не собиралось ограничиваться достигнутым результатом — пироманьяка продолжали проверять на возможную причастность к тысячам других поджогов в Калифорнии. Помимо саморазоблачительной рукописи Орра, существенную помощь обвинению оказал и видеоархив преступника. Последний включал в себя 150 видеокассет, отснятых Орром во время пожаров, с сопутствующими комментариями. Из просмотра этих плёнок следовало, что Орр зачастую оказывался на местах пожаров ранее местных пожарных. На вопрос, как ему удавалось узнать о предстоящем пожаре ещё до того, как тот начинался, удовлетворительного ответа Джон Орр так и не дал.

Сознавая тяжесть своего положения, бывший капитан-пожарник 24 марта 1994 г., во время второго судебного процесса, пошёл на судебную сделку — он признал свою вину ещё в восьми поджогах, получил за них ещё 10 лет тюремного заключения, но предыдущий приговор к 30 годам тюрьмы заменялся 10-летним. Таким образом, по двум приговорам Орр получал суммарно 20-летнее тюремное заключение с возможностью досрочного освобождении по отбытии половины срока (то есть начиная с 2002 г.). Преступник мог подумать, что отделался малой кровью, но правоохранительная система готовила ему неприятный сюрприз: в 1998 г. начался третий судебный процесс, на котором пироманьяка обвинили в поджоге 10 октября 1984 г. строительного магазина, явившимся причиной гибели 4 человек. Разъярённый Орр отказался от сделки 1994 г., дезавуировал собственное признание в восьми поджогах и заявил о своей полной невиновности. Но этот демарш оказался пустым сотрясением воздуха и мало ему помог. В конечном итоге он был приговорён судом к пожизненному заключению без права подачи прошения о помиловании, плюс к этому остались в силе прежние приговоры к 20-летнему заключению.

Первоначально Джон Леонард Орр содержался в тюрьме Калипатрия (Calipatria), в Калифорнии. После осуждения он дал несколько интервью, в которых утверждал, что стал жертвой заговора. Дактилоскопическая экспертиза якобы подделана, найденные в доме видеокассеты с отснятыми сценами калифорнийских пожаров — это служебные материалы, а рукопись, написанная от лица «поджигателя-пожарного» — не более чем литературный труд. В тюрьме в адрес Орра поступали угрозы от других заключенных и в начале XXI столетия он был переведён в тюрьму в местечке Сентинела (Centinela), где и содержится поныне.

Теперь, когда у нас перед глазами есть образчик настоящего пироманьяка, можно попытаться сравнить с ним Джорджа Роджерса и понять, насколько они схожи.

Итак, что же характерно для пироманьяка, какие черты поведения отличают его от обычного человека?

— Пиромания начинается как юношеское увлечение огнём, как одно из проявлений девиантного поведения в период полового созревания. Транзитную пироманию можно видеть у многих психопатов, сформировавшихся впоследствии как серийные убийцы и насильники. Однако свидетельств тому, что Джордж Роджерс ещё в подростковом возрасте демонстрировал тягу к поджогам, не существует. По версии Галлахера, на Роджерса мог оказать неизгладимое впечатление пожар на военно-морской базе Ньюпорт в 1920 г., но к тому моменту Джорджу уже было 19 лет, а это слишком поздний возраст для формирования сексуальных пристрастий (и соответственно, пиромании).

— Пироманьяк — это человек, стремящийся к одиночеству, проводящий много времени без свидетелей, надолго пропадающий из поля зрения коллег по работе и друзей. Подобное уединение ему требуется для поиска подходящих мест поджогов, их планирования и осуществления. Джон Орр, по рассказам его коллег, почти не работал в кабинете, он постоянно колесил по подведомственной территории на автомашине, причём в одиночестве (он очень не любил напарников и любыми путями стремился от них отделаться). Кстати, именно его склонность ездить в одиночку и привлекла к нему первоначально внимание следователей — поездки в одиночку были одним из критериев отбора подозреваемых. Важно отметить, что Орр сознавал подозрительность такого поведения и стремился произвести впечатление «своего в доску» парня: он был общителен в компании, легко шёл на контакт, имел множество знакомых. В этом отношении Джорджа Роджерса можно считать полной противоположностью Орра: Роджерс был немногословен, малообщителен и флегматичен. Он не имел тяги к перемене мест, был домоседом, любил читать либо заниматься мелкими слесарными работами в домашней мастерской.

— Если попытаться характеризовать психический тип пироманьяка, то можно сказать, что это сангвиник либо холерик, его психика подвижна, восприимчива. Как и многие люди, вынужденные скрывать свои девиантные наклонности, пироманы интересуются мнением о себе окружающих, они стремятся поддерживать однажды выбранный имидж и испытывают тревогу при одной только мысли о возможном разоблачении. При этом пироманьяки очень любят разговоры о пожарах, причём не только о тех, которые сами устраивают, но и о пожарах вообще (они неспособны скрыть свой интерес к этой теме, хотя в состоянии понять, что такое поведение их демаскирует). Орр являлся выраженным холериком, именно из-за его неспособности управлять собственным настроением и повышенной тревожности он не прошёл психологические тесты при попытке устроиться на работу в полицию. К Роджерсу данная характеристика совершенно не подходит — это был флегматик, мало заботившийся о том, какое впечатление он производит на окружающих. Роджерс мало интересовался своим внешним видом, был неряшлив в одежде, имел избыточный вес, никогда не пытался казаться лучше, чем он есть на самом деле. Он с неохотой вспоминал о своём подвиге во время пожара на «Морро Кастл» и как будто тяготился просьбами рассказать о тех событиях.

— Во время пожара пироман сохраняет удивительное в глазах окружающих спокойствие и самообладание. Он не покидает место, откуда можно следить за распространением огня, не поддаётся панике, если таковая возникает, но в борьбе с огнём не участвует. Наблюдение за огнём — это важнейший элемент поведенческого стереотипа пироманьяка, ради возможности видеть сильное и опасное пламя он и затевает поджог. Как видно, поведение Джорджа Роджерса во время пожара на «Морро Кастл» совершенно не соответствовало данному условию. Роджерс всё время находился в радиорубке, ни на минуту не покидая её для того, чтобы посмотреть, как горит корабль. Он не покинул своё место даже в условиях сильного задымления отсека и потерял сознание от отравления продуктами горения. Это совершенно нетипичное для пироманьяка поведение.

— Как и многие психопаты, пироманьяки почти всегда создают и бережно хранят коллекцию психологически значимых для них предметов. Подобное «коллекционирование» позволяет психопатам вновь и вновь переживать моменты, доставившие им удовольствие в прошлом. Для серийного насильника, например, это могут быть мелкие вещи его жертв, для пиромана — предметы, связанные с устроенными им пожарами. Для Орра заменителем подобной коллекции было огромное собрание видеозаписей, сделанных им на местах поджогов. Но нет никакой информации о том, чтобы нечто похожее на подобную коллекцию было найдено в доме Джорджа Роджерса во время обысков полицией его жилища в 1938 и 1953 гг..

— Пироманьяки всегда имеют под рукой ненужные им, но полезные при разведении огня предметы. Джон Орр, например, покупал и всегда носил с собою сигареты, хотя сам не курил. Тлеющие сигареты он использовал как устройство временной задержки при изготовлении из подручных материалов простейшего «механизма поджигания». Пока сигарета тлела и прогорала до фильтра, он успевал покинуть место предстоящего пожара. В автомашине Орра были найдены все компоненты, необходимые для изготовления поджигающего устройства из подручных средств: спички, блокноты с плотной бумагой, резинки. Джордж Роджерс не курил и не носил с собою предметов, которые могли быть использованы для получения открытого пламени;

— Являясь в сексуальном отношении ненормальными, пироманьяки тяготятся половыми отношениями с другими людьми. В принципе, для получения наивысшей сексуальной разрядки им вообще не нужен партнёр. Впрочем, они способны вступать в брак с целью имитировать нормальные отношения, но социальная мимикрия даётся этой категории довольно тяжело. Почти всегда семейная жизнь истинных пироманьяков заканчивается крушением, причём в глазах жены пиромана это крушение выглядит совершенно необъяснимым. Джон Орр был женат, но расстался с женою, которая характеризовала его во время следствия как «холодного мужчину, но отнюдь не импотента». Джордж Роджерс, напротив, был женат, и нет никаких свидетельств его сексуальных отклонений.

Как видно, радист «Морро Кастл» совершенно не подходит под типаж истинного пироманьяка. Ну, никак Джордж Роджерс не влезает в тот «кафтан», что пошил ему журналист Галлахер. Причём — интересный момент — помимо перечисленных выше, есть ещё несколько соображений, заставляющих категорически не согласиться с версией Галлахера и его обвинениями в адрес Джорджа Роджерса.

Во-первых, можно не сомневаться в том, что если бы Роджерс действительно являлся пироманом и на самом деле убил своих соседей Уилльяма и Эдит Хаммель, то картина преступления оказалась бы совсем не такой, какой её обнаружили 2 июля 1953 г. полицейские. В распоряжении «преступника» Роджерса имелись почти две недели (с 19 июня, когда отец и дочь Хаммель были убиты, по 2 июля, когда их тела были обнаружены). За это время истинный пироманьяк имел возможность подготовить и осуществить замечательный поджог, способный уничтожить практически все следы преступления. Для истинного пироманьяка огонь — родная стихия, он знает обо всех премудростях поджогов лучше любого пожарного, поскольку знания свои он заработал ценою проб и ошибок, если точнее, поджогов и ожогов… Он знает, как обеспечить высокотемпературное горение, как в закрытом помещении поджигать бензин без взрыва, как обеспечить тление без появления открытого пламени. Для пироманьяка — это мир его интересов, тут он всё знает назубок, подобно тому, как игрок на тотализаторе знает наизусть таблицу футбольного чемпионата. Если бы Роджерс был пироманьяком, он бы гарантированно сжёг тела Уилльяма и Эдит Хеммель и довёл бы останки до такой степени разрушения органики, что никакой судебный медик не обнаружил бы следов ударов молотком. Кроме того, не надо упускать из вида, что во время пожара происходит обрушение несущих конструкций стен и потолков, а потому ни один судебный медик не удивится, если вдруг из-под углей на пепелище извлекут останки с проломленными головами… что вы хотите, ведь стены рушились, потолки обваливались! В общем, если сказать коротко, Роджерс, будь он действительно пироманьяком, сумел бы осуществить двойное убийство Уилльяма и Эдит Хэммель таким образом, чтобы оно выглядело как несчастный случай при пожаре.

Во-вторых, существуют серьёзные сомнения в том, что радист Джордж Роджерс физически мог устроить поджог на борту «Морро Кастл». Здесь нам самое время припомнить о том, что лайнер конструктивно был выполнен так, что рабочая и пассажирская зоны разделены по всему периметру и почти не имели взаимных проходов. Районы обитания и отдыха туристов были отделены глухими переборками от тех участков палуб, где жили, питались и работали члены команды. Это была очень разумная идея, дабы всякая шушера, перепачканная машинным маслом, не крутилась под ногами господ-миллионеров и их длинноногих любовниц… Если говорить по существу, то между так называемыми «пассажирской» и «рабочей» зонами существовали всего три перехода (один из них — по «капитанскому» коридору, то есть мимо каюты капитана). Эти переходы перегораживались дверями, закрываемыми на ключ, ключи передавались старшим офицерам команды, заступавшей на вахту (трюмной команды, группы движения и группы управления). Рядовой член команды просто физически не мог перейти из машинного отделения и прогуляться по шлюпочной палубе (той, которая называлась «А»), поскольку соответствующий проход перекрывался запертой дверью. Как говорится, близок локоть, да не укусишь!

Кто-то может усомниться в действенности упомянутых правил, дескать, гладко было на бумаге… Но в материалах Комиссии Департамента торговли есть замечательные материалы, подтверждающие факт перекрытия проходов между зонами непосредственно в ночь трагического пожара. О чём идёт речь? В частности, о показаниях матроса Реджинальда Робертса, едва не погибшего в ночь пожара. Его рассказ настолько интересен, что на нём следует остановиться особо.

Робертс, родом из небольшого городка Йонкерс (Yonkers), на юго-востоке штата Нью-Йорк, мог считаться опытным матросом. До пожара он уже два года проплавал на «Морро Кастл», хорошо знал матчасть и слыл за спокойного, рассудительного человека. В ночь пожара он находился в машинном отделении лайнера на «собачьей» вахте (или «сучьей», как говорят иные моряки), самой тяжёлой с точки зрения человеческой физиологии — с 00:00 до 04:00 часов. В 03:10 в машинное отделение повалил дым, затягиваемый внутрь корабля вентиляцией с верхней палубы. Старший вахты, третий инженер Стэмпер, отправил Робертса будить спящих в своих кубриках моряков и выводить их наружу. Выводить — заметьте! — через машинное отделение, поскольку прямым ходом выйти наверх они не могли! Реджинальд вошёл в служебный лифт (не пассажирский!) и двинулся было наверх, но… произошло обесточивание корабельных систем, и лифт застрял в шахте между палубами. Разжав створки дверей лифта, Реджинальд увидел, как горит настил палубы, на которой находились кубрики команды. Дым, словно в дымовую трубу, затягивало в шахту лифта. Чтобы не задохнуться, Робертс лёг на пол кабины и прижался ртом к дверной щели. Он был уверен, что умрёт от отравления угарным газом в кабине, и так бы, наверняка, и случилось, но лифт неожиданно пришёл в движение и стал плавно спускаться под действием собственного веса. Видимо, из-за разогрева направляющих в шахте «поплыла» смазка, покрывавшая их, коэффициент трения заметно понизился, и тормоза перестали держать вес кабины. В общем, через какое-то время Робертс спустился обратно в машинное отделение и сообщил старшему смены, что до членов команды, отдыхавших от вахты, он добраться не смог.

Третий инженер Стэмпер принял единственно верное в этой ситуации решение и объявил подчинённым, что им предстоит покинуть машинный зал. Встав цепочкой, крепко держась друг за друга, чтобы не потеряться в кромешной темноте, матросы двинулись к выходу. Стэмпер ключом отпер дверь (!), обеспечивавшую выход на лестницу, и моряки проникли на палубу «D». Не зная, что им делать далее, большая группа моряков из трюмной команды набилась в одну из кают на этой палубе. Сквозь иллюминаторы они имели возможность видеть прыгавших с верхних палуб людей и слышали крики находившихся в воде. Никто из моряков не рисковал покидать относительно безопасное убежище, казалось, им удастся пересидеть таким образом весь пожар, но судьба распорядилась иначе. Когда в каюту стал поступать дым из-под палубного настила, моряки поняли, что пора уходить дальше. После блужданий по палубам горящего лайнера моряки прыгнули-таки в океан, захватили одну из шлюпок, куда их не хотели пускать другие члены команды, и, подобрав из воды 5 женщин, уплыли в сторону берега.

Что же стало с теми моряками, которых Реджинальд Робертс неудачно попытался предупредить в самом начале пожара? У них ведь не было ключа, при помощи которого они могли проникнуть в пассажирскую часть лайнера и выйти наружу, так неужели все эти моряки погибли? Вовсе нет! Не все члены экипажа спали, а потому свободные от вахты моряки смогли быстро сориентироваться в происходящем. Они не стали уходить в пассажирскую зону через машинный зал, поскольку не знали, какова обстановка там, а поступили гораздо прагматичнее. Эта часть команды ушла в кормовую часть «Морро Кастл» и покинула лайнер через огромные грузовые люки по левому борту (они хорошо различимы на фотографиях «Морро Кастл», сделанных у пляжа в Эшбари-парк).

Как видно, Джорджу Роджерсу, если только он действительно задумал поджечь шкаф в салоне письменных принадлежностей, было вовсе не просто попасть в это помещение. Как член команды он не имел доступа на пассажирскую палубу «В» и не имел права выдавать себя за пассажира, переодеваясь в «штатский» костюм. Его внешность была хорошо узнаваема — высокий рост и избыточный вес сильно его демаскировали. Он почти четыре года плавал на «Морро Кастл», и его знала вся команда, по крайней мере, визуально. В ночное время фигура одинокого человека, бродящего по хорошо освещённым коридорам лайнера, не могла бы не привлечь внимание любого, кто увидел бы его. Пусть Роджерса не опознали бы сразу, но его необычные приметы с неизбежностью привели бы к тому, что радист попал бы в число подозреваемых. И Роджерс — будь он действительно поджигателем — не мог не осознавать этого. Попытка незамеченным подняться на палубу «В», пройти коридором мимо пассажирских кают, заложить воспламеняющее устройство в шкаф и, опять-таки, незамеченным вернуться обратно представляется не просто слишком усложнённой, но и нереализуемой практически. Думается, что если бы Роджерс действительно задумал осуществить поджог корабля, то сделал бы это куда более простым, эффективным и доступным в его положении способом. А именно — он бы осуществил поджог какого-либо технического помещения вроде склада расходных материалов, где хранились масляные краски, ветошь, доски и прочая мелочь, необходимая для мелкого текущего ремонта. И для усиления эффекта запустил бы немного горючего материала в вентиляционные каналы — это гарантировало бы моментальную панику на нижних палубах.

Автор надеется, что ему удалось убедительно доказать, что Джордж Роджерс не являлся пироманьяком и не устраивал поджог «Морро Кастл». Кстати, никто в этом Роджерса и не подозревал вплоть до выхода в 1959 г. книги Галлахера.

Но если лайнер сжёг не Роджерс, то кто?

Ответ намного более очевиден, чем можно подумать, он буквально лежит на поверхности. Проблема лишь в том, что официальные власти, занимавшиеся расследованием, не пожелали его озвучить. Разберёмся, что же это за ответ и почему так странно повели себя должностные лица, в беспристрастности которых нам неизбежно придётся усомниться.

Как известно, штаб Мировой Революции помещался в Москве в маленьком неприметненьком особнячке князей Шаховских на улице Моховая, д.6. Именно там куролесило то «чёртово колесо», что вошло в мировую историю под названием Коминтерн. Подчёркивая особую роль Коминтерна в подготовке Мировой Революции, архитектор Владимир Евграфович Татлин, один из создателей конструктивизма, по личному указанию товарища Сталина даже проектировал гигантский небоскрёб под условным названием «Дом Коминтерна», которому предстояло дополнить ансамбль другого здания-колосса — «Дома Советов». К счастью, Мировая Революция не пришла, и дом-огрызок, которому предстояло стать её штаб-квартирой, так и не обезобразил столицу. Но сама идея подобной стройки является прекрасным свидетельством той особой роли, которая отводилась Коминтерну небожителями из кремлёвского Политбюро в 30-е гг. прошлого столетия.

Что же это была за роль?

После бесславных провалов «пролетарских революций» в первой половине 20-х гг. (в 1923 г. — в Германии и Болгарии, в 1924 г.- в Эстонии, Румынии, Болгарии, плюс к этому — неоднократные попытки «революций» в Китае силами тамошней Компартии) Коминтерн сосредоточился на планировании и осуществлении операции гораздо более скромных масштабов и более утилитарных по своему целеполаганию. Прежде всего, коммунисты всех стран мира, поверившие в сталинский лозунг о «победе социализма в одной отдельно взятой стране», превратились в кадровый резерв советских разведок, как по линии ОГПУ-НКВД, так и военной. (До февральской 1942 г. реорганизации, в результате которой родилось Главное разведывательное управление (ГРУ) Генерального штаба, советская военная разведка сменила множество названий и переподчинений — от 8 до 10, смотря как считать, поэтому не будем сейчас углубляться в эту софистику.) Другим важным направлением работы Коминтерна явилось идеологическое обеспечение и пропаганда по всему миру внешнеполитических акций Советского Правительства. По команде из Кремля газеты национальных компартий дружно принимались то активно пропагандировать «советские мирные инициативы», то устраивали дружную травлю «троцкистской своры», то воспевали «успехи коллективизации и индустриализации первой страны рабочих и крестьян». Помимо этих довольно очевидных и ныне широко известных функций Коминтерна, существовала и ещё одна, старательно замалчиваемая и непризнаваемая коммунистами всех времён и народов, а именно — организация и проведение акций устрашения и личной мести, другими словами, террора. И поскольку террор этот всесторонне поддерживался Страной Советов (деньгами, оружием, техническими средствами, невыдачей террористов с территории СССР), то вполне уместно говорить о государственном терроризме Советского Союза, претворяемом в жизнь руками головорезов из Коминтерна.

О масштабах развязанной СССР террористической войны против капиталистических стран можно судить лишь по косвенным признакам, поскольку все архивы, связанные с этой войной, остаются и поныне абсолютно закрыты для исследований. Выше уже упоминался чудовищный теракт, направленный на физическое уничтожение болгарского царя, когда в Софии в соборе Александра Невского было дистанционно подорвано взрывное устройство, убившее 125 человек (сам объект посягательства, как это часто бывает, остался жив).

Но такого рода акции следует признать всё же исключительными. Для того, чтобы составить представление об истинном коминтерновском терроре, обыденном и повседневном, можно вспомнить другую историю, гораздо более показательную. В августе 1931 г. два молодых немецких коммуниста — Эрих Циммер и Эрих Мильке — застрелили Пауля Анлауфа, начальника 7-го участка управления полиции Берлина.

Операция была подготовлена депутатами рейхстага от Компартии Гансом Киппенбергером и Гейнцом Нойманом, видными коминтерновцами. Нойман, кстати, несколько лет провёл в СССР и был лично знаком с товарищем Сталиным и даже поддерживал с ним личную переписку (интересно было бы ознакомиться с оной, особенно в контексте поддержки Советским Союзом террористических акций за рубежом, но сие не дано нашему поколению!). Во время нападения на Анлауфа коминтерновские боевики Циммер и Мильке убили ещё одного полицейского, а кроме того, ранили третьего, открывшего ответный огонь по нападавшим. Убийц вывезла из Берлина на собственном автомобиле Теа Киппенбергер, жена упомянутого выше депутата рейхстага Ганса Киппенбергера. Она доставила боевиков до бельгийской границы, которую они пересекли самостоятельно. Затем, уже в Антверпене, получив новые документы, они поднялись на борт советского судна. Далее последовало плавание в Ленинград, пребывание в СССР, обучение в секретной школе Коминтерна и новые секретные задания. Кстати, если кто не догадался, Эрих Мильке, застреливший 9 августа 1931 г. Пауля Анлауфа — это тот самый «боец невидимого фронта», который в ноябре 1957 г. возглавил Министерство Государственной безопасности ГДР («Штази»).

Какое отношение имеет незримая борьба Коминтерна с «акулами империализма» к истории «Морро Кастл»?

Как представляется автору, самое непосредственное. Под крылом Коминтерна была создана и эффективно работала более 10 лет одна из самых эффективных террористических организаций, следы которой можно отыскать в новейшей истории — так называемая «группа Волльвебера». Упомянутая «группа» называлась так по фамилии своего руководителя, моряка германского военного флота, а впоследствии — депутата немецкого рейхстага Эрнста Волльвебера, бежавшего из страны после прихода к власти Адольфа Гитлера. В 20-х гг. прошлого века Волльвебер провёл два года в СССР, изучая методы разведывательной и диверсионной работы, и стал в этих весьма специфических областях деятельности настоящим профессионалом. Эрнст Волльвебер создал и возглавил Международный Союз Моряков, отделения которого были разбросаны по портовым городам всего мира — от Осло до Кейптауна и от Монтевидео до Шанхая. Это был своеобразный профсоюз, не признающий национальных границ и законов — организация помогала морякам в трудоустройстве ссужала их деньгами, выступая в роли своеобразной «кассы взаимопомощи», выплачивала пособия семьям в случае гибели моряка и так далее. Международный Союз Моряков принципиально дистанцировался от местных профсоюзов, и поэтому работодатели обычно охотно брали на работу кандидатов, предлагаемых организацией Волльвебера. Юридически Союз оформился в 1932 г., но первые его ячейки стали создаваться и активно функционировать ещё в 1929 г.

Эрнст Волльвебер, разумеется, не был альтруистом и возню по созданию Международного Союза Моряков затеял вовсе не потому, что его сильно беспокоило материальное положение семей погибших моряков. Созданная им организация явилась ширмой, прикрываясь которой действовали низовые ячейки разветвлённой разведывательно-диверсионной сети, осевшей во всех крупных портовых городах мира. В первый раз Международный Союз Моряков «прокололся» осенью 1934 г., когда один из боевиков Волльвебера был схвачен при попытке пронести взрывное устройство на борт корабля и во время последовавшего расследования дал разоблачительные показания.

Гестапо готовилось к похищению Волльвебера и его нелегальному вывозу из Копенгагена, но товарищи из Коминтерна и НКВД опередили противника и обеспечили Эрнсту переправку в СССР. Впоследствии Волльвебер вновь выехал на Запад и в 1941 г. загремел-таки на нары — его «расшифровала» контрразведка Швеции и арестовала по обвинению в организации многочисленных диверсий против судов нацистской Германии. Нацистский МИД требовал выдачи Волльвебера, того же самого добивался и Советский Союз. Шведские власти раздумывали, видимо, высчитывая политические дивиденды от сделки с той или другой стороной.

Но лучше бы шведам было не связываться с товарищем Волльвебером, ибо за него всегда могли отомстить его единомышленники и соратники! Что в конечном итоге и произошло: 17 сентября 1941 г. загорелся стоявший у пирса эсминец шведских военно-морских сил «Гётеборг», огонь с него перекинулся на стоявшие рядом эскадренные миноносцы «Класс Угла» и «Класс Хорн», в результате чего все три корабля полностью выгорели, пришли в негодность и выбыли из состава флота. Это были крупнейшие потери шведского военного флота в 20 столетии (правда, ради исторической правды стоит упомянуть, что затонувший у пирса «Гётеборг» шведы впоследствии подняли, отремонтировали и ввели в состав флота). Шведские власти усвоили преподанный им болезненный урок, и Волльвебер не был выдан нацистам, благодаря чему сохранил жизнь и в послевоенное время даже стал Министром госбезопасности социалистической ГДР (в 1953—57 гг.).

Впрочем, все эти занимательные события будут происходить много позже, а в первой половине 30-х гг. никто не связывал международную организацию Волльвебера с разнообразными актами саботажа на судах по всему миру. Тогда был отмечен прямо-таки феерический всплеск аварийности на кораблях торгового и пассажирского флотов самых разных стран мира, совершенно необъяснимый с точки зрения статистики и не имевший аналогов в мировой истории морской техники. Перечислим только самые громкие из таких аварий. В марте 1929 г. на новейшем германском трансатлантическом лайнере «Европа», почти готовом к передаче заказчику, вспыхнул пожар. Огонь невозможно было погасить силами пожарных, и колоссальный корабль, водоизмещением почти 50 тыс. тонн пришлось затопить у пирса, затем поднять и отстроить заново.

В результате ввод лайнера в строй был задержан более чем на 10 месяцев. В феврале 1930 г. во время стоянки в порту Нью-Йорка загорелся и сел на грунт немецкий лайнер «Мюнхен», водоизмещением 14,7 тыс. тонн. (Его, как и «Европу», подняли, восстановили и ввели в строй. «Мюнхен» получил новое имя — «Генерал Штойбен» — и был окончательно уничтожен советской подводной лодкой С-13 под командованием Александра Маринеско в ночь на 10 февраля 1945 г.). В июне 1930 г. во время стоянки в порту Гамильтон на острове Бермуда сгорел новый — 1927 г. постройки — английский лайнер «Бермуда». Едва только японские войска осенью 1931 г. вторглись в Манчжурию, начались неприятности на кораблях японцев — за три последних месяца 1931 г. на маршруте Роттердам-Токио погибли в результате пожаров два японских грузопассажирских судна.

В мае 1932 г. во время своего первого рейса сгорел роскошный французский лайнер «Жорж Филиппар», совершивший плавание на Дальний Восток и возвращавшийся обратно в Марсель. В ходе этого рейса корабль доставил японцам большое количество ценных военных грузов — оптические приборы, новейшие французские радиостанции и прочие. На корабле несколько раз начинался пожар, особенно опасным было возгорание во время стоянки в Шанхае. Тогда огонь затушили, но в выгоревшем отсеке был найден труп моряка, китайца по национальности, который попал в состав экипажа по протекции Международного Союза Моряков. На обратном пути во Францию на борту «Жоржа Филиппара» восемь раз срабатывала пожарная сигнализация, в основном в вечернее и ночное время, и, в конце концов, в интересах пассажиров некоторые её шлейфы были отключены. Пожар, имевший фатальные последствия, начался в 01:35 16 мая 1932 г. в Аденском заливе. Источник огня, по показаниям свидетелей, находился в электросиловом щите, но сообщение о задымлении поступило на мостик лишь в 02:10. Менее чем через четверть часа вышел из строя дизель-генератор, и корабль остался без электричества (напрашиваются прямые аналогии с «Морро Кастл», не правда ли?). Корабельная радиостанция передала сигнал SOS всего пять раз, никто этот сигнал в радиоэфире не разобрал. Запасной дизель-генератор запустить не удалось, и людям на судне явно грозила судьба мяса на барбекю. Ситуация усугублялась тем, что экипажу удалось спустить всего 6 шлюпок из 22 (один из спущенных ботов остался пустым).

Помощь пришла, откуда не ждали — огонь в море увидели работники маяка на мысе Гвардафуй, они-то и передали в радиоэфир сообщение о терпящем бедствие судне. К горевшему кораблю устремились танкер «Советская нефть», а затем английский грузовой корабль «Контрактор» и уже после 6 часов утра — английский «Махсуд». Советские моряки подняли 4 бота с людьми и большую группу оставшихся на корабле лиц вместе с капитаном Полем Виком. Число погибших на «Жорже Филиппаре» в точности не было установлено, по разным оценкам таковых насчитывалось от 70 до 100 человек.

Все сомнения в существовании разветвлённой диверсионной сети, действующей в интересах Коминтерна, пропали после начала Гражданской войны в Испании. По оценкам фашистских спецслужб, примерно на 20% кораблей, занятых поставками оружия и техники войскам генерала Франко, происходили взрывы и пожары. Причём национальная принадлежность судов значения не имела — горели германские, итальянские, шведские, бразильские, польские корабли. 9 апреля 1938 г. люди Волльвебера устроили пожар на новейшем польском лайнере «Стефан Баторий», водоизмещением более 14 тыс. тонн, который на пути в Испанию зашёл в Копенгаген. Там-то диверсанты Волльвебера и передали на борт лайнера мину с магниевым порошком, срабатывавшую от нагрева и не нуждавшуюся в часовом механизме. Корабль был построен в 1935 г. в Италии для эксплуатации на линии Гдыня-Нью-Йорк и считался флагманом пассажирского флота Польши.

В том, что к пожару на «Батории» приложили руку товарищи коммунисты из числа соратников Волльвебера, не может быть ни малейших сомнений, поскольку об этом прямо написал в своих воспоминаниях Павел Анатольевич Судоплатов, «главный диверсант Советского Союза». Дословно рассказ его выглядит так: «По пути, отправляясь на встречу с Коновальцем, я проверил работу сети наших нелегалов в Норвегии, в задачу которых входила подготовка диверсий на морских судах Германии и Японии, базировавшихся в Европе и используемых для поставок оружия и сырья режиму Франко в Испании. Возглавлял эту сеть Эрнст Волльвебер, известный мне в то время под кодовым именем „Антон“. Под его началом находилась, в частности, группа поляков, которые обладали опытом работы на шахтах со взрывчаткой. Эти люди ранее эмигрировали во Францию и Бельгию из-за безработицы в Польше, где мы и привлекли их к сотрудничеству для участия в диверсиях на случай войны. Мне было приказано провести проверку польских подрывников. Волльвебер почти не говорил по-польски, однако мой западноукраинский диалект был вполне достаточен для общения с нашими людьми. С группой из пяти польских агентов мы встретились в норвежском порту Берген. Я заслушал отчёт об операции на польском грузовом судне „Стефан Баторий“, следовавшем в Испанию с партией стратегических материалов для Франко. До места своего назначения оно так и не дошло, затонув в Северном море после возникшего в его трюме пожара в результате взрыва подложенной нашими людьми бомбы.»

Павел Анатольевич ошибся в одном — «Стефан Баторий» не затонул, корабль был восстановлен и с началом Второй Мировой войны интернирован Великобританией. Кстати, впоследствии этот лайнер участвовал в совершенно секретной операции по вывозу британского золотого запаса в Канаду — это было проделано на случай возможной оккупации Великобритании фашистскими войсками. В послевоенное время «утопленный» Судоплатовым лайнер был возвращён Польше и плавал под флагом ПНР более 10 лет.

Ну, а что же с «Морро Кастл»? Какие резоны могли иметь коминтерновские «бойцы невидимого фронта» для уничтожения американской «яхты для миллионеров»?

Вообще-то, никаких особых резонов им и не требовалось. В чёрно-белом мире коммунистической идеологии не было места полутонам, и нравственные оценки подменялись классовыми. А с классовыми оценками, как мы знаем, всё очень просто — «кто не с нами, тот против нас»! «Классовая ненависть» была таким же естественным элементом мировоззрения настоящего коммуниста-интернационалиста, как и «классовое чутьё», «классовое правосознание» и «классовая справедливость». На основании упомянутой «классовой ненависти» можно было выкалывать глаза царским портретам и расстреливать лики на иконах — без всякой практической пользы и смысла, просто «по велению сердца». Быдло, которому чувства гуманности и сострадания заменило «классовое чутьё», знало наперёд, что все женщины на борту «Морро Кастл» — проститутки, а все мужчины — либо капиталисты, либо «наймиты капитала» (разница невелика!). Одного этого было достаточно для того, чтобы обосновать необходимость хорошенько запалить корабль.

Но помимо такого, чисто умозрительного довода, как «классовая ненависть», существовали куда более практичные соображения в пользу целесообразности теракта на борту лайнера.

В этом очерке уже был дан краткий анализ политической ситуации в Соединённых Штатах во время трагедии, разыгравшейся на «Морро Кастл». Небывалое для этой страны гражданское противостояние реально грозило стабильности общества, а коммунисты, как мы хорошо знаем, при любом удобном случае старались разжечь внутренние противоречия в любой из капиталистических стран. Во всех странах и во все времена Коминтерн провозглашал солидарность с бастующими и всячески подталкивал профсоюзы к более радикальным мерам «классовой борьбы». Любые акции солидарности — сбор пожертвований, бойкот товаров, митинги и тому подобные — активно пиарились коммунистической прессой по всему миру. И пожар на крупном американском корабле мог послужить серьёзным предупреждением американским властям воздерживаться от применения силы против бастующих. Напомним, сами бастующие весьма активно бесчинствовали, благо профсоюзы Восточного побережья были подконтрольны итальянским мафиозным кланам из Нью-Йорка и Филадельфии и зачастую действовали как самые настоящие бандитские шайки. Сковать активность правоохранительных органов в борьбе с ними было бы очень неплохо — с точки зрения Коминтерна, разумеется. Теракт на таком роскошном корабле, как «Морро Кастл», не вызвал бы протеста рядовых коммунистов, но мог оказаться эффективной акцией устрашения государственной власти.

В том, что это была именно «акция устрашения», которая преследовала цель не причинить максимальный урон, а лишь напугать «Власть предержащих», нас убеждает место и время трагедии. В самом деле, пожар начался лишь в 20 милях от входа в фарватер нью-йоркской гавани — для «Морро Кастл» это всего 1 час хода! Корабль уже находился в зоне видимости с берега… Да, пожар мог напугать и экипаж, и пассажиров, сотворить большой скандал, привлечь к себе внимание журналистов и политиков — и всё это было очень хорошо с точки зрения инициаторов поджога. Но погубить лайнер он никак не мог, поскольку был устроен вне зоны устройств и механизмов, важных для управления и жизнеобеспечения корабля. Кроме того, поджигатели не использовали взрывчатку, а потому изначально не причинили совершенно никаких разрушений. Примерно так могли рассуждать инициаторы этой акции, принимая решение о поджоге.

Однако расчёт террористов не оправдался, и рядовая «акция устрашения» обернулась настоящим кошмаром. Новейшая пожарная сигнализация оказалась отключена, а водяные магистрали, для экономии ресурса корабельных систем, оказались без напора. Поэтому пожар тушить было просто-напросто нечем, и ущерб от него оказался по-настоящему чудовищным — 134 человеческих жизни и гора искорёженного металла, не подлежащая восстановлению.

Вся совокупность обстоятельств, связанных с последним рейсом «Морро Кастл», убеждает нас в том, что причина случившегося — отнюдь не тривиальное возгорание шкафа с письменными принадлежностями, который, вообще-то, как мы уже выяснили, никак не мог воспламениться сам собою. Пожары на других американских кораблях, также произошедшие в ночь с 8 на 9 сентября 1934 г. в Карибском бассейне, указывают на чётко скоординированные действия группы людей, действовавших по общему плану. Путаница в документах лиц, якобы поднявшихся на борт «Морро Кастл» в Гаване, представляется чем-то более серьёзным, нежели обычная небрежность персонала. Ведь кто-то же предъявил документы Памелы Шарротт, которые были зарегистрированы в судовой росписи, в то время как сама Памела осталась в Гаване. Ведь исчез без следа таинственный Гарри Липскомб, прошедший таможенный контроль в Нью-Йорке, но так и не поднявшийся на борт «Морро Кастл» перед отплытием лайнера в последний круиз (скорее всего, поднявшийся, но уже под другим именем). Ведь кто-то же стрелял из пистолета во время пожара, но кто именно и в кого, так и осталось невыясненным. В истории с пожаром на «Морро Кастл» сохраняются многочисленные «зоны умолчания», и думается, что это неспроста — ответственные американские должностные лица прекрасно поняли, с чем они имеют дело. Не случайно ведь на протяжении 14 дней по требованию руководителя ФБР Гувера действовал запрет на авиасообщение с Гаваной, и американским кораблям рекомендовали не заходить в кубинские порты. Чего боялись американцы? Терактов и провокаций, которые могли устроить кубинские троцкисты и коммунисты для демонстрации солидарности с бастующими американскими рабочими.

И вот ведь интересное совпадение — 22 сентября 1934 г. забастовка профсоюза текстильщиков Восточного побережья закончилась полным поражением бастующих, а на следующий день — 23 сентября — Гувер снял запрет на авиаперелёты в Гавану!

Тут возникает вполне обоснованный вопрос: почему причастные к расследованию причин пожара официальные лица не вскрыли упомянутые «области умолчания», не назвали вещи своими именами, а напротив, как будто бы даже постарались замаскировать истинные причины возгорания, списав случившееся на совершенно нереальное самовоспламенение писчей бумаги в шкафу? Думается, тут работали соображения политической целесообразности. Выше уже упоминалось, что 1934 г. явился годом лавинообразного роста торговли Соединённых Штатов и Советского Союза, лишь незадолго перед тем установивших дипломатические отношения (в ноябре 1933 г.). Масштабные заказы для «сталинской индустриализации», за которую Советский Союз расплачивался золотом, были очень важны для промышленности США, неспособной преодолеть тяжкую пору «Великой депрессии». Особенно радужными казались перспективы такой торговли — наркоминдел Литвинов в ноябре 1933 г. официально заявил представителям американской деловой и финансовой элиты, что СССР готов обеспечить заказ на американские товары и оборудование в размере 500 млн.$ в год. Это была колоссальная сумма для того времени! (Желающие могут пересчитать её в «современные» доллары через цену золотого эквивалента: унция золота в 1934 году стоила 35$, а в августе 2023 года, на момент публикации данного очерка на книгоиздательской платформе «ридеро» — примерно 1950 $. Таким образом, «сталинские» 500 млн.$, обещанные Литвиновым, равны сегодняшним 27,9 млрд.$ в год.) Поставить под удар отношения со столь ценным партнёром из-за пожара на каком-то там океанском лайнере было бы верхом политического неблагоразумия. Скажем мягко, американская деловая элита закрывала глаза и не на такие пустяки. В те же самые годы американцы поддерживали мексиканского диктатора Плутарко Кальеса, допускавшего порой весьма антиамериканские эскапады, но при этом абсолютно управляемого северным соседом.

Помимо финансовой заинтересованности в перспективах развития отношений с СССР, определённую роль могли сыграть и чисто прагматические соображения психологического характера. Ко второй половине 1934 г. американское ФБР уже добилось впечатляющих успехов на ниве борьбы с преступностью. К тому времени были пойманы или уничтожены многие гангстеры, получившие общенациональную известность. А руководитель Бюро, Джон Эдгар Гувер, умело пиарил эти успехи где только мог — уже работала общенациональная радиопрограмма «Час лаки страйк», каждый день рассказывавшая простым американцам о конкретных операциях «джи-менов», а журналист Кортни Купер вовсю кропал свою бесконечную сагу о ФБР. (В период 1933—1940 гг. он настрочил 24 отдельных рассказа, три романа и 4 киносценария о героических буднях специальных агентов.) И вот на фоне этого бесконечного благостного рапорта о победах и удачах вдруг признать собственный провал и полную неспособность противостоять агентам «невидимого» Коминтерна?! Надо было быть сумасшедшим, чтобы предложить такое всемогущему Гуверу! Для руководителя Бюро расследований такой исход событий явился бы просто-напросто личным оскорблением.

Наивным американцам предстояло убедиться в том, сколь всемогуща и всеохватна советская разведка ещё очень нескоро — для этого должна будет закончиться Вторая Мировая война, и советский шифровальщик Игорь Гузенко должен будет в сентябре 1945 г. передать канадцам целый портфель с неуничтоженными шифроблокнотами ГРУ, посредством которых будут прочитаны многие шифротелеграммы 40-х гг. Они-то и лишат господина Гувера многих иллюзий насчёт собственного всеведения и могущества. Но осенью 1934 г., подчеркнём, до этого было ещё очень и очень далеко.

Наконец, мог иметь место ещё один момент, который нельзя не принять во внимание. Вполне возможно, что расследование прокурора Мартина Конбоя всё же вышло на истинных виновников пожара на «Морро Кастл». В принципе, это можно было сделать, основываясь на тщательном изучении соответствия списка лиц, находившихся на борту лайнера, с фактическим наличием этих людей (либо наличием их трупов). Общее число исчезнувших и ненайденных людей (возможно, унесённых океаном или вообще не попавших на корабль) не превышало 4 человек, то есть количественно списочный состав (так называемая «судовая роспись») довольно хорошо соответствовал фактическому наличию лиц, снятых с «Морро Кастл» либо поднятых из воды. Тщательным изучением их анкетных данных и дактилоскопированием можно было всех их проверить. Ведь в любом случае речь идёт о сотнях людей, а не десятках тысяч или миллионах. То есть задача с точки зрения оперативной проверки вполне посильная. Нельзя исключить того, что ФБР совместно с Министерством юстиции «вычислило» возможных агентов Коминтерна либо очень точно очертило круг потенциальных подозреваемых. Но все подозреваемые погибли в ходе пожара либо пропали без вести, и потому судить банально оказалось некого.

Можно было объявить на всю страну, что «Морро Кастл» сожгли агенты Коминтерна, но привычного американцам happy end’а за этим не следовало. Кого судить? Кого разоблачать? Сталина в Кремле? Так он формально «был не при делах», как были «не при делах» Молотов, Литвинов, Мануильский, Ягода и прочая интернациональная сволочь из Москвы. А про Волльвебера тогда никто и знать толком ничего не знал, самому Судоплатову он был известен лишь под псевдонимом «Антон». Потому, даже нащупав коминтерновскую диверсионную ячейку, американское правосудие ничего не получало для публичного судебного процесса. Все соображения — предположительны, улики — косвенны, мотивация — неочевидна, «классовая ненависть» — недоказуема. Именно поэтому абсолютное большинство судебных процессов по «шпионским делам» либо проводилось в особом закрытом режиме (что в СССР, что на Западе — разницы принципиальной нет), либо получало оформление в виде особой сделки с правосудием, после чего следовал «размен» «наших разведчиков» на «ваших шпионов». Когда говорят о таких «разменах», обычно имеют в виду историю с обменом Пауэрса на Абеля, но на самом деле примеров таких «сделок разведок» много больше. Причём проводились они не только с участием советских разведслужб, но и между западными, например, между гестапо и английской MI-6 ещё до начала Второй Мировой войны. Впрочем, сейчас мы рискуем погрязнуть в таких дебрях истории мировых разведок, которые совсем уж никак не относятся к истории катастрофы на «Морро Кастл».

Завершая своё краткое и далеко неполное исследование, автор напоследок хочет лишь отметить, что, по его мнению, в 1934 г. в США были люди — они есть и поныне, — вполне осведомлённые об истинной причине пожара на «Морро Кастл». Но в силу самых разных причин их возможности по огласке результатов засекреченного расследования ФБР и Министерства юстиции равны ныне нулю и будут оставаться таковыми ещё долгие годы. По мнению автора, так будет продолжаться до тех самых пор, пока в Российской Федерации будут оставаться секретными все материалы о подрывной деятельности против стран Запада как Коминтерна вообще, так и «сети Волльвебера» в частности. Раскрытие информации в этом вопросе может быть только взаимным.

Тем более, что остаются серьёзные подозрения относительно диверсионных операций советской госбезопасности против кораблей стран НАТО во время войны на Корейском полуострове в 1950—1953 гг. Судоплатов в своих воспоминаниях написал, что вопрос о диверсиях на кораблях США рассматривался Сталиным, и несколько диверсионных групп даже прибыли на территорию Соединённых Штатов из Латинской Америки. Но Сталин, согласно версии Судоплатова, санкции на уничтожение кораблей военно-морских сил США так и не дал, поэтому возможности МГБ по проведению диверсий остались не востребованы. Между тем, имеется информация, что на двух британских авианосцах в конце 1950 г. были обнаружены однотипные мины с магниевым порошком и термически чувствительными взрывателями, подобные тем, которые использовались диверсантами «сети Волльвебера». Мины не были «самоделками», а представляли собой изделия фабричного производства. Их принадлежность никогда не была установлена, и за прошедшие годы никто не принял на себя ответственность за подготовку пожаров на борту английских военных кораблей.

Что же остаётся у нас в «сухом остатке»?

Автор надеется — и верит, что убедил в этом читателей — что радист «Морро Кастл» Джордж Роджерс не поджигал лайнер. Может быть, он действительно убил Уилльяма и Эдит Хэммель, возможно, он совершал какие-то иные преступления — это не является предметом рассмотрения настоящего очерка — но Роджерс точно не поджигал свой лайнер, и во время пожара этот человек действительно вёл себя как настоящий герой. Не забывайте — отравленный угарным газом, он отказался покинуть корабль и вместе с капитаном в числе 12 человек всё время оставался на баке. Его ботинки прогорели до дыр, потому что палуба была раскалена от бушевавшего внизу пламени… Какие ещё нужны доказательства личного мужества этого человека?

Ушедший в небытие почти семь десятилетий тому назад «Морро Кастл» остался в памяти потомков классическим примером технической загадки, не получившей в своё время должного объяснения. Автор постарался доказать, что загадка эта химерическая, эфемерная, несуществующая. Корабли уходят от причала, оставляя чувство недосказанности и расставания. Их провожают в морской туман, в темноту и ветер… но их и встречают, пусть даже через много десятилетий, без всякой тайны, мистики и лжи.

Это просто закон жизни.

1938 год. Удивительная история Нормы Микс

Что может быть лучше отдыха в кругу душевных друзей после напряжённой трудовой недели? В пятницу 2 сентября 1938 года супруги Микс — Уилльям и Норма — пригласили к ужину соседей и в непринуждённой обстановке отметили окончание очередной трудовой недели.

Миксы проживали в сельскохозяйственном поселении Рио Осо (Rio Oso) в южной части округа Саттер (Sutter), в штате Калифорния. В тех местах люди владели землями на протяжении уже нескольких поколений, все знали друг друга и в целом жили зажиточно и спокойно. Урожай в том году обещал быть очень хорошим, Великая депрессия отступила, и по всем прикидкам калифорнийские фермеры должны были неплохо заработать, даже больше, чем в минувшем году. Хотя прошлый 1937-ой год был во всех отношениях успешен, Миксы, например, погасили все кредиты и весной 1938 года на оставшиеся деньги купили новенький «plymouth» с радиоприёмником — это было шикарное приобретение по меркам того времени! В общем, поводы для посиделок с соседями в ту пятницу имелись, и все эти поводы были очень хороши!

В гостях у Миксов были две пары — они встали из-за стола синхронно за несколько минут до 11 часов вечера. После коротких проводов гости покинули дом. Уилльям и Норма приступили к уборке, но буквально через две или три минуты колокольчик у входной двери звякнул. «Кто-то что-то забыл! Я сейчас открою!» — выкрикнула Норма мужу и поспешила к двери.

Однако в дом вошли отнюдь не соседи… Двое дурно пахнущих мужчин в грязной одежде с пистолетами в руках появились в гостиной и приказали Уилльяму и Норме лечь на пол. Это была их первая команда. Была и вторая — они приказали не смотреть на них, пообещав убить того, кто станет таращиться. После этого они связали Уилльяму и Норме руки за спиной. Верёвки, использованные для связывания, неизвестные принесли с собой.

Некоторое время незваные гости ходили по дому, открывая шкафы и выдвигая ящики. Они явно искали, чем поживиться и, очевидно, нашли! Во всяком случае после их пребывания исчезли кое-какие мелкие предметы, находившиеся в легкодоступных местах — пара золотых медальонов, мужские часы «луковица», набор из семи декоративных слоников из золота.

В принципе, грабители вели себя довольно спокойно и даже мирно — не избивали владельцев дома, не унижали их и не запугивали. Обойдя комнаты, они вернулись в гостиную, и, казалось, на этом всё и закончится — ребятки спокойно уйдут со своей добычей, и Миксы отделаются небольшим испугом и неприятными воспоминаниями.

Но — нет! В действительности именно теперь всё и началось…

Поставив Норму на ноги, один из грабителей сообщил Уилльяму, что «заберёт» её с целью получения выкупа. Заплатить надо будет 15 тыс.$, деньги надлежит подготовить к полудню субботы, по смыслу сказанного можно было заключить, что речь идёт о завтрашнем дне. О способе передачи денег фермер будет уведомлен дополнительно. Закончив свой непродолжительный, но очень мрачный монолог, мужчина вывел женщину за дверь, и через несколько секунд за окном взревел мотор — это второй преступник завёл двигатель принадлежавшего фермеру новенького «plymouth» -а. Оказалось, что пока один из грабителей озвучивал требования Уилльяму Миксу, второй открыл автомашину ключами, найденными на кухне.

Едва только грабители умчались в темноту, владелец фермы вскочил на ноги. Уилльям потратил пару минут на то, чтобы перерезать ножом связанные руки, после чего бросился к телефону. Преступники перерезали телефонный провод прямо возле аппарата, и владелец фермы восстановил соединение обычной скруткой проводов. В течение последующих пяти минут он оповестил о случившемся как службу шерифа, так и ближайших соседей. Те в свою очередь стали звонить другим соседям, и уже через полчаса перед домом Миксов собралась толпа взволнованных граждан с берданками и пистолетами всевозможных калибров. Появились и владельцы собак, обученных идти по следу.

Оставалось только взять след.

Впрочем, к тому времени возле дома уже появились и люди шерифа. И не только они — подъехали также сотрудники полиции штата, затем подтянулись люди из офиса окружного прокурора. Спустя около полутора часов со времени похищения прибыли сотрудники управления ФБР в городе Сан-Франциско. В середине ночи появились высокопоставленные руководители правоохранительного сообщества штата — Гарри Вилкокс (Harry Wilcox), начальник Бюро расследований штата (State Bureau of Investigation — не путать с Федеральным бюро расследований, это совершенно разные структуры!) и Раймонд Кейто (E. Raymond Cato), начальник дорожной полиции. Об окружном прокуроре Лойде Хьюитте (Loyd Hewitt), наверное, и говорить особо незачем — тот в течение 3 сентября посещал ферму дважды. Также на ферме безотлучно находились две дочери Миксов — это были взрослые замужние женщины, которые на некоторое время оставили свои дома и приехали в Рио Осо для того, чтобы поддержать отца в эти исключительно трудные часы.

Помимо собственно расследования, первоочередной задачей «законников» явилось успокоение разгневанной общественности в лице вооружённых фермеров. В ранние часы 3 сентября, ещё до восхода солнца, представители шерифа несколько раз выходили ко всё увеличивавшейся толпе и сообщали, что никакого преследования по горячим следам не будет и быть не может, поскольку следов преступников нет — они уехали на автомашине. По этой причине собаки не понадобятся — и, вообще, всем лучше разойтись и лечь спать.

Накал агрессии понемногу спал, и часть вооружённой публики разъехалась по домам. Но лишь для того, чтобы оставить оружие и, прихватив с собой бутерброды и кофе в термосах, с первыми лучами солнца снова приехать к дому Миксов. Надо сказать, что толпа зевак круглосуточно стояла перед домом на протяжении нескольких последующих дней. Эти люди не разъезжались даже на ночь — они ложились спать в машинах. Среди этих людей находились не только фермеры округа Саттер, но и большая группа репортёров местных газет и радиостанций. Число таковых достигало 40—50 человек.

Итак, что показали первые результаты расследования?

Первая мысль, которая посещала головы всех должностных лиц, работавших по этому делу, касалась, разумеется, возможной виновности в произошедшем хозяина фермы — Уилльяма Микса (William R. Meeks). Обстоятельства случившегося до некоторой степени выглядели подозрительными — Уилльям не был избит и, по его же собственному признанию, он не оказывал сопротивления грабителям… Кроме того, особого материального ущерба преступники не причинили… Пропажу мелких предметов ещё следовало доказать, причём сам же владелец фермы признавал их сравнительную малоценность — долларов 150, может, чуть более — для состоятельного фермера подобный ущерб следовало признать несерьёзным! Отсюда рождалось вполне обоснованное предположение: не явилось ли похищение Нормы обычной мистификацией, призванной замаскировать убийство жены?

Такого рода подозрения имели право на существование, но они были отметены в первые же часы расследования. Во-первых, очень позитивные характеристики как самому Уилльяму, так и его жене дали все знавшие их люди. Норма Вэрнок Микс (Norma Warnock Meeks) была доброй, работящей и любящей женой, поддерживавшей мужа во всех его начинаниях — такая женщина не стала бы источником семейных проблем. Норме исполнилось 55 лет, она на 6 лет была младше Уилльяма. Последний не чаял в супруге души, и, вообще, о нём говорили как о мужчине доброжелательном, очень спокойном и работящем. Никакого мрачного бэкграунда вроде бытового насилия, алкоголизма, каких-либо сексуальных вывихов семья не имела. Поэтому вариант в духе «седина в бороду, бес — в ребро» можно было исключить.

По крайней мере так казалось на первый взгляд.

Окружной шериф Берт Аллрей (Bert Ullrey) ориентировал своих людей на розыск автомашины Миксов. Шериф совершенно справедливо предположил, что обнаружение похищенной автомашины укажет место, в котором преступники пересели вместе с похищенной женщиной в собственную машину. И место это не должно находиться далеко от фермы, ведь преступникам до нападения надлежало подойти к дому Миксов пешком. Сколько они могли пройти пешком: милю? две? три? Три мили — это немногим менее 5 км, вряд ли преступники прошли пешком более, значит, именно в этом радиусе и надлежало искать брошенный автомобиль.

Следует отдать должное шерифу — он дружил с логикой. И уже ранним утром 3 сентября, по прошествии всего семи часов со времени похищения Нормы, угнанный автомобиль был найден. Преступники, желая скрыть хорошо знакомый местным жителям новенький «plymouth», загнали автомашину Миксов под мост на окраине небольшого городка Шеридан (Sheridan) [с числом жителей в то время не более 450 человек]. Шеридан находился на территории соседнего округа Плейсер (Placer county). Расстояние от точки угона автомашины до места её обнаружения немногим превышало 10 км. Выйдя из машины Миксов, они, по-видимому, пересели в другую, поджидавшую их неподалёку. К сожалению, следов этого транспортного средства найти не удалось, и это, конечно же, было очень досадно. Однако под мостом были найдены кое-какие другие следы, прямо скажем, неожиданные!

На некотором удалении от брошенной машины находилось костровище с непрогоревшими ветками, палками и… деталями женской одежды. Переворошив костёр и внимательно осмотрев прилегавшую к нему площадку, люди шерифа отыскали несгоревшие остатки бюстгальтера, довольно длинный подол женского платья и часть женского пояса для подвязывания чулок. Следует иметь в виду, что в те времена пластмасса не применялась для изготовления деталей одежды — в женских бюстгальтерах использовался китовый ус, а в поясах для чулок — пуговицы из кости животных, обычно коров. Причём такие пуговицы своим видом и способом крепления к одежде отличались от рубашечных. Эти детали не уничтожались в открытом огне и были легко узнаваемы, поэтому не следует удивляться тому, что в углях костра можно было отыскать детали, указывавшие на то, что именно в этом костре сжигалось.

Что могла означать находка сожжённой одежды? Похищенную женщину переодели в другую одежду? Или раздели донага? Или вообще ничего?

Дабы не плодить излишных сущностей, сразу внесём ясность — Уилльям Микс, осмотрев предъявленные ему фрагменты женской одежды, усомнился в том, что они имеют отношение к похищению его жены. Дело заключалось в том, что Норма в момент появления преступников была облачена в бордово-красное платье, а под мостом оказалось найдено тёмно-синее. Кроме того, обнаруженная под мостом ткань выглядела повреждённой гниением, что свидетельствовало о длительном пребывании на открытом воздухе — возможно, полгода, возможно, более.

Уже в первой половине дня 3 сентября на ферму Миксов прибыла группа сотрудников ФБР из территориального подразделения Бюро в Сан-Франциско. Хотя расстояние между Рио Осо и Сан-Франциско превышало 160 км, район чрезвычайного происшествия относился к зоне ответственности именно этого подразделения. По иронии судьбы в Рио Осо прибыли те самые сотрудники Бюро, что участвовали в слежке за Анной Куприяновой — той женщиной, что можно с полным правом назвать антигероем очерка «1937 год. Куда же исчезла Элис Парсонс?».[1] Строго говоря, именно изучая послужные списки этих сотрудников ФБР, автор и вышел на историю похищения Нормы Микс. Тот, кто прочёл упомянутый очерк, помнит, что в декабре 1937 года сотрудники сан-францисского подразделения ФБР Джирети (Geraghty), МакКаллох (J.R. McCulloch) и старший группы Норман Пайпер (N.J.L. Pieper) «выступили» не очень удачно. Настолько не очень, что Директор Бюро Гувер даже письмо написал их руководству с разбором того феерического провала, которым увенчались их потуги по ведению скрытого наблюдения за объектом оперативной разработки.

И вот теперь «солдаты неудачи» сильно невидимого фронта прибыли в Рио Осо для того, чтобы личным участием подкрепить проводимые там розыскные мероприятия. Что ж, Уилльяму Миксу теперь следовало напрячься, появление бедовых парней из Бюро сулило много суеты безо всякой гарантии успеха.

Как вообще следовало проводить расследование? Брошенный автомобиль нашли — это было очень хорошо! — но что надлежало предпринять далее?

Уилльям Микс в своём рассказе о нападении упомянул о том, что явившиеся в дом преступники говорили с сильным оклахомским акцентом. Кроме того, они выглядели неопрятными, и от них разило пОтом. Эти наблюдения наводили на мысль о том, что похитители являются батраками, приехавшими в Калифорнию со Среднего Запада, дабы подзаработать в уборочную страду. Подобная трудовая миграция в те годы была сильно развита, поэтому предположение о чужаках выглядело разумным. Кроме того, именно чужаки, плохо ориентировавшиеся в местных реалиях, могли всерьёз думать, будто фермер может по щелчку пальцев раздобыть 15 тыс.$. У фермера может быть новая легковая автомашина, но 15 тыс. $ — это вряд ли!

Тот вывод, что похитители являются дилетантами, а не профессиональными преступниками, хорошо подкреплялся и другим соображением. Уилльям Микс видел их лица и, вообще, получил возможность их рассмотреть, между тем опытный похититель озаботился бы тем, чтобы исключить возможное опознание. Он бы надел головной убор, какую-то маску или подобие маски, облачился бы в такую одежду, которую не носит и в которой его никто не видел. Но явиться на преступление в старых ношеных штанах и рубашке — это, конечно же, профанация, пародия на хорошо подготовленное преступление.

Проанализировав все эти детали, Норман Пайпер, старший группы сотрудников ФБР, поставил перед подчинёнными задачу в кратчайшие сроки собрать информацию о количестве батраков, прибывших в округ Саттер из Оклахомы и соседних с нею штатов Среднего Запада. Все они должны были рассматриваться как подозреваемые. Дальнейший розыск для уменьшения списка подозреваемых предполагал использование нескольких фильтров. Например, доступ к автотранспорту, поскольку казалось очевидным использование автомашины для перемещения похищенной женщины на сколько-нибудь заметное расстояние. Другим фильтром должно было стать либо личное знакомство с четой Миксов, либо заочное, через третьих лиц, поскольку похитители каким-то образом должны были узнать о существовании и месте проживания богатых, как им казалось, фермеров. Ещё одним важным фильтром должно было стать отсутствие у проверяемых alibi, поскольку им требовалось вечером 2 сентября исчезнуть из поля зрения знакомых и работодателя.

Следует отдать должное работоспособности агентов ФБР и подключившихся к ним в помощь сотрудников службы шерифа — за 3-е и 4-е сентября они проверили несколько тысяч фермерских хозяйств и насчитали в них 800 человек, приехавших из штатов Среднего Запада и говоривших с выраженным специфическим акцентом. Подозреваемых получалось много — такое количество по щелчку пальцев не проверишь, и даже если проверишь, то обман быстро не распознаешь.

Одновременно со сбором информации о приезжих батраках Пайпер решил зайти с другой стороны и предложил окружному прокурору и службе шерифа следующий план: мы все делаем официальное заявление об отзыве должностных лиц с фермы и сворачиваем все оперативные мероприятия, объясняем это тем, что суббота прошла и похитители о себе не заявили, а потому расследование надлежит приостановить до появления свежей информации. Ферму Миксов после этого надлежит демонстративно покинуть и призвать публику разойтись, поскольку смотреть более тут не на что. Цель всех этих действий проста — побудить похитителей вступить в контакт с Уилльямом Миксом, поскольку задача преступников заключается в получении денег, но они не могут их получить, пока не передадут необходимые указания мужу похищенной женщины. Развивая свою мысль, Пайпер добавил, что, по его мнению, в толпе «неравнодушных граждан», слоняющихся по периметру фермы, находится один из преступников, который наблюдает за обстановкой и только ждёт момента, когда можно будет безопасно подкинуть соответствующее письмо.

Логика Пайпера представлялась убедительной. Лойд Хьюитт (Loyd Hewitt), прокурор округа Саттер, в середине дня 3 сентября сделал соответствующее заявление для прессы и особо обратился к толпе зевак, призвав их разойтись и тем самым проявить уважение права Уилльяма Микса на неприкосновенность частной жизни.

Следует признать, что затея специального агента Пайпера «не выстрелила». Репортёры, стоявшие тут же в толпе, принялись комментировать слова Хьюитта и сошлись в том, что прокурор умышленно расчищает подходы к дому, дабы предоставить возможность похитителям спокойно подбросить письмо. Ну, а коли так, то расходиться мы не будем, а останемся тут до окончания истории! Железная логика, согласитесь… Журналисты поняли, что мешают, и решили мешать далее.

Сотрудники ФБР демонстративно покинули ферму Миксов, следом отправились и автомашины прокуратуры, полиции штата и службы шерифа. Возле дома осталась лишь машина с двумя патрульными шерифа, которым надлежало осуществлять общее наблюдение за порядком, поскольку любое скопление вооружённых и предприимчивых людей чревато самыми неожиданными сюрпризами.

3 сентября закончилось в обстановке полной неопределённости. Получено ли письмо с требованием выкупа и изложением порядка его передачи? Собраны ли деньги для выкупа? Жива ли миссис Микс? Возвратится ли она домой?

Эти и им подобные безответные вопросы будоражили в те дни и часы многих. На протяжении дня 4 сентября никаких значимых новостей не поступало. К Уилльяму Миксу несколько раз приезжали помощники шерифа, в дом входили и выходили из него друзья семьи — всё это выглядело довольно рутинно, и присутствовавшим в районе фермы зевакам было ясно, что ничего важного не происходит.

Так продолжалось до 17 часов. А вот то, что произошло в районе 17 часов, не придумал бы ни один из писателей-детективщиков или их коллег из числа голливудских сценаристов. К дому подъехал грузовик Берта Фостера (Bert Foster), наёмного рабочего Миксов, из кабины которого вылезла женщина, поздоровавшаяся с несколькими знакомыми ей мужчинами. Те поздоровались в ответ и… лишь после того, как женщина вошла в дом, люди поняли, что мимо них только что прошла похищенная Норма Микс.

Появление жертвы преступления стало, конечно же, сенсацией, о которой присутствовавшие в толпе репортёры немедленно оповестили свои редакции. Непонятно было, что же произошло и как женщина, отсутствовавшая 42 часа, смогла отыскать знакомого ей рабочего и приехать с ним в свой дом? Разумеется, история похищенной женщины интересовала и «законников», и потому в течение следующих часов повторилось то самое паломничество должностных лиц к дому Миксов, что жители округа Саттер имели счастье наблюдать днём ранее.

Что же рассказала Норма?

После того, как двое похитителей вывели её из дома, ей на голову надели мешок. Удивительно, кстати, почему преступники не сделали этого ранее и не надели мешки на головы Уилльяма и Нормы в самом начале нападения, как видим, как минимум один заранее заготовленный мешок у них имелся. Итак, они подвели Норму к «plymouth» -у и усадили её на заднее сиденье. У женщины оставались свободны руки, и она во время последовавшей поездки сняла с пальца кольцо с бриллиантом, которое не догадались снять преступники. Кольцо Норма спрятала в самом надёжном женском месте — не ждите, что автор станет уточнять, о каком именно месте идёт речь! — главное заключается в том, что Норме удалось сделать задуманное.

Насколько она могла судить о направлении езды с мешком на голове, автомобиль направился на запад и быстро достиг Шеридана, где стал лавировать, и женщина потеряла ориентацию. Ей казалось, что преступники пересекли Шеридан и увезли её далеко за город, но в действительности они покрутились по населённому пункту и возвратились примерно к тому месту, откуда въезжали в городок. Заехав под мост, они вывели Норму из автомашины, связали за спиной руки и повели по пересечённой местности. В другую автомашину они не пересаживались! Движение это продолжалось довольно долго, может быть, полчаса, может, более. Шагать им приходилось медленно, поскольку стояла ночь и местность была совершенно дикой, Норма часто спотыкалась, и похитители её поддерживали.

Наконец, её привели в некое место, усадили на поваленное дерево и приказали молча ждать. Есть и пить не предложили, руки не развязали и мешок с головы не сняли. Ночь была холодной, сидеть на стволе поваленного дерева было неудобно, и Норма ни на минуту не сомкнула глаз.

Днём 3 сентября напряжение возросло. Норма слышала разговор двух мужчин, беседовавших неподалёку — голос одного был ей незнаком, а голос другого принадлежал одному из вчерашних похитителей. Содержание разговора женщина уловить не могла, но интонации заставляли предполагать, что незнакомый мужчина ругал второго или за что-то ему пенял — тот оправдывался, но не очень удачно, поскольку обвинявший его только сильнее распалялся. Вообще же речь похитителей оказалась довольно характерной — в этой части показания Нормы полностью соответствовали рассказу её мужа. По её словам, похитители странно тянули гласные и, вообще, говорили довольно медленно. Эдакие американские эстонцы — ну, оооочень эээстооонцы! — примерно так говорят жители Среднего Запада.

После услышанного Нормой разговора мужчины как будто бы разошлись. Один из похитителей, которого она видела и слышала вчера, через некоторое время приблизился к ней и протянул небольшой кусочек сыра, разрешив его съесть. Мужчина развязал женщине руки и разрешил немного приподнять мешок, спадавший на грудь. Когда Норма это сделала, мужчина приставил к её груди ствол ружья, пригрозив убить, если женщина попытается своевольничать, например, закричит или сорвёт с головы мешок.

Норма съела сыр, и незнакомец опять связал её руки за спиной. Он ещё несколько раз повторил, что непременно убьёт её, если только она попытается шуметь, станет двигаться или попытается развязаться.

После этого похититель ушёл.

Вторая ночь — то есть с 3 на 4 сентября — оказалась тяжелее первой. Норма боялась лечь на землю или подняться. Чтобы хоть как-то менять положение, она то опускала голову на колени, то напротив, вытягивала ноги и распрямляла спину. Она была голодна, но намного сильнее голода её терзала жажда.

Днём 4 сентября самочувствие стало ухудшаться — кружилась голова, сердце начинало стучать с перебоями, шумело в ушах. В какой-то момент женщина решила, что ужасный конец будет лучше ужаса без конца, и принялась развязывать путы на руках. Преступники умышленно не затягивали сильно верёвки, дабы не провоцировать остановку кровотока, поэтому после некоторой возни Норме удалось сбросить верёвки.

Женщина сняла с головы мешок и обомлела… Преступники спрятали её в густых зарослях токсикодендрона, американского ядовитого дуба! Токсикодендрон не является дубом и, строго говоря, он даже не ядовит, просто продуцируемое этим растением урушиоловое масло, является сильнейшем аллергеном. Даже в XXI веке, в условиях высочайшего развития гормональной аутоимунной терапии, встреча с этим растением может убить человека, а потому можно не сомневаться, что в 1938 году прогулка в заросли токсикодендрона сулила человеку самые тяжёлые и неприятные проблемы медицинского характера.

Если бы преступники засунули Норму в гнездо гремучей змеи, это было бы не так опасно для её здоровья, как пребывание в зарослях ядовитого дуба на протяжении более чем полутора суток.

Самое интересное заключалось в том, что Норма оставалась всё ещё не поражена этим очень опасным растением. Проявив удивительное в той обстановке самообладание, женщина аккуратно раздвинула ветви опасного растения и пошла прочь. Буквально через пару минут она вышла на грунтовую дорогу и увидела перед собой кукурузное поле. Там работали люди, не обращавшие на неё внимание.

Норма приблизилась к ним и поинтересовалась, что это за место… Ей ответили, и оказалось, что Рио Осо расположен совсем неподалёку. Опасаясь того, что похитители находятся где-то рядом, Норма аккуратно поинтересовалась, могут ли работники помочь ей добраться домой, дескать, она отблагодарит, помогите, пожалуйста! Работавшие, по-видимому, поняли, что ситуация чрезвычайная, и, разумеется, отозвались. Выбежав на грунтовую дорогу, которую Норма Микс пересекла, выйдя из рощи, они остановили первую же грузовую машину. Оказалось, что ею управляет Берт Фостер, хорошо знакомый Норме человек, работавший на Миксов последние шесть лет. Увидев Норму Микс, обалдевший от неожиданной встречи Фостер пробормотал: «Миссис Микс, вас все ищут! Дочери приехали, даже агенты ФБР приехали! Давайте я отвезу вас домой!»

Норма села в его грузовичок и через 10 минут была дома. А ещё через 15 минут её осматривал доктор Хоффман, семейный врач Миксов. А затем приехал врач от службы коронера.

И если кто-то подумал, что на этом история похищения Нормы Микс благополучно закончилась, то поспешим внести ясность — вот тут-то всё и завертелось…

Медицинский осмотр показал, что Норма Микс не подвергалась грубому обращению — её не били, не затягивали туго верёвку на руках и не подвергали сексуальному насилию. Можно было сказать, что преступники обошлись с нею довольно милостиво, если, конечно, вынести за скобки содержание без еды, воды и движения почти 40 часов. Тем не менее, как стало ясно уже вскоре после освобождения, жизни Нормы Микс ничто не угрожает — присутствует симптоматика обезвоживания, депрессии и физического изнурения, но в течение ближайших 48 часов женщину можно будет поставить на ноги. Правоохранительным органам, разумеется, требовалось провести следственный эксперимент, призванный проверить все детали рассказа потерпевшей и надлежащим образом документально закрепить полученный результат. В течение всего дня 5 сентября Норма Микс оставалась в постели, но уже 6-го числа она поднялась и приняла участие в поездке, в ходе которой показала на местности те локации и маршруты движения, что имели отношение к её похищению. В этой поездке участвовала большая группа «законников» — как руководителей подразделений различных ведомств, так и подчинённых им детективов.

Сотрудники правоохранительных органов двигались на 10 автомашинах, но сопровождавшая их колонна репортёров оказалась в два раза длиннее.

В принципе, рассказ похищенной женщины получил полное подтверждение. Норма показала место, где её держали, свой маршрут к дороге, поле, на котором работали пришедшие ей на помощь люди. Она не могла сказать, где преступники оставили угнанный «plymouth», но «законники» это знали и без неё, так что маршрут от брошенной автомашины до рощи они смогли восстановить самостоятельно. И также самостоятельно по нему пройти.

Детективы, вооружившись мачете, вырубили заросли токсикодендрона и сделали важную находку. Они отыскали кусочек серой обёрточной бумаги, в который, по словам Нормы, был завёрнут кусочек сыра, которым её угостил один из похитителей. То, что сыр был завёрнут в бумагу, а не в полиэтилен, удивлять не должно — речь идёт о событиях 1938 года, а синтетические оболочки для пищевых продуктов вошли в обиход лишь с началом Второй мировой войны [и пионерами в этой области были немцы]. Кусочек бумаги показался детективам очень интересным — на нём читались какие-то буквы, образовывавшие узор.

Человек, заворачивавший сыр в эту бумагу, мог её узнать. Этого человека было бы очень желательно отыскать…

Изучение маршрута от моста, под которым преступники бросили автомобиль Миксов, до зарослей, в которых была спрятана Норма, привело к довольно неожиданному и неприятному для «законников» открытию. Выяснилось, что расстояние между этими точками немногим менее 1,5 км, и если бы люди шерифа немедленно по обнаружении автомашины задействовали собак-ищеек, то похищенная женщина была бы обнаружена в течение буквально 10—15 минут. Сотрудники правоохранительных органов самоустранились от активного поиска, посчитав без всяких к тому оснований, что похищенная женщина вывезена из этого района на автомашине, а между тем она всё время находилась совсем неподалёку. Своим спасением Норма была обязана исключительно собственной находчивости, а отнюдь не профессионализму сыскарей — и это открытие, конечно же, оказалось для них не очень приятным.

Однако в результате этого выезда были сделаны и открытия иного рода.

Как отмечалось выше, токсикодендрон очень опасен, и выделяемое им урушиоловое масло способно спровоцировать смертельную для человека аутоимунную реакцию [аллергию]. Причём воздействие это очень коварно — поражение развивается с задержкой в 12—18 часов, то есть человек даже не всегда понимает, что именно спровоцировало странное заболевание. На коже появляется сыпь, водянистые волдыри, которые лопаются, вызывая сильный зуд и всевозможные побочные эффекты — отёчность, повышение температуры и прочее. Симптоматика усиливается на протяжении нескольких последующих дней и делается наиболее выраженной примерно на 4—7 сутки с момента поражения. Заболевание воспринимается пострадавшими как очень тяжёлое, хотя, конечно же, большое значение имеет личная переносимость [есть некоторый процент людей — приблизительно 1 из 10 — которых можно считать малочувствительными к урушиоловому маслу].

То, что похитители спрятали Норму Микс в зарослях токсикодендрона, говорило о многом. Жители Калифорнии, хорошо знакомые с коварством этого растения, ни за что не полезли бы в подобное место, тем более в тёмное время суток. Выбор места довольно убедительно свидетельствовал о незнании преступниками местных реалий.

Помимо этого довольно очевидного вывода, напрашивался и второй, менее очевидный, но более важный с практической точки зрения. Преступники вряд ли избежали поражения опасным растением! Это соображение косвенно подтверждалось тем, что один из двух похитителей, увозивших Норму из дома, повторно её не посетил. При повторном появлении похитителей Норма слышала голоса двух человек, и голос одного из них был ей незнаком. Это означало, что при повторном посещении один из похитителей не пришёл, а затем… вообще никто не пришёл! Собственно говоря, именно продолжительная неявка преступников и побудила Норму бежать.

Объяснялось ли исчезновение похитителей их заболеванием? Да, их поражение токсикодендроном представлялось очень вероятным. Если они были не местными, то неосторожность могла дорого им обойтись!

Если эта догадка была верна, то следовало отыскать людей, обращавшихся за медицинской помощью ввиду поражения токсикодендроном 3 или 4 сентября, возможно, в последующие дни. Разумеется, преступники могли и не обращаться к врачу, но скорее всего, они попытались бы отыскать где-то необходимые лекарства либо исчезли из поля зрения знакомых на время заболевания. Они не могли излечиться одномоментно — на это потребовалось бы около двух недель или даже более.

И, конечно же, следовало обратить особое внимание на тех батраков со Среднего Запада, кто исчез из поля зрения соседей, друзей и работодателей начиная с 5 сентября.

Люди шерифа, городские полицейские и сотрудники ФБР приступили к планомерной работе по проверке жителей районов, прилегавших в Рио Осо, постепенно расширяя охват территории. Составлялись списки всех внезапно оставивших место проживания — неважно, постоянного или временного — и принимались меры по установлению их местонахождения. Особая роль в этой работе отводилась, разумеется, ФБР.

Буквально на второй день этой работы удалось обнаружить важного свидетеля. Продавщица продуктового магазина Этель Тэйлеффер (Ethel M. Taillefer) опознала предъявленный ей кусочек обёрточной бумаги, в котором похититель принёс Норме сыр, и даже показала рулон, от которого тот был оторван. Она вспомнила человека, купившего сыр, и хорошо его описала, причём сообщённые ею приметы отлично соответствовали тем, какие называли Уилльям и Норма Микс. По словам Этель, 3 сентября сыр в её магазине покупал худощавый молодой мужчина, с тонкими, нервными чертами лица, острым носом и каштановыми волосами. Возраст его никак не старше 30 лет, рост — немного ниже 175 см. Не могло быть никаких сомнений — Этель Тэйлеффер видела одного из похитителей!

Свидетельница хорошо рассмотрела преступника и запомнила его. В отличие от Миксов, она имела возможность наблюдать этого человека при дневном свете и поддерживать непринуждённый разговор. Этель без колебаний заявила, что тот не имел никаких дефектов речи или особенностей произношения, другими словами, его акцент «под приезжего со Среднего Запада», о котором сообщали супруги Микс, являлся ненатуральным. Попросту говоря, поддельным. Появление столь ценного свидетеля спецагент Норман Пайпер скрыл от репортёров, службы шерифа и работников ведомства окружного прокурора. Зная, что в похищении участвовали несколько человек, Пайпер не без оснований опасался за жизнь Этель. Кто-то из преступников мог сообразить, что продавщица способна опознать покупателя, и озаботиться устранением подобной угрозы самым радикальным способом.

Сбор информации постепенно приносил плоды. В середине сентября сотрудники ФБР узнали о существовании некого батрака из Оклахомы, которого звали то ли «Лерой Николс», то ли «Лерой Николсон». В начале месяца он получил где-то поражение урушиолом, где именно — никому не говорил. К врачам Лерой не обращался, выражаясь метафорически, переносил страдания, стиснув зубы. Будучи в совершенно беспомощном состоянии, Лерой несколько дней отлёживался, затем, едва почувствовав облегчение, собрался и исчез в неизвестном направлении.

Таинственного Лероя искали как в Калифорнии, так и на территории прилегающих штатов, ну а кроме того — на его родине в Оклахоме. Наконец, 13 октября его взяли под стражу в городе Бейкерсфилде (Bakersfield), округ Керн (Kern), на удалении 440 км от Рио Осо. Оказалось, что его звали Лерой Николс (Leroy Nichols), ему 27 лет, в Калифорнию он действительно приехал из Оклахомы. И в начале сентября он действительно получил сильный ожог в зарослях токсикодендрона.

Николс был не один. Вместе с ним в одном общежитии в Бейкерсфилде проживали три его друга, которых также взяли под стражу. Фотография Лероя Николса была передана прессе в надежде на то, что кто-то из читателей сможет припомнить нечто, способное доказать причастность подозреваемого к похищению Нормы Микс. Разумеется, фотография была предъявлена и самой Норме. Она не опознала в Николсе похитителя. Но важнее было то, что и Этель Тэйлеффер, секретный свидетель ФБР, также не опознала в Лерое покупателя сыра. Поэтому Николса и трёх его друзей пришлось отпустить.

Шло время. В поле зрения правоохранительных органов появлялись и исчезали десятки выходцев со Среднего Запада разной степени подозрительности.

В какой-то момент — произошло это в конце ноября 1938 года — специальный агент Пайпер узнал о том, что судебные маршалы разыскивают неких братьев — Оллена и Роберта Граймсов (Ollen Grimes, Robert Grimes). Ребятки попались на очень некрасивой проделке, по сути, мошенничестве, сущность которой заключалась в следующем. Приехав в начале 1938 года Калифорнию из Оклахомы, они взяли в аренду ферму и завели там птицу — 350 голов индеек. В какой-то момент дела у них пошли нехорошо, и им понадобились деньги — они взяли кредит на 750$, предложив в качестве залога своё птичье стадо. Когда пришло время начинать погашение долга, Оллен и Роберт выплаты просрочили. Банк-кредитор пожелал получить в своё распоряжение объект залога и… тут-то выяснилось, что птица продана. В общем, ничего у братишек нет — ни денег, ни залога. Грубо сработано, согласитесь!

Банк-кредитор подал в суд. И вполне ожидаемо выиграл. Оллсен и Роберт слёзно попросили дать им возможность расплатиться, уверяя кредитора и судью, что они честные бизнесмены, вот только карты легли не так, вернее, планеты оказались не в тех тригонах. Поскольку уголовного прошлого Граймсы не имели, судья им поверил и предоставил разумный срок — речь шла о трёх месяцах — для урегулирования проблем с банком. Если кредит будет погашен, то в тюрьму братья не отправятся.

Это была предыстория. Сама же история, заинтересовавшая специального агента Пайпера, началась с того, что братья покинули пределы Калифорнии 5 или 6 сентября, так и не погасив долг. Хотя делать они этого не имели права, так как судья запретил им выезд из штата. И вот теперь судебные маршалы занялись их розыском, дабы доставить в суд и далее заключить под стражу. Отсидка в три года представлялась в их ситуации вполне реальным наказанием. Как показала оперативная проверка, братья родились в городе Бокоше (Bokoshe), в штате Оклахома. Семья была довольно большой — шесть детей, из которых две девочки, а остальные — мальчики. Оллен, родившийся 31 января 1909 года, был по старшинству третьим, а Роберт, рождённый 26 июня 1914 года — пятым. Как быстро установили сотрудники ФБР, братья, выехавшие в сентябре из Калифорнии, в Оклахоме не появились.

Куда же подались ребятки?

Пара сотрудников ФБР покаталась по тем местам в округе Плейсер, где Граймсы вели свои дела и где их наверняка должны были знать. Агенты выдавали себя за людей, доставивших для исчезнувших братьев некий важный груз и наводивших теперь справки насчёт того, как его можно передать заказчикам. То, чем занимались сотрудники ФБР, фактически являлось оперативным опросом, то есть сбором информации без раскрытия оперативным сотрудником своей принадлежности к правоохранительным органам. После нескольких дней этой работы агенты выяснили, что Оллен и Роберт направились в Техас к родственнику своего знакомого.

Были наведены справки в Техасе, и оказалось, что Граймсы пробыли там не очень долго, буквально пару недель, после чего выехали во Флориду. Всё это сильно смахивало на запутывание следов. Понимая, что гоняться за братьями в условиях отсутствия нормальной паспортной системы можно очень долго, и притом без всякой гарантии успеха, сотрудники ФБР решили зайти с другой стороны.

Представлялось довольно очевидным, что родственники разыскиваемых должны быть в курсе того, где они поселились. Поэтому если прямо обратиться к ним, то те постараются сообщить Оллену и Роберту об интересе ФБР к их персонам. Логично же? В конце декабря 1938 года пара специальных агентов Бюро заглянула к родителям разыскиваемых, где как раз находилась Грейс, старшая из дочерей. Разумеется, все родственники разыскиваемых заявили, будто им ничего не известно о местонахождении Оллена и Роба, но… Но не прошло и часа после ухода специальных агентов, как Грейс позвонила в город Луисвилль (Louisville), штат Кентукки, удалённый от Бокоша на 950 км.

В ФБР этот звонок ожидали, и потому были готовы его записать. Кстати, на «прослушку» был взят не только домашний телефон в доме Граймсов, но и все телефоны на прилегавших улицах и в общественных местах [в общей сложности девять номеров]. Итак, старшая сестрёнка предупредила братьев о появлении ФБР, но никаких уточняющих вопросов не задала — стало быть, контакт с братьями поддерживался регулярно и их версия событий была родне известна.

Что последовало далее? Разумеется, «полевой офис» ФБР в Луисвилле взял «в работу» телефонный номер, по которому звонила Грейс. Не прошло и суток, как наружное наблюдение получило фотографии обоих братьев. Фотоснимки были предъявлены супругам Микс и Этель Тэйлеффер. Братья были опознаны — это именно они вторглись в дом Миксов, и именно Роберт покупал сыр в магазине Тэйлеффер.

Предварительное опознание по фотографиям уже могло использоваться как основание для оформления федеральных ордеров на аресты. Уже 9 января 1939 года документы были готовы и переправлены в Кентукки для проведения арестов.

Без сомнения, братья оказались потрясены появлением представителей Закона и сухими щелчками наручников на собственных запястьях, но, как показали последовавшие события, они явно допускали подобное развитие событий и, как могли, готовились к нему. Оба отказались от экстрадиции в Калифорнию — проявленное упрямство потребовало проведения специальных слушаний, но помогло им мало. Точнее, вообще не помогло, поскольку помимо обвинений в похищении Нормы Микс за ними значился и другой должок — продажа заложенных птиц. Уместно уточнить, что продажа залога в тогдашнем законодательстве Калифорнии квалифицировалась не как «мошенничество», а как «кража», что признавалось более тяжкой статьёй. Причём если стоимость заложенного имущества превышала 50$, то это была кража в крупном размере.

То есть у братьев Граймс не было шансов избежать выдачи в Калифорнию, но они всё же решили растопыриться и… ожидаемо проиграли. Вечером 16 февраля сотрудники ФБР доставили Оллена и Роберта в Калифорнию. По приезду их разделили — Роберт был помещён в тюрьму в городе Юба-сити, а Оллен — в окружную тюрьму в Колузе. На слушаниях по залогу величина последнего была определена в 20 тыс.$ за каждого. Таких денег, понятное дело, у братьев не имелось, и никто за них подобную сумму внести не мог. Однако на адвоката младший брат деньги отыскал. В качестве такового Роберт пригласил Эрлинга Норби (Erling Norby), которому предстояло проводить линию по солидарной защите обоих обвиняемых.

На следующий день было проведено очное опознание обвиняемых супругами Микс. Потерпевшие узнали в братьях тех людей, кои вторглись в их дом вечером 2 сентября минувшего года и похитили Норму. Кроме того, Роберт Граймс был представлен для опознания Этель Тэйлеффер — и та его опознала! Мышеловка захлопнулась!

Сложно сказать, что в этом деле ожидал увидеть адвокат, но Большое жюри, открывшееся 23 февраля 1939 года под председательством судьи Артура Коатса (Arthur Coats), с очевидностью продемонстрировало всю серьёзность положения братьев Граймс. Доказательная база выглядела очень весомо — обвиняемых опознали три человека! Особенно опасным, конечно же, стало опознание продавщицей Тэйлеффер и совпадение обёрточной бумаги, найденной в зарослях токсикодендрона, с той, что имелась в магазине. Братья не отказались дать показания в Большом жюри и заявили, что имеют alibi — они якобы уехали из Калифорнии 31 августа, то есть более чем за 48 часов до похищения Нормы Микс.

Тем не менее после часового совещания Большое жюри приняло вердикт, согласно которому обвинительный материал вполне достаточен для представления дела в суде с участием присяжных заседателей.

На протяжении последующих двух месяцев Эрлинг Норби пытался склонить братьев к заключению со стороной обвинения досудебной сделки. Хотя его клиенты и настаивали на собственной невиновности, адвокат, по-видимому, им не верил и догадывался, что присяжные не поверят тоже. Тем не менее братья на пораженческие разговоры не повелись, им хватило здравомыслия, чтобы понять — признание собственной вины в похищении Нормы Микс автоматически повлечёт за собой появление новых пунктов обвинения, связанных, например, с угоном автомашины или незаконным владением огнестрельным оружием [следует помнить, что Роберт угрожал похищенной женщине ружьём]. Кроме того, сделка подразумевала открытие имени третьего подельника…

В общем, братья решили всё отрицать, посчитав, что полное отрицание вины дарит некоторый шанс на оправдание, а вот сделка с прокурором подобный шанс уничтожит на корню.

Судебный процесс над братьями Граймс проходил в Юба-сити, административном центре округа Саттер, во второй половине апреля 1939 года. Нельзя сказать, что интерес к этому суду носил ажиотажный характер, но в целом местные газеты уделили этому действу должное внимание. Из газетных публикаций можно составить довольно полное представление о пертурбациях в здании суда. 17 апреля закончилось формирование жюри присяжных, в которое вошли четверо мужчины и восемь женщин, на следующий день начался вызов свидетелей обвинения. Пятым по счёту свидетелем стала Норма Микс, уверенно опознавшая обвиняемых и обстоятельно рассказавшая о памятных ей событиях 2—4 сентября минувшего года.

22 апреля в зале заседаний появилась Этель Тэйлеффер. Продавщица дала блестящие показания, в деталях восстановив своё общение с покупателем сыра и опознав его в младшем из братьев. Адвокат не смог оспорить заявление свидетельницы, и с этого момента уже стало совершенно очевидно, что подсудимым не удастся избежать обвинительного вердикта. Свидетели защиты были очень аккуратны в выражениях, и утверждения об отъезде Граймсов из Калифорнии в последний день лета никто их них под присягой подтвердить не смог. Документальных же свидетельств отъезда в тот день [например, железнодорожных билетов] защита представить не смогла.

27 апреля жюри присяжных после сравнительно непродолжительного обсуждения — оно продлилось всего три часа! — единогласно проголосовало за обвинительный вердикт.

Оллен и Роберт Граймсы были приговорены к пожизненному заключению в тюрьме.

Разумеется, они подали апелляцию в Третью апелляционную палату Верховного суда штата. Надо сказать, что документ этот получился совершенно жалким как по форме, так и по содержанию, трудно отделаться от ощущения, что сочинявший его адвокат Норби вообще не имел юридического образования. Так, например, апеллянты жаловались на то, что прокуратура не стала искать доказательств наличия у них alibi. То есть краеугольный тезис состязательного процесса, гласящий «бремя доказывания лежит на заявителе», автору апелляции был явно неведом.

Не может не вызвать улыбки другой пункт апелляции, в котором сообщалось, будто главный обвинитель Лойд Хьюитт умышленно дискредитировал подсудимых, назвав их ворами, совершившими хищение в особо крупном размере. Прокурор имел в виду приговор, вынесенный по делу о продаже заложенных в банке 350 индеек. Как было сказано выше, уголовное законодательство Калифорнии тех лет подобные продажи заложенного имущества квалифицировало именно как «кражу», а не «обман доверия» («мошенничество»). Поэтому обвинитель, рассказав присяжным историю про залог индеек, и заявив, что братья были осуждены за хищение в крупном размере, выразился юридически корректно.

Поэтому отклонение апелляции, последовавшее 31 октября 1939 года и гласившее, что «каждый из обвиняемых был справедливо и беспристрастно судим и осуждён и апелляция признана необоснованной» («each of the defendants was fairly and impartailly tried and convicted and that the appeal was without merit»), следует признать совершенно справедливым.

Итак, братья оказались в тюрьме, и притом без каких-либо шансов на снисхождение. Однако численность преступной группы по мнению правоохранительных органов была более двух человек. Искал ли кто-либо третьего участника? Безусловно! И главную роль в изобличении покуда неизвестного преступника должно было сыграть внутрикамерное осведомление, иначе говоря — оперативная работа среди тюремных заключённых.

Братья понимали, что им нельзя признавать вину и упоминать о существовании помощника — в этом случае они подтвердят точность юридической квалификации содеянного преступления и сделают собственное запирательство бессмысленным. Но тюремная жизнь устроена так, что совсем ничего не говорить о своём прошлом нельзя — это может вызвать подозрения в том, что под личиной заключённого внедрён сотрудник правоохранительных органов. А подобные подозрения крайне не полезны для сохранения здоровья, при их возникновении даже самые здоровые узники падают с лестниц, не просыпаются поутру и внезапно кончают жизнь самоубийством. Поэтому даже самые умные и осторожные заключённые что-то о себе обязательно рассказывают.

Братья Граймс также оказались вынуждены кое-что рассказывать о самих себе и том обвинении, из-за которого они оказались за решёткой. Разговоры эти были услышаны тюремными осведомителями, и к марту 1940 года ФБР стало известно о том, что в рассказах братьев постоянно фигурирует некий Артур МакМэйнс (Arthur R. McMains), их друг, помощник и, вообще, надёжный парень. Артуру уже исполнилось 29 лет, формально он зарабатывал на жизнь грузоперевозками, но какие в действительности проворачивал делишки — никто толком не знал. Проверка показала, что МакМэйнс по крайней мере один раз организовал передачу Роберту Граймсу в тюрьму небольшой суммы наличных денег, для чего привлёк в качестве посредника их общую знакомую. Сам же МакМэйнс в тюрьме благоразумно ни разу не появился.

Не совсем ясно было, где этого человека следует искать, но получилось так, что он сам привлёк к себе внимание. В магазине «El Centro», расположенном в городке Хотвиле, на территории округа Империал, на самом юге Калифорнии, он вручил продавцу необеспеченный чек. Последовало возбуждение уголовного дела и объявление в розыск, после чего на МакМэйнса быстро надели наручники в Лос-Анджелесе.

20 марта 1940 года его навестили в тюрьме сотрудники ФБР. Об этом в тот же день стало известно прессе, и в калифорнийских газетах появились сообщения, гласившие, что имя третьего похитителя Нормы Микс известно правоохранительным органам и этот человек уже находится за решёткой.

Утечка в прессу была допущена не без дальнего прицела. Арест МакМэйнса было решено использовать для давления на братьев Граймс, дабы подтолкнуть их к сотрудничеству с правоохранительными органами. Дескать, смотрите, бедолаги, ваш дружок попался, и теперь вам следует успеть предать его первыми. И получить за этот мудрый поступок снисхождение!

Как вы думаете, затея эта сработала? Чтобы не мучить читателя, автор сразу сообщит правильный ответ — нет! — ожидания не оправдались. Граймсы не отступили от первоначальной линии поведения и не признали существование подельника. Точно так же повёл себя и МакМэйнс — он не дал против Граймсов показаний и отправился в тюрьму на два года по обвинению в подделке чека.

После вступления Соединённых Штатов во Вторую мировую войну — а произошло это 7 декабря 1941 года после нападения Японии на Пёрл-Харбор — Артур добровольцем пошёл в Вооружённые силы и всю войну отслужил артиллеристом-зенитчиком. Скончался МакМэйнс 1 апреля 1964 года в возрасте 53 лет.

Братья Граймс хотя и были осуждены на пожизненное заключение в тюрьме, всё же смогли выйти на свободу. Старший Оллен был освобождён ввиду тяжёлого заболевания, фактически уже будучи смертельно больным, отбыв в тюрьме чуть менее 19 лет. Он скончался 19 июня 1958 года в Луисвилле, штат Кентукки, от туберкулёза на 50-м году жизни.

Роберт также сумел освободиться из заключения. После отбытия 25-летнего срока он подал прошение об условно-досрочном освобождении и вышел на свободу. Скончался Роб 13 января 1976 года в возрасте 61 года.

Случившееся с Нормой Микс следует отнести к сравнительно немногочисленной категории похищений людей, закончившихся минимальным ущербом для потерпевших. Обычно истории похищений получали развязки иного рода — намного циничнее и печальнее. В период с 1931 по 1937 годы в Соединённых Штатах были похищены с целью получения выкупа более двух тысяч человек, то есть преступления такого рода происходили практически ежедневно. Особая опасность этого криминального явления обуславливалась тем, что преступники принялись маскировать под похищения умышленные убийства.

Безусловно, Норме Микс исключительно повезло. Криминальная неопытность злоумышленников сыграла с ними злую шутку — им казалось, что они придумали очень хороший план быстрого обогащения, но с самого начала события стали развиваться вопреки задуманному. Они даже не сумели вручить Уилльяму Миксу инструкцию по передаче денег, да и сам размер выкупа — чудовищный и абсурдный — делал его выплату невозможной. А решение спрятать похищенную женщину в зарослях ядовитого растения вообще отдаёт какой-то буффонадой. При этом следует ясно сознавать, что неопытность похитителей и кажущаяся глупость их решений вовсе не означают их гуманность или отсутствие намерения в конечном итоге избавиться от Нормы Микс самым радикальным способом. В этой связи обращает на себя внимание следующая деталь — похитители не озаботились тем, чтобы обеспечить пленницу питьевой водой. Человека можно не кормить несколько дней без особого ущерба для здоровья — многим людям воздержание в еде пойдёт лишь на пользу! — но не давать человеку пить более суток — это ведь настоящая пытка.

По этой причине считать братьев Граймс гуманными людьми вряд ли справедливо. Они не избивали похищенную женщину и не изнасиловали её, но вполне возможно, что до этой части программы они просто не дошли. Поражение обоих братьев урушиоловым маслом переключило их внимание на проблемы, связанные с собственным здоровьем. Сообразив, что сами серьёзно пострадали и не смогут довести свой замысел до конца, они были вынуждены бежать из Калифорнии, не обращаясь к помощи врачей. Норма Микс осталась жива как благодаря удачному стечению обстоятельств, так и собственной находчивости. Натерпелась эта женщина немало, и часы, проведённые ею в руках преступников, несомненно, запечатлелись в её памяти на всю оставшуюся жизнь [а прожила Норма ещё более четверти века и умерла в 1965 году]. Согласитесь, чувствуется какая-то высшая справедливость в том, что жизнь жертвы преступления оказалась длиннее и счастливее жизней её обидчиков. И даже в том, что ядовитый токсикодендрон поразил похитителей Нормы, но не причинил вреда ей самой, чувствуется некий Промысел и рука невидимого защитника.

Хотя, конечно же, совпадения случаются… Но насколько же говорящими эти совпадения могут быть!

 Очерк этот включён в сборник «Пропавшие без вести. Хроники подлинных уголовных расследований», опубликованный в марте 2025 года с использованием книгоиздательской платформы «ридеро». В настоящее время книга находится в продаже во всех магазинах электронной книжной торговли.

1942 год. Честный, надёжный, исполнительный. Образцовый военнослужащий («дело Гордона Камминза»)

В 1940 г. случилось неслыханное — Лондон стали бомбить! Для жителей Острова это явилось настоящим шоком. Ну, ещё бы, ведь на протяжении столетий Великобритания, являвшаяся сверхдержавой и справедливо названная «мастерской мира», проецировала военную силу во всех уголках планеты. Английские солдаты топтали чужие земли — они несли смерть в Индии, Китае, России (в годы Крымской войны) … В годы Первой мировой войны немецкий «Флот открытого моря» немного пострелял по приморским городам Великобритании, да с дирижаблей немцы уронили на земли Королевства пару дюжин бомб, но ущерб от всего этого был ничтожен.

На протяжении многих столетий война для англичан всегда была где-то далеко за морем.

А вот в 1940 г. война наконец-то упала и на головы жителей «туманного Альбиона». Причём упала в буквальном смысле — в виде бомб. И бомб было много. Если первоначальными целями немецких бомбёжек являлись военные объекты и промышленные предприятия, то после ответных бомбардировок Берлина английскими военно-воздушными силами в начале осени 1940 г. «люфтваффе» стали наносить массированные удары и по городам. Прежде всего, по Лондону. Считается, что за 3 месяца — с середины сентября до середины декабря 1940 г. — от немецких бомбардировок погибли 23 тыс. мирных жителей британской столицы.

За следующие 5 месяцев жертвами бомбардировок стали ещё не менее 20 тыс. горожан. Многим английским городам, прежде всего Лондону, были причинены серьёзные разрушения.

Начиная с мая 1941 г. немцы отказались от массированных и групповых авианалётов, перейдя к тактике беспокоящих ударов, наносимых обычно в тёмное время суток.

Другим фактором, сильно беспокоившим жителей Великобритании, явилась беспощадная война на море, развязанная нацистским «кригсмарине». Усилия немецкого военно-морского флота были направлены на срыв морских перевозок, от которых британская Метрополия была критично зависима.

Британия начала голодать. Конечно, голод был не такой, как в блокадном Ленинграде, но дефицит продовольствия с течением времени ощущался всё сильнее. В 1941 г. на помощь пришли американцы, которые хотя и придерживались до поры нейтралитета, довольно явно подыгрывали британцам. Тем не менее, даже американская поддержка сытой жизни не гарантировала.

Великобритания плотно села на карточное распределение продуктов и товаров и в таком режиме, кстати, функционировала очень долго. Может быть, не все знают, но продуктовые карточки в этой стране были отменены только в 1952 г.

Надо отдать должное английской администрации — у неё хватило здравого смысла не перекрывать полностью кислород для той сферы жизнедеятельности, что принято обозначать понятием «индустрия развлечений». Народу нужны хлеб и зрелища, если первого мало, следует добавить второго! Пабы, рестораны, стриптиз-клубы работали в 1940 — 1945 гг. вовсю, никому не приходило в голову укоризненно вопиять: «Как ты можешь веселиться, когда Родина в опасности!» Напротив, пей — гуляй, пока живой, ведь завтра каждый может погибнуть!

Виски сделался всеобщим пойлом, почти аперитивом. Если до Второй Мировой войны женщины обычно пили «дамские» напитки, то с разрушением системы снабжения Метрополии морскими конвоями подобное деление исчезло. Все пили одно и то же, желательно покрепче и без закуски.

При таком положении дел расцвела и проституция. Что следует признать вполне естественным: древнейшая — наряду с журналистикой — профессия давала возможность огромному числу молодых, здоровых мужчин, оторванных от семей и дома, отвлечься от суровых будней и невесёлых мыслей о собственной судьбе. Торговля пороком в годы войны стала играть важную социальную роль, какую не играла в мирное время.

Надо сказать, что в Великобритании секс за деньги вообще не преследовался вплоть до 1959 г., когда был введён запрет на уличную проституцию. Однако существовали определённые ограничения на то, где разрешалось предлагать услуги такого рода. Всё-таки Англия была страной, породившей пуританство и имевшей внушительную историю религиозного строительства. Поэтому проституция обыкновенно отодвигалась на задворки городов и локализовалась в одном районе. Однако в военное время все ограничения исчезли, полиция вообще перестала обращать внимание на «жриц любви». Последние заняли даже те благопристойные кварталы и районы, в которых прежде не появлялись.

Греховный промысел оказался в военное время чрезвычайно востребован. Великобритания призывала в армию и на флот не только жителей собственно Острова, но и выходцев из доминионов. В Лондоне стали во множестве появляться военнослужащие из Канады, Австралии, Новой Зеландии, Индии, Южной Африки и прочих экзотических мест. Затем появились и «янки». Ещё в октябре 1941 г. Вооружённые силы США по договору с Великобританией стали занимать английские базы в Атлантике, а после вступления Соединённых Штатов в войну десятки тысяч «янки» отправились в Старый свет уже как открытые союзники.

Понятно, что деревенщина из Богом забытых пампасов — а именно так воспринимали этих ребят в Метрополии — не могла пройти мимо соблазнов огромного, пусть и разбомблённого, города. Военная молодёжь в часы редких увольнительных шарахалась по местным кабакам и искала женского внимания. А когда имеется спрос со стороны платёжеспособного контингента, соответствующее предложение появится неизбежно. Ибо дикий капитализм, рынок и вообще законы военного времени… Ну, вы поняли, да?

Поскольку Лондон жил в условиях затемнения, т.е. отключения электроэнергии в тёмное время суток, девушки и женщины с пониженной социальной ответственностью, но не журналистки, выходили на улицы и занимали позиции с фонариками в руках. Они мигали ими в темноте, обозначая своё присутствие, и все сразу понимали: «Простите, дети, это утка!»

Заинтересовавшийся мужчина шёл на свет, а тот, кому мимолётное знакомство было неинтересно, проходил мимо. Важно отметить, что хотя знакомиться с потенциальными клиентами можно было везде и всегда — полиция не обращала на это внимание — но оказывать услуги интимного свойства в общественном месте было чревато. Не только порицанием совестливых граждан, но и уголовным наказанием.

Несмотря на тотальную темноту и всеобщие руины, за «быстрый секс» в подъезде или за углом разрушенного здания можно было отправиться на месяц-другой в тюрьму. Опасность эта была отнюдь не эфемерна, полицейских патрулей на улицах было очень много, причём патрули были вооружены и имели право открывать огонь на поражение в случае неподчинения. Сия невиданная в Англии строгость диктовалась необходимостью борьбы с мародёрами, заполонившими Лондон после 1940 г. В контексте нашего повествования на все эти детали следует обратить внимание, в своём месте станет ясно, почему это важно.

В силу существования указанной проблемы — т.е. невозможности оказания интимных услуг в легкодоступном месте — проститутке обычно приходилось приглашать клиента к себе домой. Либо отправляться с ним в гостиницу с почасовой сдачей номеров, разумеется, если клиент был готов заплатить за гостиницу. С гостиницами, впрочем, была и иная проблема, связанная отнюдь не с необходимостью тратить лишние деньги. Ввиду сильных разрушений города гостиничный фонд резко сократился, а потому найти дешёвый номер было совсем непросто. Поэтому парочка обычно отправлялась именно домой к женщине. Ввиду дороговизны жилья — ибо разруха! — проститутки жили не в одиночку, а селились артелями. То есть, арендует квартиру из 3-х комнат группа в 5—6 удалых дамочек, в ней они живут и, можно сказать, даже работают. Эдакие самозанятые на дому, выражаясь языком современных экономических реалий. Поэтому в случае исчезновения одной из них товарки обычно быстро поднимали переполох. И без особых проблем могли опознать труп, если возникала надобность в таковой процедуре.

Все эти детали также важны для нашего повествования.

Примерно в 08:10 9 февраля 1942 г. в бомбоубежище на Уиндхем-стрит (Wyndham str) в районе Монтагью-плейс (Montagu place) в центре Лондона патруль полицейского резерва обнаружил женский труп. Место это было тихим, малонаселённым, Уиндхем-стрит являлась улочкой длиной всего-то в 3 дома (100 м), расположенной менее чем в полукилометре от знаменитой Бейкер-стрит. Той самой, на которой никогда не жил Шерлок Холмс.

Женщина была, очевидно, убита, на это указывал багровый цвет лица и синяки на шее. Вокруг тела были разбросаны предметы, очевидно, выпавшие из сумочки при вытряхивании — костяной гребень, пудреница, три шёлковых платка, зеркальце, кошелёк и пр. Сама сумочка лежала подле трупа, замочек её был раскрыт.

Накануне ночью объявлялась воздушная тревога, в убежище спускались люди, и никакого трупа тогда там, разумеется, не было. По-видимому, тело появилось на этом месте позже, после отбоя сигнала тревоги.

Об обнаружении женского тела было сообщено по команде, и в бомбоубежище прибыла группа сотрудников Скотланд-Ярда. Расследование возглавил инспектор Сидни Бёрч.

Довольно быстро стало ясно, что место обнаружения тела является местом убийства. Дело в том, что т.н. «бомбоубежище» изначально являлось подвалом, в котором находился угольный склад. В нём также хранили толчёный кирпич, использовавшийся местными дворниками для посыпания дорожек на газонах. С началом бомбардировок помещение очистили он угля и толчёного кирпича, поставили лавки и тем самым приспособили для размещения людей. Но на полу подвала осталось довольно много угольной пыли, смешанной с кусочками кирпича. Получилась довольно необычная (и потому хорошо узнаваемая!) чёрно-красная смесь, легко пристававшая к одежде и обуви. На подошвах обуви убитой были найдены следы этой смеси, из чего можно было заключить, что женщина спустилась в подвал своими ногами, а стало быть, убийца не принёс сюда бездыханное тело.

Убитая была средних лет, документов при ней не оказалось, поэтому с идентификацией личности возникли проблемы. Женщина выглядела ухоженной, она явно следила за собой при жизни, на ней была хорошая одежда, нижнее бельё и обувь. Проститутки обычно так не одевались. Кроме того, при ней не оказалось фонарика, неотъемлемого атрибута проститутки. На глаз её возраст можно было определить примерно в 40 лет.

В середине дня на место обнаружения женского трупа прибыл комиссар Фредерик Черилл, начальник Отдела учёта персональных данных. Иногда это подразделение называли отделом дактилоскопии, поскольку его сотрудники действительно вели картотеку отпечатков пальцев, но это название не совсем корректно, Отдел занимался именно ведением всевозможных учётов преступников и потерпевших. Это было довольно крупное подразделение, в составе которого работали около 50 человек. Несмотря на свой высокий пост, который Черилл занял в 1938 г., комиссар не чурался работы рядового криминалиста и регулярно выезжал на места тяжких преступлений, оценивал картину произошедшего, лично искал и фиксировал улики. Хотя формально Черилл выполнял чисто техническую работу и не касался оперативно-следственной деятельности, он был в курсе наиболее важных текущих расследований и отслеживал их ход.

Черилл забрал с места преступления сумочку убитой женщины, рассчитывая обнаружить на ней отпечатки пальцев убийцы. Расчёт, однако, не оправдался, на сумочке остались только отпечатки пальцев её владелицы.

Тем не менее, посещение комиссаром места убийства имело важный результат, хотя в то время этого никто не мог знать. Черилл обратил внимание на две мелочи, которые окажутся очень важными в ходе последующих событий.

Во-первых, он запомнил, что под ногами постоянно хрустел какой-то порошок, и заинтересовался его составом. Рассмотрев его при хорошем освещении, Черилл понял, что это кусочки угля вперемешку с толчёным кирпичом. И до поры об этом забыл…

Во-вторых, комиссар сделал акцент на том, что убийца, по-видимому, являлся левшой. Нападая на жертву, этот человек подошёл к ней сзади и схватил за горло левой рукой. На шее остались хорошо различимые следы ногтей и пальцев, и оставлены они были именно левой рукой. Задушить человека рукой, не ломая шейных позвонков, довольно непросто, надо сдавить дыхательное горло не только сильно, но и надолго. То, что убийца имел сильную левую руку, наводило на мысль о его левшизме.

Полицейские пошли по окрестным домам, рассчитывая быстро отыскать людей, знавших убитую, но не тут-то было! Женщина явно была не из местных, и невозможность её идентифицировать могла сильно затянуть расследование.

Судебно-медицинское исследование трупа показало, что убитая не была изнасилована. Также стало ясно, что она не оказала сопротивления. И была трезва. Нападение явно оказалось внезапным для жертвы.

Явилось ли случившееся следствием попытки ограбления, диктовалось ли личной неприязнью или же имело сексуальную подоплёку, понять было невозможно. Информации было слишком мало, и расследование с большой вероятностью могло превратиться в «глухаря» без шансов на раскрытие.

Не прошло и суток, как комиссара Черилла вызвали к новому трупу. Ранним утром 10 февраля 1942 г. одна из жительниц коммунальной квартиры на Вордур-стрит (Wardour street) обратила внимание на открытую дверь в комнату соседки. Это показалось ей подозрительным — она постучала, а когда никто не ответил, заглянула через порог. Женщина увидела на кровати обнажённое тело соседки, обезображенное многочисленными порезами, и помчалась вызывать полицию.

Уже первый осмотр места преступления наводил на мысль о совершеннейшей ненормальности убийцы. Он перерезал женщине горло, нанёс не менее десятка глубоких порезов на внутренних сторонах бёдер и, используя консервный нож, причинил глубокие раны лобковой области и брюшины. Сам же консервный нож преступник ввёл глубоко в вагину жертве. Как показала последующая судмедэкспертиза, грубые действия преступника причинили повреждения и внутренним частям половой системы жертвы. Многочисленные и разнообразные повреждения в области промежности и половых органов свидетельствовали о зацикленности убийцы на сексе. Все они были причинены либо после смерти, либо во время агонии жертвы.

Помимо консервного ножа преступник в качестве орудия преступления использовал и опасную бритву. Оба предмета, как быстро установило следствие, принадлежали убитой.

Местом убийства оказалась комната в малонаселённой, как принято говорить в России, квартире. Ниже, в подвальном помещении, находилась аптека, закрытая ночью. Убийца, совершив преступление, не спешил покинуть пустую квартиру — он взял подсвечник, извлёк из него почти сгоревший огарок, вставил новую свечу и отправился бродить по комнатам и коридорам. Подсвечник он держал небрежно, и на полу в нескольких местах остались потёки парафина. Если бы в это время вернулась соседка, то убийца, скорее всего, избавляясь от свидетеля, убил бы и её.

Кем мог быть преступник? Соседка убитой заявила, что никогда не видела, чтобы та приводила к себе в комнату посторонних мужчин. И добавила, что убитая была замужем, и её муж приезжал к ней буквально за 2 недели до преступления. Это был весьма респектабельный мужчина из Йоркшира, там он владел куриной фермой.

На руке убитой действительно находилось обручальное кольцо, но раздельное проживание с мужем представлялось несколько странным. Особенно учитывая реалии того времени — карточную систему, всеобщую дороговизну, перебои с самыми необходимыми продуктами… Странно звучали также имя и фамилия убитой — Нита Ворд (Nita Ward) — они казались псевдонимами, выдуманными для простоты запоминания. Как быстро установили полицейские, убитая заявляла, будто ей 23 года, но судмедэксперт, осмотревший тело, усомнился в этом возрасте. Женщина казалось значительно старше.

Когда детективы прямо поинтересовались у соседки, не промышляла ли убитая древнейшим ремеслом, та лишь отмахнулась: «Нита не такая!» Но полицейские были достаточно умудрены жизненным опытом и рассказы в стиле «она не такая, она ждёт трамвая» слышали слишком часто, чтобы принимать их на веру. Скепсис правоохранителей ещё более возрос после того, как в вещах «миссис Ворд» была найден стопка её фотографий в стиле «ню». Это была не совсем порнография, но… фотоснимки явно были призваны разжигать мужскую похоть, скажем так. Всё-таки в то время ещё не существовало «бьюти-блогерш», и нормальные женщины непотребных фотографий с собственным участием не делали.

В общем, всё это было как-то странно, и одно не сходилось с другим.

Комиссар Черилл, прибыв на Вордур-стрит, заинтересовался подсвечником, с которым убийца расхаживал по пустой квартире. На предмете остались чёткие отпечатки окровавленных пальцев, позволявшие составить представление о том, как преступник держал подсвечник. Хват был правой рукой, но… огарок из заплывшего парафином гнезда преступник извлекал левой! И левой же вставлял новую свечу. Кстати, и на новой свече также остались следы запачканных кровью пальцев, так что никаких сомнений в том, что именно убийца вставлял её в подсвечник, быть не могло. Прикинув, как эти манипуляции должны были происходить в реальности, комиссар заключил, что человек с окровавленными руками был левшой.

Также комиссар снял с подсвечника отпечатки окровавленных пальцев. Один из них, оставленный большим пальцем правой руки, оказался почти идеальным, словно бы оставленным нарочно для практики начинающих криминалистов. Черилл не сомневался, что с этим отпечатком его Отдел опознает убийцу без всяких затруднений.

В те дремучие времена не существовало смартфонов и компьютеров, и поиск совпадения неизвестного отпечатка с отпечатком, хранящимся в картотеке, мог затянуться на сутки. Все типы папиллярных узоров и их сочетаний были разбиты на категории (их было более 1000), и более или менее просто можно было находить соответствие при наличии отпечатков всех пальцев. Но если отпечаток был один и притом частичный, то задача многократно усложнялась.

Поиск по базе дактилоскопических карт, имевшихся в распоряжении Скотланд-Ярда, растянулся на сутки и совпадений не выявил. Это означало, что убийца не судим, по крайней мере, за последние 30 лет он не подвергался аресту и под суд не попадал.

Что ж, отрицательный результат — тоже результат!

Полиция приложила большие усилия по идентификации женщин, убитых 9 и 10 февраля. Работа оказалась нетривиальной, особенно с учётом того, что в Великобритании не существовало ничего похожего на привычную нам паспортную систему. В принципе, любой человек мог называться любым именем — это не нарушало никаких юридических норм. Визитная карточка удостоверяла личность в 9 из 10 бытовых ситуациях, по ней нельзя было разве что кредит взять да за границу выехать.

Тем не менее, британская полиция наловчилась работать в такой обстановке, и убитые женщины к 12 февраля были-таки идентифицированы.

Выяснилось интересное. Задушенная в бомбоубежище на Уиндхэм-стрит Эвелин Хэмилтон (Evelyn Hamilton) вела вполне благопристойный образ жизни. Ей в действительности было 40 лет, как то и предположил судмедэксперт, она работала провизором в крупной аптеке на улице Холборн — это был вполне респектабельный район Лондона, который можно было считать безопасным, разумеется, с той оговоркой, что само это понятие в городе, подвергавшимся бомбардировкам, являлось довольно условным. Эмили родилась и выросла в Ньюкастле, в Лондоне сделала вполне успешную по меркам предвоенного времени карьеру. Она пользовалась полным доверием коллег и руководства, ей давали важные поручения, не связанные напрямую с работой в аптеке. Уходя с работы в последний день своей жизни, Эвелин взяла из кассы 80 фунтов стерлингов — значительную сумму по тем временам — поскольку ей предстояло зайти к поставщикам лекарств и оплатить заказ.

Полицейская проверка показала, что Хэмилтон в офис компании-поставщика вечером 8 февраля не приходила. По-видимому, она планировала это сделать утром следующего дня. Денег в кошельке убитой, как мы помним, не оказалось, что свидетельствовало об ограблении. Являлось ли ограбление мотивом убийства? Или убийство, возможно, вообще не планировалось преступником и явилось лишь следствием стечения обстоятельств?

Женщину, убитую в ночь на 10 февраля звали Эвелин Оатли (Evelyn Oatley), на момент убийства ей исполнилось 35 лет. В рассказах о себе она сильно корректировала свой возраст, по-видимому, сильно комплексуя по этому поводу. Эвелин родилась в Йоркшире и действительно некоторое время была замужем за фермером, разводившим кур и индеек. Сельская жизнь, однако, ей сильно наскучила, и в 1939 г. Эвелин бросила мужа и уехала в Лондон. Зачем? Делать театральную карьеру!

С карьерой дело не заладилось, женщина оказалась напрочь лишена сценического дарования. Пришлось довольствоваться другим ремеслом, тоже весёлым, но более предосудительным. Она занималась сексом за деньги, но тщательно скрывала свой промысел от окружающих и даже носила обручальное кольцо, выдавая себя за благоверную жену. Соседка её работала в больнице, и Оатли приводила клиентов только тогда, когда та заступала в ночные смены. Такая вот профессиональная конспирация!

Удалось разыскать и бывшего мужа Эвелин. Тот действительно приезжал в Лондон в январе 1942 г., хотел восстановить отношения c бывшей супругой. Мужчина был шокирован произошедшей в ней переменой. Эвелин высмеяла бывшего мужа, позволив себе саркастические замечания о роде его деятельности, которую она считала лишённой мужественности. Она не скрывала источника своих доходов и как будто получала удовольствие от собственных признаний, шокировавших мужчину.

Убийства Хэмилтон и Оатли рассматривались Скотланд-Ярдом как не связанные между собой. Тому имелись объективные причины: первое преступление казалось неудачным ограблением, второе же выглядело делом рук очевидного сумасшедшего. Действия преступника в обоих случаях совпадений не имели — Хэмилтон была задушена, Оатли — зарезана опасной бритвой и посмертно изуродована.

Правда, имелось совпадение, представлявшееся до некоторой степени подозрительным. В обоих случаях с большой вероятностью действовал левша. Но левшей не так уж и мало — примерно 5% населения, а потому исключать тривиальное совпадение было нельзя. Ведь совпадения иногда оказываются всего лишь совпадениями! И вряд ли им следует придавать какой-то особенно глубокий смысл, не так ли?

Примерно так рассуждали детективы Скотланд-Ярда до второй половины дня 12 февраля, когда череда весьма странных событий придала этой истории совершенно неожиданное направление.

В тот день — т.е. 12 февраля 1942 г. — солнце зашло в Лондоне немногим позже 18 часов, и в условиях затемнения на улицах стало хоть глаз коли. Около 19 часов неподалёку от церкви Сент-Албан (St Alban The Martyr Church) в районе Холборн 18-летний молодой человек, работавший курьером, проходил по своим курьерским делам. Его внимание привлекла подозрительная возня за углом одного из домов. Молодой человек в ту минуту не заподозрил ничего плохого, впоследствии он признался, что если бы решил, что там происходит преступление, то попросту убежал бы… Его можно понять — в военное время агрессивность грабителей и мародёров возросла чрезвычайно, что обуславливалось широким распространением огнестрельного оружия. Число преступлений с использованием разного рода «огнестрела» в 1940-е гг. выросло в Великобритании более чем в 5 раз! По причине возросшей опасности патрули полицейского резерва в те дни заступали на задания группами по 5 человек, и все они были вооружены винтовками. Так что страх молодого человека вполне объясним — за излишнюю ретивость вполне можно было схлопотать из темноты «маслину» промеж глаз и даже не увидеть своего убийцу!

В общем, мальчишку привлекла возня в темноте, и он решил, что там происходит нечто сексуальное. Не совладав с вполне понятным в его возрасте любопытством, молодой человек приблизился к источнику шума и включил фонарик. В его свете он увидел спину метнувшегося в темноту мужчины, пустившегося наутёк, и повалившуюся на мостовую женщину. Молодой человек не сразу сообразил, что стал свидетелем преступления, а когда понял, то испугался того, что преступник сейчас вернётся и довершит начатое. А заодно разделается и с ним самим.

Отважный юноша помог перепуганной женщине подняться и, схватив лежавший подле неё на тротуаре подсумок с противогазом, побежал в сторону, противоположную той, в которой скрылся нападавший. В полицейском участке потерпевшая, которую звали Мэри Хэйвуд (Mary Haywood), рассказала довольно необычную историю.

По её словам, она в пивном баре у площади Пикадилли познакомилась с группой военнослужащих в форме Королевских военно-воздушных сил (на языке оригинала: RAF — Royal Air Force). Офицеров в компании не было, все — сержантский состав. Весело поболтав, Мэри попрощалась и отправилась домой, но один из военнослужащих вызвался её проводить. Она не возражала, поскольку этот мужчина был очень мил, весьма приятен собою и хорошо воспитан. Они прошли довольно большое расстояние — примерно 2 км — мило разговаривали и всё вроде бы выглядело нормально.

А потом, перед самым расставанием, мужчина сказал, что не может отпустить такую милую даму без поцелуя, и даже наклонился, чтобы поцеловать, но… вместо этого схватил Мэри за горло левой рукой и принялся душить! Вечер моментально перестал быть томным.

Неожиданное появление посыльного с фонариком испугало нападавшего, тот бросил жертву и убежал, потеряв подсумок с противогазом. Да-да, средство индивидуальной защиты, подобранное спасителем Мэри Хэйвуд, принадлежало именно её спутнику!

Полицейские, выслушавшие этот рассказ, отнеслись поначалу к нему с нескрываемым скепсисом. Ситуация выглядела на первый взгляд довольно очевидной: дамочка сначала клеилась к военнослужащим в баре, потому ушла с одним из них, имея явное намерение вступить в предосудительную связь, но у них что-то там не срослось, и решительный воин света в мундире RAF наказал её в доступной и понятной форме. То бишь причинил физическое замечание. Ну и что ж теперь, всех мужчин будем за такое наказывать? Это довольно понятный для мужчин ход рассуждений, присущий порой полицейским, склонным оправдывать насилие в отношение женщин тезисом «сама виновата», признаем прямо — это своего рода мужской шовинизм.

В общем, в участке полицейские забрали у потерпевшей подсумок с противогазом, приняли от неё лаконичное заявление о случившемся, да и забыли думать об этой истории, рассудив, что Мэри сама же и виновата в произошедшем. Меньше надо хвостом крутить!

Между тем, странные события на этой не закончились. Около 22 часов всё того же 12 февраля неизвестный мужчина в форме военнослужащего Королевских военно-воздушных сил заговорил на площади Пикадилли-сёркc с проституткой Кэтрин Малкахи (Katherine Mulcahy). Правда, последняя считала свои имя и фамилию неблагозвучными и предпочитала именоваться Кэтлин Кинг. Мужчина был учтив, вполне себе респектабелен и демонстрировал заинтересованность в интимной близости. Столковавшись о цене и перечне услуг, парочка двинулась на квартиру Малкахи, которая находилась в районе станции метро «Марбл арч» («Marble Arch») — это почти что в 2 км от Пикадилли!

Желание, однако, было велико, и парочка к 22:30 достигла нужного адреса. Малкахи снимала комнату на первом этаже в квартире, в которой помимо неё проживали ещё 2 проститутки. По стечению обстоятельств квартира в момент появления парочки оказалась пуста, и эта деталь вполне определённо повлияла на настроение кавалера. Запершись в комнатке Кэтрин, тот без долгих церемоний схватил её рукой за горло. И всё могло бы для неё закончиться плохо, если бы не счастливое стечение обстоятельств — женщина сумела вырваться из захвата и выскочила из квартиры вон. При этом она удачно захлопнула за собой входную дверь, и мужчина потратил некоторое время на то, чтобы в полной темноте отыскать и открыть запиравший её французский замок.

Малкахи очень разумно использовала полученную фору. Она не стала убегать от дома далеко, а затаилась буквально в десятке метров от подъезда в разбитом авиабомбой здании. Она слышала, как неизвестный, пытавшийся её задушить, вышел на улицу и некоторое время стоял неподвижно, прислушиваясь. Очевидно, он рассчитывал услышать шум шагов убегающей жертвы, дабы броситься в погоню, но расчёт его не оправдался. Мужчина в форме RAF понял, что женщина затаилась где-то в темноте.

Тогда он попытался обернуть произошедшее в шутку. С наигранным смешком, он выкрикнул что-то вроде: «Чего ты испугалась, я же пошутил!» И добавил, что не хотел её напугать и, дабы загладить вину, оставил в комнате Малкахи 5 фунтов стерлингов.

Сказав это, неизвестный ушёл. Кэтрин выждала минут 10, опасаясь возвращения нападавшего, но затем немного успокоилась и вышла из своего убежища. Вернувшись в свою комнату, она действительно обнаружила на тумбочке 5 фунтов стерлингов, и это её крайне озадачило. Сумма была огромной по тем временам. Чтобы стало ясно, каков её эквивалент, можно сказать, что в тот год проезд на такси из центра Лондона в ближайшие пригороды стоил 5—7 шиллингов (т.е. 0,25 — 0,3 фунта стерлингов). А собственные интимные услуги Кэтрин Малкахи оценила в 10 шиллингов, т.е. 0,5 фунта. Это означало, что клиент заплатил ей в 10 раз больше и при этом сексом с нею так и не занялся!

Трезво обдумав произошедшее, женщина поняла, что чудом избежала большой беды и встреченный ею мужчина гораздо опаснее, нежели это показалось поначалу. То, что он оставил столь большую сумму, свидетельствовало о его неспокойной совести, он пытался загладить свою вину, опасаясь жалобы в полицию. А стало быть, надо идти в полицию!

Сказано — сделано! Малкахи отправилась в полицейский участок, где сделала заявление о нападении. Поначалу её не поняли, уточнили, была ли она ограблена, а когда выяснили, что нет, то предложили не морочить голову… Женщина, однако, оказалась настойчива, заявляла, что может опознать нападавшего и вообще готова помочь полиции. В конце концов, дежурный констебль сделал краткую запись об инциденте, в которой уточнил, что нападавший душил Маклахи левой рукой, да и отправил дамочку восвояси.

Прошло ещё некоторое время. Около 3 часов ночи в полицейский участок в районе Мэрилибон, к северу от Пикадилли, прибежала взволнованная женщина, сообщившая об убийстве соседки. Преступление произошло в доме на Госфилд-стрит (Gosfield street) буквально часом ранее. Жертвой оказалась некая Маргарет Флоренс Лоу (Margaret Florence Lowe), 43-летняя проститутка, проживавшая на снятой квартире вместе с 2-я подругами. Последние и подняли тревогу.

Уже первый осмотр тела и места преступления показал изуверский характер произошедшего. Труп был обнажён, на шее убитой находился шёлковый чулок, использованный для удушения. Бёдра и живот были исполосованы многочисленными длинными разрезами, оставленными холодным оружием. Общее число ран определить было сложно, поскольку они пересекались под разными углами, и непонятно было, причинялись ли они одним движением или же несколькими, ясно было только, что разрезов не менее двух десятков. Живот пересекал глубокий разрез длиной более 40 см, был виден кишечник. На груди трупа лежали нож и опасная бритва — оба предмета принадлежали убитой и хранились на кухне, убийца, очевидно, осматривал квартиру после того, как задушил женщину. Крови было сравнительно немного, что указывало на посмертность ранений.

Маргарет Лоу без преувеличений можно было назвать жертвой обстоятельств. До некоторого момента она жила жизнью совершенно обычной женщины, воспитывала дочь Барбару, и ничто не предвещало драматических перемен в судьбе. Но началась Вторая Мировая война, муж погиб, и денег стало катастрофически не хватать. Обучение 15-летней Барбары в пансионате требовало регулярных вливаний, поэтому занятие проституцией оказалось выбором практически безальтернативным. На момент убийства Маргарет исполнилось 43 года, она стыдилась своего ремесла, одевалась и красилась так, чтобы её нельзя было принять за проститутку. Стремление Маргарет быть похожей на обычную женщину вызывало иронию коллег по цеху, если можно так выразиться. Они иронично называли её «Жемчужина» («Pearl») или «Леди» («Lady»). Брезгливость Маргарет имела одно важное для детективов следствие — она была разборчива в знакомствах и очень осторожна, у неё имелся ряд постоянных клиентов, мужчин среднего возраста, которым она доверяла и которые никогда её не обижали.

Это обстоятельство до некоторой степени сбивало следствие с толку и поначалу направило розыск убийцы в ошибочном направлении. Полиция принялась разыскивать постоянных клиентов Лоу, решив, что та не могла привести к себе незнакомого, да притом ещё и молодого, мужчину.

Прошло ещё несколько часов, и поступило новое сообщение о зверском убийстве женщины. В доме на улице Сассекс-гарденс (Sussex gardens), примерно в 500 м от упоминавшейся выше станции метрополитена «Марбл Арч», был найден обезображенный труп некоей Дорис Робсон. Женщина ещё 6 февраля пропустила платёж за комнату, обещала погасить долг в пятницу 13-го и… не явилась к владельцу жилья. Последний возмутился таким отношением и явился сам, открыл своим ключом комнату и обнаружил в кровати обнажённое тело Дорис, искромсанное ножом.

Уже первичный осмотр трупа показал, что смерть наступила задолго до его обнаружения, примерно вечером 10 февраля или в первой половине дня 11-го. Понятно, что спустя двое суток или даже более все «горячие» следы давно остыли. Другой проблемой явилось то, что Дорис Робсон оказалась вовсе не «Робсон». Полиции потребовалось некоторое время на идентификацию личности убитой, для этого пришлось привлечь упоминавшегося выше комиссара Фредерика Черилла. Оказалась, что убитую на самом деле звали Дорис Жуанэ (Doris Jouannet), на момент смерти ей исполнилось 32 года, прежде она попадал под суд по незначительным обвинениям, связанным с мошенничеством. Промышляла женщина в ту зимнюю пору, как несложно догадаться, проституцией.

Комиссар Черилл, прибывший на место преступления, обнаружил отпечатки пальцев, по-видимому, связанные с преступником. Имелось совпадение с кровавым отпечатком большого пальца, найденным на подсвечнике в квартире Оатли. Правда, в данном случае след был обычным, т.е. пото-жировым, и он не обязательно мог быть связан с преступлением, но сам по себе факт того, что убийца бывал в этой квартире, представлялся исключительно важным.

Вечером 13 февраля вскрытие трупов Маргарет Лоу и Дорис Жуанэ провёл известнейший английский судмедэксперт Бернард Спилсбери. Вряд ли о нём нужно рассказывать особо, он с полным правом может считаться одним из самых ярких специалистов по судебной медицине за всю историю существования этой науки. Спислбери был поражён сходством ранений на телах обеих женщин: обе женщины в самом начале нападения были задушены шёлковыми чулками, все разрезы на их телах группировались в нижней части торса, промежности и внутренних сторонах бёдер, а на животах имелся однотипный длинный горизонтальный разрез. Ранения холодным оружием являлись посмертными.

Спилсбери отметил, что внимание убийцы было явно сосредоточено на женских половых органах, которые он изуродовал. При этом лиц убитых преступник вообще не касался. Вид разрезанных животов вызвал у Спилсбери аналогию с открытыми чемоданами. Как стало ясно из исследования оральных, вагинальных и анальных тампонов, убийца эякуляцию не осуществлял и, по-видимому, половой акт его вообще не интересовал. Спилсбери заявил, что не сомневается в совершении обоих убийств одним и тем же преступником.

Поворот, конечно, был необыкновенным! А ведь не следует забывать, что помимо этих двух жертв, имелся и третий труп со схожим травмированием — Эвелин Оатли. Впору было признать появление в Лондоне серийного убийцы, с той, правда, оговоркой, что в те годы подобного словосочетания не существовало (кстати, все ли знают, кого, когда и кто так назвал?).

На следующий день лондонские газеты сообщили жителям города о появлении убийцы, нападающего на женщин в условиях затемнения. Речь шла первоначально о 2-х эпизодах, и сообщалось, что имеются подозрения в причастности преступника к ещё 1 убийству. На следующий день газеты повели речь уже о 4-х убийствах. С действиями таинственного преступника теперь стали связывать и убийство Эвелин Хэмилтон.

О появлении в городе изувера написала даже главная газеты страны — «Таймс» — которая обычно игнорировала такого рода тематику как свидетельство журналистики дурного вкуса. Но в те февральские дни стало уже не до демонстрации хороших манер и преданности традициям — надо было соответствовать тренду! Журналисты с ходу придумали убийце прозвище, точнее, два, весьма схожих по смыслу — «The Blackout Ripper» («Резатель из темноты») или «The Blackout Killer» («Убийца из темноты»).

Вся правоохранительная система была брошена на поиск преступника. Разумеется, тщательному изучению подверглась статистика криминальной активности за январь-февраль, поскольку казалось довольно очевидным, что преступник появился в городе сравнительно недавно. И тут внимание детективов Скотланд-Ярда привлекли нападения на Мэри Хэйвуд и Кэтрин Малкахи. Никто их не расследовал, ибо время военное, и не до того, но в суточную сводку происшествий они попали и с некоторой задержкой всё-таки привлекли к себе внимание. В самом деле, оба инцидента произошли за считаные часы до убийства Маргарет Лоу, причём нападавший знакомился с жертвами в районе Пикадилли, там же, где обычно искала клиентов и Лоу, как можно пройти мимо таких совпадений!

Два сотрудника Скотланд-Ярда — старший инспектор Эдвард Грино (Edward Greeno) и старший детектив Берт Спаркс (Bert Sparks) — 15 февраля прибыли в полицейский участок, чтобы побеседовать с Мэри Хэйвуд, и не без удивления узнали, что там лежит подсумок с противогазом, забытый нападавшим на месте преступления. Полицейские подумали-подумали, да и позвонили в Отдел учёта персональных данных, объяснили ситуацию и попросили направить специалиста для осмотра улики, может, что ценное увидит? Начальник Отдела Фредерик Черилл, услыхав о душителе-левше, до такой степени заинтересовался сообщением, что лично отправился на осмотр улики.

Комиссар не нашёл отпечатков пальцев, пригодных для идентификации, но сделал другое ценное открытие. Вытащив противогаз из брезентового подсумка, он вывернул последний наизнанку и почистил ткань мягкой щёточкой. Из подсумка на белую бумагу посыпался странный чёрно-красный порошок. Черилл поначалу даже не понял, что же именно он видит. Ему понадобились несколько секунд, чтобы понять — перед ним угольно-кирпичная смесь… такая же точно, что была на полу в бомбоубежище на Уиндхем-стрит. Том самом, где утром 9 февраля было найдено тело Эвелин Хэмилтон.

«Этого парня надо обязательно найти», — подвёл итог комиссар Черилл. — «Вероятно, это и есть наш левша!» Грино и Спаркс знали, что слова комиссара — это не догма, но руководство к действию, поэтому стали действовать!

На подсумке был нашит номер «525987». Хотя в Великобритании противогазы выпускали 9 заводов, их приёмку и распределение осуществлял один отдел Министерства обороны, поэтому уже утром 16 февраля стали известны имя и фамилия человека, которому противогаз был вручён. Им оказался некий Гордон Фредерик Камминз (Gordon Frederick Cummins), военнослужащий RAF, прибывший в Лондон 6 февраля 1942 г. для прохождения курса краткосрочной подготовки. Уже то, что убийства в Лондоне начались сразу по приезду Камминза, казалось само по себе очень подозрительным.

Грино и Спаркс отправились на допрос Камминза. В скором времени к ним присоединился и комиссар Черилл, пожелавший лично дактилоскопировать подозреваемого.

Будучи вызван в кабинет командира части, Камминз признал, что противогаз под номером «525987» принадлежит ему, но заявил, что представить его не может ввиду утраты. По словам Камминза, сослуживцы весьма часто берут чужие вещи и не возвращают на место, возможно, противогаз находится у кого-то другого из его взвода. Гордон отрицал свой левшизм и заявил, что не ходит в самоволку и всегда ночует в расположении части. Он спокойно отнёсся к предложению пройти дактилоскопирование. Черилл пояснил, что полиция располагает отпечатками, оставленными убийцей на местах совершения преступлений, и их надо сравнить с отпечатками пальцев Камминза. Последний остался внешне спокоен и позволил «прокатать пальчики».

А вот потом приключилось интересное! Комиссар, сделав оттиски пальцев и ладоней на дактокарте, предложил Камминзу подписать её (подпись удостоверяла, что на бумаге оттиснуты пальцы именно этого человека, а не кого-либо другого). Камминз взял ручку левой рукой и непринуждённо расписался! От волнения он позабыл, что всего 10 минут назад утверждал, будто является правшой!

Отпечатки Гордона Камминза совпали с отпечатками пальцев, обнаруженными на подсвечнике на месте убийства Эвелин Оатли и по месту проживания Дорис Жуанэ. 16 февраля 1942г. Камминз был арестован к величайшему удивлению как его самого, так и журналистов. Второго неуловимого «Джека-Потрошителя» не случилось!

Гордон оказался человеком довольно необычным, в его образе мы находим замечательный пример т.н. «социальной мимикрии». Родился он 18 февраля 1914 г. во вполне успешной и уважаемой семье среднего класса. Возможно, в детстве и юности он демонстрировал в своём поведении какие-то отклонения, но детали такого рода остались семейной тайной — ни сам Гордон, ни его близкие ни о чём подобном рассказать правоохранительным органам не пожелали. Учился он не очень хорошо, науки его тяготили, поэтому в университет он даже не пытался поступать, хотя материальное положение семьи делало такое обучение вполне возможным. Зато Камминз любил механику, если точнее, кинематику, с удовольствием разбирал всё подвижное или самодвижущееся — часы, швейные машинки, мотоциклы, автомашины. В 1936 г., в возрасте 22 лет, Гордон поступил в военно-воздушные силы авиационным техником и со временем стал старшим бригады, занятой подготовкой самолёта к вылету (т.н. «выпускающий техник»). В авиационной иерархии это была важная и ответственная должность, на которую назначали ответственных и компетентных специалистов. Руководство относилось к Гордону хорошо и ценило его. Офицеры, в подчинении которых служил Гордон, характеризовали его исключительно положительно: честный, надёжный, исполнительный, образцовый военнослужащий… Когда в конце 1941 г. он заявил, что хочет стать пилотом, ему пошли навстречу и зачислили в отряд подготовки. Собственно, перевод Камминза в Лондон в феврале 1942 г. был связан именно с тем, что он приехал на курсы теоретической подготовки пилотов.

Женился Гордон в 1935 г. на девушке, работавшей секретарём театрального режиссёра. К моменту ареста супруги жили раздельно, хотя формально не были разведены. Жена Камминза отрицала наличие у него каких-либо отклонений на сексуальной почве. Гордон был амбидекстром, т.е. человеком с одинаково хорошо развитыми руками. В детстве был левшой, но родители его переучили в правшу. Свою одарённость — а это именно двигательная одарённость — Камминз от окружающих скрывал, но рефлекторно или в особо ответственные моменты действовал как левша.

Единственная интересная деталь личной жизни Гордона связана с его восприятием родителей. Он рассказывал сослуживцам, будто является бастардом, сыном некоего важного аристократа, члена Палаты пэров. Этим россказням никто особо не верил, поскольку в воинских коллективах всегда есть чудики, способные на голубом глазу пороть заведомую чушь, но именно из-за этой болтовни Гордон заслужил ироничную кличку «Герцог». Словно бы подтверждая её оправданность, он старался держаться подчёркнуто корректно, аристократически, избегал фамильярностей и никогда не сквернословил. При этом много хвастался своими успехами среди женщин. Подчёркнутые отчуждённость и высокомерие Камминза отталкивали сослуживцев, которые его не любили, хотя в глазах командования, повторим, он был почти что идеальным военнослужащим.

Признательных показаний Гордон Камминз не дал и о совершённых преступлениях так ничего и не сказал. Защита его первоначально сводилась к тому, что его противогаз взял кто-то из сослуживцев, а сам он всегда ночевал в казарме. Но когда Камминз узнал о существовании окровавленного отпечатка своего большого пальца на месте убийства, то замолчал и отказался отвечать на вопросы. Никто из сослуживцев alibi его не подтвердил. Среди личных вещей Гордона были найдены предметы, принадлежавшие убитым им женщинам — ручка с инициалами DJ («Дорис Жуанэ»), костяной гребень, соответствовавший тому, что носила с собою Эвелин Хэмилтон, а также изящный золотой портсигар с инициалами ЕО («Эвелин Оатли»). Остаётся добавить, что Камминз был уверенно опознан выжившими жертвами, так что вопрос его виновности, строго говоря, вопросом и не являлся вовсе.

Судим Камминз был только за убийство Оатли, что легко понять — прокурор не хотел затягивать процесс. Вина подсудимого была неоспорима, строго говоря, отпечаток пальца убийцы, оставленный кровью жертвы, являлся лучшей уликой из всех возможных вплоть до открытия технологии «ДНК-профилирования». Сам Камминз, разумеется, это понимал — он был разумным и высокоорганизованным преступником, способным думать перспективно и выбирать оптимальный вариант действий. В его случае оптимального варианта не существовало в принципе, все дороги вели на виселицу. Для преступника дилемма сводилась лишь к вопросу: дождаться ли исполнения приговора или же попытаться покончить с собою?

Суд над Камминзом прошёл 27 апреля и уложился в 2 заседания. Присяжные обдумывали вердикт всего 35 минут, т.е. никаких сомнений они не испытывали. После суда Гордон подал апелляцию, оспаривая приговор не по существу, а по формальным признакам (в начале процесса имела место ошибка при представлении улик, потребовавшая роспуска жюри присяжных, так что суд фактически начинался 2 раза — 24 апреля и 27). Но апелляция была вполне ожидаемо отклонена, поскольку об отмене смертного приговора «Резателю из темноты» не могло быть и речи.

После вынесения приговора Джон Камминз, отец убийцы, приезжал к нему в тюрьму практически ежедневно. Что доказывает существование между ним и сыном доверительных и очень тёплых отношений. Отец поддерживал Гордона до последнего дня жизни последнего. Повешен Камминз был 25 июня 1942 г., так и не сделав никаких признаний и никак не объяснив своих поступков.

Завершая историю этого необычного преступника, следует, пожалуй, упомянуть две детали. Во-первых, кому-то может показаться странным то, что преступник демонстрировал совмещение двух очень несхожих способов криминального действия — удушение и использование ножа. Читатели наверняка припомнят утверждения автора о том, что душат и режут разные типы убийц (у «душителей» хорошая потенция, и они обычно осуществляют половой акт с жертвой, а «резатели» имеют проблемы с потенцией и сексуального контакта не имеют). На самом деле никакого противоречия в случае с Камминзом нет, напротив, мы видим очередное подтверждение тому, что «резатели» сексом с жертвой не занимаются.

Камминз душил не потому, что ему это нравилось. Это была вынужденная мера, обусловленная наличием на улицах в условиях военного времени большого количества полицейских патрулей. Чтобы спокойно исполосовать жертву ножом, Камминз был вынужден сначала лишить её жизни самым простым и доступным способом, задушив, а уже после этого он предавался тому, ради чего затевал нападение. Понятно, что если бы Камминз не опасался возможного появления полиции — нападал, скажем, в сельской местности или же на диком пляже — то он вполне обошёлся бы без удушения.

Второй момент связан с его очевидной опытностью. Он явно понимал, как надлежит себя вести, чтобы не вызывать подозрений, и действовал в целом инициативно и решительно. Камминз не носил с собою холодного оружия, что осложняло его распознавание при случайном задержании, он быстро ориентировался в незнакомой ему обстановке и в целом, безусловно, был очень хитёр и опасен. Уже после казни Камминза была предпринята проверка криминальной статистики в районах, расположенных неподалёку от его мест службы. Были найдены по меньшей мере 2 нераскрытых убийства женщин, совершённых в 1941 г. в манере, похожей на ту, что демонстрировал Камминз. С большой вероятностью в этих преступлениях повинен именно он.

Но так ли это, мы не узнаем никогда. Как за давностью лет, так и потому, что все ответы убийца унёс с собою в могилу.