Оглавление

Месть «Лиса»

Около полудня 15 декабря 1927 г. на пороге школы для девочек «Маун-Вернон джуниор хай скул» (Mount Vernon Junior High School) в районе Лафайет-сквер (Lafayette Square) в Лос-Анджелесе появился взволнованный молодой человек, попросивший препроводить его к директору. Когда он оказался в кабинете директора Мэри Холт, то, сдерживая эмоции, сообщил, что отец одной из учениц — 12-летней Френсис Мэрион Паркер (Frances Marion Parker) — тяжело болен и хотел бы срочно увидеться с дочерью. Доверительно понизив голос, молодой человек добавил, что вообще-то мистер Перри Паркер (Perry M. Parker) серьёзно травмирован в автоаварии и имеются сомнения в том, что он доживёт до утра, поэтому…

Миссис Холт схватилась за сердце. Она хорошо знала Перри Паркера — это был работник лос-анджелесского отделения «First National Bank», человек симпатичный, солидный и всеми уважаемый. Перри являлся отцом 3-х замечательных детей — сына Перри, названного в честь отца, и двух девочек-близняшек — Мэрион (Marion) и Марджори (Marjorie).

Ужасное известие, что называется, выбило миссис Холт из колеи. Женщина совершенно некритично восприняла услышанное, ей даже в голову не пришло позвонить по домашнему телефону Паркеров или в банк, хотя нужные номера телефонов были записаны в её журнал именно на случай разного рода чрезвычайных происшествий. Мэри Холт не только отпустила девочку с незнакомым молодым мужчиной, чьи документы она не потрудилась проверить, и даже имя не спросила, но допустила и ряд других грубейших ошибок.

В частности, Мэри Холт не зафиксировала внимание на той немаловажной детали, что молодой человек почему-то просил отпустить с ним одну из двух дочерей. Сама по себе такая разборчивость отца, желавшего видеть лишь одну из близняшек, должна была вызвать недоумение и насторожить. Более того, появившийся в кабинете Холт молодой человек явно не знал, какая из двух девочек ему нужна. Сначала он попросил отпустить с ним «младшую», но когда Мэри Холт переспросила; «Что значит младшую, они же родились в один день?» — тут же поправился и уточнил, что мистер Паркер хочет видеть «меньшую». Уже одно это должно было насторожить директора, но, как сказано выше, этого не случилось. Более того, даже по прошествии нескольких часов ничего в мозгу почтенной дамы не щёлкнуло и не побудило её связаться с семьёй отпущенной с занятий школьницы.

Странная доверчивость женщины, приставленной как раз для соблюдения интересов девочек и заботы об их безопасности, впоследствии вызвала обоснованные вопросы, на которые Мэри Холт ответить не смогла. Все её объяснения сводились к незатейливой формулировке — заволновалась, дескать, и растерялась!

Так началась история, названная впоследствии «самым громким преступлением в Лос-Анджелесе 1920-х годов». И забегая чуть вперёд, можно сказать, что огрехи Мэри Холт на фоне тех ляпов, что продемонстрируют герои и антигерои этой трагедии, покажутся отнюдь не исключительными и даже не вопиющими. В этой криминальной драме её участниками будет допущено очень много вопиющих ошибок — и это вовсе не издевательская оценка автора, а бесспорный факт. В последующие десятилетия разбор данного криминального сюжета был включён в курсы подготовки оперативного состава спецслужб США [прежде всего ФБР, но и не только] в качестве иллюстрации того, как оперативники работать не должны.

Итак, Мэрион Паркер ушла из школы с взволнованным молодым человеком и… пропала. В школе закончились занятия, вторая из дочерей якобы раненого Перри Паркера спокойно отправилась домой в школьном автобусе [примечательно, что в школе ей никто ничего не сказал о тяжёлом ранении отца!], и лишь после 18 часов начались телефонные звонки директору. Сначала позвонила мать пропавшей девочки — Джеральдина Паркер (Geraldine Heisel Parker) — а буквально через 10 минут с директором связался и сам якобы умиравший Перри Паркер.

Не прошло и четверти часа, как в школе появились детективы Департамента полиции Лос-Анджелеса. Другая пара детективов посетила дом семьи Паркер, расположенный по адресу №1631 Южная-Уилтон-плейс (S. Wilton Place). Уже после ухода детективов, опросивших родителей, старшего брата и сестру пропавшей девочки, почтальон доставил в дом 2 телеграммы, отправленные с интервалом в 40 минут из разных районов Лос-Анджелеса: первая из Пасадены, вторая — Альгамбры (Alhambra). Телеграммы были подписаны одним именем — «Джордж Фокс» — и имели одинаковое содержание, гласившее, что надлежит ожидать дальнейших сообщений и не пытаться чинить препятствия.

Хотя содержание телеграмм на первый взгляд не казалось подозрительным, в контексте случившегося с Мэрион получение этих сообщений выглядело зловеще. Кроме того, Паркерам не был знаком отправитель — и эта деталь лишь укрепила их уверенность в том, что похититель дочери вышел на связь. Перри и Джеральдина после небольшого совещания решили скрыть от полиции получение этих сообщений, посчитав, что вмешательство «законников» поставит жизнь дочери под угрозу. Придя к такому решению, они уничтожили обе телеграммы и на протяжении нескольких последующих суток никому о них не сообщали.

Разумеется, самодеятельность родителей заслуживает порицания. Они не просто скрыли факт того, что похититель вышел с ними на связь, но и уничтожили важные улики. Из-за утраты последних полиция не смогла своевременно установить места, откуда были переданы телеграммы, и время их отправления. Если бы детективам удалось побеседовать с почтовыми работниками спустя несколько часов после того, как они приняли телеграммы от подозреваемого, в распоряжении правоохранительных органов уже вечером оказался бы словесный портрет предполагаемого преступника. Его сличение с тем описанием, что дала Мэри Холт, могло бы сообщить «законникам» ценную ориентирующую информацию. Но этого не случилось!

Нельзя также не отметить и крайнюю беспечность, проявленную полицией. Никому из детективов не пришло в голову разместить в доме Паркеров засаду, никто не озаботился организацией прослушивания телефонных звонков по домашнему телефону и перлюстрацией всех почтовых отправлений, адресованных семье. Телеграммы должны были быть перехвачены полицией до того, как попали в руки Перри и Джеральдины — если бы это случилось, то настоящая история получила бы совсем иное направление и иной финал. К сожалению, прошедшее не знает сослагательного наклонения. Вдвойне досадно и то, что допущенная полицейскими ошибка оказалась отнюдь не последней.

Расследование похищения возглавил лично шеф детективов лос-анджелесской полиции Герман Кляйн (Herman Cline). Уже первые версии уверенно связывали произошедшее с членами семьи Паркер. То, что злоумышленник явился в школу, где учились сёстры, и то, что он знал имя отца, явно свидетельствовало об осведомлённости этого человека о деталях личной жизни главы семейства.

Паркер-старший родился 16 декабря 1879 г. в штате Пенсильвания. На описываемый момент времени ему исполнилось 48 лет. Похищение дочери, кстати, пришлось в канун дня рождения отца, и тут впору было задуматься, явилось ли это обстоятельство простым совпадением, или же злоумышленник в свои действия закладывал некий подтекст. Перри переехал в Калифорнию совсем ещё молодым мужчиной и в 1900 г., в возрасте 20 лет, устроился работать в лос-анджелесское отделение «First National Bank», где и отработал без единого замечания вплоть до декабря 1927 г.

Перри был женат и вроде бы женат удачно. Джеральдина была младше мужа на 10 лет — она родилась 7 января 1888 г. — и всё ещё оставалась очень привлекательна. Все, знавшие семью Паркер, утверждали, что Перри любит Джеральдину, и нет ни малейших оснований подозревать существование между супругами скрытого конфликта.

Сын — Перри Уиллард Паркер (Perry Willard Parker) — родился 14 июня 1907 г., и на момент похищения младшей сестры ему шёл уже 21-й год. Перри-младший вызвал к себе ряд вопросов детективов, его несколько раз допрашивали, подозревая причастность к случившемуся с сестрой. Впоследствии молодой человек был очищен от всех подозрений, и представитель полиции даже официально поблагодарил его за содействие расследованию.

Семья вроде бы не имела врагов или серьёзных конфликтов в прошлом и настоящем. Из всего, что можно было бы счесть серьёзным конфликтом, Перри Паркер-старший вспомнил только неприятную историю, произошедшую не без его участия в минувшем 1926 г. по месту работы. Тогда в банке несколько раз «всплывали» поддельные чеки, и возникло подозрение, что их запускает в оборот некто из банковского персонала. Паркер принял участие во внутреннем расследовании. Перри занимал должность «помощника кассира», но следует иметь в виду, что данном случае «кассир» — это не тот человек, который сидит за стеклом в кабинке и принимает к оплате деньги и чеки, а руководитель расчётно-кассового подразделения. Перри по роду своей деятельности контактировал примерно с 200 работниками банка — не надо удивляться такому числу занятых, ведь речь идёт о 1920-х гг., когда не существовало компьютеров, и все зачисления и списания денег требовали рукописных записей в журналах и их ежедневной сверки в конце дня.

Внутреннее расследование вывело на некоего Уилльяма Хикмана (William E. Hickman), совсем молодого стажёра, приехавшего в Лос-Анджелес со Среднего Запада, из города Канзас-сити. Хикман казался неплохим парнем и подозрений не вызывал, но проведённый с участием Паркера оперативный эксперимент убедительно показал, что с чеками балуется именно Хикман. Частный детектив под видом клиента вручил Хикману настоящий чек, а в конце дня Хикман сдал поддельный, забрав настоящий. В общем, сметливого юношу быстро вывели на чистую воду, но тот вместо того чтобы извиниться и компенсировать понесённый банком убыток, принялся ломать комедию — стал всё отрицать, принялся изображать из себя оскорблённую невинность и даже плакал… В общем, с молодым человеком — а родился он 1 февраля 1908 года, то есть на тот момент ему едва исполнилось 18 лет! — договорить по-хорошему не получилось, и материалы проверки передали в полицию.

Далее последовал суд, и молодого, но не по годам умного юношу отправили на 3 месяца в тюрьму. Что следует признать вполне гуманным приговором. Перри Паркер давал показания на том судебном процессе.

История с разоблачённым мелким мошенником явилась единственным за последние годы конфликтом, который Перри-старший смог припомнить.

На следующий день — 16 декабря — местные газеты дали первые сообщения о похищении Мэрион Паркер. Инофрмация, изложенная в них, оказалась умышленно искажена. В частности, утверждалось, будто злоумышленник прошёл внутрь школы, самостоятельно отыскал девочку и вместе с нею направился к администрации, что истине не соответствовало. Эту деталь детективы умышленно сообщили газетчикам, дабы по возможности оградить Мэри Холт от гнева родителей учеников и горожан. В 1920-х гг. в США всё ещё процветала практика самосудных расправ («линчевания») неравнодушных граждан, и полицейские всерьёз опасались того, что директор школы может пострадать от рук тех, кто сочтёт её виновной в похищении девочки.

Другая не соответствовавшая действительности деталь, также умышленно вставленная в первые сообщения, касалась материального положения семьи Паркер. До сведения газетчиков довели, что Перри занимает небольшую должность в банке и семья не имеет сбережений, а потому требование выкупа, скорее всего, окажется для Паркеров непосильным.

В действительности же Паркеры имели сбережения и были твёрдо намерены использовать их для выкупа дочери.

Утром 16 декабря почтальон доставил в дом Паркеров письмо, озаглавленное написанным на греческом языке словом «Смерть». Сообщение начиналось с запугиваний, и автор сообщал, что имеет опасную бритву «Gillette», благодаря которой сможет справиться с ситуацией. Далее в тексте автор сообщал, что его зовут «Фокс» («Лис»), и требовал от Перри Паркера подготовить 1,5 тыс. долларов в золотых сертификатах, которые надлежит передать автору письма по первому требованию. Особо указывалось на то, что Паркеру надлежит ожидать второго письма с детальным описанием того, где, когда и как состоится передача денег.

Полиция, не озаботившаяся контролем почтовой корреспонденции семьи Паркер, ничего о письме не узнала. Сами Паркеры, намеревавшиеся освободить дочь собственными силами, сохранили факт получения письма в тайне.

Не прошло и 3-х часов, как почтальон доставил новое послание, которое также начиналось греческим словом «смерть», а подписано было словами «Fate-Fox» [в зависимости от коннотаций это словосочетание можно было перевести как «Гибельный лис», «Хитрый жребий», «Судьбоносный хитрец»]. После этой подписи также повторялось слово «смерть» на греческом языке, поэтому и его можно было считать подписью преступника.

В письме содержалось требование подготовить 1,5 тыс. долларов в золотых сертификатах номиналом 20$. С этими деньгами Перри Паркер должен был в одиночку и без оружия явиться на улицу, название которой будет сообщено дополнительно, и остановиться возле автомашины «Essex coach» с номером 594—995. Преступник уверял, что будет находиться в салоне этой машины вместе с Мэрион, отец получит возможность её увидеть, дабы убедиться, что с девочкой всё в порядке. Паркеру надлежало немедленно передать деньги, не пытаясь вступить в разговор с дочерью, после чего автомашина проедет в конец квартала, и девочка будет там высажена. Любая попытка отклониться от изложенного сценария будет иметь самый трагический конец.

К письму преступника была приложена короткая записка, написанная рукой похищенной девочки. В ней Мэрион рассказывала, как плакала минувшей ночью и, обращаясь к отцу, просила его использовать последний шанс для её возвращения домой. Прощаясь, она написала, что любит всех и хочет уже утром оказаться дома.

И об этом письме полицейские также ничего не узнали. Как и о том, что Перри Паркер позвонил в банк и попросил заблаговременно подготовить для него 75 золотых сертификатов на сумму в 1,5 тыс.$. Во второй половине дня он съездил в банк, быстр получил деньги и вернулся домой. Все эти подготовительные мероприятия ускользнули от внимания детективов. Между тем, если бы они контролировали телефонные переговоры родителей похищенной девочки и их почту, то история получила бы совсем иное продолжение.

В 19:30 часов в доме Паркеров зазвонил телефон. Неизвестный мужчина дал Перри последние наставления, предостерёг от попыток заговорить с дочерью или задержать похитителя и особо предупредил, что у человека в «Essex coach» -е будет при себе пистолет. А это значит, что в случае отклонения от сценария он убьёт не только девочку, но и самого Перри-старшего. При этом звонивший заверил, что если отец в точности выполнит данную ему инструкцию, то девочка вернётся домой уже сегодня вечером. После этого звонивший назвал место и время встречи. И положил трубку.

Перри прибыл к назначенному месту встречи заблаговременно и более часа ходил под дождём, высматривая автомашину с номером, который он вызубрил назубок.

Автомобиль похитителя Мэрион так и не появился! Обескураженный произошедшим, Перри Паркер возвратился домой, не зная, что и думать. Его обманули? Разыграли? Это была такая шутка? Надлежит ли сообщить о случившемся полиции?

Ночь с 16 на 17 декабря никто в доме Паркеров не спал. Предчувствие мрачной развязки лишило измученную неизвестностью семью покоя, но новое анонимное письмо, доставленное утренней почтой, подарило надежду.

Из текста, озаглавленного привычным уже словом «смерть» на греческом языке, можно было заключить, что преступник пребывает в крайнем гневе и плохо собой управляет. «Подключи здравый смысл. Ты неудачник.» («Use good judgment. You are the loser.») — так начал своё 3-е послание «Лис», но затем, взяв себя в руки, он в более спокойных выражениях повторил свои прежние требования, сделав особый упор на том, что Перри должен заниматься своими делами, как обычно, дабы не вызвать подозрений полиции. Пожалуй, единственным новым местом, ранее не звучавшим в требованиях преступника, стало указание на то, что «это дело» должно быть закончено в течение 3 суток или 72 часов. Если считать, что с середины дня 15 декабря уже минули почти 2/3 отмеренного срока, получалось, что у Перри Паркера остаётся мало времени.

В конце своего послания «Лис» не без пафоса и самодовольства отметил: «Если ты хочешь противостоять мне, то проси Бога, но не человека».

Письмо, судя по тому, как менялся почерк писавшего, потребовало определённых затрат времени. Хотя текст его довольно короток, преступник наверняка прерывался во время работы. В третьем послании, в отличие от двух предыдущих, выразительно проявился темперамент «Лиса» — до этого он писал тексты лаконичные и функциональные, без эмоциональных «перехлёстов». Хотя автор послания пытался грозить Перри, в действительности появление эмоциональных оттенков свидетельствовало о волнении преступника и даже панике.

Тем не менее появление этого письма означало, что похититель не отказывается от планов обмена. По-видимому, он сильно нуждался в деньгах!

Через 2 часа в доме Паркеров раздался новый телефонный звонок. Преступник повторил свои требования по порядку передачи денег, в целом не изменившиеся, и сообщил место и время новой встречи — пересечение улицы Южный Манхэттен и 5-й авеню в 19:30. Также звонивший объяснил, почему обмен не состоялся накануне. Оказалось, что преступника вспугнула машина полиции, припарковавшаяся неподалёку от него. Перри Паркер заверил, что появление автомашины никак с ним не связано — и это была чистая правда! — по-видимому, имело место досадное совпадение.

В 19:30 Перри находился в указанном месте. Он увидел автомашину с названным в письме номерным знаком — это был «Ford roadster T» модели 1926 года — и приблизился к ней сзади. Двигатель машины работал на холостых оборотах. Он видел, что сидевший за рулём мужчина в шляпе наблюдает за ним в зеркало заднего вида. Подойдя совсем близко, Перри увидел второго человека, находившегося в салоне — это была Мэрион, отец моментально узнал её. Девочка, закутанная в плед, сидела неестественно прямо, рук её не было видно, со стороны казалось, будто её плотно спеленали. По-видимому, преступник опасался неконтролируемой реакции девочки и подстраховался на этот случай.

Заметив, что Перри не сводит глаз с дочери, сидевший за рулём мужчина поднял руку, до того опущенную вниз, и направил на Перри револьвер. Неизвестный быстро произнёс: «Ты знаешь, для чего я здесь! Никаких глупостей!» На что Паркер ответил: «Я хочу видеть свою дочь». Мужчина за рулём коротко дёрнул головой, указав на пассажирское сиденье, и пояснил: «Девочка спит! Давайте деньги!» Перри, не произнеся более ни единого слова, бросил внутрь салона конверт с 75 сертификатами номиналом по 20$. Мотор взревел, и автомашина, быстро набирая скорость, поехала по Южному Манхэттену. Перри Паркер с замиранием сердца следил за удалявшимся автомобилем, гадая с замиранием сердца, обманет ли его преступник или сдержит своё «воровское слово», которое, как любили говорить в те времена гангстеры, «крепче любого алмаза».

В конце квартала водитель автомашины резко ударил по тормозам, сбросив скорость. Буквально через секунду-две из салона на проезжую часть вывалилось нечто, похожее то ли на мешок, то ли на кулёк… Это «нечто» неконтролируемо упало на асфальт, после чего автомобиль с преступником вновь ускорился и быстро исчез вдали. Перри Паркер побежал к выпавшему из машины мешку — если это действительно была Мэрион, то она могла сильно удариться при падении!

Подбежав к тому, что должно было быть его дочерью, потрясённый отец остановился. У того, что он видел перед собой, не было ни рук… ни ног… хотя голова была, как у его дочери… хотя на голове была намотана какая-то проволока… и что-то с глазами не в порядке. Перри Паркер закричал, подхватил «кулёк» на руки и понял, что он слишком лёгкий — его 12-летняя девочка не могла весить так мало! Впоследствии Перри признавался, что подумал в ту минуту, будто держит в руках куклу — он решил, что это такая издёвка похитителя, который приехал за деньгами не с его дочерью, а с муляжом. Эта мысль помогла Перри не сойти с ума и не умереть от разрыва сердца — в ту минуту он продолжал верить в то, что его доченька жива и преступник всё-таки сдержит данное слово!

С «кульком» в руках, в котором должен был находиться муляж человеческого тела, Перри бросился к ближайшему дому. И только там, при ярком электрическом свете, он понял, что держит на руках не куклу — это действительно была его дочь Мэрион. Без рук, без ног, с обмотанной вокруг головы стальной проволокой, концы которой были пропущены через верхние веки, благодаря чему глаза оставались открыты.

Это был, конечно же, шок, и притом не для одного Перри Паркера! Детективы, занимавшиеся расследованием похищения Мэрион, также оказались немало поражены тем, какая интрига закрутилась за их спинами. Никто из «законников» не ожидал от преступника той дерзости, что была проявлена! Ведь тот явился за деньгами, прекрасно зная, что девочка уже мертва! Более того, он привёз труп с собою, спеленал его, усадил на пассажирском сиденье, устроил настоящую инсталляцию. И ведь как всё верно рассчитал — и деньги получил, и после встречи с отцом скрылся!

При этом правоохранительные органы не располагали ни единой серьёзной зацепкой. Да, имелись подозрения в отношении Хикмана, которого Перри Паркер помог отправить за решётку, но на вопрос, опознал ли отец человека, которому отдал деньги, Паркер ответил отрицательно. А ведь он был знаком с Хикманом, не раз виделся с ним, слышал его голос… Так что ниточка, связанная с осуждённым за мошенничество Хикманом, судя по всему, никуда не вела.

Согласно описанию сидевшего за рулём человека, которое Перри Паркер сообщил детективам, им надлежало искать белого мужчину в возрасте около 25 лет, ростом приблизительно 5 футов 8 дюймов [~173 см] и весом 150 фунтов [~68 кг], гладко выбритого, с тонкими чертами лица и тёмными волнистыми волосами. Сколько таких мужчин могло проживать в Лос-Анджелесе и его окрестностях? Тысяч 30—35, всего-то делов — проверить такую армию…

К вечеру 17 декабря у правоохранительных органов не было ничего, способного вывести на убийцу. Вся надежда была на офис коронера, врачи которого по результатам исследования торса Мэрион Паркер могли подкинуть детективам ценные идеи.

Первое, что бросалось в глаза при осмотре тела Мэрион Паркер — это тонкая [толщиной 1/20 дюйма] стальная проволока, трижды обмотанная вокруг лба наподобие венца. Концы проволоки спускались со лба к глазам; в верхних веках были сделаны проколы, в которые концы проволоки были введены и загнуты вверх наподобие крючков. Длина этих концов проволоки была подобрана так, что веки всё время оставались открыты. Как быстро установили судмедэксперты, проволока была самой обычной — такая в те годы использовалась для подвески картин и продавалась в любой багетной мастерской. Сразу уточним, дабы исключить какое-либо недопонимание, что Перри Паркер не мог видеть «венец» из проволоки во время своего пребывания возле автомашины по двум причинам: во-первых, на улице было темно, а во-вторых, на голове Мэрион находилась шляпка, надвинутая на лоб и отбрасывавшая тень на верхнюю часть лица. Ввиду этого замысел преступника полностью удался, и со стороны действительно могло показаться, будто девочка сидит с открытыми глазами.

Внешний осмотр трупа показал, что он тщательно и притом неоднократно обёрнут бинтами и полосками ткани, являвшейся фрагментами постельного белья. Также для заматывания трупа использовались полосы ткани, полученные при разрыве школьного платья Мэрион. Это обёртывание можно было уподобить тому, которое встречается у древнеегипетских мумий, если вы видели их в музее, то без труда поймёте, что имеется в виду. После снятия этих импровизированных «бинтов» выяснилось, что торс тщательно вымыт и не имеет следов крови.

Судебно-медицинское вскрытие показало, что Мэрион Паркер мертва довольно давно — более 12 часов. Конечности были отделены аккуратно хорошо заточенным инструментом, расчленение осуществлялось посмертно. По тому, как производились разрезы, можно было заключить, что расчленением трупа занимался человек, не имевший медицинского или ветеринарного образования. Преступник тщательно удалял следы крови и в целом действовал аккуратно, не спеша, по-видимому, в комфортной обстановке, в условиях хорошего освещения.

На шее трупа имелся глубокий прижизненный разрез, возможно, он явился причиной смерти. Вместе с тем, ряд признаков указывал на душение девочки [точечные кровоизлияния в глазах, следы зубов на внутренней стороне губ и другие]. С определением точной причины смерти судмедэксперты затруднились — это было связано с тем, что внутренние органы жертвы отсутствовали. Весь комплекс внутренних органов — сердце, лёгкие, желудок, кишечник и прочие — оказался извлечён, а вместо него внутрь торса было набито различное тряпьё и газеты. Именно из-за отсутствия внутренних органов торс оказался очень лёгким.

Из-за манипуляций, осуществлённых преступником с телом, ответить на вопрос о сексуальном надругательстве не представлялось возможным.

На спине убитой девочки остались багровые следы с частичным сползанием кожи, происхождение которых судмедэксперты связали с поркой узким ремешком.

Врачи обратили особое внимание на то, что преступник старательно устранял все следы крови. Манипуляции убийцы, связанные с отделением конечностей и извлечением внутренних органов, были, несомненно, очень кровавы, и преступник затратил много сил и времени на то, чтобы смыть кровь. В распоряжении преступника должно было находиться помещение, в котором имелся водопровод, электрическое освещение, ванна, в этом помещении убийца чувствовал себя спокойно и мог действовать без спешки.

Изучая все кусочки ткани, бинты, газеты, использованные преступником для обёртывания трупа и заполнения его внутренней полости, врачи коронерской службы обратили внимание на полотенце, помещённое убийцей внутрь тела. На сравнительно плотной и гладкой части у края полотенца имелся кровавый отпечаток большого пальца. Снимать с ткани оттиски папиллярных узоров — дело очень сложное, в 1920-х годах напрямую зафиксировать отпечаток с ткани было практически невозможно. Обычно для этого отпечаток сначала фотографировали с максимально возможным разрешением, а потом уже восстанавливали отпечаток по фотографии. Получившийся результат мог быть оспорен в суде, но тем не менее для следствия очень важно было «вытащить» этот отпечаток для правильного ориентирования расследования.

Но помимо кровавого отпечатка, на полотенце имелась и кое-какая другая улика, возможно, не менее важная. Это был куцый полинялый обрезок ткани, прихваченный к краю полотенца буквально двумя стежками нитки. Такие обрезки подшивались в прачечных в качестве ярлычков, по которым можно было установить принадлежность вещи. На обрезке можно было разобрать едва видимые буквы BAA.

Могли ли эти буквы являться инициалами убийцы? Полотенце было старым, неоднократно стираным, вряд ли оно могло находиться в личном пользовании. Скорее, полотенце могло являться гостиничным имуществом, использоваться в апартаментах или меблированных комнатах.

Итак, к концу 17 декабря перед детективами, занимавшимися расследованием похищения и убийства Мэрион Паркер, стояли 3 первоочередные задачи: во-первых, им следовало найти недостающие части тела и внутренние органы убитой девочки; во-вторых, установить, если это окажется возможным, принадлежность кровавого отпечатка пальца на полотенце, извлечённого из торса Мэрион Паркер и, в-третьих, установить, кем использовались бирки с аббревиатурой ВАА при стирке банных принадлежностей.

С утра 18 декабря в Лос-Анджелесе началось нездоровое оживление. О том, что у работника банка Перри Паркера похищена дочь, сообщалось ранее, но информация о том, чем закончилось похищение, вызвала бурление чувств и эмоций. К полудню огромная толпа собралась на том месте, где преступник выбросил тело девочки. Другая толпа стояла перед домом Паркеров. Никакого разумного обоснования такое поведение горожан не имело — люди ждали каких-то новостей и хотели быть поближе к эпицентру событий, полагая, что возле этих домов они увидят и услышат нечто такое, чего не сообщат газеты и радио.

Случившееся с совсем юной Мэрион рождало массу вопросов, надо сказать, вполне обоснованных. Непонятно было, чего хотел преступник — он намеревался заработать или сводил счёты? Почему он похитил одну из двух близняшек, ведь он вполне мог забрать из школы двух? Для чего он убивал и так изощрённо расчленял тело? Почему совершенно безответственно повела себя директор школы Мэри Холт? Она действительно была настолько глупа, или прикидывалась таковой в попытке скрыть своё содействие похитителю? Как Перри Паркер додумался отдать деньги похитителю, не получив гарантии того, что дочь его жива? Почему он отправился на встречу один, не обратившись в полицию за поддержкой? Почему полицейские не контролировали телефонную линию семьи Паркер и её почту? Как могло получиться, что за спиной полиции член семьи вёл переговоры с преступником? Почему получал от него письма и телеграммы, а полиция ничего об этом не знала?

В течение дня поступала информация, поддерживавшая всеобщее возбуждение. Стало известно содержание писем похитителя, полученных Паркерами. Таинственный преступник тут же получил прозвище «Лис», каковое сам использовал в подписи писем и телеграмм. Убийца мог быть доволен — он хотел славы, и он её моментально обрёл! Журналисты, сами того не желая, польстили самолюбие преступника.

Около 2 часов пополудни поступила информация об обнаружении в районе Елисейский парк (Elysian part) человеческих конечностей, завёрнутых в газеты и куски ткани. Проведённое полицейскими прочёсывание местности привело к находке завершающей детали пазла — внутренних органов убитой девочки. Они были обнаружены завёрнутыми в кусок простыни на удалении около 900 метров от того места, где находились отрезанные руки и ноги.

Елисейский парк, хотя и назывался парком, в действительности представлял собой малонаселённый район в центре Лос-Анджелеса, в котором расстояния между жилыми зданиями составляли порой сотни метров. Не было ничего удивительного в том, что преступник именно там выбросил опасные улики — в Елисейском парке он мог это сделать даже в светлое время суток, не привлекая к себе лишнего внимания.

Важные события того дня не исчерпывались перечисленным выше. Самое главное открытие произошло ближе к вечеру, когда детективам удалось найти прачечную, работники которой опознали бирку с аббревиатурой ВАА и полотенце, к которому она была пришита. По словам работников прачечной, сокращение ВАА означало «Bellevue arms apartments». Этот жилой комплекс — надо сказать, довольно престижный по меркам того времени! — располагался, как можно догадаться по названию, в районе Белльвью на 11-й стрит на удалении около 5 км от места проживания семьи Паркер.

Получив адрес, полицейские помчались в апартаменты. Около 100 патрульных в форме и детективов в штатском оцепили квартал и вошли в здание. Предполагалось, что они осмотрят его целиком, но в этом не было нужды. Управляющая комплексом миссис Этель Бродерик (Ethel Broderick) по сообщённому ей описанию разыскиваемого тут же сказала, кто именно нужен полицейским. Этого человека звали Дональд Эванс (Donald Evans), он проживал здесь последние 4 дня, а его автомашина стояла на парковочной площадке неподалёку от апартаментов.

Детективы, пройдя в занятый «Дональдом Эвансом» апартамент, обнаружили довольно комфортное жилое помещение во всём аналогичное городской квартире — здесь имелись кухня, жилая комната, ванная комната с ванной длиной 1,2 м, уборная. На письменно столе среди вороха газет был найден лист промокательной бумаги, на котором отпечаталось имя «Marion» с отдельно стоящей буквой «M» — именно так написала собственное имя похищенная девочка в своей последней записке, адресованной отцу.

Это открытие означало, что полицейские попали в комнату, в которой Мэрион незадолго до своей смерти написала последнее письмо отцу!

Продолжая обыск, детективы сделали и иные любопытные открытия. В частности, была найдена мужская рубашка с вышитыми на вороте инициалами «H. B. G». В нижней части оказалась подшита бирка из прачечной с теми же инициалами — «H.B. Ger-b». Легко заметить, что инициалы на рубашке не совпадали с именем и фамилией жильца. Это открытие укрепило уверенность полицейских в том, что арендатор при поселении назвался вымышленными именем и фамилией.

Далее была найдена часть горловины платья, в которое была одета Мэрион Паркер во время похищения. Само же школьное платье, как было сказано выше, убийца разорвал на полосы и использовал его для «бинтования» трупа девочки. Впоследствии найденный в апартаментах фрагмент воротника приложили к соответствующей части платья, и линия разрыва идеально совпала. Доказав тем самым, что некогда это был единый кусок ткани.

Хотя пол в комнате выглядел чистым, детективы решили поднять доски, дабы посмотреть, не затекла ли кровь в щели между ними. Затёкшая таким образом кровь обычно остаётся на местах кровавых преступлений, избавиться от подобных следов практически невозможно, единственный надёжный способ — полностью заменить настил пола. Опыт не подвёл бывалых детективов — на боковых поверхностях досок, поднятых возле стола, были найдены обильные потёки буро-красной жидкости. Сразу скажем, что последующая судебно-медицинская экспертиза подтвердила, что между досками затекла человеческая кровь.

Безусловно, обнаружение апартаментов, в которых проживал «Дональд Эванс», явилось огромным успехом правоохранительных органов. Никто из причастных к расследованию лиц не сомневался в том, что было найдено место, в котором Мэрион Паркер содержалась после похищения; там же девочка была убита и расчленена.

Из апартаментов было изъято большое количество вещей, принадлежавших арендатору, в частности, его одежда, переписка с некими адресатами из города Канзас-сити, штат Миссури, посуда и прочее.

Полицейские покинули «Bellevue arms apartments» с богатыми трофеями, не забыв увезти в свой гараж автомобиль «Дональда Эванса». Дабы более не возвращаться к этому транспортному средству, сообщим, что его историю не без некоторых затруднений удалось полностью восстановить. Оказалось, что «Ford roadster T» был угнан в Канзас-сити, штат Миссури, 20 ноября 1927 г., и после этого машину перегнали за 2200 км в Лос-Анджелес.

И после того, как полицейские не без толики самодовольства покинули апартаменты, на пороге появился… проницательные читатели без труда закончат эту фразу самостоятельно! На пороге апартаментов появился «Дональд Эванс»! С милой улыбкой он осведомился у Этель Бродерик: всё ли в порядке и где его автомашина? Обалдевшая от появления разыскиваемого преступника женщина неуверенно пробормотала, что приходили полицейские, они осмотрели апартаменты «Дональда Эванса»… забрали все его вещи… номер теперь пустой стоит… и машину тоже забрали… Напряжение Этель можно понять, вообще-то «Дональд» вполне мог застрелить её, дабы ограбить и попутно избавиться от ненужного свидетеля, но на её счастье ситуация развеселила мужчину. Тот неожиданно весело ухмыльнулся, ласково попрощался с нею и, чрезвычайно довольный собою, ушёл в декабрьскую тьму.

Потрясённая пережитым, Этель схватилась за телефонную трубку. Сначала она позвонила в полицию и закатила настоящую истерику, крича, почему её не охраняют, в то время, как по городу ходят ужасные убийцы?! После этого, не довольствуясь результатом, Этель Бродерик обзвонила местные газеты и рассказала о том, как после полицейского обыска к ней зашёл живой и невредимый разыскиваемый преступник и, выслушав её рассказ, со смехом ушёл в темноту.

История появления убийцы по месту проживания и впрямь феерична. О недостатках полицейской работы по этому делу было достаточно сказано в начале очерка, но случившееся в «Bellevue arms apartments» даже на фоне допущенных ранее просчётов выглядит прямо-таки верхом головотяпства. Обнаружить место проживания подозреваемого с личными вещами, которые тот постарается забрать, и не оставить там засаду — это нечто такое, чему нет названия и не может быть оправдания. За такое безответственное руководство надлежит срывать погоны и увольнять с позором без права на получение пенсии!

В общем, большой успех лос-анджелесской полиции через несколько часов обернулся звучным провалом и публичным посрамлением.

Что дало изучение предметов, изъятых в апартаментах «Дональда Эванса»? Изучение изъятой переписки показало, что проживавший в апартаментах человек получал письма от неких женщин, проживавших в Канзас-сити. Одна из них являлась матерью, а другая — родной сестрой адресата. Утром 19 декабря детективы Департамента полиции Канзас-сити получили от коллег из Лос-Анджелеса необходимую ориентирующую информацию и навестили этих людей. Оказалось, что проживавший в апартаментах человек получал письма от Евы и Мэри Хикман (Eva Hickman, Mary Hickman) — матери и родной сестры того самого Уилльяма Хикмана, которого Перри Паркер годом ранее помог отправить за решётку.

К утру 19 декабря подоспели первые результаты изучения отпечатков рук, зафиксированных в апартаментах, занятых «Дональдом Эвансом». Были найдены многочисленные отпечатки пальцев и ладоней Уилльяма Хикмана [отпечатки рук последнего имелись в его тюремной карте, так что экспертам было с чем сравнивать]. Исходя из этого, можно было уверенно утверждать, что этот человек бывал в апартаментах «Дональда Эванса».

Итак, в расследовании вновь возник Хикман, но его появление картину не прояснило.

Будучи допрошенными, Ева и Мэри сообщили, что последнее время проживали вдвоём. Отец семейства — Уилльям Томас Хикман (William Thomas Hickman) — давно их оставил и уехал в Техас.

Уилльям-младший, родившийся 1 февраля 1908 г., хорошо учился в школе, был одним из лучших учеников. Невысокий и слабый физически, он компенсировал собственную физическую непривлекательность успехами в естественных науках. По сообщениям близких, Уилльям был общителен, имел много друзей, в школе занимал различные выборные должности. Не имелось оснований утверждать, будто его третировали в школе или как-либо преследовали.

После окончания школы Уилльям-младший уехал на Тихоокеанское побережье, поскольку не хотел жить в пустынной и довольно непривлекательной области Среднего Запада. История с его осуждением за подделку чеков вызвала крайнее возмущение матери и сестры — они были уверены, что Уилльям стал жертвой оговора, и в действительности он не делал того, в чём его обвинили. Родные настаивали на том, что Уилльям имел большую тягу к знаниям и твёрдое намерение получить хорошее образование. Уже выйдя из тюрьмы, в которой провёл 3 месяца, молодой человек заверил маму и сестру, что обязательно заработает деньги на Библейский колледж и получит уважаемую профессию.

Узнав о том, что Уилльяма подозревают в причастности к похищению, убийству и расчленению 12-летней девочки, мать заявила, что если сын виноват, то она проклянёт его, и Уилльям это знает. По её мнению, «материнское проклятие» должно было остановить любые недобрые намерения сына, даже если бы таковые и возникли в его голове. Ева поинтересовалась, на чём основана уверенность полицейских в том, что её сын как-то причастен к преступлению, и женщине сообщили, что отпечатки пальцев Уилльяма найдены в той же комнате, в которой содержалась похищенная девочка. Мать крайне удивилась этому доводу и в недоумении воскликнула: «Неужели на основании этого можно обвинять человека? Разве мало людей с одинаковыми отпечатками пальцев?» Когда женщине сказали, что таких людей нет вообще, она не поверила и замкнулась.

Мэри оказалась более контактна и разговорчива. Девушка назвала детективам друзей брата, описала известные ей детали его времяпрепровождения во время последнего посещения Канзас-сити в конце ноября. Кстати, именно во время последнего приезда домой Уилльяма Хикмана оказалась угнана та самая автомашина «Ford roadster T», на которой похититель Мэрион приехал за выкупом. Само по себе это совпадение ничего не доказывало, ибо совпадения, как известно, случаются, но помнить о данном факте следовало!

Однако не все улики, изъятые в апартаменте, указывали на Уилльяма Хикмана. Особый интерес правоохранительных органов вызвали 3 отпечатка, оставленных маленькими пальцами на бутылке с водой и стакане. Поначалу их приняли за отпечатки пальцев Мэрион Паркер, но каково же оказалось изумление криминалистов, когда выяснилось, что отпечатки ей не принадлежат. На протяжении недели данные отпечатки сравнивались с отпечатками всех людей, чью причастность к делу можно было допустить [персонал апартаментов, полицейские, ранее судимые, члены семьи Паркер]. 26 декабря криминалисты официально признали, что не в состоянии определить человека, оставившего на бутылке и стакане упомянутые отпечатки.

Также весьма любопытную информацию принесли опросы жителей «Bellevue arms apartments», проведённые 18 и 19 декабря. Семейная пара, жившая по соседству с «Дональдом Эвансом», сообщила, что видела, как молодой человек вечером 17 декабря переносил в свою автомашину нечто, завёрнутое в плед. Ему в этом помогал другой молодой мужчина, носивший нечто завёрнутое в газеты. Свидетели решили, что второй мужчина носит винные бутылки. Судя по всему, свидетели видели, как преступник готовился к поездке на встречу с Перри Паркером, но если они ничего не напутали, преступников оказывалось двое! Действия двух человек могли радикально изменить оценки случившегося и рабочие версии полиции.

При этом все соседи «Дональда Эванса» в один голос утверждали, что не слышали никаких подозрительных звуков и не подозревали о присутствии рядом 12-летней девочки.

Хотя уже 19 декабря все причастные к расследованию должностные лица сходились в том, что Уилльям Хикман как-то связан с похищением и убийством Мэрион Паркер, всё же ряд доводов сбивал с толку и требовал прояснения. Во-первых, было непонятно, как Перри Паркер не опознал Хикмана, если при передаче денег тот действительно сидел за рулём «Ford» -а? Во-вторых, вызывало обоснованное недоумение происхождение следов порки на спине похищенной девочки. Мэрион не могла терпеть подобную боль беззвучно, но соседи ничего подозрительного не слышали. Если похититель действительно порол девочку ремнём, то делал он это явно не в своих апартаментах! Где? В-третьих, кто ещё мог быть причастен к похищению? Кому принадлежат отпечатки маленьких пальцев на бутылке с водой и стакане? Кто тот второй мужчина, что носил в автомашину «Дональда Эванса» «винные бутылки, завёрнутые в газеты»?

Нельзя было исключать и того, что письма и вещи Уилльяма Хикмана были подброшены в апартаменты как раз для того, чтобы навести правоохранительные органы на ложный след. Практика подбрасывания ложных улик существовала многие десятилетия [если не столетия!], многие опытные уголовники упражнялись в подобном.

Полиции очень важно было найти Уилльяма Хикмана, точнее, выяснить его судьбу. Сначала розыск молодого человека вёлся негласно, но ввиду отсутствия результата было решено распространить описание его внешности в надежде на то, что это поможет скорейшему опознанию. Утром 20 декабря калифорнийские газеты разместили на своих страницах одинаковый текст, гласивший:

«Ниже приводится описание внешности Уилльяма Эдварда Хикмана, разыскиваемого по подозрению в похищении и убийстве 12-летней Мэрион Паркер. Он выглядит как американец в возрасте от 25 до 30 лет, рост 5 футов 7 или 8 дюймов [~170—173 см], вес 150 фунтов [~68 кг], худощавого телосложения, черты лица обычные, гладко выбрит, цвет лица очень светлый, серый, проницательный взгляд, глаза очень тёмные У него каштановые волосы, разделённые пробором справа налево, слегка волнистые, он выглядит как человек, работающий в помещении. Очень аккуратно одет. Руки выглядят ухоженными. Производит впечатление делового человека, который может работать в банке. В левой руке обычно держит жемчужно-серую фетровую шляпу. Одет в коричнево-серое пальто из ткани, похожей на „ёлочку“. Говорит тихим голосом, без акцента, на правильном английском языке, видимо, хорошо образован. Не выглядит возбуждённым, нервы очень крепкие.»[1]

Силки были расставлены. Оставалось ждать!

20 декабря к следственной группе, занимавшейся расследованием похищения Мэрион Паркер, с довольно необычным сообщением обратился один из лос-анджелесских полицейских. Патрульный, чьи имя и фамилия не были разглашены, сообщил о своей встрече с Уилльямом Хикманом, с которым полицейский был знаком лично на протяжении последнего полугода. Встреча эта произошла в городе Калвер-сити (Culver City), расположенном юго-западнее Лос-Анджелеса, 19 декабря, то есть тогда, когда Хикман уже находился в розыске. Патрульный, правда, этого не знал, поскольку набирался сил в отгуле и более суток не заглядывал в местные газеты. По его словам, Хикман, проезжая мимо на автомашине, притормозил, поздоровался и перебросился парой фраз. В частности, разыскиваемый с улыбкой сказал, что «едет за новой машиной». Вообще же, он находился в прекрасном расположении духа и прямо-таки светился от счастья.

Полицейский пожелал ему удачи, и Хикман укатил в сырую лос-анджелесскую тьму. Свидетель же, явившись домой, раскрыл свежие газеты и обомлел от новостей. Оказывается, его знакомца искали 8,5 тысяч калифорнийских полицейских!

Ситуация, конечно же, была до некоторой степени анекдотичной, но при этом хорошо демонстрировавшей нрав Хикмана. Он вполне мог проехать мимо знакомого полицейского, не привлекая к себе внимания, но такое поведение показалось подозреваемому недостойным. Он решил пощекотать себе нервы и проверить собственную везучесть. Проверка удалась, Хикман мог быть собой доволен!

У этой встречи имелся и другой аспект, также не лишённый интереса для полиции. Стало ясно, что подозреваемый располагает новой автомашиной, которую полицейский определил безошибочно — коричневый «крайслер-купе» («Chrysler coupe») 1925 года выпуска.

Тихо и незаметно для окружающих было произведено первое задержание, связанное с расследованием похищения и убийства Мэрион Паркер. Во второй половине дня 19 декабря после того, как детективы канзасского департамента полиции поговорили с Мэри Хикман, начались розыски некого Милтона Джаковского (Milton Jakowsky), которого сестра предполагаемого преступника назвала его лучшим другом. Милтону было 25 лет [Хикману, напомним, только 19], на фоне своего юного худосочного товарища он выглядел закоренелым мужиком и, в принципе, отлично подходил на роль лидера. Кроме того, Джаковский был опытнее в криминальном плане — у него была судимость за угон автомашины с грузом, кроме того, его подозревали в большом количестве различных преступлений, в том числе и насильственных.

Джаковского дома не оказалось, но молодого человека быстро нашли на съёмной квартире с любовницей из числа дамочек с пониженной социальной ответственностью. Милтона без лишних церемоний препроводили на допрос. Поначалу молодой мужчина выглядел очень напуганным, но когда его стали спрашивать о поездке в Калифорнию, он заметно успокоился. Никаких грехов, связанных с Калифорнией, он явно за собой не знал. Джаковский настаивал на том, что не уезжал из Миссури последние два месяца, и называл людей, которые могли бы это подтвердить.

Напряжённый допрос Милтона длился практически весь день 20 декабря с небольшими перерывами на обед и ужин. Дюжина детективов занималась проверкой всего того, что говорил задержанный. К утру следующего дня стало ясно, что Джаковский имеет непробиваемое alibi; может быть, он и являлся нехорошим человеком — и даже скорее всего являлся! — но к похищению Мэрион отношения не имел.

Утром 21 декабря его отпустили домой точно так же, как и задержали ранее — без шума и какой-либо огласки.

К этому же самому времени подоспела другая важная информация. Криминалисты, работавшие с автомашиной «Ford roadster T», в которой перевозился труп убитой девочки, обнаружили на двери со стороны водителя отпечаток пальца, который успешно идентифицировали. Отпечаток принадлежал Хикману. То, что отпечатки пальцев этого человека обнаруживались во всех местах, связанных с преступлением — в апартаментах, на полотенце, найденном в теле девочки, теперь вот на двери автомашины — убеждало в том, что Хикман в этом деле отнюдь не случайный персонаж.

Сообщения о том, что отпечатки пальцев изобличают Хикмана в похищении и убийстве Мэрион Паркер, с 21 декабря стали регулярно появляться в прессе. Годом ранее — в 1927 году — калифорнийские газеты дали материал, из которого следовало, что другой таинственный преступник, названный «Тёмным Душителем», оставил на месте убийства отпечатки 3-х пальцев, и это обстоятельство поможет установить его личность. Упомянутые случаи [связанные с «Тёмным Душителем» в 1927 г. и Уилльямом Хикманом в 1928 г.] можно считать, пожалуй, самыми ранними в американской истории, когда широкая общественность узнала о большой доказательной силе дактилоскопии. До той поры подавляющая часть обывателей, как, впрочем, и преступников, не имела представления об отпечатках пальцев и их использовании при раскрытии преступлений. Даже уголовники, которых дактилоскопировали в тюрьмах, довольно смутно представляли, для чего это делается и как работает данная технология. Именно сенсационные преступления 1927—1928 гг. и всеобщий интерес к их расследованию сделали дактилоскопию широко известной в массе народа, далёкого от криминалистики.

При обыске апартаментов, в которых содержалась похищенная девочка, были найдены значительные количества снотворных препаратов, в том числе и морфия. Наличие подобных лекарств хорошо объясняло то, почему никто из жильцов апартаментов не слышал криков или плача Мэрион — девочка всё время спала. Детективы обратили внимание на то, что никаких рецептов в изъятых бумагах не оказалось — а это свидетельствовало о незаконном попадании снотворных и наркотических препаратов в руки преступников. Другими словами, преступники либо купили все эти лекарства на чёрном рынке, либо забрали из аптеки во время хищения или кражи.

Последний вывод привлёк внимание полиции к криминальной статистике, связанной с покушениями на аптеки в Лос-Анджелесе и пригородах. По всем местам грабежей аптек, произошедших в ноябре — декабре 1927 г., отправились детективы. Они демонстрировали потерпевшим фотографию Уилльяма Хикмана в надежде на его опознание.

Это был, что называется, выстрел наугад, но он «попал в десятку»! Аптекарь Айви Томас (C. Ivy Thomas) из района Роуз-Хилл (Rose Hill) рассказал об ограблении, жертвой которого стал вечером 1 декабря. Тогда в его заведение вошла парочка хорошо одетых благовоспитанных молодых людей. После нескольких общих вопросов один из них — его аптекарь опознал как Хикмана — сунул револьвер ему в бок и потребовал выдать снотворные препараты. После того, как это требование было выполнено, Хикман не без издёвки потребовал за одну минуту объяснить, как эти вещества применять. У аптекаря сложилось впечатление, что грабители не были наркоманами и морфий брали не для себя.

Что, кстати, прекрасно подтвердило предположение правоохранительных органов об использовании снотворных лекарств для усыпления жертвы похищения.

Разумеется, большой интерес для детективов представляло описание второго участника ограбления. Аптекарь сообщил приметы этого человека и уточнил, что тот показался ему знакомым. Пытаясь вспомнить, где он мог его видеть, потерпевший пришёл к выводу, что их встреча произошла в одной из больниц. Адрес больницы был назван, туда немедленно отправились детективы и большая группа патрульных. И вечерние газеты от 21 декабря сообщили о задержании санитара Сиднея Паркаса (Sidney Parkas), который по мнению правоохранительных органов помогал Хикману в ограблении аптеки и, судя по всему, являлся подельником в похищении и убийстве Мэрион Паркер.

Задержанный характеризовался с положительной стороны — был набожен, регулярно посещал церковь, ходил в воскресную школу, намеревался продолжить обучение в колледже.

На протяжении 20 и 21 декабря полиция Канзас-сити отрабатывала версию возможного возвращения Хикмана в родной город и проводила связанные с этим оперативные мероприятия. Полицейские в штатском следили за местами возможного появления подозреваемого — домом, в котором проживали мать и сестра, школой, которую закончил Хикман, местами работы и проживания некоторых из ближайших друзей.

Но в это же самое время в Лос-Анджелес пришла информация, согласно которой Уилльяма Эдварда Хикмана видели в районе Ле-Мойн (La Moine) в округе Шаста (Shasta county) на севере Калифорнии. Ле-Мойн был удалён от Лос-Анджелеса более чем на 800 км, там у подозреваемого не было друзей, знакомых или подруг, вернее, о существовании таковых в Ле-Мойне ничего не было известно. Хикман, согласно этому сообщению, управлял зелёным автомобилем марки «Hudson», который уехал якобы на север — в направлении Портленда и Сиэтла.

Поначалу информация эта выглядела не очень достоверной, поскольку о связях Хикмана в штатах, расположенных севернее Калифорнии — в Орегоне и Вашингтоне — ничего не было известно. И, стало быть, никаких резонов двигаться туда подозреваемый не имел. Если он хотел покинуть страну, то намного проще и быстрее это можно было сделать, уехав на юг, в Мексику.

Но всё радикально изменилось, когда в ночь с 21 на 22 декабря в Лос-Анджелес поступило сообщение от полиции штата Вашингтон, из которого следовало, что один из 20$-ых сертификатов, полученных в качестве выкупа за Мэрион Паркер, был предъявлен к оплате на автозаправочной станции в 15 милях (~25 км) южнее Сиэтла. То, что это сертификат из числа выплаченных Перри Паркером, сомнений быть не могло — опытный банковский работник переписал номера всех 75 сертификатов и передал список следственной группе. А от неё уже список номеров попал во все крупные полицейские департаменты вдоль Тихоокеанского побережья.

Сертификатом рассчитался молодой человек, очень похожий внешне на Уилльяма Хикмана. Владелец автозаправочной станции Фред Кинг (Fred King) сразу обратил внимание на очень молодого клиента с толстой пачкой сертификатов одинакового достоинства. После того, как мужчина с пачкой сертификатов уехал, Кинг позвонил дежурному офицеру полиции Сиэтла и рассказал о своих подозрениях. Офицер сверился со списком и — вуаля! — стало ясно, что предполагаемый преступник добрался почти что до Сиэтла.

Фред Кинг сообщил очень важную для дальнейшего розыска информацию. Во-первых, он подтвердил, что подозреваемый всё ещё находился за рулём автомобиля «Hudson» зелёного цвета, а во-вторых, уточнил, что указанная автомашина, покинув автозаправочную станцию, поехала вовсе не в Сиэтл [как можно было подумать], а на восток. И дорога эта в конечном счёте должна была привести в Орегон.

Тут-то и стало ясно, что к сообщениям о появлении подозреваемого на севере Тихоокеанского побережья США следует отнестись со всей серьёзностью. Хикман и в самом деле покинул Калифорнию и отправился на север. Во все полицейские подразделения штатов Орегон и Вашингтон немедленно были отправлены сообщения, предписывавшие обращать особое внимание на все автомашины «Hudson», перемещавшиеся по дорогам в ночное время. Подобные уведомления получили более 200 полицейских подразделений по всей территории упомянутых штатов.

Около 2 часов 22 декабря двое полицейских находились в автомашине с погашенными огнями, припаркованной на обочине дороги между городами Эхо (Echo) и Пендлтон (Pendleton) в Орегоне. Одного из них звали Том Гардэйн (Tom Gurdane) — это был начальник полиции Пендлтона, второй же служил в дорожной полиции штата, его звали Бак Льюоллен (Buck Lieuallen). Они работали в разных подразделениях и в обычной обстановке вряд ли оказались бы по делам службы в одной машине, но той ночью им пришлось находиться в одном патруле ввиду фатальной нехватки личного состава. Гардэйн часом ранее получил ориентировку на автомобиль «Hudson» с кузовом зелёного цвета и сидящего за его рулём молодого человека. Машина могла двигаться с севера либо запада, человек за рулём мог быть вооружён огнестрельным оружием. Всех своих подчинённых Гардэйн отправил в патрули и заступил в ночной патруль сам. Вместе с сотрудником дорожной полиции Льюолленом.

Тёмная машина выскочила из-за поворота и едва не врезалась в автомобиль Льюоллена, перегораживавший проезжую часть. Офицер в форме дал знак остановиться и осторожно приблизился, положив руку на открытую кобуру с пистолетом, Гардэйн подошёл к машине с другой стороны. В свете ручных фонарей стало ясно, что остановлен «Hudson» зелёного цвета. И за его рулём находится тот самый Хикман, которого последние дни искали по всему Тихоокеанскому побережью США. Но направив свет фонаря в салон машины, Гардэйн не без удивления обнаружил там ещё 2 молодых мужчин, которых также можно было принять за Хикмана, поскольку они также прекрасно соответствовали известному словесному портрету.

Вот уж воистину, то густо, то пусто! То ни одного Хикмана не найти, то попадаются сразу трое…

Полицейские вывели из машины всю эту странную компанию, надели на молодых мужчин наручники и повезли разбираться в здание городской полиции.

По прибытии выяснилось, что в остановленной автомашине действительно находился разыскиваемый Хикман, а кроме него некие Билл и Джек Мэррилы (Bill and Jack Merrill), родные братья возрастом 20 и 21 год. Мэррилы проживали в городке Гарфилд (Garfield) в штате Вашингтон, удалённом от Пендлтона на 220 км. Братья едва не плакали, убеждая полицейских в том, что оказались в задержанной автомашине случайно — Хикман, кстати, утверждал то же самое — но их оставили под стражей до выяснения всех деталей.

Быстро выяснилось, что Хикман не знал новостей, поскольку уже несколько дней не читал газет. Когда ему сообщили, что за ним велась охота по всему Тихоокеанскому побережью и в ней приняли участие до 20 тысяч человек в 3-х штатах, он явно заважничал, хотя и не вполне поверил услышанному. После того, как через 12 часов сменились охранявшие его полицейские, он принялся выспрашивать у них: правда ли он стал широко известен и его портреты и описания примет растиражированы газетами?

Окончательно он поверил в свою известность только после того, как ему передали телеграмму, посланную отцом из Эль-Пасо. В ней отец требовал, чтобы сын прямо ответил ему, виноват ли он в том, в чём его обвиняют газеты. Вот тут Хикман сообразил, что ежели прорезался папаша, до того удравший от семьи на край света — о чём в своём месте будет сказано особо — то, стало быть, и вправду, слава бежит впереди него.

На папину телеграмму сынок ничего не ответил, но, как скоро выяснилось, батянька у подозреваемого оказался человеком по-настоящему тугим. На следующий день он прислал вторую телеграмму с тем же самым вопросом. Затем ещё… и ещё… и ещё…

После того, как на 7-й день пришла 7-я телеграмма от папаши, желавшего узнать, правда ли сынок убил и расчленил девочку, с Уилльямом Томасом Хикманом, отцом арестанта, связался адвокат последнего и попросил не слать идиотских телеграмм, ибо ответить на них сын не сможет при всём желании. Удивился ли отец такому ответу, нам неизвестно, но его эпистолярный азарт на этом иссяк, и более он сына не беспокоил.

Надо сказать, что слава обрушилась не только на Хикмана, но и на задержавших его «законников». К ним наперегонки помчались не только газетчики, но и разного рода представители мира искусства, если можно так выразиться. В течение первых суток Том Гардэйн и Бак Льюоллен получили 4 предложения по передаче авторских прав и использование информации об их личной жизни для съёмок кинофильма, постановки мюзикла и драматической пьесы. В последующем предложения такого рода продолжали поступать, и по признанию Гардэйна всего таких предложений он получил более 40! Помимо этого, полицейские договорились разделить премию, если таковая будет им выплачена, поровну. К этому времени Губернатор Калифорнии уже объявил о том, что лица, изобличившие и задержавшие Хикмана, могут рассчитывать на получение 50 тыс.$.

Буквально с первых же часов своего пребывания под замком Уилльям Эдвард Хикман продемонстрировал некоторые необычные черты своей личности. Прежде всего речь идёт о его удивительной стрессоустойчивости, то есть способности адаптироваться к непривычной и угрожающей обстановке. Вообще-то данная черта психотипа очень важна для лиц многих профессий — сотрудников правоохранительных органов, пилотов летательных аппаратов, экипажей подводных лодок, лиц, работающих с радиоактивными и особо опасными веществами и тому подобных. Для определения истинной способности переносить стрессы проводятся сложные многоэтапные психологические тесты, причём проверка психологического состояния упомянутых лиц проводится как на этапе их отбора и включения в штат, так и после того, как эти люди приступают к работе. То есть стрессоустойчивость — это объективно очень важный и полезный элемент здоровой психики.

Но недостатки, как известно, являются продолжением достоинств [обратное утверждение также справедливо]. Чрезмерная стрессоустойчивость превращается в «толстокожесть», отсутствие эмпатии и безразличие к интересам окружающих, поэтому можно сказать, что слишком хорошо — это тоже не хорошо. Хикман после задержания успокоился довольно быстро и так же быстро освоился в условиях несвободы. Он прекрасно выспался в первую ночь за решёткой, утром плотно позавтракал. Наблюдавшие за ним полицейские отметили его общительность, прекрасное расположение духа, стремление шутить и полную непринуждённость в общении. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что за душой этого человека нет никаких грехов или мрачных тайн. Прямо-таки аленький цветочек.

При этом Хикман не особенно и запирался, он не пытался делать вид, будто стал жертвой ошибки и скоро его невиновность будет доказана. Нет, он спокойно признавал попытку скрыться от Закона, подтверждал неоднократный угон автомашин и искренне сокрушался о том, что не избавился от зелёного «Hudson» -а. По его словам, он понимал, что автомашины надо менять при каждом удобном случае — это поможет ему сбить со следа преследователей, но «Hudson» ему очень понравился своей приёмистостью и мощным мотором — в этом отношении это машина была намного лучше аналогичных автомобилей нижнего ценового сегмента [наиболее распространённых].

Также Хикман не пытался скрыть своё участие в похищении Мэрион Паркер. На вопрос, встречался ли он с похищенной девочкой, Хикман без раздумий ответил утвердительно и сразу же пояснил, что это он увёз Мэрион из школы. А затем непринуждённо добавил: «Она была хорошей маленькой девочкой» («She was a good little kid»).

Продолжая своё повествование об общении с похищенной девочкой, Хикман сообщил, что не пытался обманывать Мэрион и сразу же после отъезда от здания школы рассказал ей, что она похищена. Мэрион, по его словам, не испугалась, а напротив развеселилась. Она отнеслась к происходившему как к своеобразному развлечению. Они ехали по городу, встречали полицейских, и девочка не пыталась обратиться к ним за помощью и не предпринимала попыток бежать. Ей явно было интересно посмотреть, чем закончится эта необычная игра.

Однако, если кто-то всерьёз подумал, будто Уилльям Эдвард Хикман имел намерение признать вину и покаяться, то поспешим внести ясность — вы слишком хорошо подумали об этом хитровыделанном молодом человеке. Он вообще никакой вины за собой не признавал и во время первого полноценного допроса днём 22 декабря на голубом глазу потребовал от детективов организовать ему встречу с Перри Паркером, отцом похищенной девочки. На вопрос, для чего ему понадобилась встреча и что он может сказать Паркеру, арестованный с вызывающим нахальством ответил, что имеет твёрдое намерение объяснить мистеру Паркеру, что он — Хикман — ни в чём не виноват, и газетчики обвинили его в том, чего он не делал! Рассуждая на эту тему, он распалился до такой степени, что без тени смущения заявил: «Я хотел бы встретиться с ним лицом к лицу, чтобы поведать о том, что я не убивал её, и если бы только девочка была жива, я бы умер за неё!» (Дословно: «I want to meet him face to face and tell him I did not kill her, if the girl only were alive, I’d be willing to die.») Вот так вот — и Мэрион Паркер он не убивал, и убийства её не допустил бы, если бы только сие было в его силах!

Поразительная, конечно, наглость!

Как же развивались события по версии Хикмана? Он рассказал, будто в День благодарения — то есть последний четверг ноября 1927 г. — повстречался со своим старым другом Оливером Эндрю Крамером (Oliver Andrew Kramer) и подругой последнего Джейн Даннинг (Jane Dunning). По словам Хикмана, эта парочка вынашивала план быстрого обогащения посредством похищения ребёнка с целью получения выкупа. Крамер — опытный 28-летний преступник, уже побывавший дважды в тюрьме — изложил план, который Хикману понравился своей продуманностью. Они реально могли заработать деньги, главное для этого условие заключалось в том, чтобы не жадничать и не требовать слишком большую сумму выкупа. Ведь если требование окажется невыполнимым, то родители ребёнка волей-неволей будут вынуждены отдать инициативу полиции!

Хикман, по его словам, решил подключиться к парочке предприимчивых друзей и сообщил, что знает подходящую для похищения ребёнка семью. Речь шла о семье Перри Паркера, с которым Хикман познакомился во второй половине 1926 г. во время непродолжительной работы в банке. Нет, он вовсе не планировал сводить счёты с главой семейства, просто эта семья действительно отлично соответствовала задумке Крамера! Хикман настаивал на том, что лишь осуществил похищение девочки из школы, после чего передал её подельнику, будучи полностью уверенным в том, что ничего плохого с Мэрион не случится.

На первом официальном допросе, проведённом в здании полиции в Пендлтоне днём 22 декабря 1927 г., Хикман рассказал об этом в таких выражениях: «Она [Мэрион Паркер] мне нравилась, и она не хотела идти с Крамером, а хотела остаться со мной. Но мы должны были осуществить наш план, который заключался в том, чтобы Крамер спрятал девушку и собрал деньги, которые я хотел потратить на обучение в колледже. Крамера больше интересовала идея похищения ребёнка, чем получение денег. Он хотел забрать только 200 или 300 долларов из 1500 долларов, которые мы просили в письмах, подписанных „Лис“, которые я написал.»[2]

Хикман настаивал на том, что ему неизвестна причина, по которой Крамер убил девочку. Последний якобы принёс её тело в чемодане в апартаменты Уилльяма и приказал ему избавиться от тела.

Во время этого допроса Хикмана спросили, хотел бы он встретиться с матерью и что сказал бы ей при встрече. Вытаращив глаза и прижав для большей убедительности руку к сердцу, Хикман воскликнул: «Я бы сказал ей, что ни в чём не виноват!» И заплакал. Полицейские не сомневались в том, что видят перед собой самое настоящее цирковое представление, но посмотреть было на что! Такого самозабвенно лгущего негодяя надо было ещё поискать…

К охране Хикмана в здании полицейского департамента Пендлтона был привлечён местный водопроводчик по фамилии Коннор. Он являлся членом местной пожарной команды, которая использовалась немногочисленной местной полицией в качестве резерва. Узнав, что Коннор не полицейский, Уилльям чрезвычайно к нему расположился и вместо того, чтобы спать, провёл всю ночь с 22 на 23 декабря в разговорах. Своей болтливостью намеревался скрыть истинный интерес к собеседнику, которого уговаривал принести ему в следующий раз газеты. Налицо была явная попытка манипуляции, которую Коннор — человек неглупый и прекрасно знавший жизнь — моментально распознал. Разумеется, психологическая игра Хикмана провалилась, но то, что арестованный попытался хитростью добиться нужной ему цели, свидетельствовало об определённом складе его личности. Этот человек, с одной стороны, прекрасно ориентировался в окружающей обстановке и всё время оставался полностью адекватен, а с другой — явно считал себя умнее других и был весьма самоуверен.

Возможно, на этой непоколебимой самоуверенности и базировалась его удивительная стрессоустойчивость. Хикман верил в то, что с ним всё будет хорошо, ведь он — Хикман! Он всех обдурит, всем запудрит мозги, выйдет победителем из любой передряги.

24 декабря последовали события неожиданные во всех отношениях. Во-первых, в тот день были обнаружены те самые отпечатки маленьких пальцев на бутылке и стакане, чью принадлежность в дальнейшем так и не удалось установить.

В тот же день в апартаменты «Bellevue arms apartments» пришло письмо, адресованное «Дональду Эвансу» и подписанное именем Джои (Joe). Автор письма сообщал, что хотел бы получить свои 300$ и чемодан. Письмо было отправлено накануне в 10 часов утра из Лос-Анджелеса.

Обе новости хорошо согласовывались с рассказом Хикмана об Оливере Крамере и Джейн Даннинг. Складывалось впечатление, что на свободе остаётся подельник убийцы. Это сбивало с толку и требовало какого-то объяснения.

Ситуация ещё более запуталась после того, как полиция Лос-Анджелеса нашла Оливера Эндрю Крамера. Имелись определённые основания сомневаться в существовании этого человека, но… он оказался вполне реальным, и более того — хорошим приятелем Уилльяма Хикмана. Крамер был наркоманом-морфинистом, безработным, человеком, ведущим антиобщественный образ жизни, однако к похищению и убийству Мэрион Паркер он отношения не имел. У него имелось лучшее alibi из всех возможных — он находился в окружной тюрьме. Ещё 10 декабря его задержали за попытку хищения кошелька в кинотеатре, судья санкционировал арест, и с того времени Крамер «куковал на нарах». А Хикман, оговоривший приятеля, этого пустяка не знал!

Это, конечно же, была большая удача для Крамера. Если бы во второй декаде декабря он оставался на свободе, то неизвестно, как бы ему удалось доказать alibi.

Что же касается Джейн Дарлинг, то следов существования этой женщины отыскать не удалось. Крамер — якобы её любовник — настаивал на том, что такой женщины не знает и рассказ Хикмана о его [Крамера] и Дарлинг соучастии в преступлении выдуман от начала до конца.

Это утверждение выглядело правдоподобным — в этом убеждало alibi Крамера. Но кто тогда был вторым мужчиной, переносившим расчленённое тело Мэрион Паркер в автомашину на парковке у апартаментов? Ведь свидетели сообщали о 2-х мужчинах!

В течение последующих дней готовилась экстрадиция Уилльяма Эдварда Хикмана из Пендлтона в Лос-Анджелес. Города находились в разных штатах, что требовало ряда согласований на уровне Департаментов юстиции. Благодаря тому, что дело о похищении и убийстве Мэрион Паркер приобрело общенациональную известность, все бюрократические процедуры были проведены немногим более чем за неделю. Это была исключительная оперативность даже по меркам того времени.

30 декабря 1927 года в Канзас-сити местная полиция арестовала ещё одного школьного дружка Хикмана — некоего Фрэнка Бернуди (Frank Bernoudy). Имя его, наряду с Милтоном Джанковски, упоминала Мэри Хикман, но на протяжении полутора недель этому молодому человеку удавалось скрываться от полиции. В местах его возможного появления были расставлены засады, и в самом конце года Бернуди, наконец, попал в руки «законников».

Бернуди знал, как и чем «прославился» его дружок Хикман в Калифорнии, и именно поэтому постарался сбежать. Будучи, однако, пойманным, он искренне испугался того, что его свяжут с Хикманом, и сразу же стал сотрудничать с полицией. Допрос Бернуди, проведённый лично шефом детективов Тойном, оказался в высшей степени результативным.

Задержанный рассказал о том, что за плечами Хикмана имелся весьма длинный шлейф преступлений, в том числе и тяжких. Уже после освобождения из калифорнийской тюрьмы, где ему пришлось отбыть 3 месяца за подделку чека, Хикман принял участие в нескольких ограблениях аптек. В этих ограблениях помимо Хикмана и Бернуди принимал участие некий Уэлби Хант (Welby Hunt), дружок Хикмана [он был младше последнего на год]. Бернуди оказался первым, кто назвал полиции имя и фамилию этого юноши.

Продолжая свой рассказ, Бернуди сообщил, что во время одного из ограблений, произошедшего 1 декабря 1926 года, Хикман выстрелом из пистолета убил аптекаря по фамилии Блейн. Бернуди не был свидетелем убийства, поскольку находился за рулём автомобиля, поджидавшего грабителей в квартале от места преступления, но он слышал рассказ о произошедшем от Хикмана и Ханта, а на следующий день прочитал заметку в газете.

Насколько можно было заключить из рассказа Бернуди, Уилльям Хикман оказался грабителем со стажем. Он отдавал предпочтение нападениям на аптеки, считая, что там можно поживиться не только немалыми денежными суммами, но и ценными лекарствами и наркотиками. Кроме того, в некоторых аптеках удавалось прихватить незаполненные рецептурные бланки и оформленные рецепты, что также являлось ходовым товаром на «чёрном» рынке. Бернуди настаивал на том, что услыхав об убийстве Блейна, очень испугался — он порвал все отношения с Хикманом, возвратился в Канза-сити и в дальнейшем избегал встреч со старым другом. По его словам, Хикман неоднократно приглашал его вернуться в Лос-Анджелес для того, чтобы вместе «делать дела», но Бернуди на письма не отвечал, а когда случайно столкнулся с Хикманом во время приезда последнего к матери в Канзас-сити, заявил тому, что уехал из Миссури в Нью-Йорк и планирует скоро жениться.

Бернуди сообщил и кое-что ещё немаловажное. По его словам, Хикман несколько раз высказывал вслух довольно странные фантазии. Он хотел похитить ребёнка, разрезать его на маленькие кусочки и прокатиться по городу, разбрасывая на ходу фрагменты тела. Смеясь, Хикман представлял, как люди будут находить пальцы… руки… ноги… маленький пенис… язык… Когда же Бернуди спрашивал его, для чего это делать, Хикман, не задумываясь, отвечал, что подобное преступление напугает всех. Желание «напугать всех» сделалось, по-видимому, своеобразной ide-fix Хикмана, тот несколько раз возвращался к полюбившейся фантазии и однажды заявил, что твёрдо намерен когда-нибудь провернуть такой вот «фокус» с ребёнком.

Когда стало известно о том, что Мэрион Паркер расчленили и части тела и внутренности разбросали в разных частях города, Бернуди сразу подумал о Хикмане — случившееся с Мэрион очень напоминало фантазии последнего.

Сообщение Бернуди оказалось очень важным для дальнейшего движения расследования. Полиция приступила к поискам Уэлби Ханта. Тот был найден довольно быстро, но это событие оказалось в тени других, произошедших практически одновременно.

30 декабря Уилльяма Хикмана под мощным полицейским конвоем повезли из Пендлтона в Лос-Анджелес. За экстрадицией внимательно следили газеты, в тех местах, где предстояла пересадка арестованного с одного вида транспорта на другой, собирались группы зевак, желавших лицезреть ставшего известным негодяя. Ну, или предположительно негодяя… Поскольку никто не мог исключать самосуда толпы, журналисты внимательно следили за перевозкой преступника, боясь пропустить особенно волнительные моменты.

В принципе, перевозка происходила очень спокойно, поскольку маршрут был составлен с толком, но один раз конвою пришлось понервничать. Хикмана привезли в Беркли, город на берегу залива Сан-Франциско, где арестанта надлежало посадить на паром и переправить в город Сан-Франциско на противоположном берегу залива. Полицейские и арестант благополучно разместились на пароме, однако на причале в конце пути их встретила толпа численностью до 1 тысячи человек.

Понятно, что любой острый конфликт, любой беспорядок мог спровоцировать панику, в результате которой толпа могла попросту сбросить Хикмана и конвой в воду. Полицейские автомашины не могли заехать на причал, и конвою вместе с арестантом пришлось идти через толпу. Всё прошло без эксцессов, но этот проход сквозь стоящую стеной безмолвную массу враждебно настроенных людей произвёл на всех видевших гнетущее и по-настоящему пугающее впечатление. Закованный в наручники Хикман в те минуты, наверняка, попрощался с жизнью.

Далее последовал переезд по железной дороге из Сан-Франциско в Лос-Анджелес. На всём протяжении этой поездки — а продлилась она около 7 часов — к арестанту был прикован детектив лос-анджелесской полиции по фамилии Рэймонд. Хикман и его конвоир говорили всю дорогу без остановки. Удивительное дело, Рэймонд уговорил арестанта прекратить кривляться и валить вину на Оливера Крамера и Джейн Дарлинг. Детектив доказал, что подобная тактика неминуемо приведёт Хикмана на виселицу, поскольку Хикман перекладывает свою вину на других крайне неубедительно — у Крамера имеется железное alibi, а Джейн Дарлинг не существует. Если Хикман не хочет остаться с «длинной шеей» — это синоним висельника — то ему следует сделать чистосердечное признание, причём как можно скорее, до того, как появится адвокат. Потому что после появления адвоката это будет уже не «чистосердечное признание», а «сделка с Правосудием», и последствия этих действий будут разными.

Уилльям до такой степени впечатлился беседой с Рэймондом, что по прибытии в Лос-Анджелес потребовал доставить его к окружному прокурору для признания вины.

Его и доставили. 31 декабря 1927 Хикман был привезён в офис прокурора округа Лос-Анджелес Эйши Кейса (Asa Keyes), встав перед которым, арестант произнёс небольшой монолог. В своём признании он заявил, будто поклялся матери непременно получить образование, но для оплаты обучения в колледже не располагал деньгами. Он решил похитить дочь Перри Паркера, которого знал по работе в банке. Он не сомневался в том, что Паркер не станет обращаться в полицию и без особых затруднений отыщет нужную сумму. Хикман настаивал на том, что не имел намерения убивать девочку, но сделать это пришлось, поскольку она его узнала. Из текста признания невозможно было понять, как Мэрион могла узнать человека, которого никогда не видела и чьи имя и фамилия никогда не произносились в доме [последняя деталь особо уточнялась у супругов Паркер].

Далее в своём признании Хикман сообщил, что убил и расчленил Мэрион Паркер ещё до того, как отец девочки заявил по телефону, что желает её увидеть до передачи денег. Обдумывая сложившуюся ситуацию, преступник решился на дерзкий обман — он надумал выдать труп за живого ребёнка. Дабы исключить кровотечение, он извлёк внутренние органы и набил торс тряпьём и газетами, а чтобы глаза убитой оставались открытыми, продел сквозь веки тонкую багетную проволоку. Во время передачи денег он очень волновался и сказал Паркеру, будто девочка спит, забыв, что глаза трупа открыты, но взволнованный отец не обратил внимания на это несоответствие. Также Хикман объяснил, почему Перри Паркер его не опознал во время передачи денег — Хикман сидел за рулём в шляпе, надвинутой на глаза, и автомашина была припаркована в тени дерева. Так что детально рассмотреть преступника за несколько секунд вряд ли было возможно.

На уточняющий вопрос о сообщнике, помогавшем переносить части тела Мэрион Паркер в автомашину, Хикман назвал фамилию Ханта. И на последний вопрос — явно неожиданный! — о том, кто же убил аптекаря Блейна, Хикман снова назвал фамилию товарища.

На этом представление было закончено. Журналисты, которых допустили в офис окружного прокурора до того, как Уилльям Хикман сделал своё признание, помчались звонить в редакции и передавать сенсационные сообщения с пометкой «молния».

Уэлби Хант был задержан и взят под стражу. Он отрицал какую-либо причастность к незаконной деятельности, но когда узнал, что показания против него дал Фрэнк Бернуди, а Хикман заявил в кабинете прокурора, будто аптекаря Блейна убил именно Хант, не выдержал и от досады расплакался. Уэлби был, конечно же, совершеннейшим мальчишкой, и он оказался абсолютно не готов к той ситуации, в которую попал благодаря показаниям бывших друзей.

Что последовало далее?

В принципе, можно сказать, что история на этом закончена и, кстати, большинство повествований о Хикмане обрываются примерно на этом месте. Но в действительности Уилльяма Хикмана ждали впереди кое-какие любопытные повороты, и сам преступник вовсе не считал, что у него всё плохо и жизнь его пропала окончательно и бесповоротно.

Светочем в его окошке, если можно так выразиться, стал Джером Кеймс Уолш (Jerome Kames Walsh), адвокат из Миссури. Джером был очень молод — родился он в 1902 г. — и находился в самом начале адвокатской карьеры, став членом коллегии адвокатов города Канзас-сити лишь за полгода до описываемых событий. Амбициозный молодой адвокат искал славы и потому предложил матери Хикмана защищать её сына бесплатно. Поскольку семья была небогатой, то и предложение показалось заманчивым! В общем, в начале января 1928 г. Джером прибыл в Лос-Анджелес и деятельно принялся за работу.

Защиту Уилльяма Хикмана, казавшуюся делом совершенно безнадёжным, Уолш решил построить на совсем свежем законе штата Калифорния, освобождавшем от уголовного преследования душевнобольных. Если подсудимый признавался присяжными таковым, то суд останавливался, и приговор не выносился. А подсудимый отправлялся в психиатрическую лечебницу сроком на 1 год. Если по итогам лечения его признавали «излеченным», то он выходил на свободу, а ежели лечение признавалось консилиумом недостаточным, то оставался ещё на год — до следующего консилиума. Но в любом случае никакого повторного суда быть не могло!

Главная проблема заключалась в том, чтобы убедить, что подсудимый душевно болен. После этого можно было изобразить «позитивную динамику» и — вуаля! — на свободу с чистой совестью. Закон этот был очень несовершенен, и получилось так, что Уилльям Хикман, точнее, его адвокат, стал первым, кто попытался реализовать предложенную схему на практике.

Находчивый адвокат провёл работу с клиентом, и тот моментально согласился с тем, что тяжело болен. Уилльям Хикман в середине января 1928 г. рассказал истинную историю о том, что толкнуло его на преступление. Сделал это, как несложно догадаться всякому проницательному читателю, злой демон по имени «Провидение» («Providence»). Сам Хикман никого бы пальцем не тронул, но злая сущность из иного мира полностью подчинила его волю!

Именно с такой версией событий и совершенно откровенным «закосом под невменяшку» Уилльям Хикман и его адвокат Джером Уолш вышли на процесс. Суд начался 25 января 1928 г., буквально через месяц с момента задержания обвиняемого. Такая неожиданная для того времени оперативность стала возможна потому, что ещё до суда имело место сознание обвиняемого в совершении преступления [это сразу упрощало досудебное расследование окружной прокуратуры].

Председательствовал на процессе судья Карлос Харди (Carlos Hardy), но ещё до начала суда адвокат Уолш подавал ходатайство о его отзыве. Уолш добивался назначения судьи, приглашённого из другого округа. Таковой судья по фамилии Трабукко (Trabucco) присутствовал на процессе в статусе «специального выездного судьи».

В дальнейшем Уолш ещё раз подал ходатайство об отзыве местного судьи, и коллегия окружного суда решила это ходатайство удовлетворить. Харди был снят с процесса, а его место занял Трабукко. Всеми наблюдателями эта замена была сочтена хорошим для защиты знаком.

За ходом суда следило 76 официально аккредитованных репортёров со всей страны. Для оперативности их работы в коридорах и фойе были установлены многочисленные телефонные кабины, позволявшие журналистам звонить в свои редакции с минимальными задержками.

Главным обвинителем на процессе был окружной прокурор Эйша Кейс.

По одному с Хикманом процессу проходил и Уэлби Хант. Помимо похищения и убийства Мэрион Паркер суду предстояло рассмотреть и убийство аптекаря Блейна. Понятно, для чего различные эпизоды, разделённые интервалом более года, объединялись в рамках одного процесса — обвинение рассчитывало на конфликт обвиняемых, при котором адвокаты одного из них будут валить вину на другого. Это хорошо известный принцип «разделения защит» или, как его ещё иногда называли, «раздельной защиты». Расчёт этот полностью оправдался — бывшие друзья явно тяготились присутствием в одном зале, не смотрели друг на друга и не разговаривали. Уэлби Хант выглядел крайне подавленным, Хикман держался пободрее, но видно было, что и он очень напряжён.

Уолш, прекрасно понимая, что принцип «разделения защит» крайне нежелателен для его подзащитного, предпринял отчаянные усилия для того, чтобы разнести слушания по разным эпизодам на разное время. Он несколько раз подавал ходатайства, предусматривавшие не менее чем 2-недельный интервал между рассмотрением по существу обстоятельств убийства девочки и аптекаря. В конце концов, ссылаясь на сложность вызова свидетелей из других штатов, он сумел добиться того, чего хотел. Во время заседания 1 февраля судья постановил, что рассмотрение обвинения в убийстве Блейна не может начаться ранее 15 числа. Вдова аптекаря, услыхав это, вскочила со своего места и закричала адвокату: «Как же я тебя ненавижу!» («Oh, how I hate you!»). В зале поднялся шум, маршалу пришлось наводить порядок, а судье — стучать дубовым молоточком, призывая публику к спокойствию.

Журналисты могли быть довольны, скандал — это всегда занимательно и хорошо продаётся!

Джером Уолш очень интересно построил защиту. Он дал высказаться людям, хорошо знавшим Хикмана с лучшей стороны — речь идёт о школьном товарище Доне Джонсоне (Don Johnson) и школьной учительнице Наоми Бриттон (Naomi Britton). В школе подсудимый учился очень хорошо, о чём в своём месте уже упоминалось, поэтому неудивительно, что в этой части свидетельских показаний Хикман собрал множество лестных эпитетов. Например, Джонсон дословно сказал о нём так: «Эдвард был блестящий ученик средней школы, неутомимый труженик и безупречный оратор» («Edward had been a brilliant student in high school, an Indefatigable worker and a polished orator»). Не менее восторженно отзывалась о бывшем ученике и Наоми Бриттон, она, судя по всему, вообще была дамочка весьма экзальтированная, впечатлительная и потому отлично сыграла отведённую ей роль.

Но затем в ходе допросов этих свидетелей адвокат мягко навёл их на рассказы о проблемах Хикмана. Проблемы и впрямь у последнего нашлись. В последнем классе школы он принял участие в предварительном отборе Национального конкурса ораторов и… не прошёл его. Хикман отреагировал на провал до такой степени болезненно, что удивил всех — бросил занятия в театральной студии, которую до того прилежно посещал, и тем доставил массу проблем товарищам, которым пришлось срочно подыскивать ему замену.

Затем Уолш вызвал в качестве свидетеля защиты Джеймса Паркера — этот человек не имел отношения к семье Паркеров из Лос-Анджелеса, просто являлся их однофамильцем. Джеймс владел продуктовым магазином в Канзас-сити, и Хикман подрабатывал у него некоторое время после окончания школы. Подрабатывал совсем немного, буквально пару недель. Молодой человек оказался совершенно непригоден к той работе, которая от него требовалась. В магазин поступала живая птица, которую надо было забить, ощипать и выпотрошить — в этом была самая «фишка» торговли, все товары свежайшие, 2 часа назад курица кудахтала, а сейчас вы можете получить за толику малую… Быстро выяснилось, что «юноша бледный со взором горящим» не годен ни на что вообще — Хикман не мог ни отрубить курице голову, ни выдергать перья с тушки, а уж о том, чтобы вспороть живот и извлечь внутренности, не могло быть и речи.

Паркер признался, что крайне удивился, когда услышал об обвинениях Хикмана в том, будто тот убил, расчленил и выпотрошил труп ребёнка. Если Хикман действительно такое сделал, то объяснения подобной перемене в этом молодом человеке торговец найти не мог.

После этих в высшей степени познавательных показаний Уолш перешёл к тому, что можно было назвать «гвоздём программы». В качестве такового выступили аж 3 психиатра из разных концов страны — доктора Браун (Dr. L. K. Brown), директор психиатрической больницы в городке Литтл-Хук (Little Hook insane hospital), штат Миссури, Генри Рут (H. V. Ruth) из Талсы (Tulsa), штат Оклахома, и Уилльям Чамберс (W. C. Chambers) из Хартфорда (Hartford), штат Коннектикут. Все эти почтенные джентльмены в разное время лечили от расстройства психики Еву Хикман, мать подсудимого.

Оказалось, что мама убийцы была сильно нездорова головушкой, причём всю свою взрослую жизнь. Врачи отмечали у неё симптоматику шизофрении — сейчас от этого слова отказались в пользу более щадящего самолюбие термина «биполярное расстройство». На этапе возбуждения (мании) Ева Хикман в целом выглядела неплохо, но главные беды начинались в тот период, когда у женщины начиналась депрессия. Она подолгу переживала дисфорию — состояние подавленного гнева и отчаяния — и неоднократно пыталась покончить с собою. Но ладно бы, если только с собою! Она пыталась убить детей, считая их виновными в своей несчастливой семейной жизни. Еву несколько раз помещали в психиатрические лечебницы — и там ей, наверное, действительно было лучше, чем на свободе. Помимо этого, она высказывала всевозможные претензии в адрес окружающих — соседей, родственников, продавцов в магазинах… Когда претензии высказывает такая женщина, их надлежит расценивать как угрозы, поэтому врачи считали её общественно опасной.

В общем, матушка оказалась тем ещё сладеньким крендельком! Но покончив с мамашей, адвокат принялся за папашу. Формально тот не являлся душевнобольным — он был просто подонок! Для того чтобы жюри присяжных получило представление о папаше преступника, Уолш вызвал для дачи показаний начальника полиции Канзас-сити Чарльза Эдвардса (Charles Edwards) и его жену.

Эдвардс рассказал, что лично знал семью Хикманов, причём в силу обстоятельств довольно неприятных и даже тягостных. Хикман-старший являлся мелким преступником — дебоширом, вором — и, будучи мужчиной сильно пьющим, в подпитии регулярно попадал за решётку. Он не казался закоренелым негодяем, во всяком случае полиции ничего не было известно о его причастности к совершению тяжких преступлений, но 6 раз под судом он побывал. В общем, если говорить совсем просто, это был алкоголик с дурным характером. После того, как Ева Хикман в очередной раз попала в клинику душевных болезней, встал вопрос о том, кто будет присматривать за несовершеннолетними детишками. Дети были уже довольно взрослые — 13 и 11 лет — но самостоятельно жить они не могли. Да и разлучаться Уилльям и Мэри не хотели, так что передача в сиротский дом казалась не лучшим выходом в создавшейся ситуации.

Уилльям Томас Хикман в это время сидел в местной тюрьме после того, как в очередной раз проиграл в карты и устроил драку. Его нельзя уже было освобождать условно-досрочно, поскольку он являлся рецидивистом — то есть неоднократно судимым — а на эту категорию осуждённых право на условно-досрочное освобождение не распространяется. Однако окружная прокуратура решила выйти в суд с таким предложением, дабы детей не оставлять без родителей [пока мама на лечении]. Начальник полиции Эдвардс лично явился в суд, дабы ходатайствовать о предоставлении Хикману-старшему возможности выйти на свободу, доказывая, что тот является человеком неплохим, любит детей и, вообще, пообещал исправиться.

Судья прислушался к окружному прокурору и начальнику полиции — такое было, кстати, вполне в обычаях того времени, американские судьи порой очень широко перетолковывали юридические нормы и в целом могли, что называется, войти в положение. Судья пожелал лично поговорить с Хикманом-старшим, того привезли из тюрьмы, и папаша, прижимая руку к сердцу, поклялся, что не притронется с спиртному и будет хорошим отцом, если только ему позволят освободиться условно-досрочно. Судья стукнул молоточком из американского дуба по дощечке из американского дуба и выпустил кормильца на свободу.

О том, что произошло далее, проницательные читатели догадаются без подсказки автора. Хикман-старший забрал все деньги, какие имелись в доме, да и свалил к брату в Техас, где с тех пор и жил, скрываясь от Закона.

Чарльз Эдвардс, сознавая свою ответственность за детей, которых он не позволил передать в сиротский дом, не мог оставить без надзора Уилльяма-младшего и Мэри. Вместе с женой он принял на себя все хлопоты по их содержанию вплоть до возвращения Евы Хикман из больницы. Так начальник полиции Канзас-сити и его жена сделались фактически опекунами детей.

Самое смешное заключается в том, что Уилльям Томас Хикман притащился из Эль-Пасо в Лос-Анджелес на суд. Так сказать, поддержать горячо любимого сыночка… И представляете, тут на него вылился такой ушат помоев! Он сидел в зале, предвкушал интерес к собственной персоне со стороны журналистов, возможно, рассчитывал на вызов в качестве свидетеля — и тут такое принародное посрамление!

В целом же нельзя не отметить того, что Джером Уолш очень толково построил защиту, наверное, наилучшим способом из всех возможных. Всякому, выслушавшему все эти рассказы о Хикмане и его родителях, хотелось обнять убийцу и плакать — такой он был весь из себя разнесчастный и талантливый… Если бы обвиняли его в убийстве взрослого мужчины, то, скорее всего, замысел адвоката сработал, и Хикман получил бы нужный защите вердикт. Или уж вердикт с формулировкой «заслуживает снисхождения» точно.

Но в данном случае речь шла об изуверском убийстве 12-летней девочки, её вероятном изнасиловании, последующем расчленении трупа, разбрасывании фрагментов тела в черте города и попытке скрыться от Закона. Причём попытке очень энергичной и почти удавшейся, ведь поймали-то Хикмана более чем за 1200 км от места совершения преступления! Так что ни о каком безумии речь идти не могла. Да и о снисхождении тоже! Ведь этот человек, не моргнув глазом, оклеветал своего дружка Оливера Крамера и запирался до последней возможности, пока детектив Рэймонд не объяснил ему, что к чему.

Так что вердикт присяжных оказался неумолим, и следует признать, что в данном случае американское правоприменение сработало безукоризненно. Хикман не был признан невменяемым, и судья Трабукко 14 февраля вполне оправданно приговорил его к смертной казни через повешение.

По свидетельству журналистов, наблюдавших в ту минуту за поведением подсудимого, Хикман плохо владел собой — во время речи судьи он побледнел, его стала бить дрожь, и едва Трабукко закончил говорить, он буквально упал на стул. Однако ему удалось быстро взять себя в руки, буквально через 10 минут он уже поворачивался в сторону зала и позировал, подобно актёру, выходящему после спектакля на «бис». Жажда славы пересиливала все физиологические проявления слабости…

Первоначально дата казни была назначена на 27 апреля всё того же 1928 г. Но по мере приближения этого необыкновенного дня Уилльям Эдвард Хикман стал волноваться и, в конце концов, 17 марта сделал заявление, из которого следовало, что в действительности убийство аптекаря Блейна 1 декабря 1926 г. совершил он — Хикман — а отнюдь не Уэлби Хант. Последний, напомним, был судим за это убийство и получил приговор к пожизненному заключению. Новая версия событий, кстати, полностью соответствовала показания Фрэнка Бернуди, который знал об убийстве аптекаря из рассказов самих же преступников. Понятно, что сознание Хикмана в убийстве полностью меняло правовую оценку деяний Уэлби Ханта, что должно было повлечь пересмотр приговора в отношении последнего.

Исполнение смертной казни было отложено. На протяжении марта и апреля Хикмана несколько раз привозили в суд, где тот повторял своё заявление. Во время этих поездок Уилльяму удалось встретиться с бывшим другом — они примирились и спокойно общались в дальнейшем. Эта новость попала в газеты, фактически это были последние сообщения, связанные с Хикманом.

Уилльям содержался в тюрьме Сен-Квентин, там же содержался и Уэлби Хант. Администрация периодически позволяла им видеться [Хикман, будучи смертником, был отделён от прочих заключённых, и без разрешения тюремного руководства к нему никто не мог приблизиться].

Адвокат Джером Уолш пытался добиться отмены приговора, настаивая на том, что суд вообще не должен был проводиться в округе Лос-Анджелес, где невозможно было отобрать непредвзятое жюри, но в успех этого начинания вряд ли верил. Хотя формально адвокат Уолш проиграл это дело — как сам суд, так и все возможные попытки отмены и пересмотра приговора — тем не менее история Хикмана сыграла огромную роль в жизни и карьере юриста. Его инициативная и яркая защита во время сенсационного процесса моментально сделала Уолша известным и повсеместно желанным. Джером быстро обзавёлся важными знакомствами и серьёзными связями, достаточно сказать, что на протяжении многих лет он был личным другом Гарри Трумэна, да-да, вы поняли всё правильно, речь идёт о будущем президенте США. Уолш на протяжении многих лет поддерживал личную переписку с Трумэном, которая ныне хранится в фонде последнего в библиотеке Конгресса США и является важным источником информации для исследователей истории страны середины XX столетия.

Вернёмся, впрочем, к Хикману. Вполне ожидаемо апелляция Джерома Уолша оказалась отклонена, и Уилльям Хикман был благополучно повешен 19 октября 1928 г. в тюрьме Сен-Квентин.

Расследование похищения и убийства Мэрион Паркер вошло во все обучающие курсы оперативной подготовки сотрудников правоохранительных органов как пример ненадлежащей работы. Полиция полностью провалила начальный этап расследования, не изолировав потерпевшую семью и не организовав чёткий и безусловный контроль её телефонной связи и почтовых отправлений. Полиция могла захватить преступника в апартаментах по месту проживания, если бы только там была оставлена засада, но и тут «законники» позорно сплоховали.

На исправление всех этих недочётов были брошены колоссальные силы правоохранительных органов. Охоту за преступником вели более 20 тысяч полицейских, сотрудников ФБР, служащих национальной гвардии в 3 штатах на Тихоокеанском побережье США. На протяжении многих десятилетий это была крупнейшая полицейская операция в истории страны. И хотя преступник в конечном итоге был схвачен и осуждён, некоторые аспекты содеянного им так до конца и не были выяснены.

Так, например, не удалось толком разобраться в мотивации Хикмана. Непонятно, почему он решил похитить дочь Перри Паркера, намеревался ли он с самого начала её убить, или убийство стало следствием того, что называют «эксцессом исполнителя» [ситуации, которая стала развиваться вразрез изначально выработанному плану]. Неясно, изнасиловал ли похититель девочку. Вообще же, довольно убедительным выглядит предположение, согласно которому именно изнасилование и последующее убийство являлись главной целью похищения девочки, и уже после исполнения задуманного Хикман решил на этом преступлении ещё и подзаработать.

Сам преступник в разное время давал своему поведению очень разные объяснения, но при этом категорически настаивал на том, что девочку он не насиловал и о мести её отцу не думал вовсе. Учитывая патологическую лживость Уилльяма Хикмана, трудно отделаться от подозрения, что как раз-таки то, что он яростно отрицает, ближе всего к истине. Здесь следует особо обратить внимание на то, что о существовании Уэлби Ханта полиция узнала отнюдь не от Хикмана — тот валил вину на бедолагу Крамера, совершенно непричастного к преступлению! — а от Фрэнка Бернуди, то есть Хикман в силу склада своего характера был склонен запираться до последней возможности. Поэтому принимать на веру его «чистосердечные признания» не следует — этот человек врал, как дышал.

Уилльям Хикман являлся психопатом кристальной чистоты, незамутнённым, эталонным. Будучи неискоренимым нарциссом и эгоистом, он рос с чувством неодолимой веры в собственную исключительность, незаурядность и превосходство над окружающими. Но окружающий мир ничего не знал о талантах юного психопата и постоянно унижал его самомнение. Хикман вырос маленьким и тщедушным, семья у него была не семьёй в понимании нормальных людей, а каким-то позорищем — мама психбольная, папа — алкаш и безбашенный уголовник. Выдающегося актёра из Уилльяма не получилось — он провалился ещё на этапе предварительного отбора кандидатов на национальный конкурс. Он, может быть, и пошёл бы учиться в колледж, но денег на учёбу не было! А где их взять, неужели он должен был их заработать в продуктовом магазине, где надлежит рубить курицам головы и потрошить их тушки?! И этим неблагодарным и постыдным трудом должен заниматься такой исключительный человек, как Уилльям Эдвард Хикман?! Да это же издевательство…

Столкновение со взрослым миром оказалось разрушительным для юного психопата. Мир был равнодушен к нему, и людям не было дела до его талантов, существовавших по большей части лишь в его собственном воображении. Отсюда фрустрация, жесточайший стресс, в состоянии которого Хикман жил долгое время, пока не нашёл, как ему казалось, лёгкий выход. Ему требовалось больше денег — деньги снимали стресс, повышали самооценку и позволяли снисходительно посматривать на окружающих.

Так появились мысли об осуществлении грабежей аптек… Так родился план вбрасывать поддельные чеки по месту работы в банке…

И став однажды на кривую дорожку, Хикман уже не мог, да и не хотел с неё сходить. Ну, в самом деле, чем заниматься такому яркому и неординарному человеку — в дорожные рабочие пойти, что ли, или птицу в магазине потрошить?! Но взрослый мир не признавал таланты Хикмана и быстро показал, что его «дьявольски хитрый» план по подделке чеков — это полнейшая тупизна, сгенерированная в голове деревенского дурачка, приехавшего в большой город и решившего всех быстренько обмануть. Обмануть не получилось, и дурачок-психопат ожидаемо отправился куковать на тюремную шконку, но виноват в этом оказался — кто? — правильно, Перри Паркер!

Ну, а кто же ещё? Не Хикман ведь, в самом деле?! Наш Филат не бывает виноват…

Именно Паркера будущий убийца винил в том, что всё в его жизни пошло наперекосяк. И план похищения Мэрион Паркер преступник наверняка вынашивал с того самого времени, как оказался в тюрьме осенью 1926 г. Он долго лелеял в душе свой замысел, продумывал его мельчайшие аспекты, готовился — прежде всего морально — к реализации задуманного. Именно месть Перри Паркеру направляла мысли и дела Уилльяма Хикмана, хотя сам преступник никогда не признавал этого.

История эта тягостная, отвратительная, и у неё никогда не будет хорошего конца.

 На языке оригинала: «The following is the description of William Edward Hickman, wanted for the kidnapping and murder of 12-year-old Marian Parker. He is described as American 25 to 30 years old; height 5 feet 7 or 8 inches; weight 150 pounds; slender build, fetaures ordinary; smooth shaven, complexion very fair, grey, piercing eyes, very dark I brown hair parted from the right to left side, described as slightly wavy, had the appearance of having been employed in indoor work. Very neatly dressed. Hands appeared to be well kept. Gave impression of being a business man, one who may have been employed in a bank. Was carrying his hat, a pearl grey fedora, in his left hand. Wore brownish-grey overcoat, which appeared to be herring-bone cloth. Spoke in a low tone of voice, no accent, using correct English, apparently well educated. Was not excited and nerves very steady»

 Дословно на языке оригинала: «I liked her and she didnТt want to go with Cramer but wished to stay with me. But we, liad to carry out our plan, which was for Cramer to hide the girl and for unto collect the money which I wanted to use in going through college. Cramer was more interested in the idea of kidnaping child than in getting money. He only wanted 200$ or 300$ of the 1500$ which we asked for in letters signed „The Fox“, which I wrote.»

Женщина в ручье

Что может быть лучше утренней рыбалки? Поймать какую-нибудь плавучую живность, бросить её в ведро с кипятком, сварить и съесть — это примерно как выиграть в лотерею, только вкуснее! Поэтому рыбалку любят все дети, даже девочки.

Утром 20 июня 1938 года, в понедельник, детская ватага числом четыре головы отправилась к ручью Лайонс-крик (Lyons creek), протекавшему прямо по границе округов Калверт (Calvert) и Энн-Арандел (Anne Arundel), штат Мэриленд. Это был именно ручей, ширина которого едва ли превышала пять метров. Он украшал собой весьма живописную локацию. Громадные валуны и густая растительность по берегам ручья придавала местности вид диковатый и необжитой, хотя в действительности этот район можно считать одним из наиболее освоенных на всём Атлантическом побережье США. Ручей пересекала автострада под названием Южный мэрилендский бульвар (Southern Maryland boulevard). Дорога эта соединяла известный курорт Норт-бич (North beach) на взморье морского заповедника «Плам-пойнт» (Plum Point Sanctuary) со столицей страны Вашингтоном. В месте пересечения ручья автострадой был возведён мост, который так и назывался — мост «Лайонс-крик». Расстояние от моста до границы федерального округа Колумбия, на территории которого находился город Вашингтон, столица страны, составляло около 30 км.

В 1938 году ручей являлся отличным местом рыбалки — там водилось много рыбы, раков и черепах, а потому там было что наловить и сварить в котелке на костре.

Итак, детская компания около 7 часов утра 20 июня 1938 года спустилась от моста к воде и… прямо тут же, у бетонной стенки на южной стороне моста увидела женское тело, лежавшее частично в воде, а частично на топком берегу ручья. Женщина была явно не живой, черты лица, перепачканного грязью и кровью, рассмотреть было сложно, во всяком случае никто из детей женщину не узнал. Потрясённые невиданной находкой дети помчались на поиски кого-то, кто может вызвать людей шерифа.

Поскольку ручей находился на границе двух округов, к месту происшествия в течение получаса прибыли сотрудники двух служб шерифов (округов Калверт и Энн-Арандел). Поскольку дороги и мосты относятся к юрисдикции дорожной полиции, а последняя входит в состав полиции штата, в течение часа прибыл и глава полиции штата Мэриленд капитан Эдвард МакДжонсон (Edward Mc. Johnson). Полицейские провели осмотр местности. Ничего, что можно было бы связать с женщиной в ручье, найти не удалось — ни шляпки, ни сумочки, ни плаща или жакета. Никто из «законников» опознать женщину не смог.

Когда в ручье появилось тело?

Дети, направлявшиеся на рыбалку, быстро внесли ясность в этот вопрос: по их словам, накануне — то есть днём 19 июня — трупа на том месте, где они его нашли, не было. Стало быть, труп появился в районе моста либо вечером 19 июня, либо в ночные и утренние часы следующего дня, возможный интервал времени ограничивался 14-ю, может быть, 15-ю часами.

Тело было доставлено в морг лучшей местной больницы, находившейся в городке Принс Фредерик (Prince Frederick), административном центре округа Калверт, где его вскрытие провёл доктор Пэйдж Джетт (Page Jett). Врач зафиксировал в протоколе, что на момент проведения аутопсии личность женщины оставалась неустановленной, её рост равнялся 168 см, вес 60 кг, причёска каре, цвет волос тёмно-каштановый, цвет глаз светло-голубой или серый, возраст 25—30 лет. Для облегчения идентификации тела одежда женщины была сфотографирована и тщательно описана, причём описание сразу же передали прессе [чуть ниже об этом ещё будет сказано].

Лицо потерпевшей было испачкано кровью. То, что кровь не была смыта водой ручья, могло означать только одно — голова не погружалась полностью в воду. При этом половина лица была изъедена черепахами [точнее, исклёвана, поскольку у черепах клювы и пищу они клюют]. Повреждения эти группировались на левой стороне головы, правая осталась нетронутой, что давало шанс на опознание женщины теми, кто знал её в лицо.

Источником засохшей крови, запачкавшей лицо мёртвой женщины, являлись многочисленные ранения лба и волосистой части головы, оставленные разбившимся стеклом. Небольшие кусочки стекла были извлечены из волос при их расчёсывании. Врач затруднился с определением предмета, оставившего эти осколки — это мог быть графин, стакан, автомобильное стекло… Эти раны явились источником обильного кровотечения, но здоровью женщины не угрожали.

Во рту умершей находились две золотые коронки. Золото в те годы являлось довольно дорогим стоматологическим материалом, и люди, ограниченные в финансах, ставили коронки либо керамические, либо из сплава никель-сталь. Наличие золотых коронок косвенно свидетельствовало об удовлетворительном материальном положении умершей, хотя, разумеется, не могло служить доказательством оного.

Уже в самом начале вскрытия Пейдж Джетт обратил внимание на сильный специфический запах, исходивший от тела, и запах этот был ему хорошо знаком. Женщина незадолго до смерти получила значительную дозу хлороформа или хлоралгидрата — то и другое являлось классическим для того времени снотворным. Именно передозировка снотворного, угнетающе подействовавшего на дыхательный центр, и явилась причиной смерти — таков был диагноз врача.

Это было довольно неожиданное открытие! Согласитесь, если мёртвое тело найдено в воде под мостом, то логично предположить смерть от утопления или падения с высоты, но никак не от передозировки снотворного. Воды в лёгких не оказалось вообще, а сие свидетельствовало о том, что тело попало в воду бездыханным.

Но самое шокирующее открытие доктор Джетт сделал, вскрыв живот трупа. Оказалось, что женщина была беременна, причём на довольно значительном сроке — порядка 20 недель от момента зачатия. Беременность развивалась нормально, и женщина, если бы только она осталась жива, должна была родить здорового ребёнка. Таким образом, с юридической точки зрения имело место двойное убийство.

Крайне озадаченный полученными результатами, доктор Джетт изъял части внутренних органов неопознанного тела с целью их последующего судебно-химического исследования. По концентрации хлороформа в различных органах можно было сделать заключение как о количестве полученного снотворного, так и времени его поступления в организм до момента наступления смерти. Также подобное исследование предоставляло возможность сделать определённые выводы об однократном или многократном (то есть растянутом во времени) приёме снотворного. В больнице города Принс Фредерик такое исследование провести не представлялось возможным, поэтому службе коронера предстояло озаботиться поиском эксперта, способного выполнить судебно-химическое исследование с надлежащей надёжностью.

Одежда женщины вся была приобретена в столичном универмаге «Julius Garfinckel & Co.» и включала в себя бренды, широко рекламировавшиеся в первой половине 1938 года. Упомянутая сеть универмагов специализировалась на продаже товаров нижнего ценового сегмента, но сами по себе это были новые и качественные вещи. Особенно ценным с точки зрения ведения расследования являлось то, что платье погибшей женщины выглядело броским и хорошо запоминающимся — синий фон с большими алыми цветами и хорошо заметными большими красными пуговицами. На такое платье могли обратить внимание многие… Совсем новыми выглядела комбинация из крепа персикового цвета и чулки из тонкого шифона. Единственным явно не новым предметом её гардероба являлись чёрные туфельки-«оксфорды» — их подошвы были сильно стёрты. Но в целом внешний вид женщины свидетельствовал о её вполне удовлетворительном материальном положении.

К слову сказать, быстрое распознавание происхождения предметов одежды и нижнего белья удивлять не должно. Крупные торговые сети и отдельные компании-производители выпускали каталоги товаров, которые можно было приобрести как при очном посещении магазина, так и заказать по почте. Покупки по почте были в Соединённых Штатах чрезвычайно распространены. Каталоги товаров, похожие размером на телефонные книги, хранились во всех библиотеках, поэтому детективам следовало лишь переписать с пришитого к предмету одежды ярлычка название компании-производителя и цифровой артикул, а затем явиться в ближайшую библиотеку и провести небольшой поиск по каталогам. Вся эта работа занимала час, от силы — два…

Расследование необычного инцидента возглавил окружной прокурор Артур Доуэлл (Arthur W. Dowell).

Уже 20 июня, в первые часы с момента обнаружения тела, сотрудники служб шерифов округов Калверт и Энн-Арандел приложили большие усилия по поиску возможных свидетелей. Никто толком не знал, свидетелей чего надлежит искать, ясно было только, что исходной точкой расследования должен стать мост «Лайонс-крик», а потому следует искать тех, кто побывал в районе моста 19 и 20 июня и, возможно, что-то видел или слышал.

Довольно скоро свидетели появились. Два друга — Франко Смит (Franco Smith) и Джордж Фриленд (George Freeland), обоим по 16 лет — проезжали на грузовике из небольшого посёлка Дейрес-бич в Вашингтон. Расстояние до столицы от моста Лайонс-крик составляло, напомним, 30 км. К югу от моста, на удалении от него около 400 метров, юноши в 22 часа 19 июня увидели «голосовавшую» женщину, одетую в платье с цветочным принтом, очень похожим на тот узор, что имело платье найденной под мостом женщины. Лица её они не рассмотрели, поскольку было уже темно и грузовик ехал с включёнными фарами, от света которых «голосовавшая» женщина прикрылась рукой. По этой причине говорить о надёжном опознании не приходилось. Тем не менее, молодые люди полагали, что встретили именно ту женщину, что впоследствии была обнаружена под мостом.

Автомобиль они не остановили по причине довольно прозаической. Юноши не поверили в то, что женщина путешествует в одиночестве, и заподозрили, что некие грабители специально выпустили её на дорогу в качестве приманки, рассчитывая завладеть остановившейся автомашиной. Ранее в округе Калверт произошло несколько подобных инцидентов, и местные жители с опаской относились к одиноким женщинам, «голосующим» на обочинах дорог.

Этим, однако, их показания не ограничились. Проехав вперёд, то есть в направлении Вашингтона, около 200 ярдов или чуть более [примерно 200 метров], Смит и Фриленд увидели старый седан, на заднем сиденье которого были навалены какие-то коробки. Ни в машине, ни возле машины людей не было видно, однако один из свидетелей заявил, будто видел на обочине поодаль крупного мужчину, второй же подтвердить этого не смог. То ли он не заметил мужчину, то ли того вообще не существовало… Пустой автомобиль, имевший номера штата Мэриленд, стоял на обочине справа, то есть до своей остановки машина двигалась в сторону Вашингтона.

Другое любопытное сообщение сделал 19-летний продавец продуктового магазина Эдгар Браунинг (Edgar Browning). Магазин располагался в квартале 3200 по 19-й стрит в городе Норт-Бич (North Beach) на удалении около 15 км от моста «Лайонс-крик». Сплошной застройки в том районе не существовало, просто в лесу были проложены просеки, образовывавшие кварталы, и кое-где можно было видеть отдельно стоявшие постройки. Такой вот одиночно стоявшей постройкой у дороги и являлся магазин, в котором находился Браунинг.

Закончив работу чуть позже 21 часа 19 июня, молодой человек погасил свет и собирался уже выйти на улицу, как увидел необычную сцену и решил понаблюдать, как же она закончится. На противоположной от магазина стороне дороги остановилась легковая автомашина синего цвета, из которой выскочила женщина в платье, похожем на платье найденного под мостом тела, то есть с красными цветами и большими красными пуговицами. Следом вылез очень грузный мужчина со смешным животом, похожим на арбуз. Он неловко ударил женщину кулаком в голову, при этом брюки съехали с его зада вниз. Ему пришлось подтянуть их руками, после чего он ещё раз ударил женщину кулаком в голову. Брюки опять свалились с непомерно толстого зада. Мужчина снова их вернул на положенное место и ещё раз ударил женщину. Эта в высшей степени необычная мизансцена повторялась раз шесть или семь. Брюки каждый раз сваливались, мешая мужчине ударить.

Подобное можно в кинокомедии снимать…

Ну, а что же женщина? Вела она себя довольно странно. Она не пыталась прикрыть голову руками, уклониться от удара или убежать, а почему-то прижимала руки к животу, что с точки зрения свидетеля выглядело нелепо. Но Браунинг не знал того, что женщина, найденная мёртвой под мостом, была беременна — этого вообще никто не знал до проведения аутопсии! — потому-то умозаключение молодого человека и оказалось поспешным и ошибочным. Если толстый мужчина действительно бил беременную женщину, то её попытка уберечь от травмирования именно живот, а не голову, представлялась совершенно логичной.

Именно эта деталь и убедила прокурора Доуэлла в том, что Браунинг видел ту самую женщину, что была убита через несколько часов.

Однако рассказ Браунинга не исчерпывался описанием увиденного избиения. По словам свидетеля, окончание странной сцены оказалось непредсказуемым. В какой-то момент из синей автомашины вылезла ещё одна женщина, которая что-то недовольно сказала пузатому мужчине — что именно, Браунинг не расслышал — после чего тот в который уже раз подтянул спадавшие штаны и… уселся на водительское место. Женщина, которую он бил, постояла некоторое время возле автомобиля и тоже залезла внутрь на пассажирское сиденье. Получалось, что странная компания приехала на машине в Норт-Бич и на машине же уехала.

Как выглядел мужчина с животом-арбузом? Высокий, лысый, белые брюки, средних лет… описание, конечно же, так себе, но большой живот — это хорошая примета, от него по щелчку пальцев не избавишься. Женщину, чьё вмешательство положило конец избиению, свидетель описать не смог — было темно, и он её попросту не рассмотрел.

Что всё это могло значить?

После проведения вскрытия тело неизвестной женщины было передано в похоронную компанию «Hutchins funeral home», находившуюся в городке Овингс (Owings), прямо на полпути от Норт-Бич к мосту через Лайонс-крик. Там оно было выставлено на всеобщее обозрение с целью опознания. Надо сказать, что особого наплыва зевак сие не вызвало. В течение 21 июня около 100 жителей округа Калверт и прилегавших округов пришли в похоронную компанию, чтобы взглянуть на тело.

В числе приехавших для опознания были и сотрудники службы шерифа округа Калверт. Один из них заявил, что неизвестная женщина кажется ему похожей на бродяжку, задержанную 11 июня по подозрению в хищении багажа на автобусном вокзале. Женщина эта провела ночь в 3-м участке службы шерифа, была сфотографирована и дактилоскопирована, после чего доставлена в суд и отпущена без залога [она пообещала явиться на рассмотрение дела по существу через 30 дней].

Предположение казалось очень правдоподобным, но продержалось не более двух часов. Позвонив дежурному в 3-й участок, детективы попросили прочесть словесный портрет бродяжки. Оказалось, что у той была ампутирована половина мизинца левой руки. Между тем у трупа, найденного под мостом, все мизинцы оставались на своих местах. Поэтому о бродяжке пришлось позабыть.

По прошествии первых суток со времени обнаружения тела прокурор Доуэлл собрал журналистов и в общих чертах рассказал о том положении, в котором находилось расследование. Он подтвердил, что личность женщины установить не удалось, причина смерти пока не определена окончательно, и сообщил о беременности, которая визуально, по-видимому, не определялась. Прокурор в деталях рассказал о мужчине с брюхом-арбузом, бившем женщину по лицу, и заметил, что правоохранительные органы Мэриленда ожидают, что этот человек вступит с ними в контакт. Рассказывая об избиении потерпевшей, прокурор ни единым словом не упомянул о присутствии на месте этого инцидента третьего человека [второй женщины]. Эту деталь «законники» решили до поры до времени не разглашать, дабы использовать её в качестве «индикатора истинности» при проверке новых свидетельских показаний.

Прокурору был задан вопрос о самой перспективной, по его мнению, версии произошедшей с женщиной трагедии. Вопрос этот следовало признать ожидаемым, и Доуэлл явно был к нему готов. Прокурор сказал, что самым загадочным в случившемся представляется механизм попадания в организм неизвестной женщины сверхдозы хлороформа. Учитывая большой срок беременности, можно было предположить попытку совершения криминального аборта и ошибку врача при назначении дозы снотворного. Смерти беременных женщин при проведении криминальных абортов нередки, внимательные читатели в этом месте наверняка вспомнят мой очерк «У каждого успешного врача непременно есть личное кладбище»[1], посвящённый этой весьма специфической теме. В нём рассказывается о докторе, промышлявшем нелегальными абортами, во время которых умирали женщины, имевшие намерение прервать нежелательную беременность. Во многих штатах существовали запреты на проведение абортов даже на ранних сроках беременности, и это создавало большие проблемы для женщин. Многие из них даже выезжали из США в страны, где аборты были декриминализированы, дабы провести опасную операцию в нормальных больничных условиях.

По словам Доуэлла, версия о передозировке снотворного при подготовке к криминальному аборту представлялась ему наиболее вероятной, однако прокурор подчеркнул, что жизнь оказывается порой запутаннее самых изощрённых догадок, и в подтверждение сказанному напомнил о «деле Клео Спроус» (Cleo Sprouse).

Поскольку отсылка к этой криминальной драме ничего не скажет читателям, живущим в XXI столетии, имеет смысл вкратце пояснить мысль прокурора — она того стоит. Тело мёртвой 19-летней школьницы Клео Спроус из города Шарлотсвилль, штат Вирджиния, в марте 1937 года было обнаружено на одном из местных кладбищ двумя студентами местного университета, и уже первичный его осмотр на месте обнаружения озадачил детективов. Девушка была одета, но её нижнее бельё отсутствовало — его отыскали в кустах неподалёку от трупа. В ноздрях умершей находились тампоны, пропитанные хлороформом. Во рту, зажатый зубами, помещался ватный тампон, также издававший отчётливый запах хлороформа. На лоб девушке был поставлен пузырёк зелёного стекла, какие использовались в аптечном деле, наполовину заполненный бесцветной жидкостью. Когда его открыли, выяснилось, что внутри налит хлороформ.

Довольно быстро полиция вышла на убийцу. Уже при первоначальном осмотре тела было сделано предположение о сексуальном характере преступления — на это указывало снятое нижнее бельё, причём убийца не поленился потратить время на надевание верхней одежды. Одевание трупа свидетельствовало о том, что убийца не был случайным человеком, он явно был хорошо знаком с девушкой, и его беспокоило то, в каком виде увидят труп нашедшие его люди.

Клео была обручена с неким Лестером Смитом, очень положительным молодым человеком, который был младше её на год. Смит, может быть, и стал бы подозреваемым, но он имел непробиваемое alibi, и потому молодого человека никто всерьёз не заподозрил. Подозрения быстро сгруппировались вокруг известного в Шарлотсвилле стоматолога Миллера. Этот человек окончил медицинский колледж в Балтиморе и уже 27 лет практиковал в Шарлотсвилле, причём более 20 лет он являлся семейным стоматологом Спроусов. То есть Миллер лечил членов этой семьи ещё до рождения Клео!

Мать убитой девушки сообщила детективам, что дочь постоянно лечила зубы и ходила на приёмы к Миллеру, точно к себе домой. Стоматолог даже делал для Клео персональную скидку, дабы лечение не было слишком обременительно для семьи. После посещений стоматолога девушка чувствовала себя очень плохо, жаловалась на головную боль, тошноту, вялость. Фактически весь следующий день она болела и мучительно приходила в себя. Детективы предположили, что врач усыплял Клео во время её визитов и совокуплялся с бесчувственным телом.

Врач на удивление легко признал свою вину и подтвердил, что девушка скончалась во время посещения его кабинета. Миллер вывез тело на автомобиле, провёл несколько часов в ожидании подходящего момента для последующей переноски и глубокой ночью бросил его на тёмной кладбищенской аллее. Разумеется, Миллер отрицал существование сексуального мотива и страшно возмущался подозрениями такого рода, напирая на то, что имел место несчастный случай, который вызван даже не столько его действиями, сколько бракованным лекарством.

История смерти Клео Спроус и последующее расследование вызвали немалый интерес общественности и стали широко известны. Но известность эта была связана не с лихо закрученным детективным сюжетом — нет, как раз в этом отношении расследование оказалось простым и быстрым! — а этической подоплёкой случившегося. Подлость врача, знавшего семью жертвы на протяжении двух десятилетий и воспользовавшегося беззащитностью доверившегося ему человека, с одной стороны, вызвала широкий интерес, а с другой — явилась источником всеобщего негодования.

Прокурор Доуэлл, упомянув о «деле Клео Спроус», дал понять журналистам, что отравление хлороформом могло быть отнюдь не связано с криминальным абортом. Юная школьница Клео Спроус не помышляла об аборте — она приходила к стоматологу лишь для того, чтобы лечить зубы! — но ловкий преступник находил благовидные предлоги для её одурманивания и последующего усыпления.

В принципе, что-то подобное могло произойти и с неизвестной женщиной, найденной возле моста через Лайонс-крик.

Чуть позже в тот же день — речь идёт о 21 июня — появилась информация о детях, обнаруживших тело неизвестной женщины в районе моста «Лайонс-крик». В первых сообщениях для прессы утверждалось, будто труп обнаружили два мальчика, но на самом деле это было не так. Информация на сей счёт была умышленно искажена из-за опасений за их безопасность. Поскольку довольно быстро стало ясно, что опасаться нечего — дети не видели и не слышали ничего такого, что могло бы угрожать преступнику — прокурор Доуэлл разрешил сообщить прессе правду. Единственное условие для публикаций об этих детях состояло в том, что журналистам не следовало называть их фамилии.

Оказалось, что тело нашла компания из четырёх человек, это были мальчики Джон (12 лет) и Брюс (3 годика) и девочки Эдна (10 лет) и Маргарет (6 лет). Детишки встретились с репортёрами, рассказали им о походе к Лайонс-крик и пугающей находке. Все остались довольны — детишки получили «пять минут славы», а репортёры — занимательный материал.

21 июня прокурор Артур Доуэлл появился перед коронерским жюри, работу которого в 11 часов утра открыл мировой судья Уилльям Дьюк (William W. Duke). Заседание без лишних экивоков зафиксировало, что поскольку личность умершей женщины ещё не установлена, причина смерти представляется неясной и все подозрения носят сугубо умозрительный характер, то решение жюри представляется сугубо формальным актом. Полицейское расследование в любом случае надлежит продолжать, и уже после получения каких-то результатов коронерское жюри сможет вернуться к решению вопроса о характере деяния, жертвой которого стала женщина.

Заседание коронерского жюри в тот день интересно ещё и потому, что выступивший там доктор Пейдж Джетт официально отверг возможность передозировки снотворного при подготовке умершей женщины к аборту. Не совсем понятно, на чём основывалась категоричность этого заключения, но в последующем следствие исходило из того, что смерть неизвестной женщины не находилась в какой-либо связи с плодоизгоняющей операцией или подготовкой к такой операции.

Заседание коронерского жюри 21 июня закончилось воистину соломоновым решением о приостановке дальнейшей работы жюри вплоть до того момента, когда органами следствия будет собрано больше сведений о личности потерпевшей и обстоятельствах её смерти.

Из города Норт-Бич, находившегося на удалении примерно 15 км от «Лайонс-крик», 21 июня поступила важная информация. Несколько не связанных между собой свидетелей, прочитавшие в газетах об обнаружении накануне неопознанного женского тела, сообщили о том, что видели погибшую во второй половине дня 19 июня. Если эти рассказы соответствовали истине — а они, по-видимому, соответствовали, поскольку подтверждали полученные ранее показания Браунинга — то картина получалась презанятнейшая.

Сначала неизвестная женщина, которую никто не знал в Норт-Бич, приезжает в этот город из Вашингтона. На то, что она приехала именно из столицы, косвенно указывало происхождение её одежды — вся она была куплена именно в Вашингтоне, причём в одном универмаге. В интервале от 18 до 20 часов она ходит по улицам Норт-Бич, потом исчезает из поля зрения на некоторое время, но около 21 часа появляется на окраине города возле продуктового магазина. Там её избивает некий тучный мужчина — сцену эту наблюдает Эдгар Браунинг — после чего неизвестная женщина, её обидчик и некая «Вторая женщина» усаживаются в одну машину и уезжают. По-видимому, они поехали в обратном направлении, поскольку через час неизвестную женщину на расстоянии около 400 метров от моста «Лайонс-крик» замечают Франко Смит и Джордж Фриленд. Та «голосует» на обочине, но свидетели проезжают мимо. При этом они видят через 200 метров пустой седан, и неподалёку от него один из свидетелей замечает мужчину, но второй свидетель в этой части его показания не подтверждает.

По-видимому, вскоре после этого последовала смерть неизвестной женщины, точнее, убийство, поскольку от моста она уже не отдалялась.

Как видим, перемещений в последние часы жизни неизвестной женщины было довольно много.

К вечеру 21 июня 1938 года члены следственной группы пришли к следующим выводам:

1. Погибшая женщина, по-видимому, связана с городом Вашингтоном, и именно туда надо переносить розыск. На связь со столицей косвенно указывает происхождение вещей, которые приобретались сравнительно недавно в столичном универсальном магазине. Кроме того, погибшую никто не знает и никто не ищет ни в округе Калверт, ни в соседних округах.

2. В Вашингтон следует отправить пару детективов для установления контактов с сотрудниками столичной полиции и привлечения последних к розыскным мероприятиям.

3. Одной из целей командировки в Вашингтон должна стать встреча с работниками магазина «Julius Garfinckel & Co.» и их опрос для выявления тех продавцов, кто продавал убитой женщине предметы одежды, найденные на ней.

Это был годный план, но до его реализации дело не дошло. Через несколько часов произошло важное событие, которое все ждали, но в возможность которого мало кто верил. Женщина была опознана, но!… Без многозначительного «но!» не бывает хорошего детектива, и в данном случае мы видим замечательное подтверждение этого правила.

Дело заключалось в том, что хотя личность и была установлена, сие не только не прояснило детали случившейся с ней трагедии, но напрочь её запутало.

Отпечатки пальцев, зафиксированные ещё до начала аутопсии и переданные фототелеграфом в федеральное Министерство юстиции, полностью совпали с отпечатками пальцев Эстер Льюис (Esther Lewis), 31-летней жительницы Вашингтона. Как же отпечатки пальцев этой самой Эстер Льюис оказались в базе данных федерального Минюста?

Да очень просто! Женщина работала в критически важном федеральном учреждении и была дактилоскопирована при оформлении на работу. Называлось это учреждение «Бюро гравировки и печати» (Bureau of Engraving and Printing) при Министрестве финансов, проще говоря, это был монетный двор, где изготавливались не только денежные знаки, но и бланки всевозможных документов, защищённых от копирования и подделки — бланки векселей и доверенностей, чековые книжки, федеральные облигации и облигации штатов, акции крупнейших компаний и прочее. Кроме того, в «Бюро гравировки» изготавливались денежные знаки некоторых иностранных государств.

Эстер была замужем за ветераном Мировой войны Джоном Льюисом до момента смерти последнего в 1935 году. Это был необычный брак — муж был старше жены на 31 год. Для тех времён такая разница в возрасте представлялась исключительной. Впрочем, в отношениях этих людей имелось и кое-что ещё довольно необычное — в их браке были рождены шестеро (!) детей. Это был перебор даже для Америки 1930-х годов, где в то время существовал культ больших семей. Следует уточнить, что Джон скончался по некриминальной причине, на момент смерти ему исполнилось 59 лет.

И после этого Эстер определила детишек в разного рода пансионы в штате Мэриленд и… зажила жизнью свободной женщины. Нет, её дети не голодали и не страдали от преследований неадекватных усыновителей — они были пристроены в хорошие места, поскольку у Джона Льюиса имелись кое-какие сбережения, которые он передал в специальный трастовый фонд, оплачивавший расходы на содержание детей.

Вот только Эстер, насколько можно было судить по полученной из Министерства юстиции краткой биографической справке, поспешила отделаться от обузы и не тратила на детишек много времени.

И то сказать, в 28 лет [когда умер муж] всё только начинается! И ведь сколько всякого ей надо было успеть!

Сообщение об идентификации трупа женщины из Лайонс-крик стало в некотором роде сенсацией. Многие газеты, следившие за криминальными новостями, поместили эту информацию на первые полосы вечерних выпусков своих номеров.

Репортёры, разумеется, бросились искать кого-то, кто мог знать Эстер Льюис — друзей, соседей, родственников, коллег по работе. Разумеется, этим занялись и детективы столичной полиции — теперь, когда стало ясно, что убитая действительно проживала в Вашингтоне, полицейским волей-неволей пришлось подключиться к расследованию, проводимому в Мэриленде.

Первым человеком, на которого вышли столичные детективы, стала Эмма Салливан (Emma Sullivan), руководившая бригадой уборщиц, работавших в помещениях «Бюро гравировки и печати». Эмма сообщила, что Эстер работала уборщицей на неполную ставку и получала 50$ в неделю — в реалиях того времени это были очень большие деньги за неквалифицированный труд. Для сравнения можно сказать, что промышленный рабочий получал до 20$ в неделю, а самая высокая ставка специального агента ФБР в 1938 году составляла 89$, причём таких агентов было всего четверо, и их список утверждал лично Директор Бюро Гувер. Не будет ошибкой сказать, что высокая заработная плата Эстер Льюис объяснялась не только и не столько тяжёлыми условиями труда, сколько необходимостью обеспечения лояльности работника. Уборщицы имели доступ к ключам от многих помещений и уникальным объектам хранения (краскам, клише, инструментам), и руководство «Бюро гравировки и печати» высокими заработными платами добивалось преданности сотрудников.

Это, разумеется, было не всё. Эмма Салливан сообщила детективам, что Эстер в последний раз вышла на работу в четверг 16 июня. Пятница являлась зарплатным днём, но Эстер позвонила Салливан и отпросилась, сославшись на недомогание. Кстати, то, что женщина не приехала за зарплатой, косвенно свидетельствовало об отсутствии острой нужды в деньгах. Отвечая на вопросы детективов, Салливан заявила, что ничего не знала о беременности Эстер, догадаться об этом по её внешнему виду было невозможно. На вопрос о детях последней Салливан ответила, что ей было известно о нескольких детях, точное количество она не знала, но Эстер уверяла, что дети пристроены в пансионы и с нею не живут.

А что с семейным положением убитой женщины и её интимной жизнью в целом? Согласитесь, уместный вопрос…

Эмма Салливан заверила допрашивавших её полицейских, что слышала от Эстер только об одном мужчине, с которым она поддерживала доверительные отношения после смерти мужа. Фамилия этого человека звучала как «Далтон», но нельзя быть уверенным в том, что это настоящая фамилия и что этот человек действительно один. В принципе, то, что молодая вдова поддерживала отношения с неким мужчиной, не порицалось коллегами по месту работы — все понимали деликатность ситуации и, в принципе, никто не осуждал Эстер. Сразу следует уточнить, что при встрече с репортёрами в тот же день Эмма Салливан ничего не сказала о существовании в жизни Эстер мужчины и, разумеется, не называла его имени.

Детективы помчались по месту проживания убитой женщины в меблированных комнатах. Там они выяснили, что в жизни Эстер действительно существовал некий Плизи Далтон (Pleasie S. Dalton), проживавший в районе Лайон-виллидж (Lyon Village), штат Вирджиния. Район этот находился в 1,5 км от реки Потомак, на противоположном берегу которой располагались кварталы Вашингтона, столицы страны. С Далтоном были связаны три записи, собственноручно сделанные Эстер — одна в блокноте с номерами телефонов, вторая — в закладке, находившейся в книге на прикроватной тумбочке, и третья — на листе бумаги, вложенном в записную книжку, в которой владелица апартаментов учитывала свои расходы.

Плизи Далтона, безусловно, следовало отыскать. Однако имелось несколько технических моментов, которые требовалось прояснить. Кому надлежало допрашивать Далтона — службе шерифа округа Калверт? полиции Вашингтона? или полиции Арлингтона, на территории которого находился Лайон-виллидж? На протяжении некоторого времени руководство этих правоохранительных органов по телефону решало вопросы, связанные с прибытием в Лайон-виллидж детективов из округа Калверт, но до того, как они приехали, стала известна ещё кое-какая любопытная информация.

При изучении записей, в блокноте с телефонными номерами, найденном в апартаментах Льюис, внимание детективов привлекли три телефонных номера, принадлежавшие врачам в Мэриленде. Два доктора имели практику в городе Норт-Бич, а один — в Принс Фредерик, оба города находились в округе Калверт. Как показала простейшая проверка, все три врача являлись гинекологами, что сразу же рождало определённые подозрения. Может быть, к кому-то из этих врачей Эстер Льюис и направлялась в день своей смерти?

В том же самом блокноте с телефонами оказалась ещё одна любопытная запись. Это был телефонный номер католического священника Луиса Милтенбергера (Louis Miltenberger), являвшегося пастором Церкви святого Мартина (St. Martin’s Church) в Вашингтоне. Детективы столичной полиции немедленно отправились на встречу со священником.

Милтенбергер признал знакомство с Эстер Льюис и рассказал историю последних лет её жизни. В конце 1936 года он служил пастором в храме Всепобеждающей Богоматери (Our Lady of Victory Church) в центре Вашингтона, неподалёку от берега Потомака. Незадолго до Рождества того года к нему явилась миссис Уилльямс, жена помощника суперинтенданта Арлингтонского мемориального кладбища, которая рассказала о появлении на кладбище некоей женщины, безутешно рыдающей на могиле мужа. Миссис Уильямс познакомилась с этой женщиной, выяснила, что та находится в тяжёлом материальном положении, и решила ей помочь. Собственно, её обращение к пастору и объяснялось желанием привлечь внимание к тяжёлой судьбе ещё молодой вдовы.

Милтенбергер отозвался на обращение и попросил миссис Уильямс позвонить ему при следующем появлении этой женщины. Через день или два та позвонила и сообщила, что женщина, о которой они разговаривали ранее, опять появилась у могилы мужа. Пастор немедленно сел в свой автомобиль и приехал к Арлингтонскому мемориальному кладбищу, благо расстояние от храма, где он служил, не превышало 5 км.

Он познакомился с женщиной, которую звали Эстер Льюис. Её муж был похоронен на Арлингтоне. Его скоропостижная смерть последовала 9 ноября 1935 года, причиной стал спинальный менингит, развившийся стремительно — от момента появления первых симптомов до остановки дыхания прошло едва ли 12 часов. Случившееся с мужем повергло Эстер в шок. Она была беременна шестым ребёнком! Эстер была родом из Мексики. В конце 1920-х годов женщина приехала на заработки в США и некоторое время работала на консервной фабрике в Калифорнии. Там женщина познакомилась с Джоном Льюисом, который, по-видимому, очень её полюбил. Они переехали в Вашингтон, Джон работал охранником, и жили они вполне сносно, несмотря на тяжёлую годину «Великой депрессии».

Но внезапная смерть мужа разрушила хрупкое благополучие Эстер и её детей.

Милтенбергер посетил жилище несчастной вдовы. Все более или менее ценные вещи она к тому времени уже продала, в доме даже не было посуды и столовых приборов. По словам священника, дети ели из пустых цветочных горшков, используя вместо ложек дощечки. Пастор признался детективам, что за годы «Великой депрессии» насмотрелся много нищеты, но то, что ему довелось увидеть в доме Эстер Льюис, выглядело самым ужасным и беспросветным. При этом сами детишки произвели на преподобного наилучшее впечатление — они были хорошо развиты и воспитаны, в глазах светился ум, все имели правильную речь, и старшие уже умели читать. У одного из мальчиков был диагностирован туберкулёз, как известно, инфицированию этой болезнью прежде всего подвержены люди недостаточного питания.

Священник сделал всё, что было в его силах для облегчения положения Эстер и её детей. Прежде всего он обратился к прихожанам с просьбой собрать продукты питания, дабы мать и её детишки могли встретить новый год хотя бы с минимальным запасом еды. К концу декабря священник собрал 30 пакетов со всевозможными продуктами — кашами, консервами, молоком, джемами. Этот запас позволял продержаться детям и их матери первое время. Затем Милтенбергер принялся устраивать роды Эстер, но неожиданно женщина отказалась принять помощь, заявив, что никогда не сможет расплатиться. Она самостоятельно родила дома… Щепетильность женщины поразила священника, который признался, что не встречал прежде таких женщин.

Пастор озаботился устройством детей, поскольку было ясно, что в одиночку Эстер не может с ними управиться — ей надо было работать и зарабатывать, а как это можно было делать, если в доме шесть малышей-погодков?! Дети были пристроены в различные приюты и отданы в хорошие семьи в Мэриленде — это было дешевле и проще, нежели пристраивать их в округе Колумбия. За их содержание необходимо было платить, и деньги предстояло зарабатывать Эстер. Никакого трастового фонда умерший сержант Льюис в действительности не имел — это священник посоветовал Эстер делать вид, будто существуют некие сбережения. Милтенбергер хорошо понимал простую истину — работодатели не любят отчаявшихся людей, поскольку те кажутся ненадёжными, поэтому если Эстер хочет получить хорошую работу, ей надлежит создавать и поддерживать определённый имидж. Одно дело, когда человек испытывает временные затруднения и совсем иное — когда в его жизни всё беспросветно. Другой совет пастора касался устранения испанского акцента, который мог помешать трудоустройству женщины. Милтенбергер рекомендовал женщине больше разговаривать, следить за тем, как говорят американцы, и читать детские учебники.

Разумеется, полицейские задали пастору вопрос о сексуальной стороне жизни Эстер. Знал ли священник о существовании интимных партнёров погибшей женщины? Может быть, она оказывала интимные услуги за деньги?

Милтенбергер заверил, что не обсуждал эту тематику с Эстер, но, по его мнению, она была женщиной строгой и внимательной. Пастор добавил, что никогда не видел её нетрезвой и, вообще, с трудом представляет её в таком месте, где мужчины знакомятся с женщинами, скажем, в баре или танцевальном клубе.

В течение 1937 года материальное положение Эстер Льюис стало поправляться. Дети были более или менее хорошо пристроены, она нашла работу уборщицей в кинотеатре, смогла обновить гардероб и переехала на жительство в апартаменты получше. Страшная нищета и убожество быта понемногу отступили. Однако в конце октября 1937 года Эстер пережила тяжёлую пору отчаяния, связанную, по-видимому, с приближением годовщины смерти мужа [9 ноября]. Женщина призналась Милтенбергеру в том, что ей очень плохо и она думает о самоубийстве. Священник, разумеется, пытался укрепить и успокоить её, говоря, что Бог посылает испытания по силам и она не должна отчаиваться и впадать в уныние.

После этого разговора пастор направил Эстер к своему хорошему знакомому, отставному военному, руководившему охраной зданий «Бюро печати и гравировки». Священник объяснил тому, что Эстер попала в непростую жизненную ситуацию, муж её, ветеран Мировой войны, умер от менингита двумя годами ранее, и очень бы желательно подобрать для неё приличную работу. Товарищ отозвался, сказал, что для Эстер можно найти подходящую вакансию, но надо подождать некоторое время, поскольку поступающие на работу должны пройти специальную проверку, которая займёт 4—5 недель. Впоследствии пастор узнал, что Эстер Льюис была взята на работу в Бюро, и это была хорошая работа для женщины в её положении.

То, что женщина была убита в июне 1938 года, стало для Милтенбергера шокирующей новостью. Также он крайне удивился её беременности. Пастор в разговоре с детективами настаивал на том, что не виделся с Эстер с конца октября 1937 года, хотя и следил за её жизнью издалека. Ничего, что имело бы отношение к обстоятельствам последних дней жизни Эстер Льюис, преподобный сообщить не мог.

Ну, а что же Плизи Далтон? Очевидно, теперь следовало поговорить с ним…

Для этого разговора вечером 22 июня в Лайон-виллидж из Мэриленда прибыли два детектива службы шерифа округа Калверт. Их сопровождали два детектива полиции Арлингтона. Появление полицейских ввело Плизи Далтона в состояние прострации, он едва понимал обращённые к нему слова. Надо сказать, что детективы из Мэриленда сразу же узнали этого человека — он был лыс и имел несуразное брюхо, похожее на арбуз. Глядя на него, было непонятно, как вообще этот мужчина носил брюки. Они не сомневались, что видят того самого человека, который бил Эстер Льюис вечером 19 июня, не догадываясь, что свидетелем его действий стал Эдгар Браунинг. На всякий случай детективы осведомились, управляет ли Плизи Далтон синим «седаном», и последний ответил утвердительно, пояснив, что в его гараже стоит синий «форд».

Начало выглядело многообещающим. Далтона спросили, знакома ли ему Эстер Льюис, и мужчина, подумав немного, ответил утвердительно. Детективы сообщили, что найдено мёртвое тело, предположительно принадлежащее этой женщине, но это неточно, поскольку никак не удаётся найти человека, знавшего её при жизни, а потому не согласится ли мистер Далтон проехать с ними в Мэриленд и принять участие в опознании? О том, что тело однозначно опознано по отпечаткам пальцев, полицейские благоразумно умолчали. Как показали дальнейшие события, поступили они правильно, поскольку в доме Далтона газет никто не читал и криминальных новостей, соответственно, не знал.

Далтон согласился и как будто бы успокоился. А вот жена — звали её Айда (Ida) — напротив, встревожилась. Женщина попыталась вмешаться в происходившее, стала требовать от полицейских предъявить ордер и при этом не слушала их ответы. Полицейские заподозрили, что именно она вмешалась в избиение Эстер Льюис — уж больно энергично и бесцеремонно действовала эта женщина. Плизи успокоил жену, заверив, что никто его ни в чём не подозревает, ему просто нужно помочь полиции в расследовании.

С тем он и отправился в Мэриленд. В поездке детективам стоило немалых трудов вовлечь мужчину в общение, и в конце концов им это удалось. Плизи рассказал, что родился он 1 июня 1889 года в семье Элдера Толберта Сондерса Далтона (Elder Tolbert Saunders Dalton) — баптистского проповедника, издателя религиозной газеты и героя Гражданской войны. Насколько можно было заключить из его слов, Плизи чрезвычайно гордился отцом, которого считал образцовым гражданином. Гордился он и старшим братом, демонстрировавшим отличные успехи в американском футболе. Себя же Плизи считал неудачником — он работал кондуктором на железной дороге и, как можно было понять из его слов, считал этот труд унизительным. Ещё бы, он так хорошо знал Библию, ему хотелось учить и проповедовать, но с людьми работать он никак не мог по причине чёрствости и отсутствия всякой харизмы. Женой он явно тяготился, Айда была младше на четыре года, но как женщина никогда его не интересовала. В их несчастливом браке родился один ребёнок — дочь Дороти — это произошло в 1918 году, и с той поры Плизи к жене практически не прикасался, как объект вожделения она ему была совершенно неинтересна.

В принципе, уже по такому началу можно было предсказать, что последует далее. Тем не менее детективам было важно не угадывать, а побудить Плизи рассказать свою историю самостоятельно.

Разумеется, был задан вопрос о том, что же объединяло его с Эстер Льюис.

Плизи Далтон сознался, что около полугода поддерживал с ней интимную связь и, узнав о беременности Эстер, взялся ей помочь в решении деликатной проблемы. Он пообещал оплатить аборт и даже согласился отвезти Эстер к врачу, которого та выберет. Один из детективов, стремясь продемонстрировать полную осведомлённость следствия в деталях, поспешил задать вопрос о скандале, который закатила Айда, но Плизи огорошил полицейских встречным вопросом: «Жена ничего не знает о моей измене, как она может устроить скандал?» А когда ему сообщили, что имеется свидетель, видевший, как Плизи избивал Эстер Льюис и некая женщина их разнимала, мужчина резко прервал полицейских и объяснил, что он, вообще-то, никуда с Эстер Льюис так и не поехал, а потому ничего о последних часах её жизни не знает. И знать не может…

Подумав немного, он уточнил, что не виделся с Эстер неделю или около того, примерно с 15 июня. Что происходило с ней после этой даты, он не в курсе… И если она куда-то поехала — то без него!

Этот разговор полицейских с Далтоном имел ряд очень неприятных по

следствий. Во-первых, Далтон понял, что полиции известно о его рукоприкладстве, что в силу очевидных соображений сразу же выставляло его в крайне невыгодном свете, а потому данный факт надлежало категорически отрицать. Во-вторых, он понял, что полиция всё-таки многого не знает о событиях 19 июня и блуждает впотьмах, полагая, будто в автомашине находилась его жена, хотя та в действительности всё время оставалась в Лайон-виллидж.

Вот и весь сказ! Попробуй опровергни…

Плизи Далтон был привезён в Овингс, где ему дали взглянуть на труп Эстер Льюис, который он, разумеется, опознал. Ещё бы он не опознал тело женщины, с которой поддерживал интимные отношения полгода! А после этого его доставили в Принс-Фредерик и поместили в окружную тюрьму, объяснив, что сообщённые им детали нуждаются в проверке и потому за пределы штата отпустить его совершенно невозможно. А потому ему надлежит пока что посидеть под замком.

Итак, ситуация по состоянию на 23 июня выглядела на первый взгляд понятной. В житейском, разумеется, смысле, а отнюдь не в юридическом. Представлялось очевидным, что женатый любовник поехал с беременной любовницей проводить криминальный аборт — он нашёл для этого время, деньги и честно признался представителям правоохранительных органов в существовании преступного замысла по изгнанию плода на 20-й неделе беременности. Сразу уточним, что Плизи Далтон от своих слов впоследствии не отказывался — этот момент очень важен для понимания всей внутренней логики событий. Любому «законнику», да и просто разумному человеку было ясно, что Эстер Льюис убил Плизи Далтон и никто другой! Проблема заключалась в том, как это можно было юридически корректно доказать?

Утром 23 июня Плизи Далтон, обдумав сложившуюся ситуацию, решил, что всё не так уж и плохо. Узнав, что у ворот окружной тюрьмы толпятся репортёры, он спросил у начальника тюрьмы, может ли тот позволить ему встретиться с ними. Начальник связался с шерифом и переадресовал тому вопрос задержанного… шериф связался с окружным прокурором… и после непродолжительных консультаций Далтону разрешили встретиться с одним репортёром и сделать заявление. Всем причастным к расследованию было интересно послушать, как именно подозреваемый станет общаться с представителем прессы.

К Далтону был допущен репортёр известной газеты «The Washington times», традиционно уделявшей большое внимание криминальным новостям. Плизи произнёс перед ним небольшую речь, которую репортёр записал дословно. Сказано было следующее: «Я был бы последним человеком в мире, кто причинил бы ей вред. Бог мне судья, я не убивал Эстер Льюис. Она была моей подругой, хорошей подругой, но я не видел её больше недели. Я понятия не имею, кто мог её убить, если её убили. У меня есть множество людей, которые докажут, что это не я, потому что я не видел её больше недели. Я понятия не имею, была ли она убита или покончила с собой, но я знаю, что она никогда не говорила мне о самоубийстве. Для меня это ужасный опыт, я никогда в жизни не попадал в беду и никогда раньше не сидел [в тюрьме]. Полиция попросила меня приехать вчера для опознания её тела, что я был рад сделать, потому что знал её. Я не могу понять, почему они меня держат [за решёткой — прим. А. Ракитина], ведь я абсолютно ничего не знаю о её смерти».[2]

Репортёр поинтересовался у задержанного: что тот может сказать об отце ребёнка, которого вынашивала Эстер Льюис? По-видимому, кое-какие догадки роились в голове журналиста, а может быть, кто-то из знакомых детективов сказал ему всё открытым текстом. Плизи Далтон счёл вопрос об отце ребёнка бестактным и заявил, что не станет сейчас рассуждать на эту тему.

Что ж, теперь стало ясно, что Плизи Далтон намерен пойти по пути полного отрицания собственной причастности к гибели любовницы.

Примерно в то же самое время его жена Айда обратилась к репортёрам, появившимся возле её дома, с довольно необычной речью. Она рассказала о том, что муж её увезён полицией в неизвестном направлении… хотя он ни в чём не виноват… и у него вообще имеется alibi. Упоминание о существовании аlibi прозвучало до некоторой степени странно, поскольку alibi всегда должно быть «привязано» к определённому времени. Когда у Айды Далтон спросили, на какое именно время её муж располагает alibi, женщина попросту не поняла вопроса. Чуть позже выяснилось, что она не знает значения этого слова, но зато твёрдо знает, что у невиновных это самое alibi имеется всегда. Ну, ладно, никто же не станет высмеивать несчастную женщину за её неосведомлённость в деталях юриспруденции, верно?

Айда Далтон вывалила в уши репортёров массу всевозможной чепухи о собственной семейной жизни и жизни мужа. По-видимому, она всерьёз считала, что её болтливость поможет благоверному и отведёт от него ошибочные подозрения! Она рассказала репортёрам о том, что сейчас они живут в новом хорошем доме, выплачивают ипотечный кредит, и всё внимание Плизи сосредоточено на домашнем хозяйстве. Принимая во внимание то, что Плизи Далтон к тому времени уже признавал факт адюльтера с Эстер Льюис и честно заявил об отвращении к жене, такого рода пафосные россказни могли вызвать разве что ироничную усмешку и сожаление о глупости, продемонстрированной добровольно и вдохновенно. Женщина многословно и с упоением рассказывала об отце Плизи — Элдере Толберте Далтоне — который, по-видимому, являлся эдаким светом в окошке и объектом гордости всего семейства… Про то, каким он был необыкновенным проповедником… как он воевал в годы Гражданской войны… как носил за щекой письма с секретными приказами командования и при прохождении через позиции врага изображал глухонемого… Эти россказни за версту отдавали диким трешем и безумием, но сама Айда Далтон совершенно не понимала, какое впечатление производило сказанное на слушателей.

Женщина особо подчеркнула, что хотя семья не располагает лишними деньгами, она готова нанять лучших адвокатов, и уж они-то добьются правды для похищенного полицией бедного мужа.

Впрочем, вернёмся к убийству Эстер Льюис.

Когда линия поведения Плизи Далтона определилась, встал вопрос о доказывании его вины. Первое направление было связано с опровержением заявленного им alibi — это понятно! Однако не менее важной представлялась максимально точная реконструкция последних часов и минут жизни Эстер Льюис: что именно послужило причиной её смерти? как именно она была убита? почему в её волосах оказались кусочки стекла? стала ли её смерть следствием случайного стечения обстоятельств или же имела место реализация заранее продуманного плана?

Утром 23 июня десятки репортёров обступили окружного прокурора Артура Доуэлла (Arthur W.Dowell) с единственным намерением услышать его комментарии о состоянии расследования смерти Эстер Льюис. Прокурор оказался предельно прагматичен и напомнил репортёрам те детали, которые они знали и до этого. А именно — шляпка и сумочка умершей женщины не найдены, хотя поиск проводился на значительном удалении от места обнаружения тела. А кроме того, остаётся совершенно непонятной причина смерти Эстер Льюис, которая попала в воды Лайонс-крик уже мёртвой. Принимая во внимание эти факты, каждый волен самостоятельно задуматься о том, что же именно произошло на мосту через Лайонс-крик и явилась ли смерть Эстер Льюис следствием убийства.

Факт задержания Плизи Далтона дал пищу для большого числа газетных публикаций, хотя до начала июля никто из репортёров не знал, какие именно показания тот даёт и сотрудничает ли он со следствием вообще. При этом все репортёры, писавшие в те дни о ходе расследования, делали акцент на том, что хотя Плизи Далтон удерживается в окружной тюрьме, тем не менее ордер на его арест не оформлен и на вызове адвоката тот не настаивает.

В последующие дни была проведена большая оперативно-следственная работа по уточнению и проверке деталей, способных пролить свет на события 19 июня, дня смерти Эстер Льюис. Выяснилось, что Айда Далтон не могла принимать участие в поездке мужа в Мэриленд — её видели на протяжении всего дня в Лайон-виллидж независимые свидетели, и их показания невозможно было поставить под сомнение или опровергнуть. А вот alibi самого Далтона подтвердить, напротив, не удалось — на работе он не появлялся, поскольку это был его выходной день, а соседи видели его лишь рано утром. Перемещения Плизи в течение дня 19 июня, о которых он сообщал полицейским, подтвердить не удалось.

Начиная с 23 июня подозреваемого допрашивали ежедневно, причём для участия в допросах в Принс Фредерик приезжал даже начальник полиции штата капитан Эдвард МакДжонсон (Edward McJohnson). Плизи подвергался мощному эмоциональному прессингу и запугиваниям, но от сказанного ранее не отказывался и никаких признаний не делал.

В то же самое время детективы Отдела расследования убийств столичной полиции Магаха (Magaha), Карл (Carl) и детектив-сержант Флагерти (Flaherty) вели поиск в Вашингтоне, рассчитывая обнаружить других [помимо Плизи Далтона] любовников Эстер Льюис, если таковые, разумеется, существовали.

Предполагая, что женщина, вмешавшаяся в избиение Эстер Льюис, могла быть случайной автостопщицей, полиция Мэриленда занялась её поисками. Непонятно было, почему она до сих пор не заявила о себе — это нежелание наводило на подозрения о вовлечённости в судьбу Эстер и возможную причастность к смерти последней.

Разумеется, было устроено опознание Плизи Далтона важнейшим свидетелем — Эдгаром Браунингом, видевшим сквозь витрину, как мужчина с животом-«арбузом» бил по голове женщину на обочине проезжей части. Нельзя было сказать, что опознание провалилось — нет, Браунинг в целом признал, что Далтон очень хорошо соответствует внешности толстяка — вот только опознание это могло быть опровергнуто в суде! Браунинг в вечерней темноте не рассмотрел лица мужчины, и его опознание основывалось лишь на общем сходстве фигуры и типа сложения тела. Да, телосложение Плизи Далтона было довольно специфичным, но отнюдь не уникальным! Толстяков много — многие десятки тысяч! — а потому настаивать в суде на безошибочности опознания не представлялось возможным.

Вечером 25 июня окружной прокурор Доуэлл сообщил журналистам, что прямых улик, доказывающих причастность Плизи Далтона к убийству Эстер Льюис, в распоряжении следствия нет и мужчина настаивает на собственной невиновности. Хотя ордер на его арест не оформлен, прокуратура удерживает его в окружной тюрьме с целью проведения допросов. Также Доуэлл сообщил, что к работе над делом привлечён доктор Говард Малдейс (Howard Maldeis), главный патолог Балтимора, крупнейшего города Мэриленда. Ему переданы части желудка и печени убитой женщины, исследование этих внутренних органов должно будет пролить свет на причину её смерти.

Говард Малдейс, которому в июне 1938 года уже исполнилось 58 лет, считался одним из лучших специалистов Соединённых Штатов по отравлениям. Свою профессиональную карьеру он начинал в 1903 году в Медицинской школе университета штата Мэриленд как патолог широкого профиля, а кроме того, там же преподавал бактериологию и гистологию. Однако с течением времени Говард всё более специализировался на изучении ядов и специфики их воздействия на человека. Например, он исследовал допустимость использования мышьяка для умерщвления нервных окончаний в зубах [люди постарше помнят, что несколько десятилетий назад мышьяк активно использовался в стоматологии — внедрением этой технологии мы напрямую обязаны работам Говарда Малдейса в 1920-х годах].

Логика окружного прокурора, привлёкшего Малдейса к работе над делом, была довольно проста и сводилась к следующему: нам известно, что Эстер Льюис умерла до падения с моста в воды Лайонс-крик, при этом причиной смерти стало отнюдь не физическое насилие, скорее всего, женщина была отравлена. Она была одурманена снотворным, но концентрация его, по-видимому, была недостаточна для наступления смерти, и преступник использовал иной яд, который специалистами службы коронера не определён. Давайте установим этот яд, а затем выясним, как он попал в руки Плизи Далтона — таким образом мы «привяжем» подозреваемого к факту смерти потерпевшей.

Прокурор Доуэлл даже приблизительно не знал, яд какой категории мог быть использован убийцей, а потому он не мог сориентировать поиск Малдейса.

После 25 июня расследование было фактически «поставлено на паузу» — все ждали результатов работы Говарда Малдейса.

Состояние неопределённости продлилось до 7 июля 1938 года. В тот день окружная прокуратура получила отчёт из Балтимора, из которого следовало, что разновидность и дозировку яда, если таковой и впрямь использовался для умерщвления Эстер Льюис, установить не удалось.

В своём отчёте Говард Малдейс особо остановился на проблеме определения дозировки хлороформа, полученного потерпевшей перед смертью. Он согласился с тем, что воздействие снотворного имело место незадолго до смерти — речь идёт о минутах или десятках минут, но никак не часах. Хлороформ быстро выводится из организма при дыхании — примерно через час [если дыхание не прекратилось] — будет выведено 80—90% первоначальной дозы. Коварной особенностью этого снотворного является то, что его действие на центральную нервную систему начинается даже при крайне незначительной концентрации вещества во вдыхаемом воздухе — концентрация эта примерно в 100 раз ниже порога человеческого обоняния. Принимая во внимание то обстоятельство, что от органов Эстер Льюис во время вскрытия исходил сильный запах хлороформа, можно не сомневаться в том, что женщина незадолго до смерти получила весьма значительную дозу снотворного, причём его точную дозировку назвать невозможно ввиду быстрого вывода этого вещества из организма.

Такой неожиданный исход экспертизы фактически поставил крест на дальнейшем расследовании. Окружной прокурор исходил из того, что обвинение Плизи Далтона на основании тех данных, что имелись в распоряжении следствия, судебной перспективы не имеет. Ни один разумный судья не отправил бы этого человека на электрический стул, основываясь на показаниях Браунинга и совпадении цвета автомашины Плизи Далтона с цветом кузова той автомашины, на которой потерпевшая приезжала в Норт-Бич. И даже то обстоятельство, что подозреваемый не имел alibi, вину его не доказывало.

Это был обескураживающий итог расследования, которое поначалу неплохо продвигалось и сулило, в общем-то, успех. 8 июля Доуэлл сообщил представителям прессы о решении приостановить расследование вплоть до появления новых фактов или улик. Хотя Плизи Далтон всё ещё оставался в окружной тюрьме, прокурор заверил, что тот будет выпущен в ближайшее время.

История убийства Эстер Льис показалась автору очень любопытной в силу нескольких не связанных между собой причин.

Во-первых, в ней очень выпукло продемонстрирована зависимость следственных органов от судебно-медицинских и криминалистических данных, недостаточность которых не компенсируется даже прекрасными успехами оперативной работы полиции. Обратите внимание — детективы совершенно верно определили связь неизвестного трупа с городом Вашингтоном, и даже если бы отпечатки пальцев убитой женщины не оказались найдены в базе данных федерального Минюста, её личность всё равно удалось бы установить довольно быстро. Это случилось бы по причине невыхода Эстер на работу в понедельник. То есть полицейские органы отработали свою задачу на «отлично», причём заметьте, безо всякого интернета, персональных компьютеров, пресловутого «искусственного интеллекта» [который ни разу не искусственный и ни разу не интеллект] и даже при отсутствии традиционного в нашем понимании паспортного режима в стране. Который, вообще-то, очень помогает в деле учёта населения. И тем не менее, прекрасная работа различных полицейских ведомств задачу по разоблачению и уличению убийцы не решила ввиду фатальной недостаточности для обвинения в суде естественнонаучных данных. В этом отношении данная криминальная история кажется автору очень показательной.

Во-вторых, работа правоохранительных органов по расследованию этого преступления выразительно демонстрирует их опасения, связанные с полной независимостью судебной власти. Обратите внимание, окружной прокурор даже не попытался оформить у судьи ордер на арест Плизи Далтона — тот так и просидел в тюрьме 16 дней без ордера. Подобное задержание, конечно же, являлось явным превышением власти со стороны окружной прокуратуры, но в данном случае хочется обратить внимание на совершенно очевидное опасение Тома Доуэлла идти в суд. По той простой причине, что судья в ордере откажет, и тогда подозреваемого придётся отпустить на все четыре стороны. В этом месте, конечно же, напрашивается невольное сравнение с тем, как примерно в те же годы работали доблестные стражи «социалистической законности» в Советском Союзе. Тот, кто читал мою книгу «Уральский Монстр»[3] без труда припомнит милицейские фокусы по изменению инкриминируемой арестованному статьи уголовного кодекса, подтасовке экспертизы ножа, якобы явившегося орудием преступления, и массу иных проделок бойцов сильно невидимого фронта.

В-третьих, конечно же, вызывает некоторый диссонанс тот факт, что окружная прокуратура не стала выдвигать обвинение в отношении убийцы, чья вина представлялась довольно очевидной. Очевидной, разумеется, если опираться на здравый смысл, а не юридические критерии доказывания вины. Этот аспект автору тоже кажется довольно любопытным. Ведь в целом же хорошо понятно, что именно произошло возле моста, и сами «законники» это прекрасно понимали, ну неужели ничего нельзя было придумать для того, чтобы разоблачить пузатого негодяя? Нет, ничего придумать не получилось, а пускаться в незаконные авантюры вроде помещения подозреваемого в «пресс-хату» или использовать иные формы грубого давления никто не стал. Ибо все профессионалы прекрасно понимали, что такого рода фокусы не сработают — Далтон потребует адвоката, и после явки последнего подозреваемого придётся отпустить. Ибо — сразу смотрим пункт первый — недостаточность судебно-медицинских данных не даёт шансов на обвинение в суде.

Нельзя не признать того, что Далтону очень повезло — он совершил фактически «идеальное убийство», вряд ли рассчитывая на это. Он использовал, судя по всему, некий алкалоид — яд растительного происхождения — который судебная медицина тех лет распознавать не могла. Он усыпил Эстер в машине и влил ей в рот настойку условного «мухомора» или «поганки», разумеется, не нашей, российской, а некоего американского растения, возможно, экзотического для Мэриленда. Использование преступниками неизвестных алкалоидов являлось серьёзной проблемой для судебной медицины вплоть до конца XX столетия [полностью она не решена и сейчас]. Почему Далтон, поначалу взявшийся помогать Эстер Льюис, решил в конечном итоге её убить, мы сейчас в точности сказать не можем — такие детали мог знать только сам Далтон — однако наиболее вероятным кажется изменение настроения женщины в ходе поездки. Возможно, Эстер стала склоняться к мысли об отказе от аборта, возможно, она пригрозила Далтону, что расскажет обо всём его жене — в общем, произошло нечто, побудившее Плизи прибегнуть к запасному и самому радикальному варианту решения проблемы — отравлению Эстер. По-видимому, он изначально предусматривал подобное развитие событий и имел при себе пузырёк с неизвестной отравой.

Жаль, конечно же, Эстер, и очень жаль её детей, оставшихся без родителей в совсем юном возрасте.

Что же касается Плизи Далтона, то тот, освободившись из окружной тюрьмы, прожил ещё 15 лет, а жена его и того больше — четверть века. Неизвестно, выплатили ли они свою ипотеку и были ли счастливы, но честное слово, в том, что Эстер Льюис погибла, а эти люди продолжили жить как ни в чём не бывало, ощущается большая несправедливость. Не хочется верить в такой исход, но жизнь — хитрая штука, и в ней не всегда получается так, как хочется, и не так, как должно быть…

 Очерк этот включён в сборник моих произведений «Неординарные преступники и преступления. Книга 9», изданный в июне 2025 года с использованием книгоиздательского сервиса «ридеро». Ныне упомянутый сборник доступен во всех магазинах электронной книжной торговли.

 Процитировано дословно по номеру газеты «The Washington times» от 23 июня 1938 года: «I would be the last person in the world to do her harm. «As God is my judge I did not kill Esther Lewis. She was a friend of mine, a good friend, but I had not seen her for more than a week. I have no idea who could have killed her, ifshe w?s killed. I have plenty of people teprove it could not have been me because I have not seen her for more than a week. I have no idea whether she wag killed or committed suicide, but I know she never talked about suicide to me. This is a terible experience for me, I have never been in trouble in my life and have never been in a jail before. The police asked me to come down yesterday to identify her body which I was glad to do because I knew her. I can’t understand why they are holding me because I know absolutely nothing about her death.»

 Имеется в виду моё большое (в 2-х томах) документальное исследование «Уральский Монстр. Хроника разоблачения самого таинственного серийного убийцы Советского Союза», посвящённое поискам в конце 1930-х годов убийцы детей, совершавшего нападения в городе Свердловске (ныне Екатеринбург). Книга издана в октябре 2022 года с использованием возможностей сервиса «ридеро» и ныне находится в продаже во всех магазинах электронной книжной торговли.

Пришедший из ниоткуда, ушедший в никуда

Лето 1988 года оказалось самым жарким на памяти по меньшей мере трёх поколений жителей Массачусетса. Всю вторую половину июня температура не опускалась ниже +25°С, а в последние дни месяца превысила +32, и синоптики похолодания не обещали. Если признать справедливым наблюдение, согласно которому погодные аномалии провоцируют активность серийных убийц, то появлению тем летом в Массачусетсе убийцы удивляться не следует. Впрочем, даже если считать, что корреляции между погодой и темпераментом преступника не существует, то и в этом случае появление в районе города Нью-Бедфорд серийного убийцы не представляется чем-то исключительным или аномальным.

Просто потому, что весь район Южного Массачусетса к концу 1980-х годов превратился в депрессивную клоаку, в которой не мог не расцвести пышным цветом весь букет социальных язв и криминальных пороков. Когда-то Нью-Бедфорд являлся «китобойной столицей» Соединённых Штатов, действие романа «Моби Дик» начиналось как раз в этом городе. С той поры в городе остались кое-какие портовые сооружения да разве что пара маяков. Затем — уже в начале XX столетия — Нью-Бедфорд стал крупным центром текстильной промышленности, однако после Второй мировой войны предприятия этого профиля стали переезжать из США в страны Юго-Восточной Азии. Последняя текстильная фабрика в Нью-Бедфорде, принадлежавшая компании «Berkshire Hathaway», закрылась в 1984 году.

Вместе с промышленностью из города уходили деньги и рабочие места. Во второй половине 1980-х годов город со 100-тысячным населением оказался в перманентной депрессии, в городской казне денег хватало только на первоочередные расходы. По этой причине штат полиции Нью-Бедфорда в 1988 году насчитывал всего 230 человек, что было наименьшим количеством для городов с населением 100 тысяч и более человек на всём восточном побережье США. Южная часть Нью-Бедфорда, прежде занятая многочисленными промышленными предприятиями, превратилась в огромную «заброшку» — там на опустевших улицах нашли пристанище разного рода люмпены: проститутки, наркоторговцы, бродяги. Так что можно сказать, что это был всего лишь вопрос времени — когда же в «городских джунглях» появится и начнёт свою охоту на людей серийный убийца.

Во второй половине дня 2 июля 1988 года рядом с шоссе №140 («State Route 140») к северу от Нью-Бедфорда были обнаружены сильно разложившиеся человеческие останки. Женщина, нашедшая их, была приезжей и плохо ориентировалась на местности, поэтому толком не смогла описать точное место расположения пугающей находки. По это причине на проверку поступившего сообщения выехали патрули как из города Лэйквилль, расположенного к северу, так и из Фритауна, находившегося южнее места обнаружения трупа. После того как наличие тела было подтверждено, на его осмотр отправились детективы полиции штата, если точнее, то детективы группы полиции штата, прикреплённые к окружному прокурору округа Бристоль. В те времена штат Массачусетс делился на 12 «прокурорских» округов, в каждом из которых действовала своя группа детективов из состава полиции штата. Такое подразделение именовалось «Группой профилактики и контроля преступности» («Crime Prevention and Control Units») или, сокращённо CPCU. Эту аббревиатуру следует запомнить, поскольку в настоящем повествовании нам придётся приводить её не раз и не два, дабы отличать детективов, прикреплённых к окружному прокурору, от детективов территориальных полицейских управлений (департаментов). В задачу упомянутых групп, обычно насчитывавших до 10-ти человек, входило оперативное сопровождение прокурорского расследования.

Таким образом, к 17 часам на месте обнаружения тела оказалось довольно много разномастной полиции — до 30-ти человек как в форме, так и в штатском.

Тело находилось в ужасном состоянии, одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять — человек был убит довольно давно и находился на открытом воздухе не одну неделю. Крупные животные не разорвали тело на фрагменты, но сильные повреждения коже и мягким тканям нанесли мелкие разрушители трупов — мухи, лесные клещи и осы. Состояние кожных покровов было таково, что при визуальном осмотре сложно было понять, каков же пол жертвы. И хотя на трупе находились женские трусики, а вокруг шеи был затянут бюстгальтер, это ещё не могло служить доказательством того, что труп именно женский, поскольку в женскую одежду мог облачиться и трансвестит.

Некоторое время полицейские выясняли, на чьей же территории находится труп. В конце концов присутствующие сошлись в том, что труп оставлен на расстоянии примерно 50 ярдов (около 45 метров) от границы между Фритауном и Лэйквиллем со стороны Фритауна. То есть полиция именно этого города и должна принять на себя оперативную работу по поиску убийцы. Что же касается прокурорской подследственности, то тут всё было однозначно — тело находилось на территории округа Бристоль, и именно окружной прокурор Ронни Пина (Ronnie Pina) должен был возглавить расследование.

Детектив-сержант Алан Алвес (Alan Alves) из полиции Фритауна лично осматривал труп на месте его обнаружения. Спустя много месяцев выяснится, что он не только хорошо знал убитую, но и работал с нею как с осведомителем, однако вечером 2 июля он не опознал тело. Эта деталь весьма выразительно характеризует состояние останков. Труп находился в положении лицом вверх на удалении от шоссе около 10-ти метров. Руки и ноги убитой (или убитого) были вытянуты, что наводило на мысль, что тело несли на плече, а затем просто бросили на землю. Полицейский-криминалист Кеннет Мартин (Kenneth Martin) из состава CPCU, осмотрев труп, установил, что он принадлежит женщине — ничего более определённого он сказать не смог ввиду сгущавшейся под кронами деревьев темноты. Ни возраст, ни расовую принадлежность убитой определить в тот час не представлялось возможным.

Уже в сумерках неопознанное тело было увезено в судебно-медицинскую лабораторию штата в Бостоне (State Medical Examiner’s office), а на обочине шоссе остался патруль, которому была поставлена задача охранять место до следующего утра.

На следующий день началось методичное прочёсывание местности, точнее, ощупывание. Густо разросшийся подлесок стоял подобно частоколу, полицейским приходилось буквально продираться через него на коленях.

Строго говоря, никто из полицейских не знал толком, что именно они ищут. Теплилась надежда, что где-то неподалёку от трупа преступник выбросил одежду или обувь убитой, и их обнаружение могло бы теоретически помочь опознанию. Упомянутый чуть выше Кен Мартин приехал с «монтёрскими когтями», которыми пользуются электрики для влезания на столбы. С их помощью он вскарабкался на несколько высоких деревьев, в кроне которых заметил гнёзда. Известно, что птицы используют одежду для утепления гнёзд, выдёргивая из трикотажных тканей нити, кроме того, частенько птиц привлекают блестящие элементы декора — бисер, перламутровые пуговицы и тому подобное. Потому Мартин надеялся найти гнездо, которое подскажет ему, как была одета убитая.

Сразу скажем — он ничего не нашёл.

Полицейские ползали на четвереньках по лесу в одуряющей духоте, обливаясь потом и проклиная морального урода, додумавшегося выбросить труп в столь неподходящем для осмотра месте. Разумеется, своего шефа — сержанта Алана Алвеса — они тоже проклинали.

Но Алвеса проклинать надо было очень тихо, поскольку все знали его суровый и бескомпромиссный нрав. Это, безусловно, был эпический персонаж, заслуживший в полной мере собственный телесериал. Причём для такого телесериала и выдумывать ничего не надо — следовало бы просто перенести на экран жизнь этого полицейского безо всяких прикрас.

Родители Алвеса являлись выходцами с Кабо-Верде, община их соплеменников в Массачусетсе была довольно велика и в южных округах достигала 5—7% населения. Хотя молодой Алвес с отличием окончил полицейскую академию, его почти 2 года продержали за штатом, ибо на место мулата всегда находился белый претендент. Полицейская служба оказалась полна множеством скрытых и не очень унижений, Алвесу поручали то, что не поручали другим, и не давали того, что по умолчанию полагалось другим. Зачисленный в штат полиции Фритауна в 1971 году, Алвес уже через три года подал в суд на родной департамент, обвинив руководство в предвзятости, обусловленной расовыми предпочтениями. Строптивый полицейский выиграл суд, и это его недоброжелателям сильно не понравилось. Карьерный рост Алана оказался чрезвычайно затруднён, его постоянно обходили самые недостойные кандидаты и, в конце концов, он вторично подал в суд на родной департамент. И снова выиграл!

Алвес стал детективом, получил звание сержанта. Зная, что у руководства на него имеется огромный зуб и малейшая ошибка может привести к краху карьеры, Алан всегда действовал добросовестно и строго в рамках закона. Того же требовал от подчинённых, что, разумеется, создало ему репутацию жёсткого и бескомпромиссного начальника. Но иначе выжить в окружении бледнокожих англо-саксонских доброжелателей он попросту не мог!

Кстати, его противостояние руководству городского Департамента не ограничилось двумя судебными процессами. Уже после описываемого в этом очерке интервала времени Алан Алвес подал на начальство в суд в третий раз. И снова выиграл процесс, отсудив у родного Департамента полиции компенсацию в размере 750 тыс.$, что практически равнялось его сержантскому окладу за 20 лет службы [годовое жалованье детектива-сержанта в конце 1980-х годов составляло 38 тыс.$ без учёта оплаты сверхурочных часов].

Таким вот человечищем являлся сержант Алвес! Чтобы три раза посадить на кукан любимый Департамент полиции, надо быть настоящей глыбой…

Осмотр местности никаких результатов, способных помочь реконструкции картины случившегося, не принёс. Если когда-то какие-то следы и были оставлены преступником, то за истёкшие дни и недели они оказались утрачены.

Гипотетически какую-то подсказку о личности убитой и случившемся с нею могла бы дать судебно-медицинская экспертиза, но — увы! — чуда и тут не случилось. Далеко зашедшее разложение не позволило даже сделать определённый вывод о том, имело ли место изнасилование или нет. Тем не менее судебно-химическое исследование крови позволило обнаружить высокое содержание следов распада героина и алкоголь, соответствующий средней степени опьянения.

Интересной деталью, способной помочь опознанию тела, оказалась травма, полученная убитой женщиной незадолго до смерти. У неё была сломана челюсть, причём потерпевшая успела получить квалифицированную медицинскую помощь. При лёгких переломах обычно даётся так называемый «отдых челюсти», исключающий нагрузку при принятии пищи, кашле, чихании и тому подобном. Однако более сложные варианты переломов предполагают хирургическое вмешательство (так называемое «хирургическое восстановления челюсти»). В ходе таких операций производится сведение отколков костей и их фиксация посредством проволоки. Не будем вдаваться в детали этих, скажем прямо, травмирующих воображение процедур, отметим лишь, что убитая женщина получила незадолго до смерти сложный перелом челюсти, и ей была проведена хирургическая операция по фиксации отколков с использованием проволоки.

Причиной смерти была названа механическая асфиксия, то есть бюстгальтер на шее женщины был затянут ещё при жизни. Время наступления смерти было определено в довольно широком диапазоне «4 недели и более».

Тело было оставлено на хранении в морге Офиса судебно-медицинской экспертизы штата вплоть до момента опознания.

Самой надёжной подсказкой для идентификации неузнаваемого трупа могла бы стать больничная запись о проведении челюстно-лицевой операции. Сержант-детектив Алан Алвес, получив соответствующую ориентировку, проверил все лечебные учреждения Фритауна, где могли бы провести такого рода операцию. Выяснилось, что там в минувшем июне и мае женщинам подобное лечение не оказывалось.

А это означало, что убитая женщина лечилась не во Фритауне и, скорее всего, в этом городе не проживала. Забегая чуть вперёд, можно сказать, что этот вывод следует признать совершенно правильным — убитая женщина действительно не проживала и не лечилась во Фритауне, хотя и появлялась там с завидной регулярностью. Но этот важный вывод влёк за собой другой, не менее важный — теперь необходимый поиск должен провести офис окружного прокурора Рональда Пины (Ronald A. Pina).

Однако никто в офисе прокурора этим не озаботился. Этого не произошло ни в июле, ни в августе, ни в последующие месяцы. Окружной прокурор в те дни и месяцы решал задачи совсем другого масштаба, и чем он точно не хотел заниматься — так это расследованием убийства какой-то там безвестной проститутки-наркоманки. Фёдор Михайлович Достоевский в «Дневнике писателя» однажды мудро заметил: «Чтобы поступать умно, мало быть умным человеком». Ронни Пина, разумеется, Достоевского не читал, и потому всей своей жизнью доказал справедливость данного наблюдения великого сердцеведа.

Родился Ронни в 1944 году в семье весьма преуспевающего строительного подрядчика, этнического португальца. Происхождение предопределило дальнейший жизненный путь будущего окружного прокурора. Папа — эмигрант из нищей европейской страны — добился определённого успеха на своей новой родине за океаном и приложил все силы к тому, чтобы сынок превзошёл его жизненный успех. Ронни получил прекрасное юридическое образование, но юридическая практика его совсем не прельщала, и тогда папочка протолкнул его в политику.

Дело заключалось в том, что в южных районах Массачусетса во второй половине XX столетия проживала весьма многочисленная община этнических португальцев. Их численность в Нью-Бедфорде, например, достигала 30% — а это очень много! Все мы знаем из книг и кинофильмов об этнических группировках евреев, ирландцев, итальянцев или, скажем, китайцев, но историческая правда заключается в том, что португальцы тоже представляли собою весьма сплочённую и активную группу населения. Этот момент очень важен для нашего повествования, причём по нескольким никак не связанным между собой причинам, в частности, потому, что жертвы окажутся выходцами из португальской диаспоры, а подозреваемые… сами увидите!

Посему акцент на этнической принадлежности окружного прокурора сделан сейчас вовсе не из-за склонности автора к демагогии. Папа Ронни, как сказано выше, являлся успешным строительным подрядчиком, пользовавшимся большим авторитетом среди членов португальской диаспоры, а потому в начале 1970-х годов он организовал любимому сыночку избрание в Генеральный совет Массачусетса [если кто не в курсе — это название парламента штата «Содружество Массачусетса». И если кто не в курсе, «Содружество Массачусетса» — это официальное полное название штата Массачусетс]. У папочки имелись деньги и нужные связи, а поскольку диаспора поддержала инициативу, то уже в возрасте 28-и лет Рональд Пина сделался представителем своих единоплеменников в законодательном органе штата.

Неплохое начало жизненного пути, правда?

В парламенте штата Ронни по-настоящему попёрло. Воистину привалило счастье! Счастье это оказалось связано с Майклом Стэнли Дукакисом (Michael Stanley Dukakis), массачусетским политиком, ставшим в 1974 году Губернатором штата. Следует иметь в виду, что оба — Дукакис и Пина — являлись членами Демократической партии США и принадлежали к этническим меньшинствам [Пина, как сказано выше, являлся португальцем, а Дукакис — греком]. Губернатор, будучи на 11 лет старше Ронни, смотрел на него как на младшего брата и поддерживал его начинания. Ронни в ответ платил преданностью и готовностью следовать за шефом всегда и везде.

В 1978 году Дукакис предложил Пине закончить политическую возню в парламенте и передвинул его на должность прокурора округа Бристоль. С того времени Рональд Пина и оставался в этой должности [то есть уже 10 лет к описываемому моменту времени]. Особого интереса к этой работе Рональд не испытывал, но воспринимал её как своего рода обязанность. Партия сказала: «Надо!» — комсомол ответил: «Есть!» — слышали, наверное, такой лозунг из времён дремучего СССР? Вот примерно так Пина и относился к своей работе.

В 1979 году Дукакис оставил место губернатора штата, но в 1982 году Демократическая партия вновь призвала его на губернаторские выборы. Дело заключалось в том, что 50-летний Майкл был исключительно популярен в Массачусетсе, а «демократам» был нужен «свой» человек на этом месте. На выборах 1982 года Дукакис всерьёз рассматривал вариант приглашения на должность вице-губернатора Рональда Пины, правда, планам этим не суждено было осуществиться, но сам Ронни понял, что имеет в лице Дукакиса серьёзного покровителя. Демпартия тогда решила, что 38-летний Ронни Пина слишком молод для поста вице-губернатора — в партии есть уважаемые люди, ожидающие эту синекуру многие десятилетия! — но то, что Пина попал в кадровый резерв партии, вдохновило окружного прокурора.

В 1986 году Дукакис переизбрался на пост Губернатора Содружества Массачусетса и в том же году удостоился звания «самого эффективного губернатора США». Во время этих выборов он не приглашал Пину на должность вице-губернатора, но сделал своему протеже куда более заманчивое предложение. Дукакис сообщил своему младшему товарищу, что с большой вероятностью будет баллотироваться на пост Президента США на выборах 1989 года, и если он победит — а шанс был весьма немал! — то Пина получит возможность занять серьёзную должность на федеральном уровне. Например, он сможет возглавить Министерство юстиции или одно из крупных федеральных агентств — ФБР, Секретную службу, ЦРУ. Дукакису понадобится «свой» человек в «силовом блоке», и Рональд Пина с его опытом работы годится для этого, как никто другой.

То есть перед Ронни нарисовалась очень-очень-очень радужная перспектива. И нарисовал её человек серьёзный, уважаемый и очень успешный. Можно ли было пренебречь такого рода обещаниями?

Казалось бы, какое отношение высшая государственная политика имеет к задушенным проституткам-наркоманкам и неопознанным трупам? Да самое непосредственное! Голова Ронни Пины летом 1988 года была занята мыслями, весьма далёкими от брутальных и скучных реалий окружного прокурора. Как тут удержаться от цитирования бессмертных строк Виктора Цоя: «Тот, у кого есть хороший жизненный план, вряд ли станет думать о чём-то другом». Дукакис в те летние месяцы боролся за звание единственного кандидата в Президенты от «демократов», и Пина всячески ему в этом помогал.

Однако помимо широкого круга проблем, связанных с политической деятельностью, окружной прокурор летом того года столкнулся и с проблемами иного рода. И о них также следует упомянуть, поскольку проблемы эти также имеют прямое отношение к бездействию Ронни Пины.

Окружной прокурор являлся человеком весьма своеобразным, не терпящим возражений, авторитарным и неприятным в общении. Детективы из «прикреплённой» к нему группы CPCU Ронни не любили, хотя тот, получая прекрасное финансирование от правительства штата, хорошо оплачивал труд работников своего офиса. Известно, что в конце 1980-х годов детективы из состава CPCU округа Бристоль за счёт оплаты сверхурочных часов получали до 70 тыс.$ в год — это были очень большие деньги по тем временам. Нигде больше в Массачусетсе рядовые полицейские таких зарплат не видали, а вот Ронни Пина «своим» детективам всегда выбивал необходимые денежные фонды.

Тем не менее полицейские не уважали окружного прокурора и нередко вступали с ним в прямую конфронтацию. В 1985 году приключилась неслыханная история, зримо продемонстрировавшая отсутствие у полицейских всякого уважения к начальнику. После осмотра места жестокого убийства, во время которого мать разрезала своего ребёнка бензопилой, Ронни Пина двусмысленно пошутил насчёт нового способа приготовления фарша, и один из детективов CPCU, услыхавший его слова, вспылил и… сильно ударил прокурора в живот. Пина упал, провалялся на полу в состоянии «грогги» (болевой шок с потерей ориентации в пространстве), и никто из стоявших подле детективов на помощь ему не пришёл.

История, конечно же, была возмутительная, ударивший прокурора полицейский был не прав во всех смыслах, но и Пина оказался хорош. Он отказался работать со всеми «прикреплёнными» к нему детективами, что парализовало деятельность всего офиса окружного прокурора. Пина требовал увольнения всех полицейских, но полиция штата не могла уволить 12 человек из-за того, что один из них ударил Пину, а остальные отвернулись и сделали вид, будто ничего не заметили.

Скандальная история получила огласку, нежелательную для всех участников конфликта. Пина показал себя человеком, не соображающим, когда и где следует притормозить. К решению конфликта подключился губернатор. В конце концов было найдено паллиативное решение — детективы, достигшие пенсионного возраста, покинули ряды полиции, а остальные остались работать в составе CPCU до следующей ротации. С того времени в рядах полиции Ронни Пина пользовался заслуженным презрением, кроме того, за глаза его стали называть «единственным прокурором Соединённых Штатов, избитым полицией».

Это был тот самый случай, когда презрение оказывается даже хуже ненависти.

В апреле 1988 года, буквально за три месяца до начала истории, которой посвящён этот очерк, противостояние детективов и окружного прокурора вышло на новый уровень.

Всё началось с того, что Шейла Мартинез (Sheila Martines), звезда местных ТВ-новостей, пропала без вести. Ну, как пропала… села в свой автомобиль, поехала на работу в телестудию и исчезла на сутки. Утром следующего дня её автомобиль обнаружил на обочине лесной дороги случайный прохожий, Шейла находилась в багажнике и отчаянно вопила. По распоряжению окружного прокурора к расследованию немедленно подключились его детективы из CPCU. Популярная телеведущая рассказала полицейским душещипательную историю про то, как некий мужчина с ножом ворвался в её автомашину… заставил кружить по дорогам штата… грязно домогался в пути… правда, так и не изнасиловал… а под утро запер в багажнике и сбежал.

История про похитителя, который ничего не похищает и насильника, который никого не насилует, звучала совершенно бессмысленно и очень по-девичьи. Шейла была уже не совсем девочка — ей исполнилось 35 лет — но ум, судя по её рассказу, сохранила наивный и инфантильный. Детективы окончательно уверились в том, что имеют дело с грубой мистификацией, после того, как изучили отпечатки ног на влажном грунте возле автомашины. Оказалось, что таковые принадлежали всего трём лицам — человеку, нашедшему Шейлу, патрульному полицейскому, прибывшему первым к машине, и… самой телеведущей. Похититель, с которым Шейла якобы отчаянно боролась во время заталкивания в багажник, отпечатков ног не оставил.

Когда детективы доложили окружному прокурору о своих подозрениях и предложили провести допрос хитроумной тележурналистки с использованием полиграфа, Пина пережил всплеск эмоций, похожий на истерику. Странное поведение прокурора нашло логичное объяснение после того, как получило огласку пикантное обстоятельство, поначалу мало кому известное. Дело заключалось в том, что Шейла Мартинез являлась тайной любовницей Рональда Пины.

Опс! Как неловко, правда? Ситуация выглядела таким образом, что находчивая журналистка обманывала не только и не столько общественность и полицию, сколько своего возлюбленного. На которого, кстати, она имела самые серьёзные планы. Через несколько месяцев — в октябре 1988 года — она благополучно вышла замуж за Рональда Пину, хотя, сообщив эту деталь, автор сильно забежал вперёд.

В общем, окружной прокурор воспринял сомнения подчинённых ему детективов в искренности тележурналистки как своего рода покушение на её честное имя. Детективы оказались в сложном положении — Пина требовал от них отыскать похитителя Шейлы, а детективы сделать этого не могли, поскольку знали, что никакого похищения не было в принципе.

Что в действительности произошло с Шейлой Мартинез, неизвестно до сих пор. Фактом остаётся то, что она пропала почти на сутки и объяснить своё отсутствие не смогла [выдуманное ею похищение не является реалистичным объяснением]. Скорее всего, молодая перспективная журналистка либо перебрала со спиртным, либо ошиблась с дозировкой наркотика, либо просто загуляла с неким случайным дружком, а когда спохватилась, то оказалось, что время упущено и необходимо срочно выдумывать какое-то объяснение подзатянувшемуся отсутствию.

Своеобразным итогом мелодраматичной саги о похищении стало увольнение Шейлы Мартинез с телевидения и уход из профессии. Летом 1988 года она легла в больницу, и это было обставлено так, будто талантливая журналистка сделалась объектом травли неразборчивых средств массовой информации и «дуболомов» из полиции, неспособных надлежащим образом расследовать вопиющий случай её похищения. Правда, злые языки распространяли гнусную сплетню, будто Шейла отправилась в больничку вовсе не с целью преодолеть стресс, а для того, чтобы пройти курс детоксикации от кокаина, который она так любила. Но, как всем известно, авторы гнусных сплетен всегда норовят оклеветать привлекательных, талантливых и ярких журналисток, так что верить подобной болтовне вряд ли можно.

Ещё одним неприятным для окружного прокурора результатом дурацкого сюжета с вымышленным похищением [помимо его широкой огласки] стал конфликт Рональда Пины с Джеймсом Рэгсдейлом (James Ragsdale), редактором популярной местной газеты «Standard-Times». У этой истории имелось несколько опасных для Пины моментов. Во-первых, Рэгсдейл вовсе не являлся противником окружного прокурора, скорее, наоборот — его газета трижды поддерживала Ронни на выборах. Рэгсдейл, как и Пина, состоял в Демократической партии, и конфликт с однопартийцем был менее всего нужен окружному прокурору в тот период.

Во-вторых, Рэгсдейл продемонстрировал немалый интерес к информации о детоксикации Шейлы Мартинез и даже намеревался купить медицинские документы, связанные с этой процедурой. Интерес редактора имел личностный аспект — сын Рэгсдейла двумя годами ранее отправился в тюрьму за употребление и торговлю наркотиками, и тогда окружной прокурор продемонстрировал крайнюю принципиальность. И вот теперь, когда опасные подозрения пали на его интимную подругу, Пина вдруг спрятал свою принципиальность в задний карман и озаботился заметанием под ковёр лишних следов. Окружной прокурор, узнав, в каком направлении «копает» редактор газеты, был разъярён его любопытством, а редактор в свою очередь оказался разъярён лицемерием прокурора.

И, в-третьих, вызванный этими событиями конфликт не был погашен летом 1988 года. Рэгсдейл получил полный «карт-бланш» от владельца газеты на последующие действия. Хотя редактор не смог получить документы, подтверждающие употребление Шейлой Мартинез наркотиков, он затаил на Ронни Пину обиду и злость, которые при подходящем случае неизбежно должны были выплеснуться.

Автор приносит извинения за это сильно подзатянувшееся отступление, но оно совершенно необходимо для нашего повествования. Без него многие обстоятельства этой истории будут выглядеть либо недостоверными, либо непонятными, либо и теми и другими одновременно.

Итак, неопознанный труп женщины со сломанной незадолго до убийства челюстью был помещён в морг Офиса судебно-медицинской экспертизы штата в Бостоне, результаты судебно-медицинской экспертизы были отправлены окружному прокурору и… всё на этом остановилось. Ронни Пина даже не подписал постановление о возбуждении уголовного расследования, и детективы из его группы CPCU им не занимались. Дела просто не существовало, труп в наличии был, а уголовного дела — нет!

Тут бы и сказке конец, но примерно в те же дни вне всякой связи с бездействием окружного прокурора в городе Нью-Бедфорде завязался клубок алогичных и непонятных событий, которые долгое время никто не связывал с трупом, найденным 2 июля у шоссе №140. Хотя связь, как станет ясно из дальнейшего, существовала.

Началось всё с совершеннейшего пустяка. 10 июля в здание Департамента полиции явился некий мужчина, который обратился к дежурному офицеру с сообщением об исчезновении женщины. Явившийся довольно долго распинался перед дежурным, и на него обратил внимание проходивший мимо детектив Джон Декстрадо (John Dextradeur). Интерес детектива оказался обусловлен двоякой причиной: прежде всего тем, что рассказ заявителя звучал по-настоящему необычно, а кроме того, и сама личность говорившего выглядела неординарной и мало соответствовала содержанию его рассказа.

Декстрадо знал говорившего и потому отозвал его в сторону для спокойной беседы. По её результату он распорядился, чтобы дежурный сотрудник полиции принял заявление об исчезновении человека, копию которого сразу же забрал в свой кабинет.

Заявителем стал Франклин Пина (Franklin Pina), однофамилец окружного прокурора, уголовник-рецидивист из числа тех, о ком говорят, что на них клейма ставить негде. Фрэнки — а он требовал, чтобы именно так его и называли — был судим три раза (за мошенничество, мелкий грабёж и торговлю наркотиками) и более 10-ти раз привлекался к суду за правонарушения, признававшиеся незначительными.

Декстрадо познакомился с Пиной 27 апреля того года во время проверки сообщения о возможном преступлении. История эта была довольно необычной, как говорится, с бэкграундом. 3 апреля в полицию поступило сообщение о том, что на одной из улиц происходит преступление — некий мужчина с пистолетом набросился на проходившую мимо парочку и грозит расправой.

Полицейские, прибывшие на место происшествия, установили, что не всё так однозначно, как казалось в исходном сообщении. Мужчиной с пистолетом оказался 38-летний адвокат Кеннет Понте (Kenneth Ponte), имевший при себе, помимо пистолета, также значок почётного помощника шерифа, что, по его словам, давало ему формальное право осуществить задержание лица, подозреваемого в совершении преступления. (На самом деле это было не так — звания «почётных помощников» маршалов, шерифов и окружных прокуроров являются сугубо наградными и никаких правовых полномочий не присваивают, такие звания порой даже школьники получают). В припаркованной рядом автомашине Понте сидела женщина, назвавшаяся Рошель Клиффорд, адвокат заявил патрульным, что она является его клиентом и не может быть допрошена без его санкции и без его личного присутствия.

Объектом нападения стал некий Роджер Свайр (Roger Swire), в прошлом неоднократно судимый, а ныне безработный мужчина, шедший по улице в обществе подруги. По словам Свайра, он спокойно прогуливался по тротуару, покачиваясь под тяжестью прожитых будней и выпитого виски, когда некий незнакомый ему мужчина выскочил из автомашины и, размахивая пистолетом, нанёс ему несколько ударов по голове и торсу. Причину нападения Свайр объяснить не мог.

Патрульные задержали всех участников инцидента, доставили в участок, а далее проверка была поручена Декстрадо и его группе детективов. После опроса задержанных, проведённого Декстрадо, картина случившегося запуталась окончательно. Понте заявил, что сидевшая в его автомашине Рошель Клиффорд обратилась к нему с сообщением об изнасиловании, якобы совершённом Свайром, и именно по этой причине он, Понте, выследил Свайра и попытался осуществить его задержание. Рошель Клиффорд подтвердила это заявление, заявив Декстрадо, что Свайр действительно изнасиловал её некоторое время тому назад. Роджер Свайр, как несложно догадаться, отверг обвинения в свой адрес и заявил, что видит Рошель Клиффорд впервые.

Дальше стало интереснее. Декстрадо отпустил задержанных и через несколько дней получил от нескольких своих агентов сообщения, из которых вырисовывалась совсем иная картина инцидента, произошедшего 3 апреля. 27-летняя Рошель Клиффорд в конце минувшего 1987 года родила ребёнка и, поскольку испытывала материальные затруднения, решила подзаработать на панели, проще говоря — оказанием секс-услуг на улице. Для депрессивного Нью-Бедфорда это была работающая бизнес-идея. Рошель хорошо выглядела, была свежа и приглянулась Кеннету Понте, большому любителю женщин из района «красных фонарей». Понте сделался постоянным клиентом Рошель, неоднократно привозил её к себе домой и в конечном итоге поплатился за собственную неосторожность. Рошель «навела» на его дом группу воров, которые благополучно и «обнесли» адвоката.

Понте моментально понял, что именно произошло, и поскольку считал себя «крутым перцем», решил разобраться с ворами лично. Начал он с того, что пригрозил Рошель большими проблемами, если та не станет ему помогать. По плану адвоката, Рошель должна будет обвинить своих дружков в изнасиловании, после чего попросит адвоката представлять её интересы. И вот тогда он, Понте, сыграет эту партию по своим нотам — либо отправит предприимчивых балбесов в тюрьму, либо «раскрутит» на деньги, иначе говоря, вынудит откупиться за большую сумму. Таким образом он сумеет компенсировать причинённый ущерб и восстановит собственное реноме.

Картина получалась любопытной — все участники инцидента 3 апреля солгали Декстрадо: адвокат Понте выступал в роли самодеятельного рэкетира, решившего «состричь бабло» с воров, Рошель Клиффорд оказалась «наводчицей» воровской шайки, а Роджер Свайр действительно её не насиловал, поскольку являлся участником этой самой шайки и давно знал Рошель.

Выяснив всё это, детектив Декстрадо решил вновь побеседовать с участниками инцидента 3 апреля и… с удивлением обнаружил, что никого из них невозможно найти. Даже адвокат Понте куда-то уехал по срочным делам, и мама его не могла сказать, куда он отправился и когда вернётся.

Кстати, тут можно упомянуть деталь, не лишённую определённого интереса — мама адвоката Понте проживала в непосредственной близости от окружного прокурора Пины, их дома разделяли буквально 5 или 6 метров.

На протяжении нескольких недель Джон Декстрадо вёл поиски исчезнувших Понте, Клиффорд и Свайра, и 27 апреля ему совершенно неожиданно повезло. Проезжая по улице, он увидел Рошель Клиффорд, шедшую в компании нескольких человек. Детектив тут же затормозил и остановил всю группу. Он не ошибся — увиденная им женщина действительно оказалась Рошель. Декстрадо коротко опросил её, уточнив кое-какие детали инцидента, произошедшего 3 апреля, и Рошель вновь повторила свою версию событий [которая вряд ли была правдивой].

Как бы там ни было, детектив-сержант Декстрадо взял с женщины обязательство явиться к нему в кабинет на следующий день для дачи официальных показаний.

В этом месте всякий читатель «Загадочных преступлений прошлого» без труда догадается, что на следующий день Рошель Клиффорд в кабинете детектива так и не появилась. Более того, после 27 апреля её вообще никто более не видел.

А теперь самое главное — среди нескольких мужчин, шедших вечером 27 апреля в обществе Рошель Клиффорд, был и Фрэнки Пина. Декстрадо его запомнил, поскольку имел хорошую память на лица, а кроме того, он потребовал всех остановленных представиться, и Пина назвал себя.

И вот теперь, по прошествии более чем двух месяцев, Фрэнки появился в полиции с заявлением об исчезновении женщины. Можно было подумать, что он решил сообщить об отсутствии Рошель Клиффорд — но нет! — из его заявления следовало, что он обеспокоен пропажей некоей Нэнси Пайвы (Nancy Paiva), своей 36-летней сожительницы. Имя и фамилия этой женщины ничего Декстрадо не говорили. Согласно заявлению Фрэнки полиции, женщина поздним вечером 7 июля ушла из бара на Каунти-стрит в Южном Нью-Бедфорде. На своём пути к дому она должна была пройти через Уэлд-сквер (Weld Square), район «красных фонарей», где в ночное время активно резвился разномастный криминальный элемент.

В своём заявлении Фрэнки указал, что пропавшая женщина употребляла героин, и особо подчеркнул, что он боролся с этим её пагубным пристрастием. Принимая во внимание, что третья по счёту «ходка» Пины за решётку последовала именно по обвинению в торговле наркотиками, данное утверждение внушало некоторый скепсис, но в тот момент это было не очень важно.

Фрэнки сообщил кое-какие приметы пропавшей женщины — рост 5 футов 3 дюйма (160 см), вес — 120 фунтов (54 кг) — и приложил её фотографию.

Помимо упоминания об употреблении наркотиков, заявление Фрэнки содержало другую немаловажную информацию. Дело заключалось в том, что 8 июля Нэнси должна была явиться в суд по обвинению в мелком банковском мошенничестве. Приговор оказался довольно милосерден — штраф в размере 60$, но в случае его невыплаты Нэнси могла получить несколько месяцев тюремного заключения. Нэнси была об этом предупреждена и имела намерение появиться в суде, чтобы до начала судебного заседания внести необходимую сумму. Это был вполне разумный выбор, и так на её месте поступил бы каждый, убегать от вполне гуманного приговора не было ни малейшего резона.

Также заявитель указывал, что Нэнси являлась матерью двух дочерей — Джилл (Jill) и Джолин (Jolene), прижитых от разных мужчин. Джилл, старшая из дочерей, уже сама стала матерью двоих детей [то есть 36-летняя Нэнси по факту являлась уже бабушкой!] и проживала отдельно, а вот Джолин осталась в квартире, занимаемой Нэнси.

В принципе, Фрэнки был не из тех людей, кто стал бы действительно беспокоиться из-за отсутствия любовницы, вернее, одной из многих любовниц, но Пина выражал беспокойство о судьбе Джолин. Если мать исчезла, то как младшая из дочерей оплатит квартиру и на что, вообще, будет существовать?

Джон Декстрадо являлся человеком, не принимающим на веру всё сказанное, но в данном случае он был склонен поверить в искренность тревоги рецидивиста Пины. Несмотря на свой цинизм, многие тюремные сидельцы демонстрируют сентиментальность в тех случаях, когда дело касается детей и подростков — это своего рода «уголовная добродетель» (разумеется, не во всех случаях и не всегда искренняя). В общем, в первом приближении Фрэнки можно было поверить, хотя подобное доверие не исключало предположения, согласно которому уголовник сам что-то сделал со своей любовницей, а затем побежал в полицию с заявлением о её исчезновении для того, чтобы отвести подозрения.

Декстрадо являлся опытным полицейским, знавшим жизнь и людей, наверное, он был одним из лучших сотрудников полиции Нью-Бедфорда в то время. Службе в полиции он отдал почти 21 год, из них 7 лет — детективом.

Он имел опыт расследования преступлений на сексуальной почве, порой очень запутанных. Так, например, в ночь на 16 июля 1986 года была изнасилована и жестоко убита 19-летняя Дороти «Дарси» Данельсон (Dorothy «Darcy» Danelson), труп которой оказался найден почти сразу же после убийства [не прошло и пяти часов с того времени, как «Дарси» видели в последний раз]. Дело оказалось довольно сложным, убийца, явно подражая широко известному «Зодиаку», позвонил в полицию и не только сообщил о совершённом преступлении, но и пригрозил совершить новое убийство, если «законники» станут лениться. Попытка поиздеваться над полицией вышла преступнику боком — Декстрадо «раскрутил» это дело, и преступник был изобличён, так и не совершив второго злодеяния, хотя, вне всяких сомнений, он имел намерение реализовать обещанное.

Зимой 1987 года в ходе нападения на сексуальной почве была убита Маргарет Нуньес (Margaret Nunes), и дело это в силу некоторых деталей представлялось также весьма непростым. Тем не менее Декстрадо и в этом случае проявил себя с наилучшей стороны, и убийца был найден во многом благодаря его проницательности.

Ну и поскольку уж речь зашла об истории преступлений в Нью-Бедфорде, нельзя не упомянуть о широко нашумевшем изнасиловании группой лиц в марте 1983 года в баре «Big Dan’s Bar», к расследованию которого оказались причастны как упоминавшийся выше окружной прокурор Рональд Пина, так и детектив Декстрадо. Случившееся вечером 6 марта сделалось общенациональной новостью, по мотивам этой истории была даже снята кинодрама «Обвиняемые» («The Accused») с Джоди Фостер в главной роли. За эту роль актриса получила свой первый «Оскар». Преступление это, с одной стороны, довольно тривиально, а с другой — как это часто бывает — содержит в себе массу пугающих и удручающих деталей, что придаёт ему совершенно особый эмоциональный накал. Потерпевшая — 26-летняя Шерил Араужо (Cheryl Araujo) — отправилась в бар за сигаретами и там была грубо изнасилована несколькими мужчинами, этническими португальцами, прямо на бильярдном столе, в присутствии значительного числа посетителей, которые наблюдали за происходящим и… не вмешивались. Хотя Шерил кричала и просила о помощи.

Собственно насильников было четверо, потом прокуратура к ним добавила двоих пособников, но суд этих пособников оправдал. Насильники получили сроки от 9-ти до 12-ти лет. Судебный процесс, начавшийся в феврале 1984 года, оказался воистину драматичным, местная португальская община устраивала многотысячные митинги у здания суда в поддержку обвиняемых, и в один из дней митингующие пошли на штурм в лучших традициях американского самосуда. «Демократия прямого действия» могла закончиться стрельбой в зале заседаний и расправой над стороной обвинения, поэтому процесс пришлось прервать и осуществить эвакуацию всех его участников на крышу здания.

Потерпевшая Шерил Араужо оказалась в таком кольце всеобщей ненависти, что власти признались в неспособности гарантировать её безопасность. Женщина вместе с мужем и детьми была вынуждена уехать из Нью-Бедфорда во Флориду, там она в декабре 1986 года погибла в дорожно-транспортном происшествии.

История изнасилования в «Big Dan’s Bar», хотя и не имеет прямого отношения к настоящему повествованию, интересна сама по себе, и если читателям она неизвестна, то потратить время на ознакомление с ней во всех деталях следует — там настоящая сага в стиле «огонь! огонь!»

Вернёмся, впрочем, к детективу Джону Декстрадо.

Изучив заявление Фрэнки Пины и собрав кое-какую установочную информацию о Нэнси Пайве, полицейский не бросился на её розыск. В его ведении в начале июля находилось более 20-ти дел, он физически не мог брать на себя ещё и проверку сообщения о без вести пропавшем человеке. Однако Декстрадо отдал распоряжение, оказавшееся в конечном итоге весьма важным — хотя это и стало ясно нескоро. Сержант приказал сообщать ему о любой информации, в которой будет упоминаться [в любом качестве и по любому поводу] Нэнси Пайва.

После этого он забыл и думать о ней.

Автор ещё раз приносит извинения за пространные отступления от хронологии событий и рассказы о различных персонажах, кажущиеся на первый взгляд отвлечёнными и излишними. Но они совершенно необходимы для нашего сюжета, поскольку 30 июля 1988 года возле шоссе №195 был найден ещё один обнажённый женский труп, и для дальнейшего движения настоящего повествования и правильного понимания его нюансов читателю необходимо знать, кто все эти люди — прокурор Ронни Пина, адвокат Кеннет Понте, рецидивист Фрэнки Пина, детектив Декстрадо и пропавшая без вести в ночь на 8 июля Нэнси Пайва.

Обнаружение трупа 30 июля явилось таким же точно случайным событием, что и подобный ему инцидент, имевший место 2 числа того же месяца, с той лишь разницей, что по малой нужде у дороги решила сходить не женщина, проезжавшая мимо в автомашине, а один из двух байкеров, двигавшихся по автомобильной трассе I-195 в пределах города Дартмута (Dartmouth). Хотя формально место это находилось в пределах городской черты, в действительности район являлся очень уединённым и даже пустынным — прямо от шоссе вдаль уходил парк под названием «Dartmouth Con Comm Land», больше похожий на лес, а по другую сторону находились уединённые постройки, отделённые от шоссе полосой зелени шириной почти в 200 метров.

Байкеры проехали под линией электропередачи в западном направлении около сотни метров, оценили достоинства пустынного местечка и решили справить внезапно накатившую нужду. Один из них сбежал с шоссе и направился за стену кустарника, второй же остался на обочине подле мотоциклов. Не прошло и минуты, как товарищ вышел к дороге с перекошенным лицом и сообщил, что увидел в кустах раздувшийся труп с животом, как воздушный шар. Его спутник не поверил услышанному и отправился проверить — обратно он вернулся глубоко задумчивым и с явно испорченным настроением.

К месту обнаружения трупа прибыли сотрудники полиции Дартмута и группы CPCU при окружном прокуроре, чуть позже также прибыли специалисты судебно-медицинской лаборатории штата. Сильно разложившееся обнажённое тело принадлежало женщине ростом несколько выше 163 см [но ненамного], ничего определённого о её сложении и весе сказать не представлялось возможным ввиду гнилостных изменений, которые зашли так далеко, что визуальное опознание стало очевидно невозможным. Единственная деталь внешности, легко определявшаяся при первоначальном осмотре, заключалась в цвете волос — умершая явно была брюнеткой и не имела седины.

Осмотр местности, проводившийся на протяжении двух дней, никаких подсказок правоохранительным органам не дал — не было найдено ничего, что можно было бы связать с неизвестной мёртвой женщиной у дороги. Особенно подозрительным стало то, что возле тела не оказалось ничего из одежды умершей и её обуви.

Во время работы правоохранительных органов на местности произошёл любопытный инцидент, никем тогда не замеченный. Полицейские автомашины частично перекрыли крайнюю правую полосу, и потому проезжавшим мимо обывателям приходилось перестраиваться и снижать скорость. По странному стечению обстоятельств в тот самый момент, когда из-под деревьев вынесли чёрный пластиковый мешок с трупом внутри, мимо проезжал автомобиль, в котором находилась семья ДиСантосов — супруги Энтони и Джуди и их две дочери. Джуди ДиСантос (Judy DeSantos) являлась старшей сестрой Нэнси Пайвы, той самой женщины, что пропала в ночь на 8 июля, о чём в своём месте уже упоминалось.

Джуди, наблюдая за тем, как из парка выносят и грузят в катафалк чёрный мешок, поймала себя на тревожной мысли — она уже несколько недель не имела никаких вестей от младшей сестры. Отношения сестёр были не очень хороши — они практически перестали общаться с ноября предыдущего года — но в те секунды Джуди испытала приступ необычной тревоги и решила в ближайшие дни навести справки о том, как идут дела у Нэнси.

Через несколько дней детектив Джон Декстрадо получил сообщение о том, что в одно из отделений полиции обратилась женщина, разыскивавшая Нэнси Пайву. Поскольку Декстрадо поставил эту фамилию на особый контроль, предписывавший уведомление его — детектива — обо всех случаях упоминания пропавшей женщины, сотрудник полиции записал данные женщины и передал Декстрадо.

Так детектив-сержант узнал о существовании Джуди ДиСантос, старшей сестры Нэнси. Он позвонил ей и предложил встретиться, дабы выслушать её историю.

Джуди при первой встрече с полицейским немного рассказала о себе. Она была замужем, и притом вполне счастливо, являлась матерью двух детей, работала на полную ставку в городской избирательной комиссии. Муж Энтони ранее работал настройщиком станков на трикотажной фабрике, а в последние годы трудился в автосервисе. Что же касается младшей сестры, то до определённого момента всё в жизни Нэнси также складывалось, в общем-то, неплохо. Она была замужем 14 лет — в этом браке родились дочери. С мужем она рассталась мирно, можно даже сказать, по-доброму, затем последовали продолжительные отношения с другим мужчиной, также без каких-либо особых проблем. Нэнси была очень общительна, умела располагать к себе людей — по мнению Джуди, ей самой этих качеств не хватало. Хотя Нэнси нельзя было назвать красавицей, она умела нравиться мужчинам благодаря присущей ей женственности и обаяния. Проблемы младшей сестры начались после того, как в её жизни появился Фрэнки Пина, с которым она познакомилась во время отсидки последнего в тюрьме. Сама Нэнси очутилась в тюрьме совершенно случайно — отправилась с подругой проведать мужа подруги. Там в помещении для свиданий, огромном спортивном зале с тремя десятками столов, она и увидела импозантного и мужественного Фрэнки. Между ними проскочила искра, как принято говорить в таких случаях, ну, а дальше понеслась душа в рай! Сначала Нэнси каталась в тюрьму вместе с подругой, а потом стала ездить в одиночку на встречи с Фрэнки.

Начало звучало не очень хорошо, поскольку жизненный опыт подсказывает, что «синька — зло» и все эти татуированные хлопцы с тремя отсидками неспособны сделать нормальную женщину счастливой. Нэнси Пайва, однако, чужому жизненному опыту не верила, а потому предпочитала учиться на собственных ошибках. Как несложно догадаться, дальше стало хуже. Фрэнки «откинулся» примерно за 1,5 года до описываемых событий — то есть весной 1987 года — и после тюрьмы сразу же направился к Нэнси. Молодец — что тут сказать? — подготовил себе базу на воле… В скором времени выяснилось, что Нэнси стала принимать наркотики. Ещё бы она их не принимала, коль скоро с нею под одной крышей проживал наркоторговец! Джуди ДиСантос настаивала на том, что именно Фрэнки Пина подсадил её младшую сестрёнку на героин, хотя сам он «дурью» не баловался.

Сестра скрывала своё пагубное пристрастие от окружающих, и выдал её, как это ни покажется удивительным, Фрэнки. Вполне возможно, что сделал он это умышленно, дабы разрушить отношения между родными сёстрами. В ноябре 1987 года имел место очень некрасивый инцидент, положивший конец их тесному общению. Нэнси попросила у Джуди денег «сколько она может дать», пообещав привезти завтра ей свою новую микроволновую печь. По тем временам это была вещь совершенно необыкновенная, чудо японской микроэлектроники, старшая сестра знала, что Нэнси заплатила за неё в магазине более 500$. Джуди имела под рукой всего 80$, она отдала их сестре, договорившись, что та завтра либо вернёт деньги, либо привезёт «микроволновку». На следующий день никто не появился, а когда Джуди позвонила сестре, то трубку поднял Фрэнки Пина, заявивший, что «микроволновку» Джуди не получит и деньги ей никто возвращать не станет. И после этого, явно издеваясь, добавил, что Джуди сама во всём виновата, ибо наркоманам деньги давать нельзя.

И бросил трубку.

Продолжая свой рассказ, Джуди ДиСантос сообщила детективу-сержанту, что утром 7 июля она совершенно случайно увидела сестру, проходя мимо её дома вместе с детьми. Нэнси пила кофе, стоя перед раскрытым окном, она узнала старшую сестру и племянниц и помахала рукой, Джуди помахала в ответ и прошла мимо. Они не обменялись ни единым словом.

А 30 июля Джуди совершенно случайно увидела, как из парка «Дартмут конком лэнд» вынесли чёрный пластиковый мешок и стали укладывать в катафалк, стоявший поперёк трассы I-195. Увиденное очень напугало женщину, она испытала волнение за сестру и решила узнать, как там у неё дела.

Результат оказался обескураживающим и пугающим одновременно. Трубку в квартире Нэнси никто не брал, и тогда Джуди отправилась туда лично, благо у неё имелся запасной ключ от входной двери. Увиденное в квартире встревожило Джуди по нескольким причинам.

Во-первых, там практически не было еды, что для жилого помещения всегда выглядит необычно.

Во-вторых, в доме царил настоящий хаос. Телефонный аппарат оказался забрызган кровью, а кровать в спальне Нэнси была кем-то разобрана на составные части. Матрас с этой кровати был грубо разорван, казалось, его вскрыли с целью поиска чего-то, что могло находиться внутри.

В-третьих, в квартире Джуди много вещей, явно не принадлежавших Нэнси. Это была одежда, обувь, косметика. Некоторые вещицы, в частности, сапоги выше колен, были довольно дорогими, Нэнси вряд ли могла позволить себе приобрести такие в магазине. Последнее обстоятельство показалось Джуди особенно настораживающим — она подумала, что вещи эти где-то украдены и отданы сестре на хранение. Будучи героиновой наркоманкой, Нэнси могла воровать лично, но нельзя было исключать того, что воровал кто-то другой, а похищенное передавал ей на хранение, используя квартиру как склад.

Джуди связалась по телефону с Джилл, старшей дочерью сестры, которая, напомним, жила отдельно. Племянница рассказала тётушке, что не видела мать уже три недели или около того. Где сейчас она может находиться, ей неизвестно. Её младшая сестра Джолин сейчас проживает вместе с нею. Это оказалось связано с тем, что с некоторых пор Джолин стало страшно оставаться в квартире матери совсем одной. Примерно 10 или 11 июля Фрэнки Пина перестал там появляться, и где он сейчас находится, неизвестно. В квартиру матери с некоторых пор стали заходить некие люди, которых Джолин очень боялась. Она не видели этих людей [или этого человека], но она слышала их [или его] шаги. Это был явно не Фрэнки Пина, а кто-то другой. Эти люди приходили по ночам, они ни разу не входили в комнату, где спала Джолин, но осторожность подсказывала ей, что своё присутствие лучше не раскрывать. Утром она видела, что ночные визитёры что-то оставляли в квартире, а что-то забирали. Опасаясь и далее ночевать в квартире в полном одиночестве, Джолин собрала свои вещи и перебралась пожить к старшей сестре.

Буквально на следующий день — то есть 4 или 5 августа — Джуди позвонил управляющий апартаментами, в которых снимала жильё Нэнси, и рассказал, что нашёл её письма на газоне через дорогу. Саму Нэнси управляющий не видел уже довольно давно и связаться с ней не может, но если переписку нужно сохранить, то пусть Джуди приедет и заберёт коробку.

Выброшенная кем-то личная переписка лишила Джуди остатков покоя, и она направилась в полицию, намереваясь подать заявление об исчезновении сестры. Там она, однако, узнала, что такое заявление уже подано, причём сделал это Фрэнки Пина, и притом давно — 10 июля!

Детектив Декстрадо, выслушав взволнованный рассказ, в ответ сообщил Джуди ДиСантос о том, что было известно ему со слов Фрэнки Пины. Он особо подчеркнул, что не ведёт розыск пропавшей без вести Нэнси, поскольку сие не входит в круг его служебных обязанностей, но его интересует ход дела, поскольку оно определённым образом связано с проводимым им расследованием. Продолжая свою мысль, детектив поинтересовался: известно ли Джуди имя стоматолога, занимавшегося санацией полости рта сестры?

Джуди ответила утвердительно и, угадав ход мыслей сержанта, добавила, что она сможет раздобыть стоматологическую карту сестры. Декстрадо пообещал передать её в Бостон, в Бюро судебно-медицинской экспертизы штата, для проверки в ускоренном порядке.

Условившись поддерживать связь в дальнейшем, Джуди ДиСантос и Джон Декстрадо расстались.

Ещё раз подчеркнём — на том этапе активность сержанта Декстрадо не имела никакой видимой связи с обнаружением обнажённых женских тел 2 и 30 июля. Расследование обстоятельств, приведших к смерти двух неопознанных женщин, относилось к компетенции детективов полиции штата, откомандированных в помощь прокурору округа Бристоль.

В обоих случаях этим занялся детектив CPCU по фамилии Дилэйни (Delaney). По результатам судебно-медицинской экспертизы второго трупа причиной смерти второй неопознанной женщины была названа механическая асфиксия. Проще говоря, потерпевшую задушили, перекрыв доступ воздуха в лёгкие. Детали случившегося врачи описать не могли ввиду того, что далеко зашедшее гниение тканей уничтожило необходимые следы. Душил ли убийца жертву руками, верёвкой или закрыл рот подушкой, так и осталось загадкой. Также не было никакой ясности и в вопросе возможной сексуальной активности потерпевшей незадолго до смерти. Сперму экспертиза не выявила, но тот факт, что труп оказался полностью обнажён, наводило на вполне определённые размышления.

Как и в случае с неопознанным трупом, найденным у шоссе №140 2 июля, в крови убитой женщины были зафиксированы следы алкоголя и героина.

Обе неизвестные женщины активно пользовались услугами стоматолога, у первой имелось во рту 10 пломб, у второй — 11. Данное обстоятельство позволяло надеяться на то, что удастся провести идентификацию тел по стоматологическим картам находящихся в розыске лиц.

Если кто-то подумал, что Дилэйни бросился ловить преступника, подобно герою Маяковского [который «задрав штаны, бежал за комсомолом»], то сразу внесём ясность — ничего подобного не произошло. Детектив разослал по всем службам шерифов и департаментам полиции штата Массачусетс просьбы прислать списки находящихся в розыске женщин и приготовился ждать ответов.

Сразу скажем, что ждал он их долго — много месяцев! Забегая сильно вперёд, скажем, что по прошествии времени к детективу Уилльяму Дилэйни (William Delaney), как и к его шефу Ронни Пине, возникло множество вопросов из-за преступного бездействия, и вот тогда детектив и объяснил всем, мол-де, мы материалы со всего штата собирали и обобщали.

В ответ на свои запросы группа CPCU округа Бристоль получила данные на более чем 1,7 тысяч пропавших без вести женщин! И… за этим ничего не последовало. Дилэйни исправно раскладывал по папочкам и подшивал получаемые телексы и ксерокопии, периодически запрашивал уточнения по получаемым материалам, и этой напряжённой деятельностью вся работа по расследованию двух убийств ограничивалась.

Джон Декстрадо, напротив, не интересовался похищенными в дальних дебрях Массачусетса женщинами, а попытался разобраться с тем, что творилось в Нью-Бедфорде. Вскоре ему стали известны имена и фамилии нескольких женщин, чьё продолжительное отсутствие внушало тревогу за их судьбу.

Нью-Бедфорд конца 1980-х годов мог бы показаться кому-то местечком тихим и даже пасторальным, эдаким раем для пенсионеров. Такое впечатление могло сложиться из-за отсутствия крупных заводов и небольшого транзитного грузопотока через город. Однако подобное суждение было ошибочным — город имел мрачную изнанку и жил своей тайной, отнюдь не доброй жизнью.

Так в мае — точное число установить не удалось — исчезла 19-летняя Кристин Монтейро (Christine Monteiro), молодая и весьма привлекательная женщина, рождённая в смешанном браке португальца и афроамериканки. Полугодом ранее она стала матерью и была очень привязана к ребёнку, возможность её бегства отвергали все знавшие Кристину. Она принимала наркотики, но пыталась побороть эту пагубную привычку. До рождения ребёнка она эпизодически подрабатывала проституцией, но, став матерью, заявила о намерении покончить с пороком. Толком неизвестно было, чем она зарабатывала на жизнь в мае, нельзя было исключать того, что ей пришлось вернуться на панель.

В июне 1988 года полиция Нью-Бедфорда приняла заявление об исчезновении 30-летней Дебры Энн Медейрос (Debra Ann Medeiros). Последний раз женщину видели 27 мая, было известно, что она принимала психоактивные вещества, но не занималась проституцией. Родом Дебра была из города Фолл-ривер, и в Нью-Бедфорде у неё было не очень много знакомых. Декстрадо даже съездил в Фолл-ривер и поговорил с матерью пропавшей, дабы составить представление о том, что за человек была Дебра.

В середине июля стало известно о без вести отсутствующей Деборе Гринлоу ДиМелло (Deborah Greenlaw Perry DeMello). У этой 35-летней женщины, матери троих детей, имелся весьма впечатляющий список антиобщественных выходок разной степени разнузданности и агрессивности. Её неоднократно задерживали за приставание к прохожим, употребление наркотиков, проституцию и прочие художества. В принципе, она была человеком довольно безобидным, хотя и не вполне адекватным. В конце 1987 года её отправили на шесть месяцев в тюрьму за проституцию, там она попала в программу «коррекции трудом» и скоро вышла на свободу с обязательством являться на общественные работы. 18 июня 1988 года она не явилась на работу, нарушив тем самым условия освобождения. Впрочем, искать её никто не стал, и женщина ещё три недели болталась по Нью-Бедфорду, занимаясь привычным ей промыслом. 11 июля родной брат видел её в последний раз, после этой даты следы Деборы ДиМелло терялись.

Подозрительно выглядела и история исчезновения Мэри Роуз Сантос (Mary Rose Santos), пропавшей без вести 16 июля, то есть спустя 5 дней после ДиМелло. Мэри в 1979 году вышла замуж за рабочего местного рыбоконсервного завода Дональда, в браке родились мальчики, которым на момент исчезновения женщины исполнилось 7 и 5 лет. В какой-то момент семейные отношения дали трещину, причём не по вине мужа — тот любил Мэри и хотел сохранить семью. Тем не менее супруги расстались на какое-то время, но летом 1988 года сошлись и решили жить вместе. 16 июля Дональд привёз супругу к подруге и уехал. К дамской компании присоединилась ещё одна женщина, весёлая троица выпила бутылку вина и закинулась кокаином, после чего отправилась прогуляться по окрестным барам. Около 23-х часов, находясь в баре «The Old Quarterdeck Lounge», Мэри сообщила подругам, что намерена отойти ненадолго, чтобы «принести денег». Каким образом она собиралась раздобыть деньги на выпивку, никто спрашивать не стал, ибо это было ясно по умолчанию.

После этого Мэри никто не видел.

Муж встревожился той же ночью, сразу стал разыскивать Мэри, а по прошествии 48-и часов подал в полицию заявление об исчезновении жены. В отделе по розыску без вести пропавших поначалу взялись за поиски весьма активно, однако энтузиазм быстро угас, когда выяснилось, что Мэри была «кокаинщицей» и, более того, систематически подрабатывала проституцией. Дональд, узнав о том, что полиция считает его благоверную «продажной женщиной», пришёл в неописуемую ярость — он доказывал, что Мэри оболгали недоброжелатели и она совсем «не такая».

Факт, однако, оставался фактом… Полицейские нашли женщин, с которыми Мэри выпивала и принимала кокаин, их показания сомнений не вызывали. То, что муж не знал о порочных пристрастиях жены, послужило для полицейских своего рода индикатором неосведомлённости — если Дональд не знал этого, что чего ещё он мог не знать?

В общем, в отделе по розыску пропавших сочли, что исчезновение Мэри Сантос — это всего лишь очередной «загул проститутки», на который незачем тратить время и силы. Дескать, послоняется она по мотелям недельку-другую, да и прибежит обратно к своему муженьку-рогоносцу. Розыск Мэри был отнесён к категории не приоритетных, и фактически никому в полиции судьба этой женщины уже не была интересна.

Наконец, в середине августа появилась информация об исчезновении в Нью-Бедфорде ещё одной женщины — некоей Сандры Ботельо (Sandra Botelho), употреблявшей наркотики 24-летней проститутки, матери двух детишек. Женщина ушла из своей квартиры в 23 часа 11-го августа, и после этого времени её никто не видел. Наличие детей, как и в случае Дебры ДиМелло, быстро привлекло внимание к случившемуся как полиции, так и органов опеки.

Ну, и само собой, в этот список входили Рошель Клиффорд и Нэнси Пайва. Строго говоря, именно из-за них детектив Джон Декстрадо вообще заинтересовался исчезновениями женщин в Нью-Бедфорде.

Даже поверхностный анализ этих случаев наталкивал на весьма очевидные обобщения: все женщины происходили из португальской диаспоры, все являлись худощавыми брюнетками и имели рост в диапазоне от 160 см до 168 см [реальный разброс был даже меньше, просто точный рост некоторых не был известен точно], все они принадлежали к категории социально неблагополучных горожан и принимали наркотики. А как показывает полицейская практика, если женщина наркоманка, то это пагубное пристрастие обязательно превратит её либо в профессиональную проститутку, либо «эпизодическую», то есть такую, которая занимается подобной подработкой время от времени. Другими словами, наркотики и сексуальный порок всегда идут рука об руку — исключений из этого правила почти не бывает, таковые исключения могут иметь место только в отношении очень богатых женщин.

К последней декаде августа Джон Декстрадо почти не сомневался в том, что в Нью-Бедфорде появился серийный убийца, ведущий охоту на вполне определённый тип женщин. У пропавших без вести были дети — у Деборы ДиМелло аж даже трое! — и все знавшие этих женщин утверждали в один голос, что они не оставили бы детей на произвол судьбы. Дескать, у этих женщин могут быть разные прегрешения, но бросить родную кровинушку — нет, это не про них. Декстрадо был склонен верить подобным заявлениям. Массовый побег проституток казался событием менее вероятным, нежели появление серийного убийцы.

Казус заключался в том, что появление «серийника» заподозрил человек, который вовсе не должен был его искать. А вот детектив, который должен был заняться этим делом в силу занимаемого служебного положения — речь о сотруднике CPCU Дилэйни — серийного убийцу не заметил в упор.

Если кто-то подумал, что упомянутая выше Джуди ДиСантос исчезла из настоящего повествования, то поспешим внести ясность — нет! — своими действиями она продолжала влиять на сюжет довольно долго, и нам ещё придётся не раз попомнить эту женщину.

Через несколько дней после встречи с Декстрадо явно приободрённая вниманием детектива-сержанта Джуди вновь отправилась на квартиру младшей сестры. Она сразу же поняла, что за время её отсутствия здесь кто-то побывал — в квартире появились новые вещи. Перебирая их, Джуди наткнулась на старую жестяную коробку, принадлежавшую отцу. Открыв её, женщина увидела множество использованных шприцев. Джуди подумала о том, что на них могут находиться отпечатки пальцев, представляющие для полиции интерес, а потому неплохо бы передать эту коробку со всем содержимым в руки «законников».

Джуди позвонила по телефону и вызвала полицейский патруль. Явившимся полицейским она разъяснила ситуацию, сообщив, что сестра официально находится в розыске с 10 июля и она — Джуди ДиСантос — по этой причине встречалась с детективом-сержантом Декстрадо. Полицейские, разумеется, знали, кто такой Декстрадо, и потому глупых вопросов не задавали. Они упаковали в конверты для транспортировки улик как коробку с использованными шприцами, так и забрызганный кровью телефон, откланялись и убыли в даль туманную.

А Джуди осталась в квартире одна и продолжила осмотр имущества, ей не принадлежавшего.

Войдя в ванную комнату, она заглянула под ванну и увидела там нечто, завёрнутое в полотенце. Этого не было под ванной при предыдущем посещении Джуди квартиры.

Женщина вытащила предмет из-под ванны, развернула полотенце и обомлела. В руках она держала пистолет.

Мы не знаем, о чём подумала тогда Джуди, но, похоже, что только в ту минуту она стала понимать, что суёт нос не в свои дела. И притом дела опасные…

Пистолет, спрятанный под ванной, сильно напугал женщину. Не зная, как лучше поступить, Джуди вернула оружие на место и покинула квартиру сестры.

На следующий день Джуди позвонила сержанту Декстрадо и сказала, что получила стоматологическую карту сестры у врача, а кроме того, упомянула о находке пистолета. Упомянула, разумеется, не случайно, а с умыслом. Услыхав о таинственном пистолете, полицейский вполне ожидаемо заявил, что оружие следует изъять и проверить на возможное использование при совершении преступлений. Через несколько часов, если точнее, то в 16:15 22 августа, Джуди ДиСантос встретилась с сержантом, приехавшим к дому Нэнси в обществе ещё одного полицейского [его имя и фамилия нигде никогда не упоминались].

Все трое вошли в здание, Нэнси вставила ключ в замок и… с удивлением обнаружила, что открыть его не может! Ещё вчера она без всяких затруднений открывала дверь, а вот теперь войти в апартамент оказалось невозможно. Потоптавшись под дверью, вся компания двинулась к управляющему — тот был знаком с Джуди, у него имелся её телефон, и проблема, казалось, могла бы разрешиться в считанные минуты. Однако присутствие полицейских смутило управляющего. Тот поинтересовался, имеется ли у полиции ордер на обыск, и, услышав отрицательный ответ, моментально умыл руки.

Управляющий заявил, что дверь открывать не станет и запасного ключа не даст, мол-де, если у вас есть возможность проникнуть внутрь апартамента — проникайте, но без меня. Разумеется, под личную ответственность. И ежели дверь повредите, то ремонт придётся оплатить. И, вообще, если в двери сломан замок, то это хороший повод арендатору заявить о себе и заглянуть к управляющему, а не присылать вместо себя сестру.

В общем, разговор не сложился, и Джон Декстрадо, забрав у Джуди ортопантомограмму сестры, уехал. За этот отъезд детектива-сержанта впоследствии сильно ругали и, следует признать, что не без оснований. Поведение Декстрадо и впрямь выглядит несколько странным — ему сообщают, что оружие неизвестной принадлежности было подброшено в квартиру лица, пропавшего без вести более месяца тому назад, а он самоустранился от решения вопроса и пустил ситуацию на самотёк. Сложно представить, например, чтобы сотрудник российского уголовного розыска в подобной ситуации повернулся бы и спокойно отчалил в даль светлую. Автор не сомневается, что отечественные «пинкертоны» придумали бы способ проникнуть в запертую квартиру и заполучили бы в свои руки неизвестный пистолет.

Но нельзя не сказать несколько слов в оправдание Джона Декстрадо. Джуди ДиСантос производила впечатление женщины, мягко говоря, немного экзальтированной. Её рассказ о том, что увидев 30 июля труп, выносимый из парка «Дартмут конком лэнд», она моментально встревожилась за младшую сестрёнку, отдавал лёгкой сумасшедшинкой. Гораздо более тревожным симптомом, вызвавшим некоторые подозрения детектива, стало то, что Джуди не водила автомашину и никогда не имела водительских прав. И это в Соединённых Штатах, где водительские удостоверения получают в школе практически все учащиеся! Подросток, не получивший в школе документы на вождение автомашины, должен очень сильно не дружить с головой. И даже если формально он считается психически здоровым, отсутствие нормальной координации работы рук и ног [необходимой для вождения автомашины], также свидетельствует о неустранимых проблемах с головушкой.

Кроме того, сам рассказ о пистолете, найденном под ванной, звучал как-то не очень достоверно. Со слов Джуди получалось, что она вызвала полицию, передала прибывшему полицейскому телефон и коробку со шприцами, а пистолет не отдала, потому что к тому моменту его не обнаружила. Ну, ладно… Только возникает вопрос, почему она вызвала полицию, не закончив осмотр апартамента? Ну, уж коли решила обратиться в полицию, так закончи дело… Тем более что телефон, забрызганный кровью, она видела несколькими днями ранее. И почему же не вызывала полицию тогда? В общем, рассказ Джуди о пистолете показался сержанту Декстрадо немного завиральным.

Полицейский заподозрил, что пистолет был выдуман экзальтированной Джуди для того, чтобы втянуть его — сержанта Джона Декстрадо — в поиски героиновой наркоманки Нэнси, которые, вообще-то, не относились к кругу его служебных обязанностей. Он возился с этим делом, так сказать, «факультативно», отнимая время от настоящих расследований, закреплённых за ним официально. А число таковых в последнюю декаду августа превышало два десятка, а потому у сержанта банально не было времени на то, чтобы разбираться с переживаниями Джуди ДиСантос и вникать в запутанные причинно-следственные связи её мышления. Декстрадо не исключал, что замок в двери сломала сама же Джуди, чтобы помешать сержанту убедиться в отсутствии пистолета.

Полицейские очень часто сталкиваются с тем, что бдительность разного рода «доброжелателей» оказывается ничем иным, как попыткой манипулирования действиями правоохранительных органов. Любой полицейский должен такие попытки распознавать и пресекать.

Пассивность сержанта можно объяснить и тем, что даже важная улика, попавшая в распоряжение правоохранительных органов с нарушением процедуры её обнаружения и фиксации, будет иметь нулевую юридическую ценность. Любой судья отведёт её как недопустимую. Поэтому Декстрадо не мог взломать дверь в апартамент Нэнси Пайвы и забрать пистолет, он даже ордер для проведения обыска не мог попросить, поскольку не занимался поиском пропавшей женщины.

Ещё раз подчеркнём, что всё отмеченное выше не отменяет того факта, что Джон Декстрадо не проявил должной бдительности и самоустранился от решения весьма важной проблемы. Хотя на фоне полнейшего бездействия окружной прокуратуры, вообще не занимавшейся расследованием убийств неизвестных женщин, чьи тела были найдены 2-го и 30-го июля, этот грешок не кажется особенно значимым. Декстрадо на фоне остальных героев этой истории вообще выглядит верхом адекватности и профессионализма. Тем не менее, если говорить объективно, нельзя не признавать того, что пассивность детектива-сержанта имела серьёзные последствия, что мы и увидим из последующего хода событий.

История на этом, разумеется, не закончилась. Джуди ДиСантос, если можно так выразиться, закусила удила. На следующий день она явилась к апартаментам в обществе подруги, имя которой впоследствии никогда не называла. Причина сохранения многолетнего инкогнито заключается в том, что женщина эта согласилась на совершенно незаконное деяние — она пролезла через окно внутрь апартамента Нэнси и открыла входную дверь изнутри. Какое неожиданное решение проблемы, правда? Удивительно, что детектив Декстрадо не захотел заняться подобного рода гимнастическими упражнениями.

Войдя в апартамент сестры, Джуди первым делом бросилась в ванную комнату и… пистолета в ней не обнаружила!

Впоследствии женщина рассказывала, что ощущала, будто с нею «играют». Ощущение это, скорее всего, было ошибочным, человек, который по ночам здесь появлялся, о существовании Джуди вряд ли знал. Но в ту минуту женщина пережила приступ ярости, или, если выражаться корректнее, аффекта. Желая положить конец тому, что она считала «игрой», Джуди сложила в шесть больших пакетов одежду и обувь, не принадлежавшие сестре, с помощью неизвестной подруги вывезла всё это барахлишко за город и… сожгла. Довольно неожиданное решение, особенно учитывая то обстоятельство, что всё это имущество Джуди не принадлежало и у неё, вообще-то, не имелось ни малейших прав заниматься такого рода проделками. Джуди мало того, что совершила уголовное преступление, так ещё и «подставила» подругу, чьи действия можно квалифицировать как активное пособничество [Джуди, как было отмечено выше, не умела управлять автомашиной, и если бы подруга не оказала ей всемерную поддержку, то сожжение не состоялось бы по той банальной причине, что Джуди негде было развести костёр].

Далее на протяжении месяца как будто бы ничего не происходило. Никто из полиции Джуди ДиСантос не беспокоил и не спешил внести ясность в судьбу её исчезнувшей сестры. В середине сентября Джуди набралась решимости и позвонила по рабочему телефону детектива Декстрадо. Трубку поднял неизвестный мужчина, который сообщил, что тот в отпуске и, дабы поговорить с сержантом, следует позвонить после 20-го сентября.

Джуди так и сделала. Из разговора с Декстрадо она выяснила, что никаких новостей о судьбе пропавшей сестры нет, что же касается ортопантомограммы Нэнси, то детектив передал её в криминалистическое бюро штата ещё до ухода в отпуск. Так что надлежит набраться терпения и дождаться решения специалистов.

В действительности детектив-сержант во время этого разговора немного лукавил — кое-какие новости у него появились, правда, рассказывать о них пока что было преждевременно.

Полицейский узнал, что за время его пребывания в отпуске появилась информация о ещё одном подозрительном исчезновении женщины. В воскресенье 4 сентября 25-летняя Дон Мендес (Dawn Mendes) отправилась на вечеринку к подруге по случаю крещения ребёнка. Ей надо было пройти около 300-от метров и сделать всего один поворот. Дон вышла из дома и… у подруги не появилась.

Жизнь Дон Мендес протекала в среде, которую сложно назвать благополучной. Она родилась в семье, где кроме неё росли ещё восемь детей, с раннего детства её окружали насилие и произвол. При крайне неблагоприятных стартовых условиях она практически не имела шансов на жизненный успех. В 20 лет Дон стала матерью, и отсутствие образования и востребованной профессии практически не оставили ей выбора — путь «на панель» был предопределён.

Дон Мендес пристрастилась к кокаину, 1980-е годы, вообще, являлись эпохой дешёвого кокаина, попадавшего в порты на Атлантическом побережье США из Колумбии через Багамские острова. Исчезнувшая женщина отлично вписывалась в тот портрет «условной жертвы», который стал складываться в голове детектива-сержанта Джона Декстрадо. Пожалуй, единственное отличие Дон Мендес от других пропавших без вести женщин заключалось в том, что она была потомком выходцев из Кабо-Верде, а не португальских эмигрантов.

Заинтересовавшись этой историей, Декстрадо отправился по месту проживания Дон Мендес и, показав соседям фотографии других пропавших женщин, установил, что Дон была дружна с Сандрой Ботельо, которая периодически приходила к ней в гости. Последняя, напомним, пропала без вести в ночь с 11-е на 12-е августа.

Совершив небольшую прогулку по барам на Плезант-стрит (Pleasant street),одной из самых оживлённых улиц в местном районе «красных фонарей» под обобщённым названием Уэлд-сквер (Weld square), детектив-сержант выяснил кое-что ещё. В разных барах разные люди сообщили ему, что видели вместе Дон Мендес, Сандру Ботельо и Нэнси Пайву [да-да, речь о младшей сестре Джуди ДиСантос!]. Картина получалась очень интересной — некоторые из пропавших женщин были хорошо знакомы!

Разумеется, об этом можно было говорить с известными оговорками, ибо никто у женщин документов не требовал и свидетели, конечно же, могли ошибаться, но Декстрадо был склонен этим сообщениям поверить. Прокрутив в голове эту информацию, детектив-сержант решил, что в Нью-Бедфорде появился серийный убийца, похищавший проституток и каким-то образом скрывавший трупы. По мнению Джона Декстрадо, к концу сентября можно говорить о «мартирологе» этого преступника, насчитывавшем шесть женщин: (Рошель Клиффорд (Rochelle Clifford), Нэнси Пайва (Nancy Paiva), Мэри Роуз Сантос (Mary Rose Santos), Робин Родс (Robin Rhodes), Сандра Ботельо, Дон Мендес (Dawn Mendes).

То, что последовало далее, внимательные читатели «Загадочных преступлений прошлого», без всяких сомнений, предугадают без малейшего напряжения. Декстрадо подготовил лаконичную служебную записку на пяти листочках [менее листа на исчезнувшую женщину!] и отправился с нею к руководству городского Департамента полиции. Детектив-сержант сделал доклад, в котором предложил создать целевую группу из сотрудников различных подразделений, которой надлежало поручить поиск неизвестного серийного убийцы. Существование последнего он обосновал следующим образом:

— схожесть типажа предполагаемых жертв: роста, возраста, сложения и этнической принадлежности пропавших женщин. Дон Мендес хотя и выпадала из этого списка, поскольку выглядела как чернокожая, тем не менее была рождена в смешанном браке и разговаривала, как португальская женщина;

— все пропавшие женщины имели схожий род занятий — проституция — и даже в тех случаях, когда отрицали это, фактически занимались сексом за деньги. Такой промысел превращал их в удобную и лёгкую мишень, позволяя преступнику непринуждённо вступать в контакт с намеченными жертвами и без особых усилий добиваться их ответной заинтересованности;

— исчезнувшие женщины принимали наркотики: Нэнси Пайва — героин, остальные пятеро являлись кокаинщицами;

— пропавшие без вести посещали одни и те же бары и покупали наркотики у одних и тех же продавцов. Вообще же, употребление наркотиков делало этих женщин особенно уязвимыми, поскольку жёстко детерминировало время приобретения ими очередной «дозы» и тем самым обуславливало выход на панель с целью быстрого заработка;

— Ботельо и Мендес были знакомы друг с другом, кроме того, обе женщины, вероятно, были знакомы с Нэнси Пайвой.

Доклад звучал тревожно и наводил на определённые размышления. Правда, реакция начальства оказалась не совсем такой, вернее, совсем не такой, на какую рассчитывал детектив. Все тезисы были последовательно опровергнуты примерно по такой схеме: пропавшие женщины ходили в одни и те же бары? — Ну конечно, в небольшом Нью-Бедфорде не так много баров, в районе Плезант-стрит их всего шесть! Куда же им ходить?! Они покупали наркотики у одних продавцов? Так их не так уж и много, все точки известны, все продавцы — наперечёт! Все исчезнувшие являются этническими португалками или происходят из смешанных семей? Так португальцев в округе Бристоль более 30% — что тут удивительного? И вообще, кто сказал, что они убиты? Они просто уселись в автомашины и отправились за новой интересной жизнью во Флориду… или в Калифорнию! Все проститутки так поступают рано или поздно, что их тут держит?

В этом месте напрашивается прямая аналогия с канадским детективом Кимом Россмо, который в 1999 году заподозрил существование в Ванкувере серийного убийцы. Он так же, как и Декстрадо, собрал статистику по персоналиям исчезнувших женщин и сделал кое-какие обобщения, после чего обратился к руководству с соответствующей служебной запиской. Случай этот описан в моём очерке «Кладбище на свиноферме»[1], который, наверняка, известен читателям сайта. Если нет, то прочитайте эту историю — то, что происходило в Ванкувере с Россмо, является буквально калькой случившегося с Джоном Декстрадо в Нью-Бедфорде.

После того как инициатива детектива была названа неприемлемой и отвергнута, Декстрадо решился на поступок довольно экстравагантный. Хотя и обыгранный не раз в различных голливудских сюжетах. Детектив-сержант связался с молодой местной журналисткой Морин Бойл (Maureen Boyle) и задал всего один вопрос: интересен ли ей материал о местном серийном убийце?

Бойл вполне ожидаемо заинтересовалась. В результате её негласного сотрудничества с детективом-сержантом 3 октября 1988 года в местной газете «The Standard-Times» появилась статья, содержавшая кое-какие выкладки из докладной записки Декстрадо. Текст умышленно был составлен таким образом, чтобы у читателя сложилось впечатление недостаточной информированности автора — это незамысловатое ухищрение было призвано замаскировать хорошую осведомл ённость Морин Бойл и её взаимодействие с Декстрадо.

В частности, Морин назвала только четырёх из шести пропавших женщин — Сандру Ботельо, Мэри Сантос, Дон Мендес и Нэнси Пайву. Об исчезновении Рошель Клиффорд и Робин Родс не упоминалось ни единым словом. Кроме того, Бойл сообщила читателям, что детектив Декстрадо отрицает наличие связи между исчезновениями женщин — эта наивная хитрость автора должна была сбить с толку дивизион внутренних расследований городской полиции, если бы его сотрудники занялись поисками источника информации Морин.

В статье упоминалось, что трое из четырёх поименованных женщин употребляли кокаин, а одна — героин. Эта деталь с головой выдавала источник осведомлённости автора, поскольку до того момента никто, кроме Джона Декстрадо, не обращал внимание на подобные пристрастия пропавших женщин.

Кроме того, Морин сообщала, что все исчезновения произошли на Парчейз-стрит (Purchase street) и Плезант-стрит (Pleasant street), относившихся к довольно протяжённому району «красных фонарей» Уэлд-сквер (Weld square). Хотя исчезнувшие женщины проститутками не назывались, все читатели, знакомые со спецификой района, поняли прозрачный подтекст.

Выход этой статьи — строго говоря, даже небольшой заметки — вызвало вспышку гнева окружного прокурора. Пина бился в конвульсиях и кусал ковёр — не в прямом смысле, но метафорически. Окружной прокурор заявил всем, кому только мог, что Морин Бойл написала «заказуху», отрабатывая политический заказ, ведь он — Ронни Пина — фигура политическая и помогает самому Майклу Дукакису в важнейшем деле его жизни — президентских выборах. «Стреляют в Пину, а целят в Дукакиса!» — не раз повторял в те дни окружной прокурор. Он уверял, что статья заказана республиканцами в отместку за его энергичное и инициативное участие в предвыборной кампании кандидата от демократов.

Буквально двумя неделями ранее Пина и впрямь весьма инициативно поучаствовал в избирательной кампании горячо любимого шефа. Вместе с двумя другими окружными прокурорами-демократами он собрал пресс-конференцию, на которой распространил заявление об объявлении в розыск кандидата на пост президента США от республиканцев Джорджа Буша-старшего. Всё это было проделано на «серьёзных щщах», присутствовавшим журналистам раздали плакаты с надписью «wanted» («разыскивается») и фотографией Буша. Когда Пину спросили, что произойдёт, если кандидат от республиканцев приедет в округ Бристоль, тот не придумал ничего остроумнее, как ответить, что тот будет, вне всяких сомнений, арестован.

Эта дурацкая выходка, совершенно несмешная и неуместная в условиях предвыборной кампании, складывавшейся неудачно для Демократической партии, произвела неприятное впечатление даже на симпатизантов окружного прокурора. У многих из них родился вопрос, надо сказать, вполне обоснованный: что творится в голове у этого парня, если он в возрасте 44-х лет так тупо шутит?

Теперь же, в начале октября, Ронни Пина не придумал ничего умнее, как оправдаться в глазах потенциального электората, объявив, что заметка Морин Бойл является местью за его остроумную инициативу с плакатами «wanted».

По иронии судьбы и совершенно случайному стечению обстоятельств буквально в те же дни октября 1988 года состоялась премьера кинофильма «The Accused» («Обвиняемые») с Джоди Фостер в главной роли. Фильм был снят по мотивам криминальной истории, произошедшей в Нью-Бедфорде в марте 1983 года — речь идёт о групповом изнасиловании в «Big Dan’s Bar» -е. Ранее в этом очерке история данная упоминалась, как и фильм, за роль в котором Джоди Фостер получила свой первый «Оскар». В Нью-Бедфорде, разумеется, знали о съёмках и предстоящем прокате фильма, и многие — как жители, так и политики — относились к этой киноленте резко отрицательно [хотя никто его ещё не видел]. Общее мнение можно было выразить незамысловатой формулой «этот фильм опозорит город и горожан».

Прокурор Пина посчитал, что выход статьи Морин Бойл не без умысла синхронизирован с предстоящей кинопремьерой. Далеко идущий замысел тайных враждебных сил был нацелен, по версии прокурора, против него лично и его высокоуважаемого друга Майкла Дукакиса. В роли «тайных враждебных сил», как нетрудно догадаться, выступали политические враги последнего, то бишь, республиканцы. Морин Бойл и её полицейский информатор, таким образом, лили воду на мельницу политических врагов Дукакиса и Пины.

Окружной прокурор негласно распорядился установить, кто стал «сливным бачком» для журналистки, и вышвырнуть этого парня за порог. Спрашивать саму Морин Бойл об этом не имело особого смысла — закон позволял ей не раскрывать полиции имени информатора — но понять, кто именно подкинул ей сведения, особого труда не составляло. Близость по времени обращения Декстрадо к руководству и газетной публикации была очевидной, да и текст заметки Бойл следовал в целом содержанию служебной записки детектива-сержанта. Так что…

Хотя сам Декстрадо не подтвердил факт общения с Бойл, его запирательство не могло обмануть руководство. Полицейского, только что вышедшего из отпуска, отправили в новый отпуск — на этот раз для поправки здоровья. Формально причины для этого имелись, дело заключалось в том, что в мае того года Декстрадо перенёс стенокардический криз во время преследования вооружённого преступника. Он просто упал на бегу и едва не лишился сознания. Преступник — это был наркоман, вооружённый мачете, зарубивший перед тем собственную мать — мог бы расправиться с беззащитным в ту минуту детективом. К счастью, убегавший не понял, что же произошло с преследователем, и благополучно смылся, но Декстрадо пришлось заехать в больничку.

В начале октября его отправили в запоздалый отпуск по состоянию здоровья, а когда через три недели отпуск закончился, ему предложили пройти медицинскую комиссию. Вопрос о допуске к работе решался на основании её заключения, и неудивительно, что Декстрадо от работы был отстранён. Ещё бы, коли окружной прокурор Пина приказал найти и выгнать из полиции того, кто «слил» информацию Бойл, то никакого допуска быть не могло в принципе.

На этом детектив-сержант из этой истории исчез, и дальнейшее происходило без его участия. От Декстрадо избавились мягко, без скандала, основываясь на сугубо формальной причине. Отношение к нему осталось у коллег хорошим, тем более что дальнейший ход событий подтвердил полную правоту предположений сержанта о происходившем в Нью-Бедфорде. Когда по прошествии десятка лет сын Декстрадо подал заявление на вступление в полицию, нашлось немало коллег его отца, пожелавших помочь молодому человеку. Декстрадо-младший сделал неплохую карьеру в полиции, и возможным это стало во многом благодаря хорошей репутации отца. Если бы отца не любили, то с большой вероятностью служба сына не сложилась бы.

Впрочем, тут мы сейчас сильно отклоняемся от сюжета.

Увольнение Джона Декстрадо из полиции осталось практически никем не замеченным. Разумеется, ничего об этом не знала и Джуди ДиСантос, терпеливо дожидавшаяся результатов сравнения ортопантомограммы младшей сестры, переданной детективу Декстрадо, с зубами неопознанных трупов в морге судмедэкспертизы штата. Проходили дни и недели, но никто Джуди не звонил и результаты не сообщал. Во второй декаде октября женщина набралась решимости и снова позвонила по служебному телефону Джона Декстрадо. Ей ответили, что сержанта нет на рабочем месте и появится он нескоро, поскольку находится в отпуске. Джуди искренне удивилась: как же так, он же только недавно был в отпуске?! Ей объяснили, что теперь детективу предоставлен отпуск по состоянию здоровья.

На встречный вопрос, что именно она хотела бы сообщить сержанту, Джуди рассказала об ортопантомограмме, переданной Декстрадо. Полицейский, разговаривавший с Джуди, решил не плодить излишних передаточных звеньев и максимально упростил задачу. Он продиктовал Джуди телефон находившегося в Бостоне криминалистического бюро штата и предложил женщине позвонить туда, чтобы всё узнать из первых рук.

Джуди ДиСантос немедленно набрала сообщённый ей телефонный номер. Её внимательно выслушали, потратили некоторое время на сверку со справочными данными, после чего заверили, что детектив-сержант Декстрадо не передавал в бюро ортопантомограмму Нэнси Пайвы. Сразу сообщим правильный ответ — это была ложь, Декстрадо её передавал, но работа по всем его разработкам была с середины октября заблокирована, причём не окружным прокурором, а на более высоком уровне. Потому полученную от сержанта ортопантомограмму никто в дело так и не пустил.

Однако неумолимая логика событий не могла быть изменена прихотью отдельных руководителей. Не прошло и двух недель, как всё в Нью-Бедфорде и округе Бристоль переменилось самым радикальным образом. Произошло это по причине обнаружения возле шоссе третьего женского трупа.

8 ноября 1988 года бригада дорожных рабочих приступила к осмотру шоссе I-195 в районе озера Ноквокок на территории Дартмута. Рабочим следовало осмотреть как территорию, прилегающую к самому шоссе, так и кольцевую развязку, обеспечивавшую съезд на местное шоссе Рид-роад (Reed Road). В задачу рабочих входило удаление упавших рядом с проезжей частью деревьев, проверка состояния отбойников вдоль дорог и тому подобное.

Строго говоря, развязок было две — к северу от шоссе и к югу. В обоих случаях лента шоссе, плавно изгибаясь, описывала неправильные окружности с диаметром несколько больше 130-ти метров. Внутри эти кругов сохранялась обычная для данной местности растительность — высокие деревья и густой кустарник.

Когда рабочие приступили к осмотру большой круглой площадки, образованной кольцевым съездом с I-195 на Рид-роад, они сразу же обратили внимание на большое количество различных деталей одежды, свисавших с ветвей деревьев и кустов. Это выглядело так, словно какой-то безумный наркоман выскочил из автомашины и принялся бегать между деревьями, срывая с себя одежду. Разбросав её по сторонам, он уселся в автомашину и умчался, а куртка, джинсы, майка так и остались висеть на всеобщем обозрении.

Рабочие сдёрнули с веток несколько вещей, до которых смогли дотянуться — лёгкую куртку-ветровку, бюстгальтер, красную футболку — и лишь после этого обнаружили труп. Обнажённое женское тело лежало за кустами и в глаза почти не бросалось, хотя специально ничем не маскировалось.

Только тут рабочие сообразили, что находятся на месте преступления, а вещи на ветвях — это улики.

Первым на сообщение об обнаружении женского трупа прибыл сержант полиции Дартмута Пол Фитцджеральд (Paul Fitzgerald), с интервалом буквально в 2 минуту появился его подчинённый Дик Филлипс (Dick Phillips). В скором времени подъехал лейтенант Роберт Джин (Robert Jean), начальник группы детективов при окружном прокуроре, той самой CPCU, что упоминалась в начале очерка. Джин работал с Пиной с 1982 года и неплохо с ним ладил. Пожалуй, Джин являлся единственным полицейским, к которому окружной прокурор относился с симпатией и которому по-настоящему доверял. Даже скандальная история 1985 года, когда окружного прокурора ударил детектив, затронула Джина опосредованно — он на год ушёл из группы CPCU в полицию штата, получил там звание лейтенанта, а затем вновь возвратился к прокурору и стал руководителем CPCU.

Из беглого осмотра трупа полицейские поняли, что тот находится здесь довольно давно — речь могла идти о нескольких месяцах. Кожные покровы выглядели сильно разрушенными, что делало невозможным визуальное опознание, однако волосяной покров головы не отделился, что свидетельствовало о давности наступления смерти менее года.

Осмотрев место обнаружения женского трупа, лейтенант сделал, пожалуй, самое важное открытие, повлиявшее на весь ход последующих событий. Джин понял, что женских вещей, разбросанных в лесном пятачке внутри асфальтового круга, слишком много для одной жертвы. Верхних курток было три штуки, четыре футболки, два джемпера, двое джинсов, а кроме того, много нижнего женского белья, бижутерии и даже три золотых колечка. Золотишко было так себе, малобюджетное, условно говоря, по 20$ за штучку, но не вызывало сомнений, что одна женщина не могла надеть на себя столько белья, одежды и украшений.

Всё это выглядело так, словно кто-то распотрошил женский гардероб. Сделав этот вывод, Боб Джин вполне разумно предположил, что имеет дело с серийным убийцей. Эту версию отлично дополняли факты обнаружения двух тел раздетых женщин летом возле шоссе №140 и трассы I-195.

Начальник CPCU моментально сообразил, что дело грозит выйти из-под контроля. Статья Морин Бойл месяцем ранее уже привлекла внимание к двум женским трупам у дорог, и появление третьего тела грозило только укрепить достоверность версии журналистки. Точнее, не журналистки, а Джона Декстрадо, который являлся настоящим автором версии о появлении в окрестностях Нью-Бедфорда серийного убийцы. И что же получалось — умница-детектив сделал правильное предположение, а его за это выпнули из полиции! Ай-ай-ай, какой конфуз…

Прямо с места обнаружения трупа Роберт Джин помчался на доклад к драгоценному шефу. Мы можем только догадываться, как именно протекал их разговор, но результат оказался вполне предсказуем. Автор не сомневается, что проницательные читатели легко догадаются, какое именно распоряжение прокурор отдал начальнику детективов. Пина распорядился, чтобы Джин забрал все бумаги Декстрадо и в дальнейшем работал с ними так, словно все эти наработки изначально были сделаны им.

Так во второй половине дня 8 ноября лейтенант Джин узнал о существовании и исчезновении Сандры Ботельо, Мэри Сантос, Дон Мендес, Нэнси Пайвы, Рошель Клиффорд и Робин Родс. Напомним, что это были те шесть женщин, которых детектив Декстрадо считал жертвами неизвестного серийного убийцы. Читая описания вещей, в которые были одеты пропавшие женщины, Джин вспомнил, что кое-что из описанного он видел несколько часов назад на съезде с шоссе I-195 на Рид-роад. В частности, бирюзовую куртку «London Fog» с полосатой подкладкой и носки в красно-белую полоску — и то, и другое было довольно приметным и легко запоминающимся. И то, и другое было надето на Нэнси Пайву в тот самый вечер 7 июля, когда она вышла из бара и ушла в неизвестном направлении.

Вечером всё того же 8 ноября детектив-сержант Гонсалвес (Gonsalves) из группы прикреплённых к окружному прокурору детективов по поручению своего начальника Джина связался с Джуди ДиСантос и дочерьми пропавшей Нэнси Пайвы. Он пригласил их на следующий день на процедуру опознания вещей. Такое опознание действительно было проведено 9 ноября. Джуди ДиСантос, Джилл и Джолин Пайва поодиночке приглашались в кабинет Гонсалвеса и просматривали предъявленные им фотографии вещей [сами вещи находились в криминалистической лаборатории в Бостоне]. Независимо друг от друга свидетели отобрали пять деталей одежды, которые с большой вероятностью могли принадлежать пропавшей женщине, также они указали на три недорогих украшения, которые, по всей видимости, также принадлежали Нэнси.

Однако бОльшую часть найденных у съезда с шоссе I-195 вещей свидетельницы опознать не смогли. Сержант буквально ужом извивался, упрашивая напрячь память и убеждая в том, что память подводит свидетельниц, но его красноречие не помогло убедить Джуди, Джилл и Джолин в том, что они забыли, как выглядит одежда Нэнси. Это было неприятное открытие и даже пугающее — получалось, что убийца выбросил в одном месте вещи нескольких жертв! А каких именно? И где искать их тела?

Сержант Гонсалвес сделал и другое открытие, также очень неприятное. Весьма приободрённый тем, что некоторые вещи Нэнси Пайвы были опознаны, он пошёл на нарушение полученной инструкции и высказался насчёт того, что тело, найденное накануне у съезда с шоссе I-195, принадлежит именно Нэнси Пайве. Детектив не должен был говорить на эту тему, поскольку опознание тела — это совершенно отдельная процедура, никак не связанная с опознанием вещей. Она должна проводиться с соблюдением некоторых важных условий, которые Гонсалвес не мог обеспечить в своём кабинете [в частности, должна существовать возможность непосредственного осмотра тела]. Тем не менее Гонсалвес во время разговора с Джуди ДиСантос высказался вслух в том смысле, что тело, найденное на съезде с шоссе, принадлежит Нэнси Пайве, и сообщил, что во рту трупа находилась брекет-система.

Джуди возразила, сказав, что сестра не носила брекеты. Сержант стал настаивать, указав Джуди на то, что по её собственным словам, она не общалась с сестрой последние месяцы, а стало быть, может не знать подобных деталей. Получился довольно неприязненный обмен мнениями, в ходе которого Джуди упомянула об исчезновении ортопантомограммы, переданной сержанту Декстрадо ещё летом. Гонсалвес подобных деталей не знал и попросил Джуди рассказать эту историю. Просьба вызвала новый прилив раздражения Джуди, которая гневно посетовала на неспособность полиции организовать взаимодействие между различными службами на протяжении многих месяцев.

В конце концов детектив-сержант Гонсалвес выпроводил приглашённых для опознания вещей дамочек и поспешил с докладом к лейтенанту Роберту Джину. Сделанное им заявление звучало настораживающе — вещи, найденные на съезде с шоссе, в своей массе принадлежат не Нэнси Пайве, труп с большой вероятностью также не её, и родная сестра Нэнси, оказывается, пытается на протяжении по меньшей мере четырёх месяцев её отыскать, но полиция ей не помогает, и потому все усилия напрасны. В общем, всё плохо, и дальше грозит стать только хуже.

Лейтенант почувствовал, что дело и в самом деле грозит затяжкой, осложнениями и чревато скандалами, тем более что пресса уже прознала про трупы у шоссе, а потому надо браться за розыск немедля и всерьёз. Вообще-то, браться надо было ещё пару месяцев назад, да кто же знал, как всё обернётся!

Лейтенант поспешил к окружному прокурору и предложил поставить на это расследование сержанта Луиса Пачеко (Louis J. Pacheco), пожалуй, лучшего детектива в полицейских органах округа Бристоль. Луис занимался в высшей степени ответственной и неблагодарной работой — он возглавлял группу из четырёх оперативников, чьей главной задачей являлась борьба с наркоторговлей на территории округа и не только. Время от времени Департамент юстиции привлекал Пачеко и подчинённую ему группу к особо сложным операциям по всему Массачусетсу. Работа эта была очень специфической — она требовала большого нервного напряжения и глубокого погружения в криминальную обстановку. Детективам требовалось не только знать всех основных наркодилеров на подконтрольной территории, но и хорошо ориентироваться во «внутренней кухне» этой весьма запутанной уголовной «движухи», понимать её внутреннюю иерархию и структуру, знать детали отношений между участниками, вести работу с разветвлённым агентурным аппаратом. Разумеется, перед посторонними они не могли раскрывать свою принадлежность к правоохранительным органам и имели «легенды», исключавшие любые подозрения о связях с полицией. У Пачеко всё это получалось очень хорошо, он явно находился на своём месте.

И вот теперь лейтенант Джин предложил прокурору Пине перебросить лучшего детектива округа и подчинённых ему оперативников на поиск убийцы, выбрасывавшего женские трупы вдоль дорог. «Похоже, впереди у всех нас много работы, — бодро пообещал лейтенант. — Луису будет чем заняться!»

Обещание это прозвучало не очень-то весело, хотя по существу оказалось совершенно верным. Уже с 10 ноября внутри группы CPCU началось активное обсуждение того, как надлежит вести розыск предполагаемого серийного убийцы. Понятно, что первоочередной мерой являлась идентификация трупов, найденных 2 июля, 30 июля и 8 ноября и до сих пор не опознанных — без этого невозможно было проверять круг общения убитых и устанавливать alibi подозреваемых. Но, быть может, имело смысл предпринять ещё что-то? После долгих обсуждений было отклонено предложение об оповещении жителей округа о возможном появлении серийного убийцы через средства массовой информации.

Но вот другое предложение, по общему мнению, имело бы смысл реализовать. Речь шла о методичном осмотре обочин основных автострад, пересекавших округ Бристоль. Хотя идея на первый взгляд казалась довольно простой и даже очевидной, её практическая реализация представлялась весьма затруднительной. Непонятен был объём подобной работы — какой наряд сил и средств потребно выделить для осмотра обочин шоссе, ведь они тянутся на десятки километров? Подобными осмотрами можно заниматься целыми неделями и месяцами, а из каких фондов будет оплачено рабочее время привлечённых сотрудников?

Важное решение, принятое группой «прокурорских» детективов во второй декаде ноября, касалось проблемы идентификации останков, найденных рядом с автострадами 2 и 30 июля, а также 8 ноября. Криминалистическое бюро штата явно не справлялось с этой важнейшей задачей, и неспособность специалистов установить личности погибших препятствовала полноценной организации поиска убийцы. К идентификации следовало привлечь новых людей и организации, благо таковые в США существовали. Детективы обратились к прокурору Пине с предложением передать останки найденных женщин в Смитсоновский институт [в столице страны Вашингтоне], где работали учёные-антропологи высочайшего уровня. Эти специалисты привлекались к сложнейшим расследованиям в тех случаях, когда «буксовала» традиционная судебная медицина, и практически всегда им удавалось либо решить поставленную задачу, либо существенно продвинуться в её решении.

Тут следует отдать должное окружному прокурору — тот понял, что за дело необходимо браться по-настоящему и задействовать политический капитал для пользы дела. Ронни Пина сумел организовать в кратчайшие сроки передачу в Вашингтон женских скелетов, хранившихся в морге криминалистического бюро в Бостоне, и добился проведения их исследований вне очереди. Смитсоновский институт чрезвычайно загружен работой в интересах самых разных правоохранительных ведомств, и ожидание экспертизы его специалистами затягивается на многие месяцы — обычно 7—8, но порой и более. Пина же договорился с руководством института, что первые результаты будут ему предоставлены в течение месяца [то есть до 15-го декабря].

Другая важная инициатива была связана с проведением поисковой операции. После довольно продолжительных обсуждений и согласований детективы CPCU склонились к мысли провести осмотр дорог минимальными силами и средствами, сделать это максимально быстро и желательно скрыть данное мероприятие от средств массовой информации. Самым разумным представлялось привлечь кинологов с собаками, однако в округе Бристоль не имелось ни одной собаки, обученной поиску трупов. В принципе, можно было использовать собак, обученных находить наркотики, кинологи, работавшие с ними, заверяли, что на разлагающуюся плоть эти собаки также будут реагировать, но это всё-таки была не основная их специализация. Так что эффективность их работы представлялась не совсем понятной.

В процессе общения с окружным прокурором местные кинологи рассказали о том, что в соседнем штате Коннектикут проживает некий Энди Редманн (Andy Redmann, но встречается также написание Rebmann), занимавшийся разведением и дрессурой собак для служебно-розыскной деятельности. Его собаки были известны по всему Восточному побережью США и высоко котировались, сам Редманн неоднократно принимал участие в различных поисково-спасательных мероприятиях чуть ли не по всей территории страны, так что его можно было пригласить для участия в поисковой операции. И он с большой вероятностью отозвался бы…

Окружной прокурор договорился, что для намеченной работы по осмотру территорий вдоль автотрасс будут выделены на несколько дней две собаки с кинологами. Кроме того, Редманн согласился помочь и пообещал приехать со своей лучшей поисковой собакой — 3-летней овчаркой Джози (Josie). Для этого ему надлежало проехать более 120 км в одну сторону и найти время в своём довольно плотном графике. В конце концов после продолжительных согласований и утряски всех деталей удалось выбрать день начала поисковой операции — понедельник 28 ноября 1988 года.

В тот день проводился осмотр территории, прилегавшей к автостраде I-195 к западу он Нью-Бедфорда. Работа продолжалась 5 часов и в конечном итоге оказалась безрезультатной.

На следующий день поисковые работы продолжились в том же районе. Собаки шли по обочине с северной стороны шоссе I-195 на запад. Две поисковые собаки из округа Бристоль двигались впереди, а Редманн со своей Джози следовал за ними — он как бы «ревизовал» их работу. В процессе перемещения поисковая партия миновала то место, где 30 июля был обнаружен до сих пор неопознанный труп, и продолжила движение в направлении съезда с шоссе на Рид-роад, то есть туда, где был найден труп 8 ноября.

Чуть позже 14-ти часов на удалении около 1,1 тысячи метров от места обнаружения трупа в июле Джози неожиданно заволновалась. Между тем две другие собаки прошли этот участок безо всякого беспокойства. Редманн спустил Джози с поводка, и собака помчалась в кусты. Буквально через 20 секунд Джози сидела рядом с сильно разложившимся трупом, находившимся на удалении приблизительно 20—25 метров от шоссе. Судя по небольшому росту и густой копне тёмных волос, труп был женским, хотя, разумеется, точный ответ о его половой принадлежности должен был дать судебный врач.

Так Джози опытным путём доказала, что поисками трупов должны заниматься собаки, обученные поиску трупов, а не наркотиков.

Руки трупа были вытянуты, словно преступник нёс его на плече, а потом просто сбросил на землю. Тело находилось практически на равном расстоянии от тех мест, где были обнаружены трупы 30 июля и 8 ноября. Все три тела были оставлены к северу от шоссе I-195. Все три трупа были обнажены. Сходство всех трёх случаев прямо-таки бросалось в глаза.

Окружному прокурору Ронни Пине, скрепя сердце, пришлось признать то, что было очевидно детективу Джону Декстрадо и журналистке Морин Бойл уже много недель назад — на территории округа Бристоль продолжительное время действует серийный убийца, который, предположительно, похищает женщин из Нью-Бедфорда и сбрасывает тела жертв возле дорог, ведущих из этого города.

30 ноября прокурор Пина сделал заявление для средств массовой информации, в котором предупредил жителей округа о происходящем [то есть об активности серийного убийцы] и заверил, что правоохранительные органы стоят на страже порядка и защите граждан. Пина — большой любитель пообщаться с журналистами — не удержался от того, чтобы после зачитывания лаконичного и аккуратного текста заявления ответить на вопросы, что называется, накоротке и без протокола. Общение получилось так себе… не очень приятным для самолюбия прокурора. Журналисты, разумеется, помнили об октябрьской статье Морин Бойл, и потому были заданы вопросы об исчезновении конкретных женщинах, упомянутых Бойл. Кроме того, прозвучали неприятные вопросы о бездействии окружной прокуратуры, игнорировании многочисленных обращений родственников пропавших и тому подобном. Вместо приятной и благожелательной болтовни получилось нечто вроде «потыкай его палочкой», что Пине, разумеется, понравиться не могло.

В присущей ему манере окружной прокурор принялся извиваться и перекладывать вину на подчинённых. Он стал уверять, будто ему не сообщали об обнаруженных летом трупах, он сам, дескать, краем уха слышал об обнаружении тел и задавал соответствующие вопросы, но его вводили в заблуждение, утверждая, будто женщины умерли от наркотической токсикации и их смерти признаны некриминальными. Это было чистой воды враньё, и когда Пину попросили назвать фамилию детектива, якобы сообщившего о некриминальной причине смерти найденных возле дорог мёртвых женщин, окружной прокурор заюлил, сказал, что не помнит деталей, разговор, дескать, проходил во время совещания, на котором присутствовало большинство детективов CPCU.

Но главная проблема этой дурацкой импровизированной пресс-конференции заключалась даже не во вранье прокурора, что само по себе давно никого не удивляло, а в том, что Пина позволил себе несколько нелицеприятных высказываний в отношении жертв убийств. Он даже не то чтобы оскорбил их или оболгал — нет, он сказал правду! — но это была та правда, которую не следовало в ту минуту озвучивать. По крайней мере в той форме, как это было проделано. Он сообщил, что убитые женщины принимали наркотики и оказывали интимные услуги за деньги, фактически он назвал их проститутками, хотя именно это слово не было произнесено.

Уточнение про употребление наркотиков и занятие проституцией было в той обстановке совершенно излишним. Во-первых, личности убитых ещё не были установлены, поэтому с определённостью об этих людях ничего нельзя было сказать. Пина, делая своё утверждение, исходил из списка пропавших в Нью-Бедфорде, составленном сержантом Декстрадо, но даже в нём не все пропавшие являлись проститутками. Во-вторых, наличие наркотических веществ в трупах, доказанное судмедэкспертизой, ещё не означало автоматически наркозависимость жертв. Наркотик мог быть введён преступником принудительно. Тут уместно вспомнить «Хиллсайдских Душителей», вводивших жертвам внутривенно жидкость для мойки стёкол, или Джеффри Дамера, ставившего «медицинские» опыты на похищенных, в ходе которых не только сверлил черепа живых людей, но и вводил им внутривенно всякую дрянь [от раствора поваренной соли до соляной кислоты малой концентрации]. Перечисление серийных убийц, экспериментировавших с ещё живыми жертвами, можно продолжить, но речь сейчас немного о другом — на месте окружного прокурора нельзя было называть потерпевших «наркоманами» до тех пор, пока их личности не установлены и соответствующий образ жизни и соответствующая зависимость не получили достоверного подтверждения.

На неудачных высказываниях окружного прокурора акцент сделан сейчас не случайно. Дело в том, что слова Ронни Пины были услышаны, что привело в скором будущем к стигматизации как убитых, так и их родственников. Насмешки и издевательства носили до такой степени непереносимый характер, что младшая из дочерей Нэнси Пайвы была вынуждена бросить школу. Совершенно отвратительные по форме и содержанию шуточки соучеников, которые повторять здесь вряд ли уместно, сделали пребывание Джолин в стенах школы невозможным. Судя по всему, вместе с ней училось немало идиотов и нравственных уродов, считавших допустимым третировать дочь убитой женщины, но это не отменяет того факта, что именно слова окружного прокурора явились своеобразной моральной базой для подобного преследования. Кстати, Джолин Пайва оказалась отнюдь не единственной из числа близких родственников убитых женщин, кто впоследствии рассказал о том презрении и отчуждении окружающих, с которым ей пришлось столкнуться после обнародования прокурором негативных оценок жертв преступлений.

Впрочем, сейчас мы забежали далеко вперёд и нарушили хронологию повествования — что противоречит выбранному формату документального очерка — поэтому возвращаемся к событиям 30 ноября 1988 года.

В тот самый день, когда окружной прокурор Ронни Пина вовсю распинался перед журналистами, упомянутые выше лейтенант CPCU Роберт Джин и сержант Луис Пачеко провели совещание с детективами уголовного розыска Департамента полиции Нью-Бедфорда. Они встречались с коллегами сержанта Декстрадо, и дух последнего, должно быть, незримо витал в кабинете во время этого весьма тягостного мероприятия. Все присутствовавшие знали о судьбе Декстрадо, как знали и то, что детектив-сержант оказался в своих предположениях совершенно прав, но, разумеется, никто из присутствовавших не мог или не хотел это признать.

Во время совещания прозвучала информация, которая никому из детективов CPCU до того момента не была известна. Один из коллег детектива Декстрадо сообщил, что последнему незадолго до увольнения удалось выяснить весьма важную деталь, а именно — Рошель Клиффорд, которую безуспешно разыскивал Декстрадо, не только являлась подругой Фрэнки Пины, но и некоторое время проживала с ним в апартаменте Нэнси Пайвы! То есть уголовник Фрэнки одно время проживал вместе с двумя женщинами, пропавшими впоследствии без вести. Отношения между Рошель и Нэнси в силу понятных причин сложились весьма напряжённые — и это ещё сказано мягко, противостояние женщин выливалось порой в ожесточённые скандалы. Фрэнки удавалось несколько раз гасить конфликты, но в конечном итоге история закончилась изгнанием Рошель Клиффорд. Последняя пропала без вести именно после ухода из апартамента Нэнси.

Таким образом, по меньшей мере две женщины из списка детектива-сержанта Декстрадо были не просто знакомы друг с другом, но близко контактировали, а говоря точнее, конфликтовали. Следует пояснить, что в ту минуту ещё никто в полиции не знал о самочинном выносе из апартамента Нэнси Пайвы одежды и иных вещей и их последующем сожжении, осуществлённом её родной сестрой Джуди ДиСантос.

Важнейшим итогом совещания 30 ноября стала достигнутая между окружной прокуратурой и полицией Нью-Бедфорда договорённость признать в качестве рабочей версии существование серийного убийцы, жертвой которого могли стать шесть или более женщин, проживавших в Нью-Бедфорде. Список, составленный Декстрадо, признавался актуальным, и усилия правоохранительных органов на ближайшую перспективу следовало направить на: 1) поиск ещё не найденных тел убитых; 2) скорейшую идентификацию неопознанных трупов; 3) максимально полное выяснение обстоятельств жизни и исчезновения шести женщин из «списка Декстрадо».

Небо демонстрирует порой злую и причудливую иронию. Высшие силы словно бы услышали пожелание массачусетских «законников» обнаружить новые тела убитых женщин, и уже на следующий день у шоссейной дороги №140 был обнаружен сильно разложившийся труп, принадлежавший предположительно женщине.

Первый женский труп, найденный, напомним, 2 июля 1988 года, был оставлен в кустарнике у шоссе №140 севернее Нью-Бедфорда [у самой границы Лэйквилля и Фритауна]. По этой причине в то самое время, пока продолжался осмотр обочин автотрассы I-195, началось прочёсывание местности по обеим сторонам шоссе №140. Прокурор попросил службу шерифа и местные полицейские подразделения выделить на несколько дней личный состав для участия в намеченной операции. После обнаружения неопознанного тела 29 ноября прокурору Пине важно было продемонстрировать неудержимую активность правоохранительных органов, и результат сказался немедленно.

Тело было найдено служебной собакой, приписанной к команде К-9 (полицейский спецназ), которая специально не обучалась поиску мёртвых. Тем не менее чуткое обоняние немецкой овчарки позволило обнаружить труп, едва заметный под слоем листвы, хвои и недавно выпавшего снега.

Тело находилось на удалении 18—20 метров от проезжей части шоссе за густой стеной кустарника. К декабрю листва с него облетела, но даже теперь человека, стоявшего возле трупа, с шоссе практически невозможно было заметить. Труп был полностью обнажён, из одежды присутствовал только бюстгальтер, затянутый на шее. Одного взгляда на скелетированные останки было достаточно для того, чтобы понять — труп находится на этом место долго, скорее всего, многие месяцы. Кожный покров и мягкие ткани в некоторых местах оказались полностью уничтожены, в результате чего оголились кости. Опознать тело по чертам лица не представлялось возможным. Судя по волосяному покрову головы, тело принадлежало женщине, но этот предварительный вывод нуждался в последующем подтверждении судебно-медицинской экспертизой.

Отсутствие одежды и затянутый на шее трупа бюстгальтер довольно убедительно указывали на криминальную причину смерти. Тело было «сброшено» преступником на территории Фритауна, если точнее — на удалении около 300 метров от границы Фритауна и Нью-Бедфорда. Тут напрашивалась явная аналогия с тем, где преступник оставил первое из найденных тел [у самой границы городов Фритаун и Лэйквилль]. По-видимому, убийца считал чрезвычайно оригинальным и эффективным с точки зрения задержки расследования «сброс» трупа на границе двух юрисдикций. В принципе, это создавало некоторую неразбериху и недопонимание между сотрудниками различных полицейских аппаратов, но вся эта неопределённость длилась не очень долго и устранялась в первые же часы. Что мало или совсем не сказывалось на скорости и эффективности расследования в целом.

Итак, теперь с серийным убийцей, предположительно действовавшим на территории округа Бристоль, связывалось умерщвление уже пяти женщин. Тут было от чего заволноваться всем «законникам», однако и без того нехорошую ситуацию ещё больше накалила статья Морин Бойл, опубликованная 3 декабря в местной газете «Standard-Times». Бойл являлась той самой журналисткой, чья статья о появлении в Нью-Бедфорде серийного убийцы вызвала скандал в начале октября. Скандал этот стоил сержанту Декстрадо его места в штате полиции, но Морин Бойл случившееся явно не остановило.

Она продолжила своё журналистское расследование уже без Джона Декстрадо и, следует признать, ей удалось найти очень эффектную ноту. Морин отыскала некую женщину, промышлявшую в Нью-Бедфорде проституцией, которая в начале весны села в белый «пикап» к неизвестному клиенту. С ним она познакомилась возле бара «Quarterback» в эпицентре области «красных фонарей» Уэлд-сквер. Неизвестный отвёз её к тому самому участку автотрассы I-195, где впоследствии стали находить тела убитых женщин. Свернув на лесную дорогу, мужчина неожиданно вытащил нож и, угрожая им, приказал женщине раздеться. После того как команда была выполнена, он выволок женщину из салона и бросил на землю.

Воткнув нож в землю рядом с головой собеседницы Бойл, неизвестный изнасиловал её, после чего уселся в автомашину и быстро уехал.

Потерпевшая дала описание обидчика, сообщив, в частности, что тот является блондином в возрасте до 30 лет и имеет на лице приметные шрамы. Но главной «изюминкой» сюжета явился даже не этот рассказ, а связанное с ним интервью неназванной проститутки. Эта женщина сообщила Морин Бойл, что в Нью-Бедфорде на протяжении нескольких месяцев распространяются слухи о некоем агрессивном психопате, склонном к немотивированной агрессии и уже угрожавшем убийством нескольким женщинам. Этот человек разъезжает на внедорожнике белого цвета, имеет отличную физическую форму, по его словам, он ранее принимал участие в боксёрских боях на деньги. Он носит с собою нож, которым угрожает оказавшимся в его автомашине женщинам. Этот человек вполне может оказаться тем самым психом, что убивает проституток и выбрасывает их тела вдоль автотрасс.

Морин Бойл задала собеседнице несколько вопросов о действиях полиции. Оказалось, что полиция Нью-Бедфорда вообще не демонстрирует интереса к тому, что происходит в местных барах и в области Уэлд-сквер и прилегающих кварталах [речь о районе «красных фонарей»]. Никто из тамошних работниц интимного фронта, если можно так выразиться, к полиции не обращается, а полиция, в свою очередь, не обращается к ним.

В общем, по городу катится череда убийств, а местные «законники» никакого интереса к происходящему не проявляют.

Материал, вышедший из-под пера Морин Бойл, оказался острый, эмоциональный и полемичный. Окружной прокурор Ронни Пина в очередной раз «порвался в лоскуты» [уж извините автора за низкий слог — в данном случае он уместен!]. Прокурор вновь заподозрил всемирный заговор, направленный против него лично, и бросился отражать атаки против себя любимого примерно с тем же рвением, с каким Дон-Кихот боролся с ветряными мельницами. Особое негодование окружного прокурора вызвало то обстоятельство, что статья Морин Бойл вышла в газете, официально поддерживавшей Демократическую партию — налицо было то, что на фронте принято называть «дружественным огнём» [Пина по своей партийной принадлежности также являлся демократом].

Ронни Пина позвонил Джеймсу Рэгсдейлу, редактору «Standard-Times», и обвинил последнего в том, что тот сводит личные счёты. О конфликте между упомянутыми персонами вкратце упоминалось в начале очерка, теперь же статья Морин Бойл разбередила старые раны. Рэгсдейл, разумеется, отрицал существование какого-либо личного мотива в публикации материалов о серийном убийце [существование которого допускала сама же прокуратура!], но слова его не успокоили окружного прокурора. И как покажут события недалёкого будущего, Джеймс Рэгсдейл ещё не раз и не два умудрится испортить настроение окружного прокурора «безо всякой личной неприязни».

Но именно в тот день Рэгсдейл примирительно пообещал окружному прокурору всё исправить. И действительно исправил! На следующий день та самая Морин Бойл, что писала раздражающие Ронни Пину статьи, появилась в кабинете окружного прокурора, дабы провести с ним интервью. Редактор пообещал, что интервью будет максимально комплиментарным — никаких неудобных вопросов, нелицеприятных намёков и провокационных комментариев, все формулировки будут максимально лояльны. И действительно, Морин Бойл подготовила развёрнутый материал, целиком посвящённый многотрудным хлопотам окружного прокурора на ниве служения обществу. Под заголовком «Окружной прокурор проверяет связь Уэлд-сквера с убийствами» («DA Probes Weld Square Links to Killings») интервью появилось в газете Standard-Times» на следующий день.

В своём интервью Пина многозначительно упомянул о том, что одно из недавно обнаруженных тел удалось дактилоскопировать, и полученные отпечатки, возможно, помогут в идентификации трупа. Хотя вероятность представлялась не очень большой, тем не менее удача сопутствовала криминалистам — принадлежность останков, найденных 29 ноября, и в самом деле удалось установить. Отпечаток большого пальца правой руки частично совпал с отпечатком того же пальца Дон Мендес. Для абсолютно надёжной идентификации требуется совпадение не менее чем 12-ти элементов папиллярного узора, в данном же случае совпали 9, но криминалисты приняли во внимание совпадение роста и цвета волос неизвестного трупа и Дон Мендес и на этом основании сочли возможным заявить, что найденные останки с большой вероятностью принадлежат именно ей.

25-летнюю Дон видели в последний раз вечером 4-го сентября, когда она отправилась в гости к подруге, жившей неподалёку [та недавно родила и решила устроить по этому поводу небольшую вечеринку]. До подруги Дон так и не дошла.

Женщина воспитывала 5-летнего сына, при этом профессионально занималась проституцией, хотя заявляла о намерении оставить этот небезопасный промысел. Дон Мендес задерживалась полицией Нью-Бедфорда и однажды была оштрафована судьёй на незначительную сумму за непристойное поведение. Дон была связана с районом Уэлд-сквер, более того, она фактически проживала у его границы, и на своём пути к подруге 4 сентября ей предстояло пройти три квартала по его территории.

Опознание первого неизвестного трупа явилось хорошим знаком, позволявшим надеяться на то, что чёрная полоса осталась позади. И в самом деле, 7 декабря пришли долгожданные новости из Вашингтона, точнее, из Смитсоновского института, специалисты которого с середины ноября работали со скелетами, полученными из Бостона.

Для идентификации тел, ткани которых подверглись сильному [но не полному] разложению, необходимо сначала удалить с костей все остатки плоти. Это довольно продолжительная и малоприятная процедура совершенно необходима, поскольку фрагментарное присутствие плоти будет только препятствовать правильному описанию неизвестного человека. Уже после получения «чистого» скелета проводится его детальное измерение и описание с целью выявления уникальных особенностей (залеченных переломов, аномалий строения и развития), проводится восстановление лица с последующей «портретной» экспертизой, назначается одонтологическое исследование. На протяжении довольно долгого времени считалось, что особенности состояния зубов и челюстей человека делают идентификацию с использованием ортопантомограммы очень надёжной, почти равноценной опознанию по отпечаткам пальцев, однако с накоплением опыта оценки изменились. Были зафиксированы случаи полного совпадения состояния зубов и строения челюстей разных людей, то есть и количество зубов, и количество пломб, их материал и места установок могут в точности совпадать — как это ни покажется невероятным!

Работу со скелетами, полученными из криминалистического бюро штата Массачусетс, в стенах Смитсоновского института проводил антрополог Дуглас Юбелейкер (Douglas Ubelaker). 7 декабря он позвонил в офис окружного прокурора Пины и сообщил о том, что готов назвать фамилии двух из трёх женщин, чьи скелеты получил для исследования в середине ноября. Останки, найденные 2 июля, принадлежали Дебре Медейрос, а найденные 30 июля — Нэнси Пайве. Официальные отчёты Юбелейкер обещал прислать позже, но сообщённые им данные позволяли полиции начать, наконец-таки, предметную работу по расследованию убийств, следовавших одно за другим в хронологическом порядке.

Нельзя не отметить того, что предчувствия не обманули Джуди ДиСантос! Когда 30 июля она увидела чёрный мешок, выносимый из леса работниками службы коронера, и невольно подумала о судьбе Нэнси, то не ошиблась в мрачных предположениях — в мешке действительно находилось тело её сестры. Можно верить или не верить в «шестое чувство», предчувствия или прозорливость, но факт остаётся фактом — подобные казусы происходят, причём гораздо чаще, чем это принято признавать.

Сообщение из Смитсоновского института приободрило как окружного прокурора, так и детективов CPCU. В самом деле, все пять найденных тел находились в далеко зашедшей стадии разложения — а это означало, что жертвы были умерщвлены давно и преступник «сбросил» тела также довольно давно. К 7 декабря осмотр территорий, прилегавших к трассе I-195 и шоссе №140, уже был окончен, и стало ясно, что «свежих» тел там не было. Стало быть, убийца по какой-то причине более не активен. Вполне вероятно, что новых тел не окажется вообще и весь «сериал» ограничится всего пятью эпизодами! Это, конечно же, не очень хорошо, но на фоне десятков убийств, совершённых Тедом Банди, Джоном Гейси или «Убийцей с берегов Грин-ривер»[2] и к тому времени ставших широко известными, пять жертв выглядели почти что пустяком. Такое быстро забудут, и в истории подобная серия убийств следа не оставит.

Логика выглядела циничной, но понятной.

Но, как было отмечено чуть выше, жизнь — полосатая штука, и вслед за короткой светлой полосой последовала очередная чёрная, причём темнее и шире прежней. 10 декабря 2 охотника на енотов, решившие осмотреть в поисках добычи незаконную свалку примерно в 3-х км от автотрассы I-195, обнаружили частично обнажённое женское тело. Сильно повреждённое насекомыми и совершенно неузнаваемое.

Свалка была устроена в месте довольно удобном для незаконного избавления от тяжёлого груза. Если с автотрассы I-195 повернуть на Рид-роуд [именно на этой развязке был обнаружен труп 8 ноября!] и проехать по этой дороге в северном направлении около 2-х миль, то можно оказаться возле довольно глубокого и укромного оврага. Укромного в том смысле, что рядом нет жилья, освещения и лишних глаз. Овраг этот был не совсем естественным — несколько десятилетий назад он являлся карьером, где добывали природный камень. Но он давно уже оказался заброшен, частично засыпан грунтом и зарос кустарником. На подъезде к бывшему карьеру можно было остановить автомашину, незаметно вытащить из неё и сбросить вниз большой и массивный груз — диван, старый унитаз, холодильник и прочее — при этом случайный свидетель, проезжавший по дороге, не мог ничего заметить, поскольку груз падал ниже уровня земли. Для того чтобы увидеть свалку, к ней следовало не просто подойти, а встать буквально на край оврага!

Пока охотники на енотов добрались до ближайшего телефона, передали сообщение в полицию и первый патруль прибыл к указанному месту, стало вечереть. В декабрьских сумерках полицейские осмотрели овраг и убедились в точности полученного сообщения.

Чтобы не откладывать осмотр места до утра, к оврагу были направлены две автомашины с мощным осветительным оборудованием. Криминалисты работали всю ночь при свете прожекторов. Сразу скажем, что никаких заслуживающих внимания улик найти не удалось. Преступник, по всей видимости, сбросил тело в овраг и накрыл его сверху старым диваном много месяцев назад — с тех пор многочисленные дожди и снегопады смыли все связанные с этим человеком следы.

В отличие от предыдущих случаев, найденный труп не был полностью обнажён — на торсе остались фрагменты пёстрой, частично истлевшей трикотажной рубашки. В волосах женщины оказались части сломавшейся заколки. На удалении 5,5 метров от трупа была найдена разорванная цепочка с дешёвым кулоном — непонятно было, имела ли эта находка отношение к убитой женщине или нет. Цепочку изъяли, предполагая, что это потенциальная улика.

Недостающих частей одежды и отсутствующей обуви отыскать криминалистам не удалось.

Обнаружение шестого женского трупа означало, что теперь их количество точно соответствует длине «списка Декстрадо», в котором, напомним, фигурировали фамилии шести женщин. Но что, если за шестой убитой женщиной последует седьмая, восьмая и так далее? Кто сказал, что список потенциальных жертв ограничен шестью женщинами? Декстрадо, вообще-то, не занимался их розыском, его список получился, можно сказать, сам собой, поэтому исчезнувших без вести женщин в действительности может быть много более шести!

Эти неприятные мысли, разумеется, сильно омрачали настроение как окружного прокурора, так и тех полицейских, кто был привлечён к поиску серийного убийцы. Настроение всей этой почтенной публики ещё более ухудшилось после того, как во второй половине дня 12 декабря по улицам Нью-Бедфорда прошла «колонна памяти», собравшаяся на мирную демонстрацию в честь пропавших без вести женщин. Помимо родственников женщин из «списка Декстрадо», в шествии приняли участие активисты разного рода общественных организаций, чья работа в той или иной форме была направлена на борьбу с криминальной активностью [вроде противодействия семейному насилию, помощи в реабилитации освободившихся из тюрем и прочих]. Общее число участников шествия превысило 400 человек, что совсем немало для сравнительно небольшого Нью-Бедфорда, тем более что в данном случае имела место инициатива не городского руководства, а самых что ни на есть «низов».

Участники шествия безмолвно прошли по городским улицам около 2,5 км, неся в руках зажжённые свечи. Полиция не препятствовала движению «колонны памяти», хотя это мероприятие никак не согласовывалось с администрацией города и по своей сути явилось эдаким флэшмобом, на первый взгляд самопроизвольным. Но, разумеется, «колонна памяти» имела своих организаторов. Внимательный читатель в этом месте наверняка догадается, что главным инициатором шествия явилась Джуди ДиСантос, сестра убитой Нэнси Пайвы, та самая женщина, что активно работала с сержантом Декстрадо минувшим летом.

Разумеется, случившееся 12-го декабря не осталось незамеченным городским руководством, и в тот же вечер в Нью-Бедфорде имело место напряжённое заседание мэра с членами городского совета и руководством департамента полиции. Вопрос обсуждался один: что, вообще, происходит в городе и что с этим делать?

Обмен мнениями, имевший место в ходе заседания, оказался очень напряжённым. Полицию обвиняли в бездействии, было задано много вопросов о том, почему до сих пор нет задержаний и арестов, ведь о появлении серийного убийцы Морин Бойл открыто заявила более двух месяцев назад: в чём, вообще, заключаются функции городской полиции, и за что полицейские получают заработную плату, если на протяжении многих месяцев некто убивает женщин и остаётся безнаказанным? Общая тональность совещания была бескомпромиссна, а требование к полицейскому руководству сводилось к простой формуле: покажите нам свою работу, проведите, наконец, задержания!

Подобное требование игнорировать было никак нельзя. В конце концов, в Нью-Бедфорде было кого задерживать! Подойди к любому бару в районе Уэлд-сквер, плюнь наобум и наверняка попадёшь в какого-либо негодяя или морального урода…

На следующий день — 13 декабря — пресс-секретарь полиции сообщил местным средствам массовой информации, что в рамках проверки материала, опубликованного Морин Бойл 3 декабря, произведено первое задержание! Имя задержанного не сообщалось, но теперь мы знаем, что в тот день в кутузку угодил Нейл Андерсон ((Neil F. Anderson).

Прежде чем сказать несколько слов об этом человеке, следует подвести промежуточный итог. И сформулировать его можно так: серийные убийства в округе Бристоль начались в апреле 1988 года. Прошло немногим восьми месяцев, прежде чем правоохранительные органы признали существование проблемы и в рамках расследования преступлений осуществили первое задержание. Выглядит не очень утешительно, правда?

Нейл Андерсон угодил под раздачу совершенно случайно. Слышали, наверное, поговорку про человека, оказавшегося не в то время не в том месте? Она как раз про этого малопочтенного джентльмена. Андерсон проживал в Дартмуте, и 13 декабря ему в Нью-Бедфорде делать было нечего. Однако утром того дня он выполнил заказ по доставке клиенту рыболовного снаряжения и решил не возвращаться в магазин, в котором работал, а воспользоваться моментом и немного отдохнуть. Он заехал в Уэлд-сквер, где быстро отыскал проститутку и за 20$ получил потребную ему порцию быстрого внимания. Но, честное слово, лучше бы он в тот день вернулся на работу и немного поработал, а за услугой по быстрому вниманию обратился к нелюбимой жене — во всех смыслах такой выбор оказался бы для Андерсона наилучшим.

Впрочем, история не знает сослагательного наклонения, и потому получилось так, как получилось. Появление Нейла в районе Уэлд-сквер привлекло внимание той самой женщины, что давала интервью Морин Бойл и рассказывала об изнасиловании. Женщина эта — её имя по понятной причине никогда не оглашалось — опознала в Андерсоне обидчика. При этом сам Андерсон её не узнал, хотя она прошла буквально в метре от его автомашины.

Записав номер белого «пикапа», на котором разъезжал Андерсон, женщина позвонила Морин Бойл и сообщила о появлении насильника. Журналистка тут же связалась с окружным прокурором, благо она брала у него интервью неделю назад и тот никак не мог её забыть.

Дальнейшее явилось делом техники. Когда Андерсон около 14 часов заехал к себе домой, его уже поджидала полицейская засада. После задержания мужчина отказался разговаривать с полицейскими и не позволил осмотреть дом, но проявленная несговорчивость помогла ему мало. Не прошло и часа, как был доставлен ордер судьи и начался обыск автомашины и дома подозреваемого.

Сразу же были сделаны интересные находки. В белом «пикапе» находился большой складной нож с накладной костяной ручкой, в точности соответствовавший описанию проститутки, общавшейся с Морин Бойл. Кроме ножа был найден и кастет. В доме Андерсона оказалась початая коробка патронов 38-го калибра, и хотя самого оружия не нашли, детективы не сомневались в том, что таковое имеется, просто спрятано оно в другом месте. Помимо патронов, в доме подозреваемого была найдена богатая коллекция ножей и целых шесть (!) кастетов.

Этот любопытный инструментарий гармонично дополняла кожаная плеть-девятихвостка из магазина сексуальных аксессуаров. О богатой коллекции порновидео и журналов соответствующей тематики упоминать, наверное, и не нужно — вряд ли кто-то усомнится в том, что всё это у Андерсона имелось.

Как видим, полиция без особого напряжения отыскала целый букет веских поводов для обстоятельной беседы с задержанным.

Формально 35-летний Нейл Андерсон не считался сексуальным преступником, поскольку он ни разу не был судим. Однако в архиве полиции Нью-Бедфорда отыскались два заявления, поданные с интервалом в год, в которых мужчина обвинялся в принуждении к сексу. Заявления были написаны проститутками и на этом основании доверия не вызвали. Но в новых условиях никто верить Андерсону на слово не собирался.

Хотя средства массовой информации Массачусетса быстро узнали о произведённом аресте, прокурор Пина отказался подтверждать, что Андерсон взят под стражу в рамках расследования серии убийств, жертвы которых сбрасывались вдоль автотрасс. Тем не менее с разрешения Пины была устроена утечка информации, благодаря которой журналисты узнали, кто именно взят под стражу. Андерсон был сфотографирован на пути в суд и из суда, его лицо попало сначала на страницы местных газет, а затем и выпуски ТВ-новостей, так что к началу нового 1989 года все заинтересованные лица про этого парня всё узнали.

В числе самых заинтересованных лиц оказались местные проститутки [что не должно удивлять!]. Несколько женщин опознали в Андерсоне человека, нападавшего на них и принуждавшего к сексу насилием. Хотя правоохранительные органы крайне не любят оперировать понятием «изнасилование» применительно к работницам и работникам сферы интим-услуг, в данном случае окружной прокурор Пина согласился обвинить Андерсона в четырёх эпизодах изнасилований. О том, что в каждом случае жертвами нападений стали проститутки, нигде никогда не упоминалось — социальное положение всех этих женщин определялось эвфемизмом «безработная».

В любой другой ситуации «дело Андерсона» развалилось бы в суде, точнее говоря, оно бы просто не дошло до суда, поскольку показания «жриц любви» были бы квалифицированы как шантаж, однако в начале 1989 года политическая повестка требовала демонстрации эффективных мер правоохранительных органов по наведению порядка на улицах Нью-Бедфорда. Поэтому Нейла окружная прокуратура довела-таки до суда, и он получил реальный срок в 4 года лишения свободы, что следует признать очень нетипичным случаем для Америки того времени.

На этом Андерсон исчезает из настоящего повествования.

События в Массачусетсе — и прежде всего «колонна памяти», прошедшая по улицам Нью-Бедфорда 12 декабря — привлекли внимание федеральных средств массовой информации к происходившему в округе Бристоль. Было бы неверно утверждать, что сообщения о таинственном серийном убийце стали федеральной новостью №1, но определённый интерес и пресса, и телевидение проявили. Работавшие в Массачусетсе представительства крупнейших медиахолдингов направили в округ Бристоль своих журналистов и съёмочные бригады, которые рыскали по долам и весям, встречались с разного рода непонятными людьми и задавали им всевозможные вопросы, что крайне нервировало всё местное правоохранительное сообщество.

Окружной прокурор оказался под всё возрастающим психологическим и политическим давлением, только теперь он не мог окриком заставить всех думать, что проблемы нет. Пришло время демонстрировать работу и успех…

В середине декабря Ронни Пина не без апломба заявил, что для ускорения розыска серийного убийцы, выбрасывающего тела жертв возле автострад, он подготовил официальный запрос в ФБР США с просьбой оказать консультационную помощь. К тому времени в центральном аппарате Бюро в Квонтико уже был создан и активно работал Вспомогательный отдел следственной поддержки, который в числе прочего занимался консультированием территориальных полицейских служб при розыске серийных преступников. Хотя «профилирование» пока ещё не стало широко известно, тем не менее об инновационной методике «построения поисковых психологических портретов» уже ходили легенды. Именно к этим легендам и апеллировал окружной прокурор, дескать, как привлечём психологов ФБР в помощь, они как применят свой фантастический метод, тут-то мы всех и разоблачим!

Буквально на следующий день — 19 декабря — антрополог Смитсоновского института Дуглас Юбелейкер передал в офис окружного прокурора важное сообщение. Он сумел идентифицировать останки, найденные 10 декабря в гравийном карьере. Они принадлежали Рошель Клиффорд, той самой женщине, которую детектив Декстрадо безуспешно искал начиная с мая и вплоть до своего увольнения из рядов полиции.

Юбелейкер, оценив состояние останков Рошель Клиффорд по весьма специфическим особенностям разрушения хрящей, сделал предположение о времени смерти женщины. По мнению специалиста, Клиффорд умерла более чем за 6 месяцев до того момента, как её бренное тело попало на секционный стол, если говорить более определённо — то в начале или середине мая.

Это открытие придало расследованию неожиданный тренд. К последней декаде декабря 1988 года детективы знали, что одна жертв серийного убийцы — Нэнси Пайва — была крепко связана с двумя мужчинами — адвокатом Кеннетом Понте и рецидивистом Фрэнки Пиной. Первый являлся работодателем Нэнси — она работала в его офисе неполный день, а второй был её сожителем. Но с обоими этими мужчинами была хорошо знакома и Рошель Клиффорд! Это установил детектив Декстрадо, так сказать, опытным путём, повстречав Рошель на улице в обществе Пины [упомянутая встреча в своём месте уже описана]. В этом не было ничего подозрительного до тех пор, пока Рошель Клиффорд оставалась жива, точнее, считалась живой. Но теперь, когда выяснилось, что женщина была убита предположительно тем же серийным убийцей, что и Нэнси Пайва, картина получалась очень подозрительной. В самом деле, только задумайтесь: две женщины, хорошо знакомые друг с другом и с двумя мужчинами, оказываются убиты одним серийным убийцей! Какова вероятность случайного совпадения? Вот то-то же…

Когда детективы CPCU взялись собирать информацию об адвокате, начались любопытные открытия. Выяснилось, что в августе 1988 года Понте неожиданно бросил все свои дела в Массачусетсе и уехал… во Флориду! Это довольно далеко — более чем за 1700 км! — совсем не ближний свет даже для мобильных американцев. И он не просто уехал отдыхать — Кенни купил в городке Порт-Ричи (Port-Richey) скромный домик, где и поселился. Во Флориде у него не было никаких дел — Понте не являлся членом адвокатской палаты штата и не мог оказывать там юридические услуги — но он просидел без дела почти два месяца. И также внезапно возвратился в Массачусетс 10 октября.

Как раз в те дни над головой сержанта-детектива Декстрадо стали сгущаться тучи, его отправили в повторный отпуск, после которого последовало комиссование по медицинским показаниям. Внезапный отъезд адвоката и столь же внезапное его возвращение выглядели весьма подозрительно — он как будто бы скрывался от некоей угрозы, а когда та миновала, возвратился обратно. Именно так лейтенант Роберт Джин, возглавлявший группу детективов при окружном прокуроре, расценил эту историю.

Побыв некоторое время в Нью-Бедфорде, адвокат неожиданно собрал вещички и вновь отчалил во флоридские туманные дали. И отъезд его странным образом совпал с опознаниями первых тел, проведёнными Дугласом Юбелейкером, напомним, 7 декабря 1988 года.

Однако это было отнюдь не всё!

Довольно быстро детективы CPCU узнали о весьма «мутной» истории, произошедшей 7 июня, участником которой стал адвокат Понте. В тот день энергичный юрист уединился в своём автомобиле в обществе некоей проститутки Джинн Калошис (Jeanne Kaloshis). Автомобиль был припаркован в тихом местечке между заброшенными постройками в Уэлд-сквер — это была локация, в которой местные проститутки предпочитали оказывать свои услуги, не покидая район «красных фонарей». Надо же было такому приключиться, что на стоявший с погашенными огнями автомобиль обратил внимание полицейский патруль. Полицейские приблизились, заговорили с сидевшими в салоне Понте и Калошис, разумеется, последнюю они сразу опознали, поскольку 28-летняя дамочка с немалым списком задержаний и неоднократным лечением наркотической зависимости была им хорошо известна.

Понте представился, показал своё удостоверение адвоката, заявил, что только что познакомился с Джинн и, вообще, не понимает, что происходит. Мол, бес попутал и всё такое… Патрульным не понравилась реакция адвоката, который явно казался напуганным, и они предложили ему разрешить им осмотреть его автомашину. Повод у них имелся шикарный — Джинн Калошис являлась наркоманкой и с большой вероятностью она, увидев приближающихся патрульных, могла «сбросить» наркотик в салоне машины Понте. Предположение о возможном «сбросе» опасного груза выглядело более чем обоснованным в том числе и потому, что в сумочке Калошис полицейские обнаружили целый пучок игл для шприцев, схваченный резинкой, но самого шприца там не оказалось. Впрочем, как и наркотиков. Логично было поискать и то, и другое в автомашине адвоката, согласитесь! Патрульные пообещали: если Понте станет категорически возражать против осмотра машины прямо на месте, то тогда они доставят её на полицейскую парковку и проведут обыск после получения ордера у судьи… В общем, Понте обмозговал предложение полицейских и решил отделаться, что называется, «малой кровью», а потому разрешил патрульным покопаться в машине.

Они и покопались! Наркотиков полицейские не нашли, зато обнаружили в «бардачке» пистолет. И у Понте не оказалось при себе лицензии на владение огнестрельным оружием. Неловко получилось, согласитесь… Адвокат расстроился, аж даже за сердце схватился, но потом взял себя в руки и бодро заверил патрульных, что поутру без промедления доставит в полицейский участок лицензию и квитанцию из магазина о приобретении данного пистолета. На том они и разошлись — патрульные отвезли Джинн Калошис в участок, дабы разбираться с нею далее, а Понте отправился к себе домой.

И всё вроде бы было хорошо, но… но на следующее утро Понте не привёз в полицию лицензию на владение огнестрельным оружием. И квитанцию из магазина тоже показать не захотел. Он вообще в полиции не появился.

Полицейские не стали ломать голову над тем, что предпринять далее, и поступили сугубо по закону. Помощник окружного прокурора выдвинул в отношении Понте обвинение в незаконном хранении оружия, и судья моментально, безо всяких колебаний обвинение отклонил, дело закрыл и наложил запрет на дальнейшее преследование Кенни. Почему? Ну, наверное, потому, что посчитал всю эту историю какой-то грязной полицейской комедией, призванной скомпрометировать уважаемого адвоката.

Таким образом, всё для Кеннета Понте закончилась тогда не просто хорошо, а по-настоящему прекрасно.

Однако к концу декабря 1988 года детективы CPCU установили кое-что такое, чего не знали полицейские Нью-Бедфорда летом. Джинн Калошис являлась хорошей подругой Рошель Клиффорд, женщины вместе проходили курс лечения от наркозависимости и одно время вместе снимали жильё!

Итак, если суммировать информацию, собранную детективами окружной прокуратуры в отношении Кеннета Понте к концу 1988 года, получалось следующее.

— Понте познакомился с Нэнси Пайвой, когда та обратилась к нему с просьбой представлять её интересы в деле о банкротстве. Адвокат вёл её дело, попутно эксплуатируя женщину, попавшую в зависимое от него положение — Пайва бесплатно [или почти бесплатно] убирала в его офисе и выполняла разнообразные мелкие поручения вроде отправки корреспонденции и тому подобного. Вполне возможно, что имела место и сексуальная эксплуатация, хотя данный тезис подкрепить фактами никто не мог — сама Нэнси о подобном никогда никому не говорила, а свидетелей неподобающего поведения адвоката детективы отыскать не смогли. Нэнси Пайва стала жертвой таинственного серийного убийцы, и адвокат Понте должен был рассматриваться в ряду подозреваемых.

— Адвокат также представлял интересы Рошель Клиффорд в деле о её якобы изнасиловании. Союз «якобы» употреблён не случайно — полиция не получала от женщины соответствующего заявления, о том, что Рошель стала жертвой сексуального нападения, было известно только со слов Кеннета Понте. И хотя женщина на словах вроде бы подтверждала сержанту Декстрадо факт изнасилования, тем не менее никаких документальных следов эта история не оставила. В своём месте об этом уже было сказано достаточно. Опираясь на информацию из агентурных источников, детективы окружной прокуратуры полагали, что истинная подоплёка отношений Понте и Клиффорд не имеет ничего общего с защитой интересов последней [а связана с хищением из дома адвоката]. Не подлежало сомнению, что Понте тесно общался с этой женщиной и проводил в её обществе много времени, строго говоря, он и сам это признавал. Рошель Клиффорд так же, как и Нэнси Пайва, стала жертвой таинственного серийного убийцы, и существование связи адвоката Понте с обеими жертвами превращало последнего в приоритетную цель расследования.

— Кеннет Понте владел незарегистрированным огнестрельным оружием, имел привычку держать пистолет в автомашине и угрожать им. Этот человек явно был склонен решать проблемы силой либо угрозой применения таковой, что свидетельствовало о низком самоконтроле и плохом управлении гневом.

— Понте был разведён, жил один и, судя по доступной правоохранительным органам информации, являлся завсегдатаем района «красных фонарей» в Уэлд-сквер. Его знали многие проститутки, которые воспринимали Понте как солидного и безопасного клиента. Подобное отношение позволяло ему увозить женщин, не привлекая внимания и не вызывая подозрений.

— Собирая информацию о Рошель Клиффорд, детективы не без удивления выяснили, что та во время лечения у стоматолога указала в качестве контактного телефона… номер домашнего телефона Кеннета Понте! Дантист не смог припомнить точную дату появления этой записи, но не сомневался в том, что сделал её в марте, то есть приблизительно за 1—1,5 месяца до исчезновения женщины. Полицейские считали, что в то время женщина жила в доме адвоката, хотя в этом месте следует отметить некоторую вольность подобного допущения. Сам по себе контактный номер телефона не доказывал факт проживания женщины по месту его установки, он лишь свидетельствовал о том, что Понте в то время регулярно встречался с Рошель и при встрече мог передать ей некую информацию от стоматолога, если бы таковая появилась.

Исходя из изложенного выше, окружной прокурор обратился в суд с просьбой снять запрет на преследование Понте и санкционировать обыск в офисе последнего и в доме, в котором адвокат жил до своего отъезда во Флориду. Прокурор добился желаемого, и 29 декабря такой обыск был проведён по всем правилам полицейской науки. В нём участвовали не только детективы и криминалисты, но также кинолог с овчаркой по кличке Сайрос (Syros), обученной находить мёртвые тела. Обыск проводился в полной тайне от прессы, но сам адвокат, разумеется, знал о том, что происходит [он находился во Флориде и при обыске не присутствовал].

Результат оказался так себе, можно сказать, никакой. Ни крови, ни спермы, ни порнографических фотографий, ни личных вещей, ни оружия — вообще ничего из того, что можно было бы использовать для предметного разговора в ходе допроса. История на этом, однако, не только не закончилась, но получила продолжение неожиданное и совершенно нежелательное для всех участников.

6 января 1989 года местная газета «Boston Herald» разместила статью журналиста Алана Левина (Alan Levin), в которой рассказывалось о подозрениях в отношении Кенни Понте и проведённом обыске. Но это было полбеды! Журналист сообщил читателям — и это, кстати, являлось чистой правдой! — что собака, обученная находить мёртвые тела, повела себя во время обыска офиса крайне подозрительно. Она улеглась на ковре перед рабочим столом адвоката, и хотя никаких следов крови ни на самом ковре, ни на полу не оказалось, её реакция заставляла подозревать самое нехорошее… По смыслу написанного можно было решить, что в офисе адвоката был убит человек и тело некоторое время лежало на ковре.

Между тем сообщать подобное в газетной статье было совершенно недопустимо! Реакция Сайроса, строго говоря, ничего не означала. Вернее, не так, правильнее сказать — никто не знал, что именно эта реакция означала. Собака ранее обучалась поиску наркотиков, затем её переучили таким образом, чтобы она могла находить разлагающуюся плоть. Ковёр в кабинете адвоката несколькими месяцами ранее чистился моющим средством, содержавшим аммиак, и хотя человеческое обоняние никакого запаха химчистки не ощущало, нельзя было утверждать, что собака также его не чувствует.

Тот, кто прочёл мои книги «История Гиены» и «Все грехи мира»[3], наверняка догадается, о чём автор сейчас заговорит. В «Истории Гиены» речь шла о том, что преступник имел некую физиологическую аномалию, вызывавшую необычную реакцию собак. Вывод о наличии у преступника физиологической аномалии выглядел вполне достоверно, поскольку запах человеческого тела индивидуален и определяется составом крови, который может оказаться отличающимся от нормы ввиду некоторых заболеваний [как наследственных, так и приобретённых]. А в книге «Все грехи мира» факт использования собак при расследовании преступлений объяснялся попытками задержания убийцы по горячим следам. В первых десятилетиях XX века жители сельской местности в Америке очень любили гоняться за преступниками с собаками. Строго говоря, они не видели разницы между охотой на енота, скунса, волка или негра-насильника. А упомянутая книга посвящена как раз событиям начала XX века.

В обеих книгах вопрос эффективности использования собак при расследовании запутанных преступлений поднимается неоднократно, причём в аспектах совершенно несхожих. И анализу сопутствующей проблематики уделено в этих книгах довольно много места. Пересказывать написанное вряд ли нужно, а уж цитировать самого себя вообще не «comme il faut», поэтому автор лишь тезисно напомнит собственную точку зрения на использование собак при криминалистическом исследовании места преступления и улик.

При разложении плоти умершего выделяется четыре газа, образующих сложную запаховую комбинацию, которую уверенно определяет даже человек. А человек, вообще-то, имеет довольно несовершенный комплекс обоняния [по разным оценкам обоняние человека примерно в 10 тысяч раз хуже обоняния собак, при этом следует иметь в виду, что женщины чувствуют запахи осреднённо в 10 раз лучше мужчин. Поэтому, если вы надели носки второй раз и думаете, что женщина этого не заметит, то… поверьте, она это заметит!]. Поэтому представляется вполне логичным обучить собаку поиску мёртвых тел — подобная идея не является антинаучной, а напротив, имеет под собой вполне достоверную научную базу. Но… и вот тут начинается самое сложное!

Дело в том, что на самом деле никто не знает, что именно чувствует собака и чем определяется её поведенческая реакция в ту или иную минуту. Из истории криминалистики мы знаем примеры поразительной эффективности собак-ищеек, решавших задачи, невероятные с точки зрения наших навыков и способностей. Однако проблема состоит в том, что на каждый случай эффективного использования собаки приходится 10—15 случаев неэффективного. Что бы ни искала собака — наркотики, мёртвые тела, взрывчатые вещества и прочее — она реагирует на большое число иных раздражителей. Каких? Например, течная сучка или молодой щенок — их запаховые сигналы сильно дезориентируют даже опытных ищеек, которые допускают неадекватные реакции.

Кинологи, разумеется, о таких деталях знают — в данном случае Ракитин никаких истин не открывает. Но именно по этой причине на реакцию собак полагаться нельзя в том случае, когда речь заходит о судьбе человека. Собака не может обличать человека и не должна этого делать! При этом использовать в следственной практике кинологов и их четвероногих помощников можно и нужно, вот только добытые с их помощью результаты требуют аккуратного к себе отношения. Реакция собаки должна рассматриваться как информация к размышлению, но не доказательство виновности или невиновности. И уж тем более информация о результатах работы собаки не должна становиться известной лицам посторонним, никак со следствием не связанным и потому неспособным к объективной оценке собранной информации.

В случае же с Кеннетом Понте правоохранительные органы допустили утечку весьма чувствительной информации, которая, попав в газету, привела к компрометации адвоката по несущественным причинам. Понте, судя по всему, являлся человеком не очень хорошим и с большими скелетами в шкафу, но статья Алана Левина бросала на него тень совершенно незаслуженно. Публиковать такое в газетах, конечно же, нельзя! В этом смысле, кстати, весьма показательна реакция кинолога, работавшего с Сайросом, который прямо во время обыска заявил присутствовавшим детективам, что хотя поведение его собаки довольно необычно и даже подозрительно, но на самом деле ничего не доказывает и не уличает владельца офиса в совершении убийства.

Адвокат Понте, узнав от друзей о статье в «Boston Herald», пришёл в бешенство [и его можно понять!]. Из своего дома в Порт-Ричи он позвонил лейтенанту Джину, командовавшему CPCU, и поговорил с ним весьма недружественно. Это если говорить мягко… По форме же разговор протекал в форме откровенных наездов и оскорблений, но если Понте был хотя и резок, но корректен, то лейтенант за словом в карман не лез. Поскольку конфликтная беседа произошла поздним вечером 6 января в пятницу, то лейтенант оказался нетрезв, что можно было бы объяснить концом утомительной рабочей недели, но… Но он нарушил одно из базовых правил оперработника — не вести значимые разговоры в состоянии алкогольного опьянения.

В результате получилось так, что в ответ на обоснованные вопросы и претензии адвоката начальник детективов окружного прокурора, используя обсценную лексику, несколько раз послал того в анатомически разные места и пожелал ему всякого. Причём кое-что пообещал проделать лично. Эта демонстрация «крутизны» могла бы выглядеть смешно и забавно, если бы только Кеннет Понте не подготовился соответствующим образом к телефонному разговору. В этом месте самые проницательные читатели наверняка уже догадались, что имеет в виду автор — адвокат записал состоявшийся разговор на диктофон, в результате чего получил замечательный материал, доказывающий предвзятое отношение детективов и их крайнюю бесцеремонность. Кеннет Понте искусно построил разговор, подтолкнув собеседника к весьма необдуманным и агрессивным заявлениям, не допустив при этом со своей стороны неосторожных высказываний. В общем, тут мы можем адвокату только поаплодировать — он очень ловко разыграл имевшиеся у него весьма скверные карты и сумел выжать из весьма неблагоприятной ситуации максимум возможных бонусов. Впоследствии Понте успешно использовал угрозу обнародования имевшейся в его распоряжении записи, хотя сообщая это сейчас, мы сильно забегаем вперёд.

Для полноты картины остаётся добавить ещё один любопытный штрих. Лейтенант Роберт Джин, судя по всему, не имел отношения к утечке информации. От кого Алан Левин услышал рассказ о необычном поведении овчарки Сайрос, неизвестно до сих пор, но соображения самого разного рода убеждают в том, что начальник группы детективов CPCU ничего ему об этом не рассказывал. Спустя несколько лет Роберт Джин под присягой заявлял, что никогда не разговаривал с Аланом Левиным и, наверное, это было правдой. Не существовало ни единой причины, по которой лейтенант мог бы оказаться заинтересован в разглашении обстоятельств обысков, которые, как написано выше, оказались совершенно безрезультатны. Надо было быть полным идиотом, чтобы о таком рассказывать журналистам, а у Роберта Джина со здравым смыслом всё было в полном порядке.

Но публикация в «Boston Herald» от 6 января оказалась не единственной в те дни неприятностью для окружной прокуратуры. Вообще, нельзя не признать того, что всё у окружного прокурора Ронни Пины в те дни и недели получалось как-то на редкость неудачно и коряво. Просто Человек-Авария какой-то!

В самом начале января стала развиваться совершенно скандальная история, связанная с преследованием младшей из дочерей Нэнси Пайвы. Напомним, убитая женщина имела двух дочерей — Джилл и Джолин — и последняя обучалась в старшей школе. Девочка стала объектом преследования по причине довольно неожиданной — одноклассники стали третировать её на том основании, что, согласно утверждению окружного прокурора, убитая мать Джолин являлась проституткой и употребляла наркотики. Ведь именно так Ронни Пина характеризовал жертв неизвестного «Убийцы с хайвея». Кстати, в отношении Нэнси Пайвы утверждения о занятии проституцией являлись как минимум необоснованными. Но сверстников такие пустяки интересовали мало, прокурор же сказал, так что стесняться нечего! Преследование одноклассников приняло совершенно недопустимый характер, и никто из педагогического состава школы не стал вмешиваться в ситуацию то ли по нежеланию, то ли ввиду отсутствия инструментов воздействия на подростков — не суть важно.

Джолин была вынуждена бросить школу, а её старшая сестра рассказала в выпуске местной радиостанции об имевшей место травле. Материал получил заметный резонанс, прямо во время эфира в студию звонили родственники других жертв и сообщали об аналогичных проблемах, возникших по месту их жительства и работы после того, как окружной прокурор в нескольких интервью и заявлениях сообщил прессе имена и фамилии жертв, сделав при этом акцент на их связь с районом Уэлд-сквер.

По общему мнению, главным виновником стигматизации родственников убитых стал именно окружной прокурор, чья неумеренная болтливость фактически скомпрометировала жертв жестоких преступлений. Звонившие в прямом эфире кричали: «Пине лучше заткнуться!» — и всё это выглядело не только очень эмоционально, но и убедительно.

Прокурору и впрямь было бы лучше заткнуться, но, как вы понимаете, это был человек, не умевший управлять своим вербальным фонтаном. У рок-группы «Альфа» есть песенка под названием «Я сделан из такого вещества», так вот прокурор Пина был сделан из вещества, не способного промолчать, когда промолчать нужно. Прокурор не придумал ничего умнее, как ввязаться в заочную полемику с дочерью убитой женщины. В обширном интервью, данном Джону Эллементу (John Ellement), репортёру газеты «The Globe», Рональд Пина в весьма высокопарных выражениях рассказал о том, что расследование убийств женщин, похищенных в Нью-Бедфорде, ведётся день и ночь и заняты этим делом не только детективы CPCU, но и лучшие сыскари округа Бристоль, собранные в особую группу числом 20 человек. О напряжённости их работы свидетельствовал тот факт, что все они не брали выходные дни на протяжении последних семи недель.

Всё это прозвучало солидно и многозначительно, однако позитивное впечатление от слов окружного прокурора не продлилось долго. Журналисты отыскали детектива Дилэйни, сначала включённого в группу из 20-ти оперативников, упомянутую прокурором в интервью, а затем исключённого из неё. Детектив дал весьма нелицеприятную характеристику того, как в офисе окружного прокурора организована работа, как определяются приоритеты, распределяются между детективами поручения, как принимаются решения по важным вопросам и оплачивается рабочее время. Дилэйни был довольно аккуратен в выражениях и в явной форме не обвинял окружного прокурора в злоупотреблениях, но общая тональность его рассказа оказалась весьма мрачной и совсем некомплиментарной.

Понятно, что вся эта история не добавила Рональду Пине симпатий жителей округа. Журналист Томас Кокли (Tom Coakley), анализируя в большой обзорной статье сложившуюся ситуацию, не без сарказма высказался в том смысле, что пребывание Ронни Пины на посту окружного прокурора превратилось в непрерывную череду скандалов. С этим утверждением спорить сложно — даже того, что изложено в этом очерке, достаточно для признания истинности высказанного журналистом суждения.

Впрочем, сейчас мы сильно уклонились в сторону от основной сюжетной линии. Хотя журналистские дрязги и политические интриги могут показаться до некоторой степени любопытными, всё же они имеют весьма опосредованное отношение к криминальной истории, находящейся в центре настоящего повествования.

Как же продвигалось расследование после идентификации первых останков Юбелейкером и ареста Нейла Андерсона?

В самом конце 1988 года — 26 декабря — было идентифицировано тело, найденное 8 ноября на съезде с автострады I-195 на шоссе Рид-роад. Оно принадлежало Деборе Гринлоу Перри ДиМелло (Debora Greenlaw Perry DeMello). Ей исполнилось 35 лет, Дебора являлась матерью троих детей — 15-летней дочери и двух сыновей [восьми и трёх лет]. Женщина имела за плечами весьма богатый опыт употребления наркотиков, к которым пристрастилась ещё в школьные годы. Фактически вся её взрослая жизнь представляла собой бесконечную череду лечения от наркозависимости и последующих срывов. Наркозависимость фактически превратила Дебору в инвалида, неспособного к созидательному труду, в её положении единственным доступным видом заработка являлась проституция.

Об исчезновении Деборы ДиМелло к концу декабря уже было известно, более того, эта женщина была включена в список потенциальных жертв серийного убийцы. Дело заключалось в том, что по приговору суда женщине было назначено три месяца общественных работ, срок которых стал отсчитываться с 18 июня. В какой-то момент Дебора прекратила появляться, и когда её стали разыскивать судебные маршалы, выяснилось, что никто толком не знал, где же она находится. Поскольку правонарушение Деборы не считалось тяжким [как и наказание], розыск женщины быстро заглох. Все были уверены, что Дебора рано или поздно попадёт либо опять в суд, либо в больницу — тогда-то ей и припомнят уклонение от исполнения милосердного судебного приговора.

Однако после того, как выяснилось, что Дебора мертва, вопрос о том, кто и когда видел её в последний раз, встал очень остро. Всех, кто мог хоть что-то сказать на сей счёт — старшего брата Уэйна (Wane), детей, соседей и подружек по «работе» в Уэлд-сквер — стали доставлять на допросы, а поскольку со времени исчезновения женщины минули почти полгода, свидетелям вспоминать было тяжко. Да и свидетели были, скажем прямо, так себе — под стать самой Деборе — эта публика не помнила, что перед обедом делала, а тут вопросы о событиях многомесячной давности…

Тем не менее после изнурительных допросов детективы сумели очертить приблизительные границы того интервала времени, когда исчезла Дебора. Это произошло 11 июля 1988 года либо позже, иначе говоря, в тот день женщину в последний раз видели живой.

Результат этот следовало признать весьма важным, поскольку полиция полагала, что ко второй декаде июля Фрэнки Пина, сожитель Нэнси Пайвы, уже находился в окружной тюрьме. Напомним, что Пина, подобно адвокату Понте, был знаком как с Нэнси Пайвой, так и с Рошель Клиффорд, то есть формально его следовало считать подозреваемым в той же степени, что и Понте. Но убийство Деборы ДиМелло как будто бы вычёркивало Фрэнки из числа потенциальных серийных убийц.

Именно по этой причине, вернее — в том числе и по этой! — вокруг адвоката и началась вся та свистопляска, что была описана чуть выше. На этом Фрэнки Пина мог бы и исчезнуть из настоящей истории, однако в высшей степени неожиданный кульбит не позволил этому случиться.

Что же произошло?

Как было отмечено в своём месте, вокруг трупа, найденного 8 ноября [то есть вокруг трупа Деборы ДиМелло], оказалось разбросано довольно много женской одежды и украшений. Часть предметов удалось связать с Нэнси Пайвой, более того, две дочери и родная сестра последней опознали их и подтвердили принадлежность пропавшей Нэнси [по этой причине труп, найденный 8 ноября, поначалу считали трупом Нэнси Пайвы]. Одному из детективов, привлечённому в помощь CPCU для работы по этому делу — Гонсалвесу — упомянутое обстоятельство не давало покоя, он считал, что убийца не мог хранить одежду жертв в своём доме ввиду опасности таких улик, но… но откуда же тогда он мог её доставать? Гонсалвес заподозрил, что убийца неоднократно приходил в апартамент Нэнси Пайвы — при её жизни или уже после убийства — и забирал вещи оттуда. То есть детектив в какой-то момент пришёл к тем же выводам, что и Джолин, младшая из дочерей Нэнси Пайвы, которая стала бояться оставаться в пустом жилище одна и в июле перебралась жить к старшей сестре.

Во время одного из разговоров с Джолин Пайвой в самом начале января 1989 года детектив Гонсалвес показал девочке фотографию Деборы ДиМелло. Никакой особой цели детектив не преследовал и поступил совершенно наобум, но каково же оказалось его изумление, когда Джолин опознала в Деборе одну из приятельниц матери! По её словам, женщина, изображённая на фотографии, бывала у них дома… Это неожиданное открытие добавляло к картине преступлений многое! Теперь получалось, что по меньшей мере три убитые женщины были знакомы друг с другом — Клиффорд, Пайва и ДиМелло! Соответственно и Фрэнки Пина должен был их знать.

Ободрённый этим открытием детектив решил уточнить, когда же именно Фрэнки был взят под стражу. И тут Гонсалвеса ожидало новое любопытное открытие. Летом 1988 года Фрэнки подозревался в скупке краденого, и первый его допрос был проведён 8 июля. Почему-то все были уверены, что сразу после него Пина был препровождён в окружную тюрьму, но Гонсалвес выяснил, что в действительности этого не случилось — тот был отпущен домой, пообещав явиться на следующий допрос 11 июля. Он и явился, но допрос не состоялся, и его опять отпустили. Допрос состоялся то ли 12, то 13 числа, и именно после него Пина отправился за решётку. Таким образом получалось, что мужчина мог убить Дебору ДиМелло.

То, что эти расчёты соответствуют истине, косвенно подтвердил сержант-детектив в отставке Декстрадо. Когда Гонсалвес встретился с ним и попросил припомнить обстоятельства, при которых тот узнал об исчезновении Нэнси Пайвы, Декстрадо заявил, что 10 июля увидел Фрэнки Пину, пытавшегося подать заявление об исчезновении сожительницы дежурному офицеру Департамента полиции. О событиях того дня написано в начале настоящего очерка, поэтому пересказывать их сейчас незачем. Но таким образом получалось, что Фрэнки действительно был взят под стражу во второй декаде июля, а не в первой [как ошибочно полагали детективы CPCU].

А потому вычёркивать его из списка подозреваемых не следовало. Напротив, Пина, если только он действительно являлся серийным убийцей, мог считать, что, подав 10 июля заявление в полицию об исчезновении сожительницы, он ловко отвёл от себя подозрения, и эта уверенность вполне могла подтолкнуть его к убийству Деборы ДиМелло на следующий день [или чуть позже, но до ареста].

Получалось, что никакого alibi у Фрэнки Пины не имелось. Хотя некоторое время детективы, занятые расследованием серийных убийств в округе Бристоль, придерживались иного мнения. Впрочем, до поры до времени Гонсалвес о своих открытиях помалкивал, предоставив коллегам возможность старательно собирать информацию против адвоката Понте.

7 января нового 1989 года — уже после того, как имя и фамилия подозреваемого в убийствах адвоката стали широко известны из газетных сообщений — наркоторговец Стивен Бобола (Stephen Bobola), проживавший в Нью-Бедфорде, якобы добровольно сообщил детективам Батлеру (Butler) и Грини (Greany) о том, что на протяжении нескольких лет — с осени 1984 года — систематически продавал кокаин Кенни Понте. Это заявление он сделал для того, чтобы исполнить гражданский долг и «помочь полиции обезвредить опасного убийцу». О достоверности подобной мотивации наркоторговца читатели могут поразмыслить сами. Разумеется, откровения Боболы имели некую предысторию, скрытую от современников и оставшуюся неизвестной потомкам, но для нас важно лишь то, что негативная информация об адвокате быстро сделалась предметом торга криминального мусора с полицией. Преступник, попавший по какой-либо причине в «кутузку» или в силу неких обстоятельств оказавшийся под угрозой судебного преследования, мог начать «сотрудничать с правоохранительными органами» и сообщать им то, что от него хотели бы услышать, а именно — компромат на Кенни Понте.

Такая ситуация была опасна во всех смыслах. Она не гарантировала того, что сообщаемые преступниками сведения будут правдивы, а потому правоохранительные органы могли оказаться объектом хитрого манипулирования. Но в тот момент никого в окружной прокуратуре такой пустяк не смущал.

Окружной прокурор посчитал, что адвокат должен стать приоритетной целью для разработки и в ближайшей перспективе расследование должно сосредоточиться именно на Кенни Понте. Поскольку с убийствами женщин его пока что связать было сложно, Ронни Пина принял решение «реанимировать» старое дело об угрозе опасным оружием. Да-да, то самое, которым ранее занимался уволенный в отставку детектив Джон Декстрадо.

Срочно был найден Роджер Свайр, тот самый бывший тюремный сиделец, которого Понте выследил с помощью Рошель Клиффорд, а затем избил, сжимая пистолет в руке. И мало того, что побил, так при этом пригрозил ещё и убить. Инцидент, напомним, произошёл 3 апреля 1988 года, о нём в начале очерка уже рассказывалось. Роджер с немалым удовольствием ответил на все вопросы детективов и помощника прокурора, подтвердил факт нападения и нанесения побоев, разумеется, упомянул о пистолете в руках обидчика. И, не остановившись на этом, принялся рассказывать о том, что к Понте следует присмотреться поближе, поскольку тот знает некоторых из пропавших женщин и, вообще, вокруг него много загадочных исчезновений и смертей. Свайра, разумеется, попросили назвать фамилии пропавших и убитых, но Роджер тут же заюлил и пустился в невнятные объяснения, из которых можно было понять, что сам он никого не знает, но слышал от тех, которые наверняка знают, что вокруг адвоката творятся делишки тёмные, поскольку совсем неясные, и это крайне опасно и подозрительно.

В общем, сказанное Свайром прозвучало крайне несерьёзно, но ввиду того, что он подтвердил факт нападения на себя любимого 3 апреля, историю эту можно было использовать для последующего давления на Понте.

Поэтому окружной прокурор Рональд Пина объявил о выдвижении в отношении Кеннета Понте официального обвинения в нападении, угрозе смертельным оружием и причинении телесных повреждений и анонсировал в ближайшее время заседание Большого жюри округа Бристоль, на котором обвинительный материал подлежал всестороннему анализу [Большое жюри — это не суд, это особая инстанция, не имеющая аналогов в отечественной правовой системе, которая призвана удостовериться в обоснованности и достаточности имеющегося у прокуратуры обвинительного материала с целью определения перспектив разбирательства в суде]. И действительно, такое заседание было назначено на 18 января 1989 года — небывалая скорость для американской юридической бюрократии, при которой от начала расследования до слушаний Большого жюри могут проходить месяцы.

Примечательно, что Роджер Свайр, явно приободрённый доброжелательным вниманием к собственной персоне, раздухарился и дал Морин Бойл, упоминавшейся ранее журналистке, отслеживавшей в своих публикациях ход расследования, весьма пространное интервью, в котором обрушился со всевозможными обвинениями на адвоката Понте. То, что Свайр сводил счёты с давним обидчиком, объяснить как-то можно, хотя такой способ и казался, мягко говоря, неосторожным, но почему Морин Бойл согласилась опубликовать говорильню Свайра — совершенно непонятно. Кеннет Понте вполне мог «притянуть за язык» как болтливого Свайра, так и журналистку, совершенно некритично отнёсшуюся к услышанному.

Роджер заявил, что Кеннет Понте был знаком со всеми женщинами, чьи тела были найдены возле дорог округа Бристоль [непонятной, правда, осталась природа столь необычной информированности рядового забулдыги]. Кроме того, Свайр рассказал, что адвокат знавал и иных жертв серийного убийцы, покуда ещё не установленных. Вот тут, конечно же, вопрос об осведомлённости Свайра прямо просился с языка, но… но Морин Бойл его почему-то не задала. Кроме того, Свайр заявил, что Понте не управляет собой и, вообще, очень опасен. Он разве что не назвал адвоката «серийным убийцей», но после всего сказанного это представлялось уже и не нужным. Следует иметь в виду, что все сентенции Роджера в адрес адвоката при их ближайшем рассмотрении выглядят довольно странно, поскольку знакомы они не были! Строго говоря, их конфликтная встреча 3 апреля 1988 года являлась первой и последней.

Объяснение странной смелости [и неосторожности] Роджера Свайра и Морин Бойл, повторившей сентенции 26-летнего мужчины с уголовным прошлым, скорее всего, кроется в том, что статья подобной тональности была заказана окружным прокурором Пиной. Не следует забывать, что тот немногим ранее дал эксклюзивное интервью Бойл, и журналистка, по-видимому, решила продемонстрировать лояльность окружной прокуратуре, взявшись за весьма деликатное дельце. Под «деликатным дельцем» автор понимает публичную дискредитацию адвоката Понте, ибо интервью Свайра — это в чистом виде диффамация.

Почему Морин Бойл решилась на подобную выходку? Наверное, потому, что прокурор Ронни Пина приватно заверил её, что бояться преследования со стороны адвоката ей не нужно — у того в ближайшее время появится столько проблем, что ему станет не до газетных сплетен.

И окружная прокуратура действительно весьма активно принялась создавать Кенни Понте проблемы.

Для начала было «реанимировано» старое дело о нападении на Роджера Свайра и угрозе оружием в отношении последнего. Инцидент, напомним, произошёл 3 апреля 1988 года, и на протяжении многих месяцев он никого не интересовал за исключением разве что детектива Декстрадо, который вышел на пенсию, так и не закончив расследование. Теперь же вокруг этого происшествия начался невиданный ажиотаж, расследование было закончено в течение недели, и окружная прокуратура вышла с обвинением в суд. Мы не знаем, как развивалась бы ситуация, если бы адвокат предпочёл остаться во Флориде и не приехал бы на заседание суда, назначенное на 18 января. В принципе, очень многие жители округа Бристоль пребывали в уверенности, что так и случится — Понте не станет совать голову в петлю и предпочтёт выжидать официальной экстрадиции из Флориды в Массачусетс — но такие ожидания не оправдались. Накануне заседания Кеннет возвратился в родные пенаты и на следующее утро в сопровождении адвоката Джои Харрингтона (Joe Harrington) явился в суд.

Заседание началось с внушительного заявления председательствующего судьи, который пожелал, чтобы всё, что в этом помещении будет сказано в ближайшие часы, осталось за закрытыми дверями, после чего потребовал от журналистов покинуть зал.

И надо ли удивляться тому, что уже через несколько часов произошедшее в ходе этого заседания вовсю обсуждалось ведущими всех местных радиостанций? И весь штат Массачусетс с искренним интересом вникал в подробности этого в высшей степени эпичного действа, которое если и было секретным, то совсем недолго. Может быть, два часа, может быть, ттри, но вряд ли больше…

Заседание 18 января началось с довольно эмоциональной эскапады Рэя Вири (Ray Veary), помощника окружного прокурора, считавшегося в те годы лучшим юристом на государственной службе в штате Массачусетс. Вири на этом заседании представлял прокуратуру. Он сделал заявление, из которого следовало, что отношения Рошель Клиффорд и Кеннета Понте выходили далеко за пределы должностных обязанностей адвоката, который использовал свой особый защищаемый Законом статус для грубейших нарушений этого самого Закона, оскорблений людей и их запугивания. Рассказав об инциденте, в ходе которого Понте грозил пистолетом Свайру, Вири подчеркнул, что адвокат применил в отношении потерпевшего силу, и притом объявил себя лицом, имеющим отношение к правоохранительным органам, хотя в действительности таковым не являлся. Напомним, что при появлении полицейского патруля Кенни Понте заявил, будто является помощником окружного шерифа, и в подтверждение своих слов предъявил латунный жетон, благодаря чему избежал задержания.

Упоминание о незаконной демонстрации жетона службы шерифа адвокат Харрингтон немедленно парировал, указав на то, что представитель прокуратуры вводит суд в заблуждение. Адвокат Кеннет Понте действительно является почётным помощником окружного шерифа, и соответствующий значок он получил из рук самого Дэвида Нелсона (David Nelson), шерифа округа Бристоль — по этой причине претензия Вири формально лишена всякого смысла. В ответ на это лучший юрист на государственной службе неожиданно потребовал, чтобы Понте «добровольно» сдал образцы волос и слюны для криминалистического исследования.

В контексте всего сказанного ранее это требование выглядело совершенно неожиданным. Адвокат Джои Харрингтон, даже не пытаясь разобраться в причине происходившего, моментально отклонил предложение Рэя Вири, заявив, что его клиент не будет играть по «нотам офиса прокурора». Однако Понте придерживался иной точки зрения, он, очевидно, полагал, что прокуратура действует наобум и биологические образцы ей вовсе не нужны — прокуратуре нужен его отказ для формального обоснования последующих действий. Поэтому Понте перебил своего защитника и согласился сдать волосы и слюну, заметив не без едкого сарказма, что Свайр не выдёргивал волосы из его головы, а сам он не плевался…

Тут же появился криминалист, который отобрал необходимые образцы. Во время этой процедуры все присутствовавшие в кабинете судьи не проронили ни слова, ни на секунду не переставая испепелять друг друга ненавидящими взглядами.

Едва криминалист со своими пластиковыми тубами вышел за дверь, как Рэй Вири выдвинул новое пожелание — теперь Понте должен был… раздеться и дать себя осмотреть. Вот тут от сарказма адвоката не осталось и следа! Он заорал в полный голос, что окружная прокуратура превратила процедуру прелиминарного судебного заседания в пародию на Правосудие и под видом разбирательства по одному предмету на самом деле пытается осуществить сбор улик по другому делу, не имея при этом юридических оснований и фактически действуя обманом. Адвокат заявил, что отзывает своё согласие на отбор биологических образцов, поскольку получено оно было обманом, и потребовал немедленно возвратить их ему. Тут вмешался судья и распорядился немедленно вернуть в кабинет ёмкости с биологическими образцами [что и было немедленно исполнено], после чего попросил представителя прокуратуры объяснить, что происходит и с какой целью прокуратура желает осмотреть тело ответчика, если инцидент произошёл девятью месяцами ранее и все возможные телесные повреждения давно исчезли.

Вири оказался вынужден сделать широкое отступление и весьма живописно рассказал об убийствах женщин, похищенных в Нью-Бедфорде, чьи тела потом находили возле автотрасс округа Бристоль. Помощник прокурора веско и весьма внушительно подчеркнул, что имеются основания подозревать причастность Кеннета Понте к этим преступлениям, в том числе и потому, что тот был лично знаком с некоторыми из жертв и их отношения выходили далеко за рамки деловых. Не остановившись на этом, помощник прокурора добавил, что Рошель Клиффорд, причастная к нападению Понте на Свайра, проживала в доме Понте. Этот примечательный факт прокуратуре сообщила мать Рошель, которая в свою очередь знала об этом со слов дочери, причём Рошель продиктовала матери домашний телефон Понте на случай срочного звонка. Кроме того, адвокат Понте по мнению окружной прокуратуры являлся человеком, видевшим Рошель Клиффорд в числе последних, женщина пропала без вести 3-го апреля либо вскоре после этой даты — как раз после инцидента, в ходе которого Понте напал на Свайра и нанёс тому телесные повреждения.

Это был очень интересный рассказ — и даже убедительный! — вот только к истине он имел отношение чуть менее, чем никакого. Дело заключалось в том, что мать Рошель Клиффорд не говорила ни работникам прокуратуры, ни детективам полиции ничего из того, что ей приписал Рэй Вири! И пропала Рошель Клиффорд отнюдь не 3-го апреля, не 4-го, и даже не 5-го… Напомним, что 27-го апреля её встретил на улице детектив-сержант Джон Декстрадо, и тогда Рошель находилась в обществе Фрэнки Пины! Непонятно, для чего помощник окружного прокурора соврал — ситуация в ходе заседания совершенно не требовала углубления в подобные детали.

Ошибочные заявления Рэя Вири могут иметь двоякое объяснение. Первое сводится к тому, что он оказался попросту не готов к предметному обсуждению обстоятельств серийных убийств, и необходимость дать быструю и исчерпывающую справку по этому делу застала его врасплох. Он банально запутался в обстоятельствах и датах и потому допустил, мягко говоря, «некоторую вольность» в их изложении. Кроме того, Вири мог вообще не знать о деталях работы Декстрадо и на этом основании ошибочно полагать, будто Рошель Клиффорд действительно исчезла в начале апреля минувшего года, хотя детективы, занятые работой по этому делу, разумеется, были осведомлены, что это не так.

Но есть и другое объяснение, более интригующее. Окружная прокуратура могла действительно считать, что Рошель Клиффорд проживала некоторое время в доме Понте, но информация об этом поступила вовсе не от её матери. И Вири это прекрасно знал, называя мать Рошель в качестве источника этих сведений, он умышленно «уводил» внимание Кеннета Понте от истинного информатора. Впоследствии сообщалось, что полицейские обнаружили стоматологическую карту Рошель Клиффорд, в которой в качестве контактного телефона был указан домашний телефон адвоката, но, помимо этой информации, могло быть ещё что-то, что побудило правоохранительные органы считать, будто Клиффорд проживала в доме Понте. Вопрос этот дискуссионный и не объяснённый до конца.

Несмотря на подробные объяснения Вири, судью услышанное не удовлетворило. Он заявил, что в рамках расследования одного уголовного дела недопустимо осуществлять сбор улик для другого, и потому постановил, что биологические образцы Кеннета Понте должны быть ему возвращены [что судебный маршал немедленно и проделал]. Продолжая далее, судья постановил, что ввиду непримиримых противоречий между утверждениями сторон он желает видеть и лично побеседовать с тем самым Свайром, на которого Понте нападал с пистолетом. И добавил, что находит очень странным отсутствие этого человека на заседании.

Такова общая фабула произошедшего 18 января 1989 года в самом кратком пересказе. Через несколько часов детали «закрытого» заседания уже вовсю обсуждались ведущими местных радиостанций, к которым вскоре примкнули репортёры массачусетских телеканалов. Их можно было понять — на глазах вырастала сенсация! Нынешние блогеры назвали бы подобный сюжет «жЫром», то есть материалом, дающий благодатную почву для троллинга, хайпа и всевозможного глумления. Правоохранительные органы впервые назвали человека, которого подозревали в серийных убийствах, и этот человек оказался далеко не рядовым жителем Нью-Бедфорда!

Совершенно очевидно, что утечку информации в средства массовой информации устроили представители правоохранительных органов. Кеннету Понте шумиха вокруг собственной персоны была не нужна ни под каким соусом. «Законники» открыто пытались давить на него, превращая в «токсичную» фигуру, от которой должны были отвернуться деловые партнёры, друзья и родственники — подобная изоляция призвана была резко уменьшить способность подозреваемого противостоять стороне обвинения. Несомненно, адвокат был в ярости, но ничего поделать не мог — он не управлял событиями, происходившими вокруг него! Тем более что это была не единственная плохая новость, связанная с его личностью и поведением.

На следующий день после заседания суда — 19 января — пресс-секретарь окружной прокуратуры Джим Мартин (Jim Martin) сообщил, что для предметного рассмотрения обвинений в отношении Понте будет собрано Большое жюри округа Бристоль. Произнеся эту многозначительную фразу, пресс-секретарь выдержал паузу и добавил, что предметом рассмотрения Большого жюри станут обвинительные материалы, не связанные с убийствами на территории округа Бристоль. Дополнение это имело много смыслов — на первый взгляд казалось, что Большое жюри должно было изучить доказательную базу по делу, связанному с нападением на Свайра, но если подумать хорошенько, то вывод можно было сделать и иной. Обвинения могли касаться неких инцидентов, которые прежде не предавались огласке — это могло быть приобретение и хранение наркотиков, нарушение законодательства в части правил оборота оружия, всевозможные скандалы с проститутками и тому подобное. Заявление Мартина было составлено в очень интересных выражениях, и сделано это было явно умышленно — окружной прокурор Пина явно желал поджарить оппонента «на медленном огне» и заставить того нервничать.

С целью усиления психоэмоционального давления на Понте работники прокуратуры в течение последующих дней организовали ещё одну якобы «утечку» информации. Дело было представлено так, будто несколько журналистов независимо друг от друга в один и тот же день — так совпало! — обратились в Департамент исправительных учреждений штата Содружество Массачусетса (Massachusetts Department of Correction) с просьбой предоставить справку о наличии или отсутствии судимости Кеннета Понте. Совпадения, конечно же, случаются, но в данном случае явно существовал кто-то, кто подкинул журналистам столь замечательную идею, и кто-то, кто рекомендовал руководству упомянутого департамента не пытаться скрывать частную информацию.

Задумка с подобным запросом была продуктивна в силу того, что адвокат Понте имел довольно грязное прошлое. В начале 1970-х годов, будучи в возрасте немного за 20, он неоднократно арестовывался за употребление героина, незаконное приобретение медицинских препаратов, отпускаемых по рецепту, и хранение марихуаны. Он дважды был судим и в первый раз отделался условным приговором, а во второй — отправился в дом с «небом в клетку» и к друзьям «в полоску» аж даже на три года! Правда, в тюрьме он пробыл три месяца — его удивительным образом освободили условно-досрочно в рамках программы по «разгрузке» мест лишения свободы. Освобождение было незаконным, поскольку в рамках той программы выйти на свободу могли те, кто отбыл более половины назначенного срока, однако случилось так, как случилось.

Далее стало только интереснее! Кенни продолжил обучение в университете, и в 1975 году губернатор Фрэнсис Сёрджент перед самым уходом со своего поста помиловал молодого юриста. Благодаря удивительной милости губернатора штата Понте выправил себе лицензию адвоката, хотя, как стало ясно в 1988 году по результатам полицейского расследования, от привычек своих не отказался — дружил с проститутками, употреблял наркотики, размахивал на улице пистолетом… У журналистов, разумеется, возникли вопросы насчёт того, как право ведения адвокатской деятельности может получить человек с уголовным прошлым? И как этот человек может получить из рук шерифа значок помощника этого самого шерифа? И как он заполучил в своё распоряжение пистолет, которым, не таясь, угрожал окружающим? И почему на протяжении многих месяцев никто не мог или не захотел разобраться с этой грязной историей?!

В январе 1989 года Сёрдженту уже шёл 74-й год — это такой возраст, когда можно смело ссылаться на слабость памяти, и никто никогда не посмеет подобную ссылку оспаривать. Когда журналисты добрались до бывшего губернатора и стали задавать неудобные вопросы о включении Понте в список лиц, рекомендованных Советом по помилованиям при губернаторе к этому самому помилованию, Сёрджент недоумённо развёл руками и дал объяснение, которое невозможно было ни подтвердить, ни опровергнуть. По его словам, был некий телефонный звонок… от какого-то важного парламентария… то ли парламента штата… то ли федерального… сенатора или конгрессмена — уже не припомнить… и этот уважаемый человек, фамилию которого припомнить совершенно невозможно, но он точно был очень уважаемый… так вот он убедительно попросил за Кеннета Понте… дескать, это хороший молодой человек и хорошо бы его помиловать… а зачем ломать жизнь хорошему молодому человеку, верно?

История получилась омерзительная! Всем было ясно, что сработали коррупционные связи, Кеннет Понте имел неких влиятельных заступников, возможно, таковым являлся сам Сёрджент, ведь не существовало никаких подтверждений того, что рассказ о телефонном звонке от некоего парламентария правдив — экс-губернатор мог выдумать его от первого слова до последнего!

В общем, окружная прокуратура, устроившая этот замечательный перфоманс, снабдила жителей Массачусетса внушительным объёмом информации к размышлению, хотя следует признать, что вытряхивание из шкафа этого грязного белья ничуть не способствовало доказательству причастности Кеннета Понте к серийным убийствам. Да и власти штата вся эта свистопляска изрядно компрометировала…

Но так получилось, что в то самое время, когда окружная прокуратура целенаправленно организовывала кампанию по дискредитации Кенни Понте и старательно набрасывала уголёк на вентилятор, сама следственная группа оказалась вовлечена в историю, которая «законников» совсем не красила. И произошло это с подачи окружного прокурора. Выше уже отмечалась странная склонность Рональда Пины к склокам и поискам внутренних врагов, и эта неприглядная черта его характера явственно проявилась в конце января 1989 года.

Итак, что же произошло?

Начать следует с истории, которая может показаться не имеющей прямого отношения к окружному прокурору, хотя и связанной с расследованием серийных убийств в округе Бристоль. В своём месте отмечалось, что окружной прокурор Пина для усиления следственной группы добился передачи из службы шерифа округа Бристоль и каждого территориального управления полиции двух-трёх детективов. Благодаря такому временному откомандированию расследованием серийных убийств занималась довольно большая — более 20-ти человек — межведомственная группа, в состав которой вошёл и детектив-сержант Алан Алвес. Об этом человеке было рассказано в самом начале настоящего очерка — Алвес явился тем детективом, что выезжал 2-го июля 1988 года на место обнаружения первого из найденных трупов. Повторим сформулированный тогда вывод — Алвес являлся очень толковым полицейским, делавшим свою небольшую карьеру не благодаря связям с нужными людьми, а вопреки их отсутствию.

В первых числах января 1989 года Алан ответил на довольно странный телефонный звонок, поначалу его возмутивший. Некий обладатель мужского голоса, не пожелавший представиться, позвонил на телефон, закреплённый за следственной группой, и довольно раздражённым голосом поинтересовался, почему полиция игнорирует версию ритуальных убийств женщин в округе Бристоль. Детектив не понял вопроса, поскольку никаких данных, указывающих на подобный тип убийств, в распоряжении группы не имелось. Алвес сначала попросил собеседника представиться, но поскольку звонивший проигнорировал обращение, поинтересовался, что тот имеет в виду, говоря о ритуальных убийствах. Неизвестный не без сарказма ответил, что возле каждого трупа убийца ставил крест. И неужели эта деталь не натолкнула детективов на размышления?… И поскольку Алвес озадаченно молчал, звонивший неожиданно расхохотался. Давясь смехом, он произнёс что-то вроде: «Вы не нашли крестов? Да вы, вообще, местность осматривали?!» И бросил трубку.

Алвес заподозрил, что с ним играют. Строго говоря, такое предположение лежит на поверхности — если человек знает, что непричастен к преступлениям, ему незачем скрывать свою личность, верно? Кроме того, детектив-сержант знал, что в каждом случае обнаружения трупов проводился тщательный осмотр местности и никаких крестов — по крайней мере в непосредственной близости от мёртвых тел — никто никогда не находил. Подумав, Алвес решил проигнорировать дурацкий звонок и пару дней старался о нём не думать.

Однако на третий день он сел в машину и отправился осматривать места обнаружения женских тел. Он испытал немалое потрясение, обнаружив в каждом из шести мест невысокий деревянный крест. Порой кресты были вкопаны буквально в двух-трёх метрах от того места, где лежал труп, порой несколько дальше — на удалении около 120-ти метров. Но не вызывало сомнения, что во всех шести случаях [а именно столько тел было обнаружено к началу 1989 года] место обнаружения трупа обозначалось крестом высотой около 50—60 см (2 фута). Все кресты были однотипны и изготовлены из одинакового деревянного профиля, в каждом случае перекладина была грубо прикручена к столбику одним саморезом. Не подлежало сомнению, что ко всем этим поделиям приложил руку один и тот же человек.

Алвес был обескуражен. Он предположил попытку грубой манипуляции. Вариантов того, что означали действия анонима, могло быть несколько, по крайней мере не менее двух основных:

— некий мифоман, не имеющий ни малейшего отношения к преступнику и серийным убийствам, издевается над правоохранительными органами, удовлетворяя таким вот странным образом собственное «эго» и повышая самооценку. Действия мифомана могут быть как обычной шуткой, так и злонамеренной попыткой создать помеху правосудию;

— серийный убийца, которого ищет следственная группа, решил направить розыск по ложному следу, для чего не поленился объехать места сброса трупов и вкопать самодельные кресты. Поскольку действия его остались правоохранительными органами не замеченными, он сделал телефонный звонок, намереваясь переместить фокус внимания следственной группы в нужное ему направление.

Детектив-сержант не стал выкапывать обнаруженные кресты, но сделал фотографии нескольких из них. Поперечное сечение планок, использованных при изготовлении крестов, он показал в нескольких строительных магазинах и не без удивления выяснил, что таковых в продаже не было и нет. Это был какой-то редкий профиль, который изготавливали в небольшом деревообрабатывающем цехе, и это открытие позволяло не только установить изготовителя, но и отследить его сбытовую сеть. Это открытие потенциально могло оказаться очень важным, поскольку давало шанс локализовать район, в котором изготовитель крестов покупал материал и, скорее всего, проживал.

Алвес был очень вдохновлён сделанным открытием и на ближайшей же планёрке в «ситуационном кабинете» следственной группы рассказал о проделанной работе. Его никто не перебивал, но речь сержанта была встречена крайне негативно. В это время внимание следственной группы было сконцентрировано на адвокате Понте, и всем было ясно, что Кенни, находившийся во Флориде, никак не мог втыкать в землю кресты на местах обнаружения тел в Массачусетсе.

Окружной прокурор Пина, присутствовавший на этом совещании, отчитал Алвеса, заявив, что его водят за нос некие душевнобольные, а детектив позволяет собой манипулировать. Прокурор, изображая из себя крупного криминального аналитика, каковым в действительности не являлся, заявил, что следственная группа не станет тратить время на всю эту чепуху, имея в виду информацию о крестах на местах обнаружения тел убитых женщин. Пина, конечно же, был неправ — в интересах следствия было бы установить личность звонившего и прояснить вопрос о его хорошей осведомлённости. Дело заключалось в том, что точные места обнаружения тел не раскрывались, и для того, чтобы правильно установить крест, следовало точно знать, где именно это делать. В любом случае инициативному шутнику — если только он действительно являлся шутником, а не убийцей — следовало подпортить настроение, дабы исключить повторение подобных фокусов в будущем.

Ронни Пина этого не понимал, поэтому сообщение сержанта Алвеса он приказал игнорировать.

На том же самом совещании произошёл ещё один неприятный инцидент, в ходе которого Алвес привлёк к себе недоброжелательное внимание окружного прокурора. Произошло это в ходе возникшей полемики о том, являются ли места обнаружения тел местами убийств. Детективы CPCU придерживались той точки зрения, что преступник привозил в лес тела мёртвых женщин, а вот Алвес заявил, что женщины не только были живы, но и занимались сексом с убийцей. И вообще, действия преступника определялись во многом сиюминутными побуждениями, и в лес он отправлялся изначально для уединения с проституткой, а вовсе не для совершения убийства.

Алвес довольно убедительно объяснил свою точку зрения, указав на то, что все тела располагались на ровных и сухих участках местности, и ни разу под трупом не была обнаружена ветка или ствол дерева. А между тем при сбрасывании мёртвого тела в лесистой местности в темное время суток оно должно было с большой вероятностью угодить в какую-либо ямку, или, наоборот, на кочку, под ним оказались бы ветки и прочее. Детективы принялись возражать Алвесу, но тот веско заметил, что, в отличие от спорщиков, выезжал для осмотра места обнаружения трупа… Эта фраза положила конец спору, все замолчали.

Слова Алвеса прозвучали как напоминание о тех недавних днях, когда окружная прокуратура слышать не желала о существовании серийного убийцы и даже устраивала закулисные козни сержанту Декстрадо за несогласие с этой точкой зрения. Разумеется, Ронни Пине не могло понравиться то, как детектив Алан Алвес противопоставляет себя коллегам, и прокурор, будучи человеком весьма злопамятным, запомнил не в меру самостоятельного полицейского.

Совсем скоро, буквально через пару дней, Алвес дал новый повод для недовольства собой. С середины ноября 1988 года по середину января 1989 года детективы, работавшие по делу «Убийцы с шоссе», не только израсходовали все деньги из фонда заработной платы CPCU, но и 170 тыс.$, выделенных по этой статье сверх лимита. Пина всегда гордился тем, что платит «своим» детективам значительно больше, чем они могли бы получить, будучи в штате любого полицейского департамента Массачусетса, но теперь необходимость «затянуть пояса» коснулась и его. В ходе обсуждения различных вариантов выхода из сложившегося положения был поднят вопрос об обоснованности выплат некоторым детективам, в частности Хосе Гонсалвесу (Jose Gonsalves) и Мэри Энн Дилл (Mary Ann Dill). Это были сотрудники полиции Нью-Бедфорда, откомандированные в оперативное подчинение межведомственной группы подобно тому, как был откомандирован Алан Алвес [служивший, напомним, в Департаменте полиции Фритауна]. Недельная часовая выработка Гонсалвеса и Дилл достигала 90 часов, то есть 15 часов в сутки при условии одного выходного дня. Алвес вполне обоснованно указал на то, что люди не могут работать по 15 часов в сутки на протяжении многих недель — это означает, что они либо спят на работе, либо кто-то в бухгалтерии им банально приписывает время.

Скандал получился знатный! Пина лично «вписался» в защиту упомянутых детективов, заявив, что те работают в паре и выполняют его особое поручение по опросу проституток в районе Уэлд-сквер в ночное время. Их рабочий день длился якобы до 5 часов утра — отсюда и огромная выработка. Однако это заявление начальника вызвало раздражение других детективов, которые предложили свои кандидатуры для ночных опросов. Полемика получилась не только острой, но и весьма скабрёзной.

Окружной прокурор оказался до такой степени разъярён поведением подчинённых ему детективов, что даже неофициально обратился к руководителю полицейского профсоюза с вопросом о возможности отказа от повышающего коэффициента при оплате сверхурочных. А профсоюзный лидер предостерёг его от подобного волюнтаризма, пообещав, что в случае нарушения условий контракта профсоюз подаст на окружного прокурора в суд. Выиграть подобный судебный процесс Пина не мог даже в самом оптимистичном для себя варианте.

Ситуация с недостатком денег в конце января сделалась до такой степени нетерпимой и тупиковой, что прокурор Пина, не видя выхода, позвонил губернатору Массачусетса Майклу Дукакису и попросил о помощи. Последнему следует отдать должное — тот немедленно распорядился выделить из резервного губернаторского фонда необходимые средства и поддерживать финансирование впредь. Нельзя не отметить того, что это один из немногих примеров того, как принадлежность Пины к Демпартии пошла на пользу делу.

Но далее произошло ещё кое-что, о чём необходимо упомянуть здесь и сейчас.

Сотрудники следственной группы на протяжении многих недель проводили систематические опросы женщин-преступниц, преимущественно проституток, содержавшихся в местах лишения свободы в Массачусетсе. Делалось это из тех весьма здравых соображений, что лица данной категории охотно обмениваются информацией и могут что-то знать о преступнике, совершающем серийные убийства в округе Бристоль. 23 января 1989 года детективы Кевин Батлер и Гарднер Грини, проводившие опросы женщин, содержавшихся в исправительном учреждении в городе Фрамингхэм (сокр. «MCI — Framingham», полное название «Massachusetts Correctional Institution — Framingham»), получили довольно любопытную информацию. Некая Хейди Кейтон (Heidi Caton), 30-летняя проститутка из Нью-Бедфорда, осуждённая на 1 год лишения свободы за сопротивление аресту, довольно много рассказала детективам о Кенни Понте, с которым была знакома больше шести лет, но затем заявила, что адвокат — это не тот человек, который им нужен.

Это было интересное начало, за которым последовало не менее интересное продолжение. По словам Кейтон, полиции следует обязательно отыскать человека со сломанным носом, который называет сам себя «боксёром в отставке» — этот парень очень опасен и склонен к насилию. Полицейские уже знали о некоем бывшем боксёре, избивавшем женщин из района Уэлд-сквер, и, кстати, Нейл Андерсон, арестованный 13 декабря, первоначально и считался этим самым боксёром [впоследствии, правда, выяснилось, что это не он, потерпевшие от побоев боксёра его не опознали, но зато опознали другие женщины, так что Андерсон в конечном итоге отправился за решётку]. Кейтон, однако, не ограничилась простым упоминанием бывшего боксёра и сообщила ценную информацию, до того неизвестную членам следственной группы. Женщина, по её словам, встречалась с этим человеком «раза четыре», однажды они занялись сексом, и он заплатил ей 40$, ещё пару раз она видела его на улице за рулём красно-чёрного пикапа. В последний же раз он пригласил её в свою машину, предложил заняться сексом, выехал за город в лесную зону и напал. Он сильно избил Хейди, угрожал ножом и оказался весьма убедителен в своём гневе, женщина была уверена, что не переживёт ближайшей ночи.

Этот человек был по-настоящему болен, по-видимому, у него случались провалы в памяти, поскольку каждый раз, встречаясь с Хейди, он вёл себя так, будто видел её в первый раз — спрашивал имя, называл себя, рассказывал что-то о себе… Быть может, он и врал в своих рассказах, но то, что он не помнил о прежних встречах, казалось несомненным. Именно этого парня, по мнению Хейди Кейтон, полиции и следовало искать.

23 января она сообщила детективам Батлеру и Грини кое-какую информацию, прежде неизвестную правоохранительным органам. Женщина хорошо описала автомобиль «бывшего боксёра» и добавила, что тот владеет небольшим бизнесом в городке Фэйрхевене (Fairhaven), расположенном по соседству с Нью-Бедфордом. Строго говоря, Фэйрхевен начинается сразу у его восточной границы. А кроме этих деталей Кейтон припомнила и другую — однажды «бывший боксёр» в её присутствии достал банковскую карточку, чтобы подойти к банкомату, и Хейди запомнила его фамилию «Грация» («Gracia») или что-то похожее на это слово.

Батлер и Грини во время большого совещания в ситуационной комнате сделали соответствующее объявление. Все присутствовавшие принялись живо обсуждать эту информацию, и общее мнение клонилось к тому, что обладателя сломанного носа и странной фамилии «Грация» следует отыскать. И посреди этого обсуждения детектив-сержант Алвес неожиданно заявил, что знает этого мужчину — зовут его Тони ДиГразиа (Tony DeGrazia), проживает он во Фритауне и ему 26 лет.

Прокурор Пина, присутствовавший на совещании, моментально перевёл разговор на другую тему, как будто бы не услышав слов Алвеса. Однако в тот же день он позвонил начальнику полиции Фритауна и предложил тому забрать «своих» детективов, прикомандированных к следственной группе, обратно во Фритаун. Свою странную просьбу окружной прокурор объяснил тем, что по имеющимся у него сведениям Алан Алвес передавал конфиденциальную информацию журналистам. С 1 февраля Алан Алвес и два других детектива, прикреплённые к межведомственной следственной группе, были выведены из её состава и вернулись к местам несения основной службы.

Ронни Пина постарался изгнать Алвеса без лишней огласки, но шила в мешке не утаишь, и слухи о неких проблемах среди занятых расследованием детективов пошли как круги по воде. Никто ничего толком объяснить не мог, и даже сам Алвес не вполне понимал, чем обусловлено поведение окружного прокурора. Много лет спустя он признавался в одном из интервью в том, что много размышлял на эту тему и пришёл к неутешительному выводу — Пина просто не хотел, чтобы фамилию ДиГразиа первым назвал человек, не связанный с прокурорскими детективами [то есть детективами из состава CPCU]. Если действительно ДиГразиа окажется серийным убийцей, то установить его личность должен не какой-то там сержант из Фритауна, а начальник следственной группы или даже сам окружной прокурор. Лавровый венок — штука хрупкая, на двоих поровну не делится!

Заканчивая рассказ об изгнании из следственной группы сержанта Алвеса, трудно удержаться от того, чтобы не сказать несколько слов об упомянутой чуть выше женщине-детективе Мэри Энн Дилл. Через несколько лет после описываемых событий — в марте 1995 года — эта дамочка засветилась в очень некрасивой и шумной истории, связанной с незаконным арестом. Автор спешит уточнить, что к серийным убийствам в округе Бристоль произошедшее отношения не имеет, поэтому фрагмент, выделенный пробелами, всякий читающий по слогам может смело пропустить — на общем понимании сюжета сие никак не скажется. Но история эта настолько интересна и показательна, что обойти сейчас её стороной значило бы обокрасть читателя [разумеется, метафорически].

Итак, что же произошло в 1995 году?

Началось всё с того, что полугодом ранее некий Дэвид Бакли (David Buckley), будучи задержан за незначительное правонарушение, сообщил патрульному полиции Рокленда вместо своих персональные данные другого лица. Он назвался Уилльямом Брэйди (William Brady) и, помимо имени, фамилии, даты рождения, номера карточки соцстраха, сообщил даже девичью фамилию матери, правда, с небольшой ошибкой в написании окончания, но эту ошибку можно было списать на невнятность речи и волнение. В общем, Бакли был отпущен, и на следующий день он в суд не явился. Ему грозил штраф в 20$, но из-за проявленного неуважения судья решил лично поговорить с провинившимся. Так появился ордер на арест Уилльяма Брэйди. Настоящий Уилльям Брэйди ничего об этом не знал, самое смешное, что никто из полиции не поспешил его разыскивать и арестовывать.

Проходили месяцы, и вот 4 марта 1995 года настоящий Уилльям Брэйди попал в поле зрения полицейского, который прибыл, кстати сказать, по ошибочному вызову. Патрульный перед отъездом спросил фамилию мужчины, вбил её в автомобильный лэп-топ и… увидел открытый ордер! Он надел наручники на обалдевшего бедолагу и доставил его в полицейский участок.

Далее начались чудеса в решете. Брэйди доказывал, что ни в чём не виновен и имеет место некая необъяснимая ошибка, просил разобраться, поскольку никто никогда его не задерживал и он никогда не сообщал полицейским свои персональные данные. Видимо, мужчина был настолько убедителен, что ему удалось смутить дежурного сержанта, который не поленился отыскать патрульного, задерживавшего Бакли [то есть фальшивого Брэйди] в сентябре 1994 года. Патрульный помнил эту историю и сообщил детальное описание внешности человека, назвавшегося «Брэйди», и озвученные приметы совершенно не соответствовали приметам Брэйди настоящего. Бакли, в частности, имел рост на 10 см выше и был довольно худ, а настоящий Брэйди, напротив, упитан. В общем, уже в первые часы после ареста появились обоснованные причины сомневаться в правильности лишения свободы.

Однако бедолагу никто не освободил. Он пробыл под замком чуть более двух суток! Самое отвратительное в поведении полицейских заключалось в том, что они не пустили к взятому под стражу человеку адвоката, нанятого его женой. Американские фильмы показывают могучих адвокатов, пинком ноги открывающих все двери в полицейских учреждениях, но по факту адвоката можно банально не пустить! Более того, полицейские так поговорили с адвокатом, что тот, выйдя из здания полицейского участка, заявил жене Брэйди о том, что в одностороннем порядке расторгает заключённый договор об оказании юридических услуг, после чего вернул полученный часом ранее аванс. Вы только представьте — адвокат вернул жене клиента полученные ранее деньги!

Впоследствии, кстати, так и не удалось выяснить, что именно полицейские сказали ему. По-видимому, имело место запугивание или, выражаясь иначе, шантаж… но если верить американским фильмам, шантажировать честного адвоката невозможно! В общем, история получилась зубодробительная. В конечном итоге Брэйди был освобождён после двух суток пребывания в камере, но отнюдь не по доброй воле руководства полиции, а по судебному приказу.

Он и его жена подали иск на Департамент полиции Рокленда, и в числе шести ответчиков была поименована Мэри Энн Дилл. Дамочка, получившая приказ начальника полиции разобраться в истории Дэвида Бакли, не стала тратить на это время, заявив ошибочно арестованному, что его голословные утверждения её не интересуют и тот будет находиться в камере так долго, как она посчитает нужным. В результате её действий, точнее, бездействия, бедолага пробыл под замком лишние 33 часа.

Остаётся добавить, что хотя суд и встал на сторону супругов Бакли и обязал Департамент полиции Рокленда выплатить истцам компенсацию в размере 30 тыс.$, сия неприятность мало отразилась на службе Мэри Энн Дилл в рядах полиции. Карьеру этой дамочки можно назвать вполне успешной, она дослужилась до чина лейтенанта и в 2007 году уже была старшей смены в международном аэропорту «Логан».

Вернёмся, впрочем, к событиям конца января 1989 года. 24-го числа адвокат Харрингтон обратился в окружной суд с ходатайством остановить рассмотрение дела Кеннета Понте на «неопределённый срок» («an indefinite continuance»). В качестве причины он указал недопустимый масштаб огласки дела в средствах массовой информации и огромное влияние общественных настроений на участников процесса. По мнению адвоката, это могло повлиять на непредвзятость правосудия и реализацию конституционного права подзащитного на беспристрастное и справедливое рассмотрение его дела в суде. По мнению Харрингтона, к рассмотрению дела будет лучше вернуться после того, как улягутся страсти.

Судья без долгих размышлений и объяснений прошение о приостановке процесса отклонил и… тут же постановил, что процесс приостанавливается, правда, не по той причине, на которой настаивал защитник. Судья неожиданно вернулся к попытке окружной прокуратуры отобрать у Кенни Понте биологические образцы и постановил, что прокурор Пина не имеет законного права требовать от ответчика предоставления образцов волос, слюны или крови, а может только сделать фотографии, причём только такие, которые предоставят обвинению возможность доказывать, что Понте являлся тем самым лицом, которое угрожало потерпевшему [то есть Свайру] пистолетом. Поскольку прокуратура могла оспорить это решение, судья постановил, что процесс будет остановлен на 30 дней, в течение которых сторона обвинения либо подаст апелляцию, либо не станет этого делать, и тогда дело просто будет находиться без движения. Довольно своеобразное решение, но оно оказалось в тот день не единственным! Другим своим решением судья распорядился предать гласности протокол заседания, прошедшего 18 января, поскольку держать его в секрете после того, как весь Массачусетс почти неделю обсуждал случившееся тогда, по меньшей мере глупо.

Нельзя не сказать о том, что Харрингтон и сам Понте не теряли времени даром и предпринимали кое-какие усилия по развенчиванию тех негативных сведений, что окружная прокуратура сливала в средства массовой информации. В конце января и в начале февраля в репортажах по местным радиоканалам и на телевидении появились комментарии, рисовавшую картину вокруг Кеннета Понте несколько в ином свете, нежели это делали правоохранительные органы. О чём идёт речь?

Один из нью-бедфордских риелторов рассказал, что отъезд Кеннета Понте во Флориду вовсе не являлся бегством — тот на протяжении довольно длительного времени говорил о намерении отправиться на юг. Некий инвестор в недвижимость хотел хорошо вложиться в землю во Флориде и нуждался в услугах компетентного юриста — таковым должен был стать как раз Понте. Бизнес-идея была весьма годной, поскольку во Флориде последние десятилетия дорожало всё — как земля, так и здания — поэтому Кенни Понте и планировал переезд на юг.

Роджер Свайр, из которого окружной прокурор старательно лепил образ несчастного бедолаги, незаслуженно обиженного злобным адвокатом-наркоманом, в декабре 1988 года вляпался в очень нехорошую историю. Вернее, потенциально нехорошую… Он попытался обворовать квартиру, а когда появилась проживавшая там 20-летняя девушка, приставил к её шее нож и забрал имевшиеся при ней деньги. Так кража превратилась в вооружённый грабёж. Свайру, уже привлекавшемуся ранее к уголовной ответственности, за подобное корячились серьёзные проблемы — от 10-ти лет и более в местах, где в окошке клетчатое небо, а друзья одеты в строгие полосатые френчи. Однако окружной прокуратуре был нужен Роджер Свайр с нимбом над головой, и помощники Ронни Пины взялись деятельно исправлять неловкую ситуацию, если, конечно же, вооружённое ограбление можно обозначать подобным эвфемизмом. Было достигнуто некое соглашение сторон, Свайр, не задумываясь, вернул награбленное и приплатил сверху, а потерпевшей было рекомендовано случившееся не вспоминать и быстренько куда-нибудь уехать.

Она так и поступила, в конце января её уже не могли отыскать ни журналисты, ни адвокат Харрингтон. Самое интересное заключалось в том, что окружная прокуратура по поводу случившегося хранила полное молчание и сообщение о нападении Свайра никак не комментировала. Если бы это была ложь, то Ронни Пина взорвался бы, подобно бешеному огурцу, так что в данном случае молчание окружного прокурора оказалось убедительнее тысячи слов. Однако в полицейской сводке факт задержания Свайра остался, так что концы спрятать не получилось! Воистину, неспроста в римском праве сформулирован постулат на все времена, гласящий: «Factum infectum fieri nequit» [бывшее нельзя объявить небывшим].

Другим весьма удачным ходом защитника Кенни Понте стало предложение сделать заявление для прессы, адресованное нью-бедфордским адвокатам. Адвокат — человек публичный, для него привлечение внимания к собственной персоне всегда и в любой обстановке является благом, так что особенно уговаривать никого не пришлось. Известны заявления по меньшей мере двух человек из числа юристов, не побоявшихся назвать себя друзьями Понте. В обоих заявлениях весьма здраво указывалось на то, что окружная прокуратура увлеклась компрометацией уважаемого человека на основании материалов многолетней давности, при этом исключая возможность осознания им допущенных ошибок и исправления. В добавок адвокат Томас Хант (Thomas Hunt) в интервью газете «Standard-Times’s» не без злого сарказма заметил, что окружной прокурор, запуская кампанию по дискредитации Кеннета Понте, избегает официального выдвижения обвинений в совершении серийных убийств, хотя и подразумевает его вину.

Другим весьма удачным способом парирования информационной атаки прокуратуры стало упоминание Харрингтоном того весьма неприятного для самолюбия Ронни Пины факта, что Понте являлся классным юристом и побеждал окружного прокурора в зале суда. И это была чистая правда — в 1980-х годах Понте доводилось сталкиваться с Пиной на профессиональной стезе, и адвокат оказывался на высоте, причём однажды он добился полного оправдания человека, обвинённого в убийстве ребёнка. Данное обстоятельство, совершенно неоспоримое, кстати, заставляло подозревать банальную месть неудачника, пытающегося использовать в своих интересах любую уязвимость более талантливого и удачливого оппонента.

Ронни Пина оказался в каком-то смысле заложником той довольно неловкой ситуации, которую сам же и создал. Сначала посредством активной информационной накачки у населения было создано впечатление того, что серийный убийца практически установлен — это плохиш Кенни Понте — но вместо его блистательного разоблачения окружная прокуратура почему-то топчется на месте, выдвигает какие-то второстепенные обвинения и даже биологические образцы взять не может, потому что судья не верит прокурору. Требовалось сделать что-то эмоциональное и блистательное, чтобы все поняли, кто в доме хозяин. Таковым хозяином в округе Бристоль должен был проявить себя прокурор Пина.

Он и проявил. Вполне ожидаемо Пина поднял ставки. 10-го февраля окружной прокурор во время очередной своей пресс-конференции с присущей ему помпой объявил о том, что намерен созвать Большое жюри для выдвижения официального обвинения Кеннета Понте в убийствах женщин, потрясших округ в минувшем году. Большое жюри в англо-американском праве не является судом и не подменяет суд — в задачу этого коллегиального органа, состоящего из выборных членов, входит изучение обвинительного материала и вынесение решения о его достаточности и убедительности для передачи дела в суд. Созыв Большого жюри практикуется по делам сложным, запутанным и обычно имеющим общественный резонанс. Решение Пины было призвано продемонстрировать жителям округа, что окружная прокуратура не зря ест свой хлеб и располагает весомыми данными, разоблачающими Понте. Ибо если таковых данных нет, то зачем собирать Большое жюри и позориться, верно?!

Сложно сказать, действительно ли окружной прокурор верил в виновность Понте или же банально сводил старые счёты в надежде пустить под откос карьеру ненавистного ему адвоката, успешно отбивавшего его обвинения в суде. В описываемое время — то есть в конце января-начале февраля 1989 года — официальная версия событий ещё не была сформулирована, и непонятно было, почему этот солидный адвокат в возрасте 38 лет вдруг начал убивать [Кенни родился 6 декабря 1949 года, так что ко времени убийства Рошель Клиффорд в начале мая 1988 года ему уже исполнилось 38 полных лет]. Даже консультанты ФБР, посещавшие Нью-Бедфорд и знакомившиеся с материалами дела, признавали, что Кенни Понте староват для серийного убийцы.

Чтобы придать подозрениям в адрес адвоката побольше убедительности и некую целостность, окружной прокурор в конце января на одном из рабочих заседаний озвучил версию, явно разработанную с участием его ближайших помощников из числа детективов CPCU. Схема событий, которые подтолкнули Понте к убийствам, выглядела в общем виде так: адвокат являлся наркоманом со стажем, но, будучи уже однажды помилованным, понимал, что разоблачение его тайного увлечения грозит отзывом лицензии и крахом карьеры. По этой причине он крайне внимательно относился к сохранению своего порока в абсолютной тайне. Ряд знакомых женщин были осведомлены о пристрастии Понте и, возможно, выступали в качестве курьеров, приносивших наркотики в дом Понте, хотя и без этого он имел свой канал приобретения кокаина. В какой-то момент, предположительно в апреле 1988 года, по причине ещё неизвестной что-то у Понте пошло не так… возможно, имел место «кидок» либо его самого, либо курьера с наркотиком, каковым, по-видимому, являлась Рошель Клиффорд. В общем, история нападения на Роджера Свайра изначально представляла собой попытку вернуть либо деньги, либо наркотик. Однако в дальнейшем ситуация стала выходить из-под контроля, и чем дальше, тем больше. Свайр обратился в полицию, проверкой инцидента занялся детектив Декстрадо, и сложно было предугадать, как поведёт себя Рошель, когда полиция возьмётся за неё всерьёз. В этой обстановке Кенни Понте принял решение «рубить концы» и полностью устранить угрозу того, что Рошель расскажет полицию правду о своих отношениях с адвокатом. Проделал он это самым радикальным способом, убив Клиффорд.

Однако логика событий подталкивала адвоката к тому, чтобы убрать не одного потенциально опасного свидетеля, а всех, кто мог бы сообщить полиции о кокаиновой зависимости Понте. В 1990-е годы в Питере подобную тактику обозначали словосочетанием «почистить поляну». Кенни очень старательно «почистил» вокруг себя, убив даже Нэнси Пайву, которая не являлась проституткой! Но Нэнси работала в офисе адвоката и была в курсе его тайных страстишек, что и обусловило её трагическую смерть. Причём Понте умышленно уводил будущее расследование в сторону, создавая видимость того, что преступления совершаются на сексуальной почве — для этого он раздевал убитых.

Надо сказать, что эта версия вызвала скепсис даже среди детективов, работавших над делом. Ряд детективов, прикомандированных к CPCU, но не являвшихся её сотрудниками [а потому свободных в высказывании мнений], оспорили «зачистку поляны» как нечто совершенно умозрительное. Фамилии некоторых из этих критиков известны — это Ричард Феррейра (Richard Ferreira), Гарднер Грини (Gardner Greany), Гэри Бэйрон (Gary Baron), все они из числа сотрудников уголовного розыска полиции Нью-Бедфорда.

Детективы оспаривали версию окружного прокурора и вполне здраво указали на то, что адвокату Понте убитые проститутки ничем не угрожали. Вообще ничем! Даже при наличии огромного желания они не могли угрожать его профессиональному реноме и материальному достатку. Даже если бы убитые женщины обвинили Кенни Понте в самых ужасных преступлениях вроде разрушения храма Соломона или убийства президента Кеннеди, сие не имело бы для уважаемого юриста никаких последствий. Ни один судья не позволил бы взять кровь Понте на анализ просто в силу корпоративной солидарности, и события января 1989 года прекрасно продемонстрировали, как подобная солидарность проявляется на практике. Ни один суд не принял бы во внимание свидетельские показания проституток, каждая из которых имела за плечами десятки приводов в полицию и судебных приговоров. Для чего их надо было убивать? Чтобы что?

Столкнувшись с обоснованными и вполне рациональными возражениями опытных детективов, прокурор немного видоизменил первоначальную версию. Он согласился с тем, что убитые женщины и впрямь угрозы для адвоката не представляли, но сам Понте этого не сознавал, а будучи параноиком, видел угрозу там, где её не существовало.

Этот логический выверт был даже хуже первоначального допущения о крайней жестокости адвоката. Кеннет Понте являлся, несомненно, человеком нехорошим, подлым и грубым, но с головой он точно дружил и параноиком не являлся. Одно то, что он приехал из Флориды на суд, красноречиво свидетельствовало о полном управлении собственной волевой сферой и хладнокровии. Никто из близко знавших Понте — в том числе и имевшие с ним дело проститутки! — ничего не сообщали о его подозрительности или неких «заскоках», обусловленных страхом преследования. Не была ему присуща и жестокость. Да, у него имелись проблемы с контролем гнева, он мог, что называется, «психануть», выйти из себя, но это присуще многим людям, и притом даже людям очень спокойным. Для того чтобы на протяжении четырёх или пяти месяцев методично убивать женщин [в феврале 1989 года считалось, что убито не менее шести женщин!] мало быть просто психованным.

В общем, окружной прокурор не находил поддержки своим идеям даже в непосредственном окружении, и это непонимание, безусловно, его крайне раздражало. Ронни Пина всегда был склонен затыкать рты несогласным, но после изгнания Алвеса и двух других детективов он явно опасался перегибать палку. Людей ввиду огромного размаха расследования и без того не хватало, между тем работу надо было кому-то делать!

Именно по причине отсутствия согласия внутри межведомственной следственной группы официальная версия долгое время не озвучивалась, и все обсуждения в средствах массовой информации, связанные с реконструкцией событий 1988 года, носили характер весьма общий. Обсуждать, строго говоря, было нечего!

Немногим выше была упомянута проститутка Хейди Кейтон, отбывавшая наказание в исправительном учреждении в Фрамингхэме, и работавшие с нею детективы межведомственной группы Кевин Батлер и Гарднер Грини. Кейтон рассказала им не только о подозрительном человеке с фамилией, похожей на слово «Грация», но и вывалила массу иной любопытной информации. По этой причине имеет смысл сказать несколько слов о сотрудничестве Хейди с полицией.

Кейтон настаивала на том, что близко знакома с Понте уже шесть лет. Они познакомились, когда женщине исполнилось 22 года, она была очень даже ничего, а кроме того, имела талант, который не определялся на глаз. У неё была лёгкая рука, и она отлично делала уколы! По её словам, Кенни был старый и опытный кокаинщик и, будучи человеком, хорошо знакомым со свойствами этого наркотика, он его не нюхал. Ибо употребление кокаина назально легко определяется по изменению слизистых оболочек. Кенни готовил водный раствор кокаина и вводил его подкожно в труднодоступных местах — между пальцами ног, на обратной стороне сгиба колена, в паховой области. Умение Хейди делать уколы быстро и безболезненно адвокат оценил по достоинству. Говоря о поведении Кенни в состоянии наркотического опьянения, Кейтон сообщала, что адвокат становился расслабленным и умиротворённым — он обычно смотрел порнофильмы в домашнем кинотеатре, женщина при этом сидела рядом, и ничего экстраординарного не происходило. Понте не интересовался хлыстами, наручниками, разного рода порками, связыванием и прочей садо-мазо мишурой и в целом был клиентом довольно спокойным и покладистым. С ним никогда никаких проблем не возникало. В каком-то смысле Хейди Кейтон, сама того не ведая, выступила адвокатом адвоката, уж извините автора за каламбур!

Зато Хейди назвала двух поставщиков наркотика, один из которых правоохранительным органам не был известен.

Но самым ценным в рассказах этой женщины — разумеется, за исключением фамилии, похожей на «Грация» — стало сообщение о слухах, циркулирующих среди находящихся в тюрьме женщин. По её словам, многие из них считают, будто исчезновения, имевшие место в 1988 году, связаны с изготовлением «снафф-порно», то есть такой порнопродукции, на которой запечатлеваются страдания и смерть объекта посягательства. Многие женщины, занимавшиеся оказанием интим-услуг за деньги, говорили, будто весной 1988 года в Нью-Бедфорде в районе Уэлд-сквер появились люди, предлагавшие щедрую плату за съёмку в порнофильме. И эта информация могла повернуть расследование в самом неожиданном направлении.

В своём месте нам придётся сказать несколько слов о развитии истории с пресловутым «снафф-порно» — развязка этой интриги окажется воистину неожиданной. Но именно в те зимние месяцы начавшегося 1989 года данное ответвление сюжета развития не получило. Детективы прокурора Пины так и не узнали, кто именно снимал смертельные видеоролики и где можно отыскать отснятый материал.

Если подвести в этом месте условный «промежуточный итог» полицейской работы, связанной с выявлением потенциальных жертв «Убийцы с хайвея», то по состоянию на середину января 1989 года ситуация выглядела следующим образом. Правоохранительные органы знали, что убиты по меньшей мере шесть женщин, чьи тела к тому времени были найдены и идентифицированы. Если их последовательно перечислить в порядке обнаружения тел, то список получался следующий: Дебра Медейрос (найдена 2 июля), Нэнси Пайва (30 июля), Дебора Гринлоу ДиМелло (8 ноября), Дон Мендес (29 ноября), Дебра Линн МакКоннелл (1 декабря) и Рошель Клиффорд Допьерала (10 декабря). В течение осенних месяцев и декабря 1988 года родственники и соседи сообщили о безвестном отсутствии ещё трёх женщин — Мэри Роуз Сантос, Сандры Ботельо и Робин Родс. Все они вели предосудительный образ жизни, принимали наркотики и не отказывались от оказания сексуальных услуг за деньги. В январе 1989 года к ним добавилась ещё пара фамилий — Мэрилин Кардоза Робертс (Marilyn Cardoza Roberts) и Кристин Монтейро (Christine Monteiro).

Первая формально не считалась проституткой, но, возможно, это было связано с тем, что её отец долгое время служил в полиции Нью-Бедфорда и бывшие сослуживцы попросту жалели его непутёвую дочь. Мэрилин Робертс уже исполнилось 36 лет, она имела немалый стаж употребления наркотиков и длинную историю безуспешной борьбы с этой пагубной привычкой. Женщина пропала в апреле 1988 года, затем в середине лета вроде бы появилась в городе и после этого опять пропала. Фактически о её местонахождении не было известно уже полгода.

Что же касается Кристины Монтейро, то информация на её счёт была немногим более детальной. Молодая женщина — ей исполнилось полных 19 лет — профессионально занималась проституцией и некоторое время употребляла наркотики. За ней числилась некоторая история незначительных правонарушений, в общей сложности четыре задержания, закончившиеся штрафами. В последний раз подруги видели Кристин в конце мая минувшего года. Монтейро хорошо знала другую женщину, пропавшую без вести — Сандру Ботельо. Они жили по соседству — буквально через дом — и много времени проводили вместе.

Могло ли быть совпадением то, что две подруги, жившие рядом и хорошо осведомлённые о секретах друг друга, пропали без вести? Мог ли один и тот же человек, убив одну из женщин, убить и вторую, дабы устранить хорошо осведомлённого свидетеля? Нельзя было не признавать того, что исчезновение подруг выглядело крайне подозрительно…

Из значимых событий начала 1989 года следует упомянуть в высшей степени неожиданную развязку с обвинением Кеннета Понте в незаконном владении оружием. Напомним: Джозеф Харрингтон, адвокат обвиняемого адвоката Понте, родной брат бывшего мэра Нью-Бедфорда и также широко известного адвоката Эдварда Харрингтона, подал судье 18 января 1989 года ходатайство о продлении суда на «неопределённый срок». Да-да, такое в США возможно! Джозеф Харрингтон исходил из того, что его подзащитный Кеннет Понте настолько скомпрометирован средствами массовой информации, что не может рассчитывать на беспристрастное решение суда. Это был хороший заход, и судья оценил глубокомысленную хитрость адвоката. Он принял воистину соломоново решение.

Судья постановил, что процесс не может быть приостановлен по заявленным защитой основаниям, но… он будет остановлен на то время, которое понадобится окружному прокурору для обжалования в суде запрета на получение образцов волос и слюны Кеннета Понте. И, подумав немного, судья добавил, что считает необходимым обнародовать протокол закрытых слушаний по обвинению Понте в незаконном владении оружием.

Это был, конечно же, феерический удар по выбранной окружной прокуратурой линии ведения следствия. И притом неожиданный! Судья фактически дал понять прокуратуре, что фокусы с выдвижением второстепенных обвинений, имеющих целью запутать подозреваемого в незначительных правонарушениях, в окружном суде не сработают. Переводя на понятный язык, посыл этот можно сформулировать так: если есть доказательная база по серьёзным делам — обвиняйте, а если таковой базы нет — не отвлекайте суд чепухой.

Окружной прокурор Пина, разумеется, не остановился — этот человек, судя по всему, вообще плохо останавливался! Однако теперь даже он понял, что затея с отправкой Кена Понте за решётку по мелкотравчатому обвинению в округе Бристоль не сработает.

Тогда Пина решил зайти с другой стороны. Он решил созвать Большое жюри округа и провести слушания по известным случаям убийств женщин из района Уэлд-сквер. В результате этих слушаний Большое жюри должно было сфокусироваться на Кеннете Понте и признать доказательную базу, собранную в отношении последнего, достаточной для рассмотрения дела в уголовном суде. Разумеется, изначально никто не станет обвинять Понте, всё случится как бы само собой, в процессе допроса свидетелей перед Большим жюри.

В этом месте следует сделать особое пояснение — Большое жюри не является судом и не решает вопрос виновности отдельных лиц. Большое жюри оценивает лишь полноту и достоверность свидетельских показаний! При этом лица, свидетельствующие перед ним, приводятся к присяге, и угроза наказания за лжесвидетельство является серьёзным инструментом давления на них.

Окружной прокурор, судя по его действиям, был очень зол на адвоката и потому решил пойти ва-банк. Это был очень серьёзный вызов Кеннету Понте, по результату этого столкновения последний должен будет либо отправиться в тюрьму до конца своих дней, либо… либо окружной прокурор при всём честном народе похоронит собственную карьеру! Дилемма выглядела именно так…

В конце февраля 1989 года прокурор Пина объявил о созыве специального Большого жюри округа Бристоль, которому предстояло подвергнуть ревизии следствие по фактам убийств проституток из района Уэлд-сквер и рассмотреть судебные перспективы обвинений в отношении некоторых подозрительных лиц. В члены жюри были предложены 45 кандидатов от всех общин округа Бристоль, при отборе 23 членов в его состав вошли только 7 жителей Нью-Бедфорда. Число женщин составило всего лишь 9, но в данном случае мы видим лишь игру случая, поскольку состав определялся случайным образом без обсуждения.

Большое специальное жюри округа Бристоль приступило к работе 2 марта 1989 года. Прокурор Пина в своём вступительном слове весьма живо и даже ярко рассказал о серийном преступнике, терроризировавшем женщин Нью-Бедфорда на протяжении 1988 года. Он предупредил, что представленные жюри данные будут касаться трёх или четырёх подозреваемых, по каждому из них имеются свои свидетели и своя группа детективов, разрабатывавшая этих людей.

Кеннет Понте, получивший повестку для дачи показаний Большому жюри, весь день 2 марта находился в здании суда, дожидаясь вызова. Его, впрочем, в тот день в зал заседаний так и не пригласили — прокурор явно намеревался помучить Кеннета длительным ожиданием. В конце дня Понте в сопровождении своего друга Дэниела Бранко (Daniel Branco) двинулся на парковку, чтобы уехать домой, но на выходе из здания суда дорогу ему преградила большая группа журналистов как местных, так и федеральных средств массовой информации. Группа эта насчитывала человек 30, если не больше, и обойти её или незаметно проскользнуть мимо Понте никак не мог. Ему пришлось врубиться в толпу журналистов, грубо расталкивая их плечами. Один из операторов, едва не уронивший видеокамеру, закричал в спину адвокату, дескать, осторожнее, это дорогая оптика, на что Понте поначалу не отреагировал. Но буквально через пару секунд дорогу ему загородил крупный репортёр, примерно такой же комплекции, как и тучный Понте, и адвокат в ярости отбросил его в сторону взмахом правой руки. При этом выкрикнул, обращаясь к следовавшему по пятам Бранко: «Давай просто уйдём отсюда, давай уйдём от этих опарышей подальше» («Just get away from me, just get away, Let’s get away from these maggots»).

Сцена эта оказалась заснята, и уже через считанные часы вся Америка могла видеть необузданный гнев адвоката, подозреваемого в серийных убийствах. Прокурор Пина, безусловно, рассчитывал на нервный срыв Понте, но он вряд ли надеялся на то, что случится это в первый же день работы Большого жюри, и притом на глазах всей страны! Более губительной для репутации выходки и придумать-то было нельзя!

Забавным было и то, что Понте, говоря о журналистах, назвал из «опарышами» («maggots»). Это сленговое словечко, используемое американскими морскими пехотинцами для обозначения всех «штафирок» — штатских, не служивших в Корпусе морской пехоты. Понте сам являлся точно таким же «опарышем», что и окружавшие его журналисты, в его устах это слово звучало бессмысленно и глупо. Вздорная выходка вечером 2 марта продемонстрировала всем, что Кеннет плохо владеет собой, эмоционально несдержан и, скажем прямо, довольно злобен.

Это был, конечно же, удар по репутации подозреваемого, причём удар крайне нежелательный для него в ту минуту. Прокурор Пина, вызывая Понте на заседания Большого жюри, несомненно, рассчитывал каким-то образом «раскачать» его психику и спровоцировать на необдуманные поступки и заявления — и вот в первый же день Понте делает ему такой подарок…

Ну что тут скажешь? Молодец…

Следует заметить, что подобная сцена в последующие дни повторялась ещё дважды, то есть Кеннет Понте выводов из собственного «прокола» не сделал и продолжал вести себя столь же несдержанно, как и прежде.

Как проходили заседания Большого жюри, и какой именно обвинительный материал представляла окружная прокуратура?

Следует сразу отметить сумбурность подачи материала, свидетели перескакивали, что называется, с пятого на десятое, из того, что они рассказывали, очень сложно было выстроить целостную картину. Вот краткий пересказ показаний, данных свидетелями в течение дня.

Несколько женщин, зарабатывавших деньги на Уэлд-сквер — речь идёт фактически о проститутках — дали показания о том, как выглядит процесс знакомства с потенциальным клиентом и дальнейшее взаимодействие с ним. Рассказы эти имели общий характер, и фамилии не назывались.

Далее был допрошен владелец магазина, в котором велась торговля порнолитературой и видеокассетами. Его магазин использовался также для встреч проституток с потенциальными клиентами.

После этого свидетельские показания дал Дональд Сантос, муж Мэри Роуз, одной из жертв «Убийцы с хайвея». Он рассказал о знакомстве с Кеннетом Понте, который был нанят для защиты их интересов в гражданском процессе, связанном с несчастным случаем. Сантос ничего плохого о Понте не сказал, напротив, он сообщил об активном участии адвоката в розысках Мэри Роуз после её исчезновения. Понте за свой счёт изготовил большую партию листовок с описанием внешности пропавшей и помогал их распространять на территории Нью-Бедфорда и других городов округа Бристоль.

Следующим свидетелем стала Фейт Аламейда (Faith Alameida), владелица ресторана в Нью-Бедфорде. Эта женщина была знакома по крайней мере с двумя жертвами «Убийцы с хайвея» — Нэнси Пайвой и Деброй МакКоннелл. Обе в разное время работали в её ресторане, первая в 1986 году, вторая — в 1987. Обеих пришлось уволить по одинаковым причинам — их дружки приходили в ресторан и задирали клиентов, которых обслуживали женщины.

Далее была вызвана проститутка, рассказавшая о нападении на неё некоего мужчины. Прокурор Пина, допрашивавший свидетельницу, предъявил ей ряд фотографий, на одной из которых женщина опознала обидчика. На этой фотографии, как пояснил прокурор членам жюри, изображён Тони ДиГразиа.

После неё свидетельское место заняла другая проститутка, рассказавшая во всём похожую историю. Снова последовало предъявление дюжины фотографий предполагаемых подозреваемых, из которых женщина выбрала ту, на которой был изображён Нейл Андерсон.

Затем перед жюри появился таксист Артур Голдблатт (Arthur Goldblatt), который признался в том, что снабжал адвоката Кеннета Понте наркотиками.

Он уступил место Вайолет Фарланд (Violet Farland), поведавшей о том, как Кеннет Понте разводил кокаин в воде и она вводила получившийся раствор в труднодоступные места на теле адвоката, в частности, с обратной стороны колена, между пальцами ног и в мошонку. Всё это звучало очень интересно и даже достоверно, но Фарланд, к огромной досаде прокурора Пины, допустила серьёзный «прокол». На вопрос о времени последней встречи с адвокатом, во время которой женщина вводила ему наркотик, свидетельница заявила, что таковая имела место тремя месяцами ранее, то есть в начале декабря минувшего года. Но Понте в то время находился во Флориде, что очень легко доказывалось.

После Фарланд перед Большим жюри появился некий Стивен Бобола (Stephen Bobola). Этот человек утверждал, что является торговцем наркотиками и в числе его клиентов был Кен Понте. Понятно, что за такого рода признание Бобола получил от окружного прокурора иммунитет от преследования, но не являлось ли предоставление такого иммунитета своеобразным подкупом свидетеля?

Даже из такого предельно краткого пересказа свидетельских показаний можно видеть, как много информации вываливалось в уши членов жюри. Последние вели записи, дабы лучше контролировать ход заседаний и припомнить при необходимости детали услышанного, но даже собственноручно сделанные записи в блокноте вряд ли могли внести порядок и внутреннюю логику туда, где их не было изначально. Это был информационный хаос, заполненный никак не связанными между собой десятками фамилий, дат, адресов и событий, о существовании которых члены жюри прежде не подозревали.

Читая стенограмму заседаний специального Большого жюри, трудно отделаться от подозрения об умышленной перегрузке членов жюри второстепенной и избыточной информацией. Складывается ощущение, что окружной прокурор, не имея вообще никаких серьёзных улик против подозреваемых, решил запутать членов жюри валом многозначительных, но по сути бесполезных сведений. Ронни Пина создавал иллюзию мощной и изобильной аргументации, но по существу свои подозрения ничем не аргументировал. Трудно сказать, понимали ли это сами члены жюри, несомненно, они были дезориентированы валом всевозможной «чернухи» из жизни социального дна, но помимо сплетен, окружная прокуратура никакими изобличающими материалами не располагала.

7 марта 1989 года прокурор Ронни Пина не без апломба заявил членам Большого жюри, что намерен сегодня закончить «первую фазу слушаний». Надо сказать, что упоминание о «первой фазе», за которой по смыслу должна была последовать «вторая», а может быть, и «третья», неприятно поразило всех следивших за работой специального Большого жюри. Стало ясно, что никаких ограничений по времени Ронни Пина перед собой не ставит и будет тянуть эту волынку столь долго, сколько пожелает.

Последним аккордом, призванным поставить точку в конце «первой фазы слушаний», стал допрос Кеннета Понте. Адвокат, являвшийся в здание суда по повестке каждый день со 2 марта, наконец-таки предстал пред светлые очи 23-х заседателей. Заняв свидетельское место и ответив на установочные вопросы, связанные с идентификацией его личности и местом работы, Понте объявил, что намерен воспользоваться Пятой поправкой Конституции США и не желает свидетельствовать по делу, ответчиком по которому может стать.

Можно не сомневаться, что именно на такой ответ прокурор и рассчитывал! Кеннет показал, что не желает сотрудничать со следствием и не хочет помочь прокуратуре очистить собственное имя от подозрений. Он боится вопросов и ему есть, что скрывать, не так ли?!

Чтобы выжать из сложившейся ситуации максимум возможного, прокурор Пина заявил о невозможности в случае Понте прибегнуть к защите, предусмотренной Пятой поправкой. Для обоснования этого тезиса прокурор запросил конфиденциальную встречу с судьёй, председательствовавшим в Большом жюри. На встречу был приглашён Джо Харрингтон, адвокат Понте. Беседа за закрытыми дверями продлилась около 10 минут, после чего председатель жюри объявил о невозможности допроса Кеннета Понте.

Далее прокурор сообщил членам жюри, что представление обвинительного материала на этом целесообразно приостановить, дабы вернуться к нему в последующем. Таким образом, «первая фаза» работы специального Большого жюри закончилась без вынесения вердикта и вообще без обсуждения оного. Всё это выглядело очень странно, за период со 2 по 7 марта были заслушаны в общей сложности 21 свидетель, которые сообщили массу всевозможных сведений о криминогенной обстановке в Нью-Бедфорде… и ничего не последовало.

При этом окружной прокурор выглядел чрезвычайно довольным и вёл себя как человек, имеющий тайный и никому не понятный план.

На следующий день — то есть 8 марта 1989 года, Пина на пресс-конференции, посвящённой результатам работы Большого жюри, многозначительно проговорил: «Мы ближе к разгадке, чем были раньше. В частности, у нас есть два подозреваемых, над которыми нужно много работать.» («We’re closer than we were before. There are two suspects in particular that need a lot of workwo suspects in particular that need a lot of work». )

В те же самые дни начала марта детективы Хосе Гонсалвес и Мэри Энн Дилл, занимавшиеся вербовкой осведомителей среди проституток в районе Уэлд-сквер, сообщили окружному прокурору о получении конфиденциальной информации о новом подозреваемом. Это был человек, ранее не попадавший в поле зрения следственной группы. Звали его Джеймс Бейкер, он проживал в городке Тивертон, штат Род-Айленд, на самой его границе с Массачусетсом. Расстояние от дома Бейкера до Уэлд-сквер не превышало 20 км. По роду своих занятий этот человек являлся «синим воротничком», будучи хорошим механиком, он занимался ремонтом двигателей внутреннего сгорания — яхтенных, автомобильных, мотоциклетных. Однако душевная страсть, или, если угодно, внутренняя потребность, влекла его совсем в другую сторону.

Бейкер являлся эталонным образчиком «правого человека», то есть такого типа людей, которые склонны поучать других всевозможным добродетелям и призывать слушателей к исправлению пороков. «Правый человек» — это вовсе не религиозный фанатик, его наставления очень часто к религии отношения не имеют или имеют самое минимальное. На первый взгляд — это зануда, изводящий окружающих людей и зависимых от него родственников своими нравоучениями, но в действительности подобные персонажи отнюдь не безобидны. Для них сострадание и желание помочь являются лишь ширмой для завоевания доверия и авторитета. Добившись того и другого, лица этой категории почти всегда начинают злоупотреблять добрыми чувствами и нередко переходят к насилию. С ними невозможно спорить, и возражение они воспринимают как личное оскорбление.

Хотя на первый взгляд Джеймс Бейкер производил впечатление внимательного и участливого человека, в действительности с этим парнем всё было не так просто. Взяв в свою машину проститутку, он заводил участливый и даже сострадательный разговор: что случилось в твоей жизни? как ты оказалась на улице? есть ли у тебя дети? что они скажут о своей матери, когда вырастут? Он выслушивал ответы, кивал, демонстрировал готовность помочь… Он мог привезти женщину в придорожное кафе и накормить её, покупал ей кофе, шёл в магазин и покупал подарок её ребёнку, разумеется, совершенно ничтожный, копеечный, но тем не менее выглядело это очень великодушно и чистосердечно. Однако у этого приторного великодушия и внимания имелась оборотная сторона, совсем не такая приятная и милая. Если женщина выражала несогласие со словами Бейкера или просто проявляла невнимание к его болтовне, он обижался и… хватал женщину за горло.

Осведомители Гонсалвеса и Дилл, рассказывая о проделках этого парня, выражались примерно так: Бейкер, конечно же, хороший парень, но ровно до того мгновения, пока он схватит тебя за горло. После этого мнение о нём меняется на прямо противоположное.

Одна из женщин-информаторов сообщила Хосе Гонсалвесу и Мари Энн Дилл, что бывала в доме Бейкера и видела там документы по крайней мере двух пропавших без вести женщин. Каких именно, информатор за давностью не помнила, но клялась, будто их имена и фамилии числились списке известных на тот момент жертв серийного убийцы.

И что можно было думать о подобном сообщении?

Окружной прокурор с интересом отнёсся к сообщению о новом кандидате в «Убийцы с автострады» и распорядился продолжать вести оперативную разработку подозреваемого и дальше. Бейкер был нужен Ронни Пине, так сказать, для массовки, для возможной в будущем демонстрации активности расследования, хотя в те дни окружной прокурор не верил в виновность этого человека. Пина считал, что серийный убийца уже найден — это Кен Понте.

На протяжении нескольких последующих недель в расследовании, возглавляемом Ронни Пиной, ничего значимого не происходило. Шла тихая подковёрная возня и работа с агентурой, которая должна была теоретически вывести на ценных свидетелей, но новости подоспели, откуда не ждали.

В этом месте следует отметить то, что с приходом в Массачусетс тёплых деньков полиция штата приступила к планомерному обследованию дорог округа Бристоль с использованием служебных собак. В зимнее время такие вылазки осуществлялись эпизодически, лишь в тёплые дни, когда температура воздуха поднималась выше нуля градусов. В середине марта пришло время методичной работы. Поскольку список без вести отсутствующих женщин к тому времени был довольно велик и превышал два десятка фамилий, существовала некоторая вероятность отыскать новые трупы. Кроме того, служебным собакам требовалась тренировка, и выезд на местность в этом отношении являлся отличным поводом. Работы эти велись без фанатизма — с середины марта пара кинологов с собаками выезжали на местность и прочёсывали участки территории вдоль крупных дорог по обе стороны от полотна. В день проходили по 5—6 км, после чего усаживались в машины и возвращались на базу.

И вот 28 марта во время планового обследования территории, прилегавшей к автостраде I-140, служебная собака — это была овчарка Джози, уже упоминавшаяся в этом очерке — подала сигнал, соответствовавший обнаружению трупа. При визуальном осмотре небольшой лощины на удалении буквально 7,5 метров от шоссейного полотна в ней были найдены человеческие кости, замаскированные небольшим слоем грунта, гнилой листвой и несколькими ветками. По незначительным остаткам мягких тканей стало ясно, что найдены останки годичной или около того давности, во всяком случае, тело явно пробыло на этом месте всю зиму. Осмотр прилегающей территории привёл к обнаружению сильно повреждённых влагой джинсов с застёжкой на «женскую» сторону, однотонной чёрной футболки и светло-серой трикотажной куртки с капюшоном. Помимо упомянутых предметов, были найдены и мелкие женские аксессуары — пудреница со сломанной крышкой, дешёвое латунное колечко и прочее. Все эти предметы находились в разных направлениях от трупа, казалось, будто некто попросту разбрасывал их в разные стороны.

Этот участок дороги в январе уже осматривался ищейкой по кличке Сирос, собака тогда останков не нашла, хотя они — в этом сомнений почти не было — уже находились в импровизированной могиле. Разумеется, кинологам был задан вопрос о том, насколько полезна была их работа в зимнее время. Специалистам пришлось объяснять репортёрам, что в холодное время года, при наличии снежного покрова, около нулевых или отрицательных температурах и низкой влажности воздуха эффективность работы поисковых собак резко снижается. Именно поэтому останки, не замеченные собакой в январе, были найдены в конце марта.

Обнаруженные останки были перевезены в криминалистическую лабораторию штата, где были приняты в работу безотлагательно. В течение последующих 12 часов с них были удалены остатки плоти [таковых было совсем немного], в результате чего в распоряжении судебных антропологов оказался полный женский скелет [его половая принадлежность легко определялась по строению костей]. Кроме того, наличие верхней и нижней челюстей позволяло надеяться на опознание останков по стоматологической карте.

Спустя сутки с момента обнаружения останков судебные медики сообщили о предварительном их опознании — кости принадлежали Робин Родс (Robin Rhodes), обычно представлявшейся уменьшительным именем «Бобби» («Bobbie»). Эта 30-летняя женщина формально не считалась проституткой, но употребляла наркотики, что автоматически приводило к широкому кругу подозрительных и опасных знакомств. Робин воспитывала 4-летнюю дочь и на момент исчезновения не имела работы. В списке без вести отсутствующих женщин, который составили детективы Ронни Пины, эта женщина значилась в числе первых — считалось, что в последний раз её видели в марте или начале апреля минувшего 1988 года.

К концу марта 1989 года правоохранительные органы уже знали, что Робин Родс поддерживала весьма дружеские отношения с Кенни Понте. Прокуратура имела хорошего свидетеля — это был владелец ресторана в Нью-Бедфорде — утверждавшего, что адвокат приезжал с «Бобби» в его заведение и с нею же уезжал. В этом отношении обнаружение останков оказалось очень кстати, поскольку правоохранительные органы теперь могли с полным основанием утверждать, что подозрительный адвокат водил короткое знакомство с ещё одной женщиной из списка жертв «Убийцы с хайвея».

Однако это было ещё не всё! «Бобби» Родс дружила с Мэри Роуз Сантос и её мужем Дональдом. А Мэри Роуз Сантос являлась ещё одной предполагаемой жертвой таинственного серийного убийцы, она исчезла 16 июля 1988 года. Вполне возможно, «Бобби» была знакома и с иными жертвами «Убийцы с хайвея», просто до поры до времени связи эти оставались неизвестны правоохранительным органам ввиду трудностей отслеживания таковых. Казалось очень вероятным, что жертвы таинственного преступника и в самом деле были знакомы друг с другом и тот методично преследовал женщин из одной или нескольких дружеских компаний.

Обнаружение 28 марта человеческих останков и их быстрая идентификация не остались незамеченными средствами массовой информации. Газеты, радио и телевидение дали соответствующую информацию, и эти сообщения вновь привлекли внимание общественности к событиям в округе Бристоль. Журналисты подчёркивали высокую активность правоохранительных органов и масштабность привлечённых к поискам серийного убийцы сил и средств. Криминальные репортёры сходились в том, что штат Массачусетс не жил в столь нервной обстановке со времён розыска «Бостонского душителя», то есть более четверти века.

В этой нервной обстановке произошло новое волнующее во всех смыслах событие — 31 марта двое мальчишек, бродивших по обочине шоссе I-88 в районе Уэстпорт, обнаружили ещё один человеческий скелет!

Такого не ожидал никто, время, казалось, ускорилось, и события стали разворачиваться с неожиданной быстротой!

Труп, вернее, кости с незначительными фрагментами мягких тканей на них, был лишён одежды, и таковую отыскать не удалось. Судя по далеко зашедшему разрушению тела, оно находилось на открытом воздухе много месяцев, возможно, с осени или даже лета минувшего года. Тело было оставлено в кустах в непосредственной близости от проезжей части шоссе I-88, буквально в 7—8 метрах. Никаких особых мер по сокрытию тела вроде углубления естественной ложбины или засыпания землёй преступник не предпринял. В целом же место обнаружения останков полностью соответствовало тому, как «Убийца с хайвея» избавлялся от трупов жертв прежде.

Место обнаружения останков находилось гораздо южнее тех районов, где локализовались точки «сброса» обнаруженных ранее жертв. У шоссе I-88 преступник тела жертв ранее вообще не оставлял. То, что преступник вывез очередной труп на юг, и притом по трассе, которой ранее не пользовался, красноречиво свидетельствовало о расширении района его активности. Подобное увеличение «транспортного плеча» характерно практически для всех серийных убийц, оно свидетельствует о наборе криминального опыта и росте самоуверенности.

Район обнаружения трупа подвергся тщательному полицейскому осмотру, главной целью которого являлось обнаружение одежды и личных вещей жертвы. Обе стороны шоссе I-88 и прилегающие к ним участки леса были «прочёсаны» дважды на протяжении километра, к осмотру были привлечены кинологи с собаками. Результат оказался нулевой — ничего, что можно было бы связать с преступником или его жертвой, найти не удалось.

Останки были доставлены в криминалистическое бюро штата в Бостоне, где были приняты в работу вне очереди. Уже через 72 часа они были идентифицированы — это, безусловно, неплохой результат, который стал возможен потому, что жертва уже находилась в списке пропавших без вести и необходимые медицинские документы имелись в распоряжении криминалистов.

Выяснилось, что скелетированные останки, найденные 31 марта 1989 года, принадлежат Мэри Роуз Сантос, пропавшей без вести 16 июля предыдущего года. Как было сказано выше, эта женщина являлась подругой «Бобби» Родс, чьи кости по странной игре случая были обнаружены тремя днями ранее.

Впрочем, сейчас мы немного забежали вперёд. До того, как личность убитой была установлена, произошло весьма интригующее событие, привлёкшее к себе большое внимание, но не получившее должного объяснения в те весенние дни 1989 года.

Итак, на следующий день после обнаружения у шоссе I-88 скелетированных останков — то есть 1 апреля — в местной газете «The standart times» появилась подборка материалов, посвящённых расследованию преступлений «Убийцы с хайвея». Её появление было хорошо понятно, важная находка побуждала провести ретроспективный анализ известных к тому времени материалов, однако самое интересное заключалось не в этих публикациях, а в небольшом — буквально в три абзаца! — обращении к читателям окружного прокурора Ронни Пина.

В нём главный следователь кратко уведомлял о получении некоторое время назад анонимного письма, автор которого рассказывал о подозрительных событиях в районе шоссе №88, свидетелем которых он стал. Ничего не объясняя, Пина предлагал автору анонимки связаться с ведомством окружного прокурора, обещая иммунитет от какого-либо преследования. Обращение выглядело интригующим, из него можно было заключить, что правоохранительные органы стоят на пороге скорого прорыва в расследовании. Однако никто так и не узнал, что именно спровоцировало это обращение и каковые последствия оно повлекло.

Между тем, история этой анонимки заслуживает обстоятельного рассказа.

Итак, 16 марта 1989 года в офис окружного прокурора было доставлено письмо, не имевшее подписи и написанное как будто бы женской рукой. Автор сообщал, что летом минувшего года, проезжая по шоссе №88, стал свидетелем подозрительной сцены. Автор советовал обратить внимание на участок дороги в Уэстпорте примерно в 10 км южнее её пересечения с трассой I-177 — это тот самый район, где 31 марта мальчишки обнаружили сильно разложившиеся останки женского тела.

Письмо это не вызвало особого интереса по целому ряду причин. Прежде всего потому, что следственная группа получала большое количество анонимных сообщений — как телефонных, так и по почте — абсолютное большинство которых не заслуживало внимания. Это была заведомая дичь, что следовало из тех формулировок, которые использовались таинственными информаторами. Кроме того, ранее «Убийца с хайвея» не оставлял трупы в районе шоссе I-88, поэтому сообщение, полученное 16 марта, выглядело малодостоверным. К этим соображениям следовало добавить нехватку полицейских сил для масштабного прочёсывания местности и общую неконкретность сообщения. Что такого подозрительного увидел автор? Почему это важно? Почему автор не написал обстоятельное сообщение, и что побудило его сохранить инкогнито? Может быть, это сам преступник таким вот образом пытается распылить силы правоохранительных органов и направить их по ложному следу?

В общем, послание без подписи не вызвало к себе интереса, но 31 марта примерно в том месте, о котором сообщал аноним, были найдены останки, принадлежавшие, как стало ясно после их идентификации, Мэри Роуз Сантос. И вот тут у окружного прокурора и подчинённых ему детективов возник искренний интерес к таинственному автору письма. 1 апреля Ронни Пина обратился к нему через газету с предложением вступить в контакт с офисом прокурора и… автор письма именно так и поступил.

Невероятно, но аноним позвонил в прокуратуру и согласился встретиться с детективами. Известно, что это была женщина, её имя и фамилия никогда не раскрывались, но спустя пару десятилетий содержание сделанного ею заявления стало известно.

По её словам, в середине июля 1988 года — точную дату она не помнила, но была уверена, что это была вторая декада июля — она проезжала в своём автомобиле по шоссе №88 с юга на север. На удалении около 10 км от места пересечения этого шоссе с трассой I-177 она увидела пугающую сцену — мужчина вытащил из белого «пикапа» человеческое тело и… понёс его в кусты по правую сторону от проезжей части. Свидетельница в первые мгновения даже не поняла, что именно видит… Потом поняла и страшно испугалась.

Она вдавила в пол педаль газа, стремясь поскорее проехать опасное место, но мужчина, выносивший тело, быстро бросил его на землю и бегом помчался к машине. Свидетельница проехала мимо, но неизвестный помчался за ней следом. Женщина поняла, что следует взять себя в руки и вести себя так, словно она ничего не видела — она сбросила скорость и постаралась продемонстрировать расслабленное вождение, положив на руль одну руку. Мужчина на белом «пикапе» быстро её догнал и некоторое время ехал рядом, внимательно разглядывая. Свидетельница, напротив, внимания к нему не проявила — она смотрела перед собой и лениво вращала руль левой рукой.

В конце концов мужчина удовлетворил своё любопытство и решил, что женщина ничего не заметила. Он прибавил скорость и ушёл в отрыв.

Женщина осталась в твёрдой уверенности, что стала свидетелем того, как «Убийца с хайвея» избавлялся от тела одной из своих жертв. На протяжении многих месяцев её жгла эта мысль, и в конце концов она решилась написать письмо окружному прокурору, рассчитывая на то, что её послание окажется важным.

К сожалению, этого не случилось — никто не бросился искать труп в указанном ею месте, он был найден совершенно случайно посторонними людьми, точнее, мальчишками. Ничего действительно ценного свидетельница сообщить так и не смогла — она не видела преступника просто потому, что боялась смотреть на него, более того, она даже номер на бампере его машины не запомнила. Ни единой цифры или буквы! Всё, что она могла сказать об автомобиле преступника — белый «пикап».

Точка.

Многообещающая зацепка никуда не привела, а жаль! Показания этой свидетельницы могли бы очень и очень помощь изобличению таинственного серийного убийцы.

Нельзя не сказать о том, что активность прессы и телевидения, обусловленная обнаружением трупов 28 и 31 марта, возымела двоякий эффект. С одной стороны, прокуратура и причастные к расследованию полицейские чины получили возможность напомнить общественности о прошлогодних преступлениях и привлечь внимание к подозреваемым, но с другой — подозреваемые и их законные представители получили точно такую же возможность сказать несколько слов в свою защиту. Следует иметь в виду, что Большое жюри — это вовсе не суд, это особый орган, заслушивающий аргументацию обвинения, и только, адвокаты подозреваемых там слова не имеют.

А вот в прессе и в телевизионных студиях имеют!

Надо сказать, что голоса в защиту Кеннета Понте, почти открыто объявленного окружным прокурором главным подозреваемым, раздались, и притом прозвучали они весьма убедительно. Самые разные юристы и журналисты, никак не связанные с адвокатом, поставили под сомнение ту версию событий, что во время работы специального Большого жюри озвучил Ронни Пина. Последний считал, что адвокат убивал тех женщин, кто знали о его пагубном пристрастии к наркотикам, но многие разумные люди считали подобную мотивацию совершенно недостоверной.

Прежде всего, о наркотической зависимости Пины знали многие мужчины и женщины, пребывавшие в добром здравии и даже давшие в январе показания Большому жюри — та самая Вайолетт Фарланд, Бобола и таксист Голдблатт. Почему Понте боялся условную Дебору ДиМелло, несчастную, замученную нуждой женщину, но не боялся сильного и энергичного Голдблатта? Каждый год сотни юристов в Соединённых Штатах проходят лечение от наркозависимости, и по этой причине никто не лишает их адвокатских лицензий и не увольняет с работы. Более того, такое преследование прямо запрещено законом. Даже если Кеннет Понте и впрямь наркоман, что, кстати, не было юридически доказано на начало апреля 1989 года, то ему незачем было убивать людей, осведомлённых о его секрете. За такое не убивали!

В Соединённых Штатах 1980-х годов наркотики, прежде всего кокаин, употребляли почти все — военнослужащие, политики всех уровней, юристы, банковские и социальные работники. Страну захлестнула мода на «кокаиновые party», которые устраивались почти открыто. А Ронни Пина всерьёз доказывал, что адвокат надумал убить и убил с десяток женщин из-за их осведомлённости о его маленьком секрете? Да это же чепуха, самая настоящая дичь!

Примерно на такой аргументации строилась защита Кеннета Понте в начале апреля, и звучала она достаточно убедительно. Во всяком случае, Ронни Пина почувствовал, что инициатива ускользает из его рук и созданный им собственный образ бескомпромиссного борца с преступностью и её победителя может померкнуть.

Ничем иным не объяснить неожиданного во всех отношениях анонса немедленного созыва «второго цикла» заседаний Большого жюри, сделанного 3 апреля. Наблюдатель со стороны мог подумать, что события конца марта и первых дней апреля, о которых подробно рассказано чуть выше, дали окружному прокурору некую ценнейшую информацию, которую тот спешит реализовать перед Большим жюри. Наибольшую интригу в этом отношении представляло сообщение, направленное через газету автору анонимного письма, и криминальным репортёрам оставалось лишь гадать, заявил ли о себе таинственный аноним и что именно он сказал прокурору.

Однако сейчас нам доподлинно известно, что никакой эксклюзивной информацией Ронни Пина по состоянию на 3 апреля 1989 года не располагал и объявленный им «второй цикл» заседаний являлся попросту блефом. И большой вопрос, кого же именно окружной прокурор намеревался сбить с толку — ненавистного адвоката Кенни Понте или жителей округа Бристоль.

Большое жюри вновь собралось за закрыты дверями 4 апреля. Формально считалось, что заседания секретны и репортёры не узнают, о чём же именно окружной прокурор и представленные им свидетели будут рассказывать членам жюри, но январская ситуация повторилась буквально один в один. Перед Большим жюри появились семеро свидетелей, которые поделились наблюдениями о жизни и поведении Кеннета Понте. Нет, они не рассказывали об убийствах и даже не говорили о противозаконной деятельности последнего. Их показания касались поведения адвоката, его здоровья, привычек, способов отдыха, отношений с друзьями и врагами. Среди давших показания оказался даже стоматолог, лечивший зубы Понте и не поддерживавший с адвокатом никаких иных сношений.

Дальше стало интереснее, но не намного. Ронни Пина представил жюри четырёх женщин, которые свидетельствовали о насилии со стороны Понте. Сразу следует уточнить, что эти женщины являлись проститутками. Адвокат при расчёте их не обманывал — он выплачивал оговоренную сумму, и формально ему нельзя было поставить в вину даже обман. Основная претензия к адвокату сводилась к тому, что он в отдельные минуты начинал вести себя пугающе, казался неадекватным и неприятным человеком, готовым прибегнуть к насилию. Причём никакой особенной жестокости или тяги к членовредительству он не демонстрировал, заметных телесных повреждений не причинял, и потому было совершенно непонятно, к чему эти рассказы здесь и в этом месте, коли Большое жюри пытается исследовать доказательный материал по обвинению в серийных убийствах.

Самое интересное заключалось в том, что две из четырёх свидетельниц неожиданно рассказали о жестоких побоях и изнасилованиях Тони ДиГразиа, другого кандидата в «Убийцы с хайвея». Причём ДиГразиа оказался парнем гадким и намного более жестоким, нежели Кенни Понте — он сильно избивал женщин, приставлял к горлу нож, рвал в клочья одежду и производил впечатление совершенно сумасшедшего человека. Рассказы эти показались некоторым членам жюри настолько убедительными, что они даже спросили прокурора: почему тот акцентирует внимание на адвокате Понте, если имеется такой замечательный кандидат в убийцы, как ДиГразиа?

Подобная переориентация внимания окружному прокурору сильно не понравилась. По странной игре случая — в жизни случаются порой такие вот странные совпадения — в те самые дни, когда проходили заседания Большого жюри, Тони ДиГразиа привлёк к себе самое пристальное внимание детективов полиции. В ночь на 6 апреля с интервалом в 1 час некий человек с обезображенным носом напал на двух проституток и сильно их избил. С одной из потерпевших он совершил грубый половой акт, причинив повреждения половым органам. Обе женщины обратились за медицинской помощью и сделали заявления в полицию Нью-Бедфорда.

Расследование инцидентов повели детективы Лорейн Форест (Lorraine Forrest) и Кевин Батлер (Kevin Butler). Поскольку описание мужчины со сломанным носом показалось им очень знакомо, полицейские не стали заводить рака за камень и просто предъявили потерпевшим набор фотографий преступников с повреждёнными носами. Обе женщины из трёх десятков фотоснимков выбрали, не сговариваясь, изображение ДиГразиа.

Дальше стало интереснее. Пока детективы собирали необходимые документы и готовили мотивировочную часть для получения ордера на арест Тони ДиГразиа, произошёл новый инцидент. В ночь на 12 апреля — «второй цикл» заседаний Большого жюри к тому времени уже закончился — обладатель расплющенного носа похитил с улицы проститутку, вывез её в лес, где жестоко избил и изнасиловал. Детективы Форест и Батлер навестили её там, услышали повторение знакомых примет и провели предварительное опознание по фотографии. Потерпевшая без колебаний выбрала фотоснимок ДиГразиа. В отличие от предыдущих выходок этого человека, в этот раз он добавил в коллекцию возможных обвинений в свой адрес ещё и похищение.

Ситуация выглядела достаточно серьёзной — этого парня нужно было убирать с улиц, поскольку он действительно был опасен для окружающих.

Лорейн Форест и Кевин Батлер 12 апреля запросили в офисе окружного прокурора ордер на арест Тони ДиГразиа и… каково же было удивление детективов, когда они получили отказ! Не понимая скрытой подоплёки происходившего, детективы явились в кабинет Ронни Пины и стали было доказывать ему необходимость немедленного ареста ДиГразиа, однако прокурор их остановил, не дослушав, и кратко пояснил, что нынешняя ситуация делает нецелесообразным арест подозреваемого прямо сейчас. Детективы простодушно не поняли, что такого необычного в нынешней ситуации, но прокурор ничего объяснять не стал и выпроводил их за дверь. Лишь позже Форест и Батлер поняли логику Ронни Пины — он не желал арестовывать ДиГразиа ранее Кенни Понте, дабы внимание общественности не переключалось с адвоката на обладателя плоского носа. Вот если бы Форест и Батлер принесли ему мотивировочную часть для ордера на арест Понте, то Ронни Пина организовал бы получение искомого документа без проволочек, а так… Ждите, ребятки!

Логика прокурора выглядела чудовищно циничной, и главная проблема полицейских заключалась в том, что представлялось совершенно непонятным, как именно можно было бороться с нею.

Однако дальнейший ход событий разрушил хитроумный план Ронни Пины на корню. Сам же дурачок ДиГразиа и разрушил, в точном соответствии со старой русской поговоркой — «глупый кобель поводком удавится». В ночь на 18 апреля полицейский патруль остановил на окраине городка Рэйнхем (Raynham) странно петлявший грязный «пикап». Полицейский испытывал обоснованные сомнения в трезвости водителя транспортного средства. Дело происходило на территории округа Бристоль примерно в 30 км севернее Нью-Бедфорда, в лесной зоне на неосвещённой дороге. Патрульный подошёл к остановленной автомашине, потребовал от водителя предъявить права и выйти из салона, дабы выполнить несколько простейших заданий на проверку реакции. Далее произошло неожиданное — вылезший из машины мужчина набросился на полицейского, сбил его с ног и умчался в ночную тьму.

При этом водительские права беглеца остались у полицейского. Автомобиль, кстати, тоже.

Патрульный немедленно сообщил дежурному о нападении, и к месту инцидента со всех сторон стали стягиваться полицейские силы. Проверка по базе данных показала, что владелец водительских прав — а таковым являлся ДиГразиа — трижды арестовывался по обвинениям в изнасилованиях — в 1980, 1982 и 1988 годах. В последний раз дело дошло до суда, но ДиГразиа был оправдан, поскольку невеста подсудимого внезапно обеспечила ему alibi. Такой список правонарушений подсказал полицейским, что они имеют дело с человеком, склонным к насилию. Кроме того, в двух случаях ДиГразиа вывозил женщин в лес, что сразу рождало аллюзию на действия «Убийцы с хайвея». Полицейские в Рэйнхеме ничего не знали о ходе расследования прокурора Пины, но даже они заподозрили, что перед ними, возможно, разыскиваемый серийный убийца.

В общем, местная полиция была ночью поднята на ноги. Все готовились к большой загонной охоте. Район быстро оцепили, прибыл кинолог из состава группы быстрого реагирования полиции штата, и через полтора часа напавшего отыскали в лесу. Тот ныкался под кустами на удалении около полукилометра от места остановки автомашины.

Задержанным действительно оказался Тони ДиГразиа. Вся эта история оказалась для окружного прокурора крайне некстати! Ронни Пина не желал переключаться на другого подозреваемого, и его особенно возмутило то, что даже незнакомые с ходом расследования полицейские увидели в ДиГразиа отличного кандидата в «Убийцу с хайвея». Что будет, если этот персонаж привлечёт внимание журналистов?!

Окружной прокурор пообещал детективам из Рэйнхема «в своё время» оформить ордер на арест, заверив, что лично займётся этим персонажем. Сказанное Пиной звучало странно, ДиГразиа вполне можно было отправить под замок на месяцок-другой за нападение на патрульного, но с прокурором спорить бесполезно. И потому Тони поутру выпустили из полицейского управления, предложив не покидать дом, хорошенько отоспаться и ждать вызова на «большой» допрос в офис окружного прокурора.

Таковой был назначен на вторую половину следующего дня, то есть 19 апреля. За Тони, ожидавшему вызов в доме матери во Фритауне, приехала пара детективов и отвезла его в Нью-Бедфорд, в здание, в котором находились помещения окружной прокуратуры.

Допрос начался немногим ранее 18 часов. Сам Ронни Пина в нём участия, разумеется, не принимал — подобной технической работой занимались прикреплённые к его ведомству детективы полиции штата. Последних не интересовал инцидент, связанный с нападением в Рэйнхеме, они сосредоточились на выяснении деталей жизни ДиГразиа в целом и конкретных обстоятельств происходившего с ним в минувшем году.

Допрос носил полуофициальный характер — он не фиксировался на магнитофон или видеомагнитофон, детективы лишь вели записи в блокнотах. Впоследствии, когда данное обстоятельство привлекло к себе внимание и журналисты стали выяснять, чем обусловливалось подобное нарушение принятого порядка ведения следственных действий, ответ оказался предельно прост и честен. Детективы прекрасно знали, что окружной прокурор при любом исходе допроса не пожелает оформлять арест ДиГразиа, а потому этого парня придётся отпустить домой. А раз так, то во избежание в будущем лишних опасных вопросов, юридически значимые следы лучше не оставлять.

Тони быстро понял, что никто его прямо сейчас арестовывать не будет и что общение с детективами носит характер полуофициальный. А потому наручников и решёток на окнах можно не бояться, по крайней мере сейчас. Мужчина немного расслабился и разговаривал с проводившими допрос детективами спокойно и как будто бы искренне.

По словам ДиГразиа, его детство было омрачено отношениями с матерью — женщиной грубой и жестокой. Его сломанный нос — это вовсе не следствие драки, это память о присущей любимой мамаше привычке крутить его за нос. Она ломала ему нос в детстве неоднократно и даже не со зла, просто она любила делать то, что ей нравится. Другая привычка была связана с тем, как матушка поднимала маленького Тони из кровати — хватала его левую руку и рывком выдёргивала из-под одеяла. Эти рывки закончились для Тони плохо, ещё в детстве он получил травму плеча, которую лечил долго и безуспешно, и в итоге его левая рука осталась недоразвита — она была короче правой, и владел он ею намного хуже. В зрелом возрасте он объяснял изуродованный нос и недоразвитую левую руку спортивными травмами, но в действительности он никогда не занимался спортом. А боксом не мог заниматься в принципе.

Детективы усомнились в точности услышанного, но Тони заверил, что всё сказанное — правда. Он предложил им почитать документы, связанные с разводом родителей почти два десятилетия назад. Тогда отец рассказал судье об издевательствах матери, и слова его были внесены в протокол. Сразу внесём в этот вопрос ясность — детективы отыскали бракоразводные документы, и рассказ Тони получил полное подтверждение, отец его действительно сообщил судье о неоднократном травмировании сына придурочной мамашей.

Это было интересное начало, но это было только начало!

Тони простодушно признался, что в апреле 1988 года потерял работу. И как раз в апреле того года начались убийства проституток из Нью-Бедфорда.

В конце мая он несколько дней праздновал свой день рождения и ходил с друзьями и просто случайными собутыльниками по барам в районе Уэлд-сквер. И именно в те дни исчезли без вести Дебби Медейрос и Кристин Монтейро [обеих женщин «законники» относили к жертвам «Убийцы с хайвея»].

В апреле 1988 года Тони познакомился с некоей Кэти Скэнлон, которую считал своей невестой и с которой даже обручился. Правда, затем он расстался с этой девушкой. Расставание их произошло 3 сентября, а вечером следующего дня пропала без вести Дон Мендес.

Не слишком ли много совпадений обнаруживалось при поверхностном допросе? А если «копнуть» поглубже?

В то самое время, пока пара детективов разговаривала с Тони в кабинете, другие сотрудники вышли на парковку, где стоял тёмно-зелёный «пикап» Тони. Последний разрешил им осмотреть салон без соответствующего ордера и даже передал ключи от машины — это было любезная, но очень легкомысленная уступка — и «законники», разумеется, таким шансом пренебречь не могли. Проникнув в салон, детективы обнаружили на матерчатой обивке пассажирского сиденья спереди большое чёрно-бурое пятно. Никто из увидевших его не сомневался, что это старая кровь — никакая бытовая жидкость вроде лимонада, постного масла или растаявшего мороженого не могло дать подобную окраску… Но это могло быть носовое кровотечение, или менструальное, или же кровь вообще могла быть не человеческой — купил Тони замороженную свинину, бросил бумажный пакет на сиденье — она и потекла на жаре…

Детективы не могли взять образец на криминалистическое исследование — у них не было ордера на обыск транспортного средства! — а потому им оставалось лишь цокать языками и обсуждать возможные варианты происхождения пятна. Однако через несколько минут последовали новые любопытные открытия — под «торпедой» и на полу под резиновыми ковриками им удалось отыскать по меньшей мере девять пятен крови — или чего-то, очень похожего на высохшую кровь — явно пропущенные владельцем автомашины при чистке салона. Пятна были небольшими — не более 4 мм — на сам по себе факт их наличия наводил на размышления.

К сожалению, эти пятна также нельзя было зафиксировать юридически корректно — ордер-то на обыск отсутствовал! Крайне раздосадованные полученным результатом, детективы вернулись в офис прокурора, где продолжался допрос Тони ДиГразиа. Там как раз разговор зашёл о банковском чеке, выписанном Тони одной из жертв «Убийцы с хайвея». Дело заключалось в том, что в вещах пропавшей без вести Сандры Ботельо был найден чек на 20$, который та не успела обналичить. И чек этот оказался вырван из чековой книжки ДиГразиа и подписан — кем бы вы думали? — правильно, Тони ДиГразиа! Детективы предъявили чек допрашиваемому и спросили: узнаёт ли он этот вещдок? Тони подумал-подумал, да и признал его своим. Правда, тут же оговорился, что не может вспомнить, кому и за какие услуги его вручил. Затем подумал ещё и вспомнил — он выписал этот чек какой-то проститутке за оральный секс в кабине машины. Детективы расхохотались — проститутки не берут чеки за свои услуги у незнакомцев, с таким же успехом им можно предлагать долговую расписку, написанную на туалетной бумаге! Тони подумал ещё немного и уточнил, что эта женщина, вообще-то, знала его довольно хорошо, он не раз обращался к её услугам, а потому она ему… кхм… доверяла и принимала его чеки.

Какое интересное признание, не так ли? Пропавшая без вести Сандра Ботельо, оказывается, открыла Тони кредитную линию и соглашалась работать с ним без предоплаты! Допрашиваемый, судя по всему, плохо понимал, кому и в чём он сознавался!

По мере того, как шло время, показания ДиГразиа изменялись всё сильнее. Сначала он категорически отрицал свои поездки в район Уэлд-сквер и клялся, что никогда в своей жизни не занимался сексом с проституткой. И, разумеется, никогда он не бил женщин и, тем более, не убивал. По мере того, как детективы напоминали Тони отдельные фрагменты его жизни, в частности, напоминали о его задержаниях и ранее выдвигавшихся в его адрес обвинениях и показывали фотографии женщин, дававших прежде показания о его преступных посягательствах, память молодого мужчины понемногу улучшалась. Он признал, что, вообще-то, в Уэлд-сквер приезжал регулярно и, по большому счёту, ему нравятся бары в том районе. И с проститутками он иногда общался, ну, как можно обойтись без этого, если ты приехал в Уэлд-сквер, верно? И некоторых из них он действительно иногда бил и даже довольно сильно, но не потому, что садист, а сугубо потому, что эти скверные женщины не желали вылезать из его автомашины. Но сие отнюдь не отменяет того, что он — Тони ДиГразиа — мужчина смирный, очень спокойный и даже добродушный и просто так женщин пальцем не трогает. И уж точно он никогда никого не убивал…

В конце концов допрашиваемый расплакался, точно ребёнок. Его слёзы выглядели очень достоверно, Тони и в самом деле производил впечатление человека, не понимавшего суть высказываемых в его адрес подозрений.

Детективы предложили Тони пройти допрос с использованием полиграфа, тот не отказался. Однако он принимал накануне большую дозу снотворного и сутки, необходимые для выведения лекарства, ещё не минули, поэтому проводить такой допрос прямо сейчас не следовало. В конечном итоге детективы договорились с Тони о том, что тот 24 апреля сам приедет к ним в офис и ответит на вопросы при подключённом «детекторе лжи», после чего они в любом случае отпустят его домой. На этой позитивной ноте допрос был закончен, Тони уселся в служебную машину и отправился домой.

А вот детективы отправились на розыски Кэти Скэнлон, бывшей невесты ДиГразиа. Они её отыскали — женщина оказалась жива и здорова — и её воспоминания подсветили поведение подозреваемого с неожиданной стороны. Или, напротив, ожидаемой — это кому как покажется.

Кэти рассказала детективам, что Тони был парнем в целом очень хорошим — рукастым, готовым работать много и безостановочно, позитивным и преданным, в общем, таким, который, как казалось на первый взгляд, создан для нормальной семейной жизни. Но так только казалось. Тони моментально менялся, едва только закладывал за воротник пару-тройку «шотиков» виски или иного пойла аналогичной крепости. У него моментально переключался в голове некий тумблер и Тони начинал творить несусветное — ему надо было ехать в бар, заключать с кем-то пари, цепляться к незнакомым тёткам, вспоминать старые обиды, плакать, вынимать нож и размахивать им… В общем, это был уже другой Тони.

Но главная проблема заключалась даже не в этом! В принципе, многие мужчины, перебрав спиртного, начинают творить дичь, но Тони, в отличие от абсолютного большинства людей, протрезвев после попойки, вообще не помнил ничего из того, что говорил и делал в подпитии. У него всё стиралось из памяти, он просил рассказать ему, что с ним происходило, и когда ему начинали рассказывать, он испуганно переспрашивал: «Ты не шутишь? Ты меня разыгрываешь, что ли? Признайся, это ты сейчас выдумал, не так ли?»

Кэти заявила, что не знает, как называется подобная амнезия, но она точно существует у Тони, и эта необычная черта его личности делает его совершенно негодным не только для семейной жизни, но и для долговременных отношений с женщиной вообще. Тони — хороший парень, но он по-настоящему опасен. Бывшая невеста не знала, в чём «законники» подозревают Тони ДиГразиа, но, по её словам, она не удивится ничему.

Детективы попросили Кэти припомнить свой рабочий график в летние месяцы минувшего года. Женщина ответила, что тогда она работала сменами по 12 часов с небольшими сдвижками по рабочим дня, но таким образом, что каждые вторые выходные, то есть суббота и воскресенье, являлись рабочими днями. То есть из восьми выходных дней месяца рабочими всегда были третий, четвёртый, седьмой и восьмой. Детективы знали, вернее, считали, что знают, даты исчезновений некоторых женщин из числа жертв «Убийцы с хайвея», и эти даты приходились как раз на выходные дни.

Ай-яй-яй, как всё интересно закручивалось! Тони верил, что его бывшая невеста отведёт от него подозрения, а получилось-то совсем наоборот!

Все детективы, осведомлённые о результатах допроса ДиГразиа и его невесты, сходились в том, что на данном этапе важно сосредоточиться именно на этом подозреваемом. Кенни Понте никуда не убежит — строго говоря, он сам приехал из Флориды, дабы ответить перед законом, так для чего ему бежать? — а потому всё внимание надлежит обратить на Тони ДиГразиа.

Окружной прокурор, выслушав доклады подчинённых о собранной в отношении ДиГразиа информации, задумался. По всему было видно, что Ронни Пина не хочет переключаться на этого парня, однако слишком многое в последние дни и недели сходилось на обладателе красивого плоского носа.

Подумав или сделав вид, будто он думал, Пина принял соломоново, как ему казалось, решение. Он постановил, что вопрос об аресте Тони ДиГразиа следует рассмотреть после провала последним проверки на «детекторе лжи». Дескать, вот если 24 апреля Тони «проколется», вот тогда мы его и подвесим на кукан — и ордер на обыск автомашины оформим, и его самого в дом с полосатыми соседями определим. А до того момента следует ждать.

В этом месте каждый проницательный читатель может проверить собственную способность предсказывать будущее. На самом деле быть Калиостро совсем несложно, разумеется, в том случае, если человек понимает скрытую подоплёку событий. Или их тайный «нерв», если угодно. Любой проницательный читатель может сейчас остановиться и спросить себя: был ли оформлен ордер на арест Тони ДиГразиа 24 апреля или нет?

И дать, единственно, правильный ответ: конечно же, нет! Почему «конечно»? Да потому, что прокурор Пина не хотел арестовывать этого человека, и он его не арестовал.

А причина тому оказалась очень простой — Тони позвонил утром 24 апреля дежурному секретарю прокурора и отказался от допроса с использованием «детектора лжи». И коротко пояснил, что теперь у него есть адвокат, а потому все вопросы господа детективы, работающие по поручению уважаемого мистера прокурора, должны согласовывать с ним, с этим самым адвокатом. Адвоката зовут Эдди Харрингтон, вот, дескать, ему и звоните.

Упомянутый Эдди Харрингтон был в те годы хорошо известен в штате Массачусетс, ранее он занимал должность мэра Нью-Бедфорда и считался самым опытным и высокооплачиваемым защитником по уголовным делам в округе Бристоль.

В данном случае основная интрига произошедшего оказалась связана не с тем, как это Тони ДиГразиа посмел обмануть прокуратуру — это-то как раз было понятно! — а с тем, как этот нищеброд, неспособный заработать лишнюю сотню долларов в неделю, умудрился нанять самого шикарного адвоката округа Бристоль.

Ронни Пина, услыхав о том, что подозреваемый отказался выполнить достигнутую ранее договорённость и на допрос не явился, испытал явное облегчение и воскликнул: «Ну, вот видите, и оснований для ареста нет!» Прокурор, по-видимому, думал, что классно пошутил, однако, как показал ход последующих событий, демонстративное игнорирование такого подозреваемого, как Тони ДиГразиа, сыграло с Пиной очень жестокую шутку. Горькая ирония судьбы этого человека заключается в том, что цепь крайне неприятных для него событий оказалась запущена в тот самый день 24 апреля 1989 года, когда ДиГразиа не явился на допрос. Можно даже выразиться иначе, более определённо — если бы в тот день окружной прокурор Ронни Пина распорядился заключить Тони под стражу, то многое в судьбах этих людей — имеются в виду Ронни Пина и Тони ДиГразиа — покатилось бы по совсем иным рельсам.

Итак, о чём же идёт речь?

24 апреля группа рабочих, занимавшаяся расчисткой подлеска вдоль шоссе I-195, обнаружила в непосредственной близости от дороги сильно разложившиеся человеческие останки. Тело находилось в позе эмбриона. Тёмно-каштановые волосы полностью отделились от черепа, но находились тут же, под головой, что свидетельствовало о неприкосновенности «ложа трупа». Тело располагалось на удалении 8—9 метров от проезжей части, но за густым кустарником его невозможно было видеть с дороги. Одежда и личные вещи мёртвого человека отсутствовали, их поиск по обеим сторонам дороги на протяжении полутора километров в обе стороны от тела результата не дал.

То, что останки появились на этом месте в результате преступления, казалось довольно очевидным. Самоубийство, при котором человек раздевается донага, где-то вдалеке прячет собственную одежду, а затем укладывается на землю «калачиком» возле дороги, представлялось совершенно абсурдным. При этом следует отметить, что ведомство коронера затруднилось с определением точной даты наступления смерти и её причины. Давность характеризовалась весьма расплывчатым определением «от полугода до года» до момента исследования останков, а о причине смерти судебный медик высказался ещё более неопределённое, констатировав, что таковая не может быть установлена. Это означало, что обнаруженные кости и фрагменты плоти на них не имели распознаваемых следов воздействия оружием или грубой силой, что, разумеется, не отменяло возможность удушения.

То, в каком виде и где был оставлен труп, очень напоминало манеру криминального действия «Убийцы с хайвея». Это предположение подкреплялось и половой принадлежностью скелета — особенности его строения и копна пышных тёмно-русых волос указывали на то, что это именно женский скелет. Серийный убийца прежде уже «сбрасывал» тела по меньшей мере трёх жертв возле шоссе I-195, однако все они были оставлены приблизительно в 23—25 км западнее.

Самая важная деталь, связанная с обнаружением тела 24 апреля, заключалась в том, что останки эти находились на территории округа Плимут (Plymouth), соседствовавшего с округом Бристоль. Соответственно, расследование преступления относилось к юрисдикции тамошнего окружного прокурора Уилльяма О'Мэлли. Последнему было глубоко плевать на резоны Ронни Пины, предпочитавшего пока не арестовывать Тони ДиГразиа. Прокурор О'Мэлли руководствовался собственными соображениями и намеревался действовать без оглядки на соседа.

Поскольку личных вещей и документов убитой женщины найти не удалось, идентификация останков могла затянуться. Но делу очень помогло то обстоятельство, что череп и нижняя челюсть не пострадали, и уже к концу первых суток с момента их обнаружения криминалисты составили стоматологическую карту убитой. Благодаря этому 27 апреля имя и фамилия женщины, чьи останки были найдены тремя днями ранее, удалось назвать. Ею оказалась Сандра Ботельо, пропавшая без вести 11 августа 1988 года или в ближайшие дни после этой даты.

Прокурор О'Мэлли, прекрасно понимая, что попавшее к нему дело напрямую связано с расследованием преступлений «Убийцы с хайвея», обратился к Ронни Пине с просьбой поделиться накопленной информацией и, вообще, вести дальнейшую работу, координируя свои планы и усилия. Пина формально не отказал, но по сути помощи коллеге оказывать не стал. Впоследствии О'Мэлли не раз и не два высказывался по этому поводу. Тем не менее нежелание Пины делиться имеющейся информацией не повлияло на решимость О'Мэлли провести собственное расследование и сделать это максимально быстро.

Детективы окружного прокурора на протяжении нескольких дней приезжали из Плимута — речь идёт об административном центре одноимённого округа — в Нью-Бедфорд и собирали сведения о Сандре Ботельо. Причём занимались они этим богоугодным делом, не информируя ни местную полицию, ни ведомство прокурора округа Бристоль. Это было, конечно же, грубейшее нарушение принятого порядка взаимодействия правоохранительных органов, но О'Мэлли, явно не полагаясь на честное слово Ронни Пины, санкционировал такого рода нарушение своими подчинёнными. Кроме того, его детективы, судя по всему, задействовали свои знакомства в полиции Нью-бедфорда и в ведомстве Пины, поскольку им удалось буквально в течение двух недель составить вполне определённое [и близкое к истине] представление о состоянии расследования Ронни Пины.

Опираясь на информацию, поступавшую от его детективов, прокурор Уилльям О'Мэлли готовился на второй неделе мая созвать Большое жюри округа Плимут, где намеревался представить обвинительный материал по расследованию предполагаемого убийства Сандры Ботельо, однако в его паны вмешались обстоятельства непреодолимой силы. О'Мэлли попал в серьёзное ДТП и повредил бедро. Он заехал в больницу почти на месяц и в течение этого времени фактически не мог исполнять служебные обязанности.

А Ронни Пина, сообразив, что у него появился серьёзный и энергичный конкурент, решил активизировать свою работу по разоблачению Кеннета Понте. В последний день апреля окружной прокурор объявил о начале «третьей фазы» работы специального Большого жюри. В первый день перед членами жюри прошла дюжина работников питейных заведений и ресторанов из района Уэлд-сквер, которые весьма сочными красками описали нравы тамошней тусовки.

На следующий день, то есть 2 мая 1989 года, окружной прокурор начал вызывать для дачи показаний родственников некоторых из жертв. Те должны были свидетельствовать о нравах и обычном времяпрепровождении убитых женщин, разумеется, важнейшая часть этих показаний касалась реальных или мнимых связей потерпевших с Кеннетом Понте.

Однако в какой-то момент всё пошло не так, как планировал глубокомудрый прокурор. Маргарет Медейрос, сестра Дебры Энн Медейрос, одной из предполагаемых жертв «Убийцы с хайвея», после дачи показаний Большому жюри вышла на улицу и… обратилась к стоявшим перед зданием окружного суда репортёрам. Она заявила, что имя серийного преступника на самом деле хорошо известно правоохранительным органам — его зовут Тони ДиГразиа — но в силу неких особых обстоятельств окружная прокуратура не желает выдвигать обвинения против этого человека. Вина ДиГразиа доказывается свидетельствами женщин, переживших его жестокие нападения, о которых прокуратуре хорошо известно. Маргарет рассказала о собственной встрече с Тони, который пригрозил убить её так же, как он убил «других сучек».

Потрясённые журналисты поинтересовались, откуда Маргарет знает то, что говорит. Женщина ответила, что информация эта получена ею от людей, непосредственно ведущих расследование.

Услышанное сильно поразило журналистов. Следует иметь в виду, что подавляющая часть деталей, которые приводятся в этом тексте в хронологической последовательности, стали известны много позже описываемых событий. То есть репортёры не видели картины целиком, а довольствовались крохами, доходившими нерегулярно и сильно искажавшими общую картину. Сказанное Маргарет Медейрос показалось журналистам до такой степени фантастичным, что в их первых сообщениях о её монологе, опубликованных 3 мая 1989 года, Тони ДиГразиа вообще не упоминался. Выпускающие редакторы банально опасались получить судебные иски за диффамацию, то есть компрометацию гражданина с использованием средств массовой информации.

Тем не менее джинн оказался выпущен из бутылки. Обнародование имени и фамилии ДиГразиа в качестве главного подозреваемого на роль «Убийцы с хайвея» стало лишь вопросом времени. Причём ближайших дней.

Надо сказать, что 2 мая произошло ещё одно примечательное событие. В тот день были преданы земле останки Мэри Роуз Сантос, найденные в южной части округа Бристоль возле шоссе I-88. На этой печальной церемонии присутствовали близкие убитой — её мать, сын, брат, муж — а также толпа из восьми десятков представителей средств массовой информации и более дюжины сотрудников службы шерифа в штатском. О церемонии написали многие газеты, а телерепортажи прошли в новостных блоках многих телекомпаний. Новости о расследовании серийных убийств в округе Бристоль отлично продавались, и интерес пишущей и снимающей публики был хорошо понятен.

Само по себе это событие, может быть, и не стоило бы упоминания в этом месте, однако во время похорон в объективы фото- и видеокамер попал Дональд Сантос, вдовец. Как и другие близкие убитой, этот человек вызывал хорошо понятное чувство сострадания. Однако очень скоро — буквально через неделю — Дональд Сантос вновь привлечёт внимание средств массовой информации, правда, по совсем иному поводу, что заставит многих посмотреть на историю жизни и смерти Мэри Роуз совсем иными глазами.

В своём месте мы ещё скажем о случившемся несколько слов.

Итак, хотя 3 мая фамилия ДиГразиа в прессе не появилась, и общественность так и не поняла толком, о ком именно говорила накануне Маргарет Медейрос, тем не менее окружной прокурор Пина сообразил, что этот фарш провернуть назад уже не получится. Тони необходимо подвергнуть аресту и работать с ним в последующем как с настоящим подозреваемым, поскольку дальнейшее промедление с этим решением чревато серьёзными ударами по репутации самого прокурора. Ронни Пина приказал подчинённым готовить мотивировочную часть для получения ордеров на арест ДиГразиа и обыск принадлежащего ему имущества.

Сам же ДиГразиа, не смотревший телевизор и не читавший газет, увидев 3 мая на газоне перед домом матери толпу репортёров, заподозрил неладное. Он несколько раз выходил к ним, пытался увещевать, расспрашивать об интересе к собственной персоне — никто ему ничего толком не объяснял, репортёры лишь советовали почитать газеты. Тогда ДиГразиа связался со своим адвокатом и рассказал о творящемся перед окнами дома перфомансе. Адвокат объяснил ему скрытую подоплёку происходившего и посоветовал приготовиться к аресту.

Тут Тони вконец скис. Он в очередной раз вышел к журналистам и принялся уговаривать их не называть его фамилию, не фотографировать дом и не волновать его — ДиГразиа — маму, поскольку та, видя столько незнакомых лиц, очень волнуется. Молодой мужчина — ему в то время было 26 лет — нёс какую-то инфантильную чепуху и вид имел очень жалкий. Репортёры, видевшие его в те минуты, искренне изумлялись: неужели это ничтожество и есть ужасный «Убийца с хайвея»?

На следующий день несвойственная американским средствам массовой информации скромность была отброшена, и имя и фамилия Тони ДиГразиа были названы. Появились сообщения об оформлении ордеров на арест и обыск принадлежащего его имущества, сообщались некоторые детали, разъяснявшие причину подозрений в отношении этого человека. В частности, прямо говорилось о существовании потерпевших, ставших жертвами его сексуального насилия и побоев, рассказывалось о наличии в салоне принадлежавшего ему «пикапа» следов крови, в том числе и очень большого пятна на пассажирском сиденье. Кроме того, упоминались показания некоей свидетельницы, увидевшей во время одной из поездок с Тони петлю из чёрного шнура, спрятанную под водительским креслом.

Несмотря на то, что маски были сброшены и приличия забыты, ДиГразиа в тот день не арестовали. По-видимому, полиция ждала, когда тот начнёт уничтожать улики, выйдет из дома и приступит к мытью салона автомашины. Автомобиль всё время оставался на виду, и скрытно приблизиться к нему подозреваемый не мог. Однако ДиГразиа ничего такого не предпринял, по-видимому, адвокат посоветовал ему не заниматься уничтожением улик, ибо подобное будет сочтено признанием вины.

Арест состоялся лишь на следующий день [то есть 5 мая 1989 года]. Незадолго до полудня большая группа полицейских как в штатском, так и в форме приблизилась к дому матери Тони и, предъявив ордер, вошла внутрь. Тони выглядел очень подавленным, события последних 48 часов явно выбили его из колеи. По прибытии в Нью-Бедфорд — напомним, что арестован Тони был в доме матери во Фритауне — был проведён его допрос, впрочем, непродолжительный. Во время этого допроса присутствовал адвокат Эдвард Харрингтон. Арестованный находился в столь удручённом состоянии и был настолько малоконтактен, что беседовавшие с ним сотрудники окружной прокуратуры стали опасаться попытки самоубийства.

Допрос был остановлен, и в прокуратуру прибыл врач-психиатр. Тот поговорил немного с Тони, после чего сообщил краткое резюме, которое в самых общих выражениях сводилось к следующему: арестованный пребывает в глубокой депрессии, которая накладывается на травмирующий опыт насилия в детском возрасте, он демонстрирует симптоматику расщеплённого сознания, отражающую шизофренический процесс или существование в его душе нескольких личностей. Он определённо представляет угрозу для себя и окружающих, в тюрьме его надлежит держать в особых условиях, под максимально строгим контролем конвоя.

Выслушав это, детективы решили повременить с допросом и повезли ДиГразиа в окружную тюрьму для оформления тюремной карточки. После окончания формальностей Тони был на некоторое время оставлен наедине со своими мыслями, впрочем, ненадолго.

Ближе к вечеру последовала поездка в здание суда, где дежурный судья провёл непродолжительные слушания по возможному освобождению под залог. Он согласился с доводами адвоката и решил, что Тони ДиГразиа достоин залога в размере 75 тыс.$ — для арестованного безработного эта сумма представлялась совершенно неподъёмной.

Во время заседания сотрудник криминалистического бюро штата по фамилии Мартин предложил ДиГразиа сдать образцы волос и слюны для криминалистического исследования. Сразу поясним, что речь шла не о молекулярно-генетическом исследовании — таковых технологий в 1989 году в распоряжении прикладной судебной медицины ещё не существовало — а о сравнении со следами, найденными при обыске вещей и автомашины арестованного. ДиГразия, пребывавший в глубокой апатии, согласился не думая, однако адвокат запретил проводить забор биологических образцов.

Возникла небольшая полемика, сопровождавшаяся довольно неприязненными выпадами с обеих сторон. Судья, некоторое время наблюдавший за пререканиями «законников» и адвоката, в конце концов пресёк спор, заявив о запрете изымать у арестованного биологические образцы вплоть до получения специального разрешения суда на сей счёт. Дату заседания он предложил сторонам согласовать в рабочем порядке.

Минуло несколько дней, и 10 мая произошло событие во многих отношениях знаковое. В тот день особая группа по борьбе с наркотиками при полиции штата провела крупную операцию, взяв штурмом квартиру, в которой готовили на продажу порции колумбийского кокаина. Проще говоря, разбавляли чистый [или относительно чистый] порошок мелом, тальком или любой иной инертной дрянью, позволявшей увеличить вес и объём конечного продукта. Соответственно, и количество получаемых от его продажи денег…

Подготовка этой операции не имела ни малейшего отношения к проводимому Ронни Пиной расследованию, однако работа разных людей и ведомств странным образом пересеклась. Дело заключалось в том, что квартира, в которую вошёл оперативный отряд, была арендована Дональдом Сантосом, безутешным вдовцом, истово скорбевшим на похоронах своей жены Мэри Роуз Сантос 2 мая. В квартире находились четыре женщины, увлечённо работавшие с белым порошком — их всех заковали в наручники и отправили в Бостон, столицу штата, для выяснения степени индивидуальной вовлечённости каждой в преступный бизнес.

Сам Дональд Сантос отсутствовал, кстати, не совсем понятно, как ему удалось улизнуть, ибо за квартирой велась слежка более недели. Тем не менее безутешный в горестях вдовец подался в бега и, по-видимому, правильно поступил, поскольку отдавал себе отчёт в том, что ему нарисует федеральный судья за 60 с лишним фасованных доз кокаина на кухонном столе.

Сюжет складывался, мягко говоря, совсем неоднозначный. 2 мая вся страна видит Донни Сантоса в роли скорбящего вдовца, а уже 10 мая он предстаёт в качестве мелкого драгдилера, фасующего свой «шмурдяк» для розничных торговцев. Получалось крайне некрасиво, сами собой рождались безответные вопросы, например, связанные с возможной расправой наркоторговцев с опасными свидетелями. Может быть, никакого серийного убийцы вообще не существует, может быть, это Донни Сантос [или кто-то подобный ему] убивает болтливых подружек жены? А потом и саму жену для большей надёжности? Насколько искренни свидетели обвинения? Была ли убитая Мэри Роуз проституткой, или же она в действительности выполняла обязанности «бегунка», мелкого торговца наркотиками? И если обитатели района Уэлд-сквер повязаны общими тайнами, то как окружная прокуратура может оперировать их показаниями? Среди тамошней публики кому-то вообще можно верить?!

История, связанная с раскрытием наркопритона в квартире Дональда Сантоса, обсуждалась в средствах массовой информации, и прежде всего местными радиостанциями, на протяжении нескольких последующих месяцев. Случившееся 10 мая можно сравнить с травматичным откровением, заставившим добрых самаритян посмотреть на события минувшего года под неожиданным ракурсом. Жертвы вдруг перестали выглядеть жертвами, и мотив их убийств неожиданно поменялся…

Дальше стало только интереснее, точнее — противнее. Дональд Сантос, пойманный буквально на следующий день, предстал перед судьёй, решавшим вопрос о выборе меры пресечения его противоправной деятельности. Там он брякнул, что о наркотиках в собственной квартире ничего не знает. Вообще ничего! Всё, что там найдено — это не его, это не иначе как враги принесли! И далее посетовал на то, что полиция более не верит его показаниям о месте и времени последнего общения с убитой женой. Донни Сантос утверждал, будто привёз любимую жёнушку к самому популярному в Нью-Бедфорде бару «Quarterbeck», высадил её там и на том отчалил. И вот теперь его показания прокуратура ставит под сомнение и подозревает, будто он сам убил благоверную… А он её не убивал! Он её вообще любил. А то, что Мэри Роуз проституцией деньги зарабатывала — так это же для семьи делалось! Она же для него и зарабатывала, разве стал бы он её убивать?!

Все эти причитания выглядели отвратительно и оскорбляли память убитой женщины, но дезориентация расследования явилась не единственной его проблемой в тот период. Примерно в те же дни — речь идёт о середине мая 1989 года — явственно проявились недоброжелательные отношения между прокурором Ронни Пиной и его коллегой Уилльямом О’Мэлли, окружным прокурором Плимута. Последний, находившийся на лечении в больнице в связи с травмой бедра, пообщался с представителями местных телеканалов и в весьма нелицеприятных выражениях высказался о взаимодействии с коллегами из округа Бристоль. По его словам, детективов из Плимута не приглашают на совещания в Нью-Бедфорде и фактически игнорируют все их обращения. Им приходится скрытно проникать на территорию округа Бристоль и собирать там сведения неофициально, невольно нарушая существующие протоколы взаимодействия различных правоохранительных подразделений. Не без иронии О’Мэлли прокомментировал результаты работы Ронни Пины по расследованию преступлений «Убийцы с хайвея». Уилльям процитировал слова Пины о «существовании трёх или четырёх подозреваемых» и заметил мимоходом, что сейчас его детективы имеют около дюжины серьёзных подозреваемых, которых Пина умудрился попросту не заметить.

Услыхав такое, журналисты, разумеется, обратились за комментариями к Ронни Пине. Последнему хватило ума не подливать масло в огонь и воздержаться от высказывания встречных претензий. Окружной прокурор уклончиво сообщил, что как только состояние здоровья О’Мэлли позволит тому покинуть больницу, он — Ронни Пина — обязательно ему позвонит и договорится о встрече, в ходе которой они обязательно устранят всяческое недопонимание.

Через несколько дней работа правоохранительных органов вновь привлекла к себе внимание средств массовой информации. 20 мая журналисты, прослушивавшие полицейские частоты специальными широкополосными сканерами, перехватили сообщение кинолога, обследовавшего вместе с собакой-ищейкой Сирос обочины шоссе I-195 в районе города Марион, округ Плимут [после обнаружения 24 апреля останков на территории Плимута осмотры прилегавших к дорогам территорий начались и в этом округе]. Кинолог, работавший с собакой, сообщал детективу Торресу из полиции Мариона о необычном поведении собаки, свидетельствовавшем о наличии поблизости трупа, возможно, прикопанного на небольшой глубине. Торрес ответил, что немедленно выезжает с группой детективов и криминалистов.

Выехали, разумеется, и журналисты. В районе проведения поисковой операции собралось более 20 автомобилей с представителями прессы и телевидения. Пишущая и снимающая братия ждала официального заявления об обнаружении очередных останков. Один из телерепортёров решил сработать на опережение и вышел в эфир с заявлением, в котором, сославшись на некую «инсайдерскую информацию», сообщил о находке очередного сильно разложившегося женского трупа. У остальных журналистов хватило выдержки не бежать впереди паровоза, а посмотреть, чем же закончится дело.

Криминалисты обнаружили источник запаха, замаскированный прошлогодней листвой и слоем грунта. Удалив землю, они увидели большой полиэтиленовый пакет, заполненный… использованными подгузниками. Кому пришло в голову закапывать возле дороги мешок, набитый подобным содержимым, никто объяснить не мог, возможно, это была такая шутка, сделанная в расчёте как раз на обнаружение мешка полицией.

Как бы там ни было, история, грозившая очередной драмой, закончилась дурацким конфузом.

22 мая Тони ДиГразиа был переведён из окружной тюрьмы в психиатрическую лечебницу для психолого-психиатрического обследования в условиях стационара. Соответствующее решение было принято судом ещё 11 мая.

Через несколько дней большое количество потенциальных улик, обнаруженных на одежде ДиГразиа, по месту его проживания и в автомобиле, отправились в главную судебно-медицинскую лабораторию ФБР в городе Вашингтоне. Туда же были направлены биологические образцы, отобранные от подозреваемого. Специалистам ФБР предстояло проверить полученные предметы и отыскать совпадения с теми уликами, что были связаны с жертвами «Убийцы с хайвея». Не совсем понятно было, что именно надлежит искать — для следствия очень желательно было выявить совпадения по ферментному составу крови жертв со следами крови в «пикапе» ДиГразиа или обнаружить во всём идентичные волокна на его одежде и одежде убитых женщин. Одновременно с этим ФБР были переданы биологические образцы женщин, обвинявших Тони в нападениях, хотя изначально было понятно, что убийства весной и летом 1988 года и нападения, совершённые в начале 1989 года — это разные преступления, не находящиеся в причинно-следственной связи.

В конце мая от тюремных осведомителей поступили сообщения о новом, ранее неизвестном человеке, который мог быть «Убийцей с хайвея». Речь шла о некоем Джеймсе Бейкере, жителе города Тивертон, штат Род-Айленд. От Тивертона до Нью-Бедфорда менее 25 км по прямой, а потому неудивительно, что Бейкер регулярно появлялся в районе Уэлд-сквер. Он работал в авторемонтной мастерской и слыл за человека с деньгами, и притом не жадного. Одна из женщин утверждала, будто Джеймс являлся хорошим приятелем Сандры Ботельо. Другая уверяла беседовавших с ней детективов в том, что видела в машине Бейкера документы двух пропавших женщин. Она не помнила их фамилий, но точно знала, что видела этих женщин в апреле и мае 1988 года, а вот летом в Уэлд-сквер они уже не появлялись.

Дождавшись очередного приезда Бейкера в Нью-Бедфорд, местные детективы задержали его для проведения беседы. Тогда же они попросили разрешения осмотреть его автомобиль. Бейкер не возражал, и пока он отвечал на вопросы полицейских в допросной комнате, из салона его автомашины были взяты образцы волокон обивки и несколько десятков отпечатков пальцев. Тогда же с согласия Бейкера был произведён забор его собственных биоматериалов [волос и слюны]. Всё это богатство было отправлено для криминалистического изучения специалистам ФБР. Хотя Бюро официально не расследовало убийства женщин в округе Бристоль, тем не менее консультативная и экспертная помощь этого ведомства проводимому Пиной расследованию неуклонно возрастали.

После беседы, во время которой Джеймс ответил на большое количество вопросов о своём времяпрепровождении в 1988 году, мужчина был отпущен.

С 1 июня дополнительное финансирование расследования, которое окружной прокурор Пина сумел ранее пролоббировать в правительстве штата, закончилось. Нужно было либо сворачивать следственные действия, либо «сажать» детективов на голый оклад и прекращать оплату сверхурочных, либо просить о продлении финансирования. Но для последнего требовалось подготовить отчётный доклад руководству Департамента юстиции штата и получить резолюцию с поддержкой предложения о продолжении выделения денег вне годового бюджета. Пина засел за работу над таким докладом и с немалым удивлением обнаружил, что в его делопроизводстве царит полный хаос. Во всяком случае впоследствии он настаивал именно на такой последовательности событий. Он знал, что те или иные документы должны были находиться в папках, но когда они понадобились, никто не мог сказать, где именно их надлежит искать.

Прокурор высказал претензии детективам, обвинив их в ненадлежащем ведении документации. Те не согласились с сутью претензии, настаивая на том, что они своевременно сдают первичные отчёты, а их последующее оформление, учёт и подшивка относятся к компетенции канцелярии. Дескать, разбирайтесь со своим «офисным планктоном» сами, мистер окружной прокурор. Антагонизм ещё более усилился после того, как детективы, не получив оплату сверхурочных за первую неделю июня, отказались от работы сверх нормы по контракту.

В офисе окружного прокурора воцарился хрупкий и лицемерный мир. Последствия конфликта между руководителем следственного процесса и теми лицами, кому предстояло этот самый процесс двигать к успеху, оказались весьма и весьма далеко идущими, что мы и увидим в своём месте.

В середине июня Ронни Пина опять созвал очередную фазу — третью или четвёртую уже, смотря как считать! — специального Большого жюри, дабы представить важных свидетелей, способных пролить свет на убийства проституток из района Уэлд-сквер. Что это были за свидетели?

Владелец мебельного магазина из Нью-Бедфорда рассказал, что весной 1988 года нанял Кеннета Понте для истребования долгов у безответственных покупателей. Он передал адвокату ключи от белого «пикапа», но котором Понте объезжал должников, беседуя с ними и вручая копии исковых заявлений в суд. Таким образом прокурор Пина убеждал членов жюри в том, что Кенни располагал весной и летом минувшего года белым «пикапом». А именно в машине того же цвета и типа уезжали в свои последние поездки некоторые из жертв «Убийцы с хайвея». Или возможно уезжали…

Водитель такси рассказал перед Большим жюри, как однажды отвёз Тони ДиГразиа из Фрипорта в район Уэлд-сквер в Нью-Бедфорде. Встретившись с Тони через некоторое время, он спросил, как Тони закончил в тот раз свою гулянку. Тони ответил, что никогда больше таксист не должен отвозить его в тот район, и даже если Тони будет предлагать 1000 долларов, таксист всё равно должен отказаться от поездки…

Появился перед жюри и Джеймс Бейкер. Поскольку он проживал в другом штате, его вызов мог представить определённую проблему, но мужчина не стал чинить препятствия правосудию и приехал добровольно, давая тем самым понять, что его совесть чиста и бояться ему нечего. Ронни Пина пытал Бейкера четыре часа, задавая самые невообразимые вопросы о его прошлом, настоящем, отношениях с женщинами, наличии alibi на время совершения известных преступлений… Бейкер стоически вынес это изнурительное издевательство — а ведь это было серьёзное испытание нервов! — и покинул зал заседаний, недоумённо пожимая плечами.

Пожимали плечами и члены жюри — всё то, что они слышали, вообще никаким боком не касалось судеб убитых женщин и случившегося с ними.

Сенсация приключилась 16 июня, на второй день заседаний Большого жюри. Свидетельское место заняла женщина, специально привезённая из тюрьмы — её имя и фамилия никогда не разглашались в целях обеспечения безопасности. Женщина сообщила, что знакома с жизнью Уэлд-сквер, хотя прямо не признала себя проституткой, а Ронни Пина дипломатично её об этом спрашивать не стал. Женщина сообщила членам жюри о своём знакомстве с некоторыми из убитых женщин, после чего допрос коснулся «снафф-порно». И свидетельница брякнула, что ей известно о существовании видеокассеты, на которой снято убийство восьми женщин, которые перед смертью занимались сексом с собаками и свиньёй. Кассету снимал не кто иной, как Кеннет Понте, с которым свидетельница была хорошо знакома. На вопрос о судьбе кассеты дамочка ответила, что она спрятана на участке позади дома её матери, если точнее, то закопана под кустами налево от дорожки к калитке.

Что должны были подумать члены жюри, услыхав такое? Эти откровения потрясли всех, причём поразился и сам Ронни Пина — он, судя по всему, не предполагал услышать такое. Это, конечно же, представлялось довольно странным, поскольку первое правило хорошего юриста, проводящего допрос своего свидетеля в суде, состоит в том, что хороший юрист всегда знает, какой ответ получит на заданный вопрос. Пина, судя по всему, хорошим прокурором не был.

В крайнем возбуждении он прервал заседание, отправил женщину-свидетеля обратно в тюрьму, а сам помчался к дому её матери. Туда же прибыла группа патрульных в форме полиции Нью-Бедфорда с лопатами наперевес. Проверив плотность грунта металлическим щупом, полицейские убедились, что тот никаких аномалий не имеет и давно не перекапывался. Тем не менее Пина приказал скорее копать и не терять время на чепуху. Полицейские дружно взялись за лопаты.

Мать женщины, давшей показания о сокрытии видеокассеты, поинтересовалась у полицейских, что они делают и зачем. Услыхав, что патрульные ищут закопанную коробку, которую спрятала её дочь, женщина рассмеялась, заявив, что дочь её сумасшедшая и только очень наивные люди могут верить той околесице, что она несёт. Пина, крайне раздражённый появлением матери и её словами, распорядился удалить её с места раскопок.

Возня с лопатами продолжалась около полутора часов. Площадь и глубина раскопа постепенно увеличивались. Землекопы принялись ворчать, справедливо сетуя на то, что занимаются, вообще-то, не своим делом. Штат полиции Нью-Бедфорда был невелик, о чём в своём месте уже было написано, и отвлечение даже шестерых человек от патрулирования улиц заметно сказывалось на увеличении нагрузки на их коллег.

В какой-то момент прокурор и сам понял, что затеянная им работа результата не принесёт. Он приказал паре своих детективов немедленно отправиться в тюрьму, в которой содержалась свидетельница, и уточнить у неё место сокрытия видеокассеты. Приказ был исполнен. Женщина, узнав, что раскопки налево от дорожки не дали нужного результата, спросила, в какой именно левой стороне работает полиция — той, что при взгляде от дома, или напротив — в сторону дома? В зависимости от того, куда поворачиваться головой, положение «слева» будет меняться… Полицейские ответили, что раскопки проводились слева от дорожки, если стоять к дому спиной. Свидетельница расхохоталась — ну, конечно, вы настоящие везунчики, из двух вариантов вы выбрали единственно неверный!

Детективы помчались к телефону, дабы скорее передать шефу уточняющую информацию.

В это самое время Ронни Пина не без удовольствия общался с журналистами, которые стали съезжаться к месту проведения раскопок. Пишущая и снимающая братия получила от тайных доброжелателей сообщения о необычной полицейской активности и, заинтригованная происходившим, отправилась на поиск сенсации. Окружной прокурор не воспользовался замечательной возможностью промолчать, но, напротив, приободрённый вниманием журналистов, принялся многозначительно рассуждать о возможном скором завершении расследования. На прямой вопрос о том, что именно происходит в эту минуту, Пина загадочно ответил, что ведётся проверка новой важной информации. И, явно напуская туман загадочности, завершил импровизированную пресс-конференцию словами: «Мы получили очень ценную информацию, если она истинна. Теперь я воодушевлён больше, чем когда-либо ранее.» (Дословно: «We’ve gotten some very good information, if it’s for real. I’m encouraged by that, more so than I have been in the past.»)

Услыхав о том, что теперь надлежит копать землю в другой части двора, полицейские стали чертыхаться. Их можно было понять — лопатами машут они, а окружной прокурор рассказывает журналистам о собственном воодушевлении. Что тут сказать, хорошо устроился работодатель!

Однако и в другой от дорожки части двора ничего найти не удалось. Когда детективы рассказали об этом женщине-свидетельнице, та лишь пожала плечами и вздохнула: «Значит, он её выкопал… " Детективы не поняли, о ком говорит женщина: «Кто мог выкопать эту кассету? " «Кеннет Понте, конечно же!» — разъяснила тюремная сиделица.

А её мать, обратившись к окружному прокурору, не без укоризны сообщила ему о том, что дочь всегда была лгуньей и врала безо всякой причины по любому поводу. Как можно было столь некритично воспринимать слова человека, уже скомпрометированного перед законом?

Ронни Пина оказался посрамлён историей с раскопками видеокассеты. Дело заключалось даже не в том, что его обманули — такое может произойти, в принципе, с любым «законником» — а в том, что он не распознал ложь и пустился в глупейшие рассуждения перед журналистами. Тем самым проявил не только личную нескромность, но и банальную недальновидность и неспособность мыслить перспективно. И свидетелями его позора стали многие десятки и даже сотни тысяч жителей Массачусетса!

Окружной прокурор оказался в довольно неприятной ситуации. Ему требовался некий изящный ход, способный переключить внимание общественности и позволить реабилитироваться в массовом сознании. Хорошо бы было изловить «Убийцу с хайвея», но сделать этого Пина, увы, не мог, а потому требовалось придумать нечто иное. И, разумеется, он придумал! Пина плохо ловил преступников, но вот способности к самопиару ему было не занимать!

В последней декаде июня Ронни разродился блестящей идеей, которая давала замечательную возможность хвалить самого себя и рассказывать о грядущих успехах. Он додумался провести компьютеризацию собственного офиса и внедрить в следственный процесс персональный компьютер. Этот опыт должен был стать первым среди прокурорских органов штата Массачусетс! Под это дело можно было «выбить» финансирование и — это было главное! — безостановочно трещать об уникальном и эффективном способе раскрытия преступлений.

То, что решил внедрить Пина, являлось, по сути, программой по работе с большой базой данных и возможностью поиска документа с нужным содержанием по ключевым словам. Готовых программных решений такого рода в середине 1989 года не существовало, но похожая программа уже использовалась полицейским отрядом по борьбе с наркотиками, которым руководил Луи Пачеко (Louie Pacheco). Последний даром что был капитаном полиции города Рэйнхема (Raynham), а в действительности увлекался программированием и в свободное от службы время с удовольствием писал игровые программы для собственного персонального компьютера. Пачеко добился покупки подчинённому ему отряду компьютера и написал для него «прогу» — поисковик по загруженной библиотеке документов. Отряд Пачеко был очень успешен, и его привлекали к работе по всей территории штата, хотя формально он числился в штате полиции небольшого городка Рэйнхем.

Пина связался с Пачеко и предложил тому «халтурку. Лейтенанту полиции предстояло в свободное от службы время написать программу-поисковик, установить её на купленный для офиса окружного прокурора персональный компьютер, отладить, передать в работу и получить за свои труды кое-какие денежки. Сумма никогда не разглашалась, но была, по-видимому, достаточно большой, поскольку вся эта история очень скоро вызвала бурление страстей в подчинённом Ронни Пине учреждении.

Ситуация выглядела следующим образом: у прокурора Пины нет денег для оплаты сверхурочных часов «своих» детективов, хотя он и требует постоянных задержек на рабочем месте и местных командировок в неурочное время. При этом он развлекается с персональным компьютером и даёт возможность неплохо подработать детективу из совершенно постороннего полицейского подразделения. Что же это получается, своим шиш да ни шиша, а чужим — полная мошна?!

Вскоре выяснилось, что мало купить компьютер и поставить на него программу, необходимо, чтобы в памяти компьютера находилась та самая электронная библиотека, с которой программа будет работать. А это означало, что все следственные материалы надлежит перевести в электронный вид, и чем скорее — тем лучше! Таких периферийных устройств, как сканеры, переводящие текст с бумажного носителя в электронный вид, в те времена ещё не существовало, поэтому тексты для ввода надлежало набирать на клавиатуре. Окружной прокурор не придумал ничего лучше, как отдать приказ детективам «вбить» вручную свои рапорты, служебные записки, доклады и меморандумы. Работа не выглядела невозможной, речь шла приблизительно о трёх или четырёх сотнях листов на каждого… И вот тут скрытый ропот подчинённых Ронни Пины перерос в демонстративное неподчинение. Ни один из восьми детективов окружной прокуратуры, работавших по делу «Убийцы с хайвея», распоряжение Ронни не выполнил. Объяснения всех восьмерых оказались универсальны — мы подаём документы о проделанной работе в письменном виде в положенный срок, дальнейшее движение документов, их учёт, обработка и анализ относятся к компетенции прокуратуры, а не отдельно взятого детектива. Поэтому работайте дальше с ними как хотите, но без нашего участия. Точка!

Прокурор был в ярости, но ничего поделать с отказниками не смог. Даже минимальное дисциплинарное взыскание грозило страшным скандалом. На фоне отсутствия каких-либо заметных успехов в расследовании подобный скандал грозил стереть репутацию Ронни Пины в пыль. Между тем, в будущем году — то есть в 1990-м — должны были проводиться выборы окружного прокурора, и Пина, занимавший эту важную выборную должность с 1978 года, желал добиться переизбрания. Поэтому пренебречь репутационными потерями он никак не мог…

Не зная, какой же найти выход из положения, в которое он поставил самого себя идиотской затеей с приобретением компьютера, окружной прокурор пришёл воистину к соломонову решению. Словосочетание «соломоново решение» употреблено здесь автором сугубо в ироничной коннотации, ибо более глупый выход придумать даже намеренно было вряд ли возможно. Пина распорядился усадить за клавиатуру университетских практикантов, работавших в офисе прокурора в летнее время в качестве стажёров. Таким образом, доступ к материалам расследования, причём самым важным — отчётам по оперативным мероприятиям — получили лица, даже не состоявшие в штате окружной прокуратуры! Офис Ронни Пины и до того был похож на дырявое решето, через которое постоянно происходили утечки важной конфиденциальной информации, теперь же его с полным правом можно было уподобить осаждённому замку, распахнувшему ворота перед штурмующей колонной противника.

Пина даже не понял того, что натворил. Ближе к концу лета он уже вовсю хвастался первым в Массачусетсе компьютером, установленным в офисе окружной прокуратуры, и живописал, насколько быстрее и лучше стала работа с документами. В этом отношении окружной прокурор был похож на некоторых наших тупоголовых современников, внезапно уверовавших в некие сверхдостижения, которые якобы появятся благодаря искусственному интеллекту. Который в действительности интеллектом вообще не является, поскольку процесс мышления не воспроизводит и нового знания не открывает в принципе. Ронни явно не понимал, что сами по себе электронные документы имя преступника не назовут и его не поймают, а потому компьютеризация имеет смысл только в том случае, если есть люди, которые готовы к аналитической работе и понимают, как это делать. Но если таковых людей нет, то какой бы современный компьютер им ни дали в помощь, толку от этого не будет ни малейшего.

Однако взаимодействие Ронни Пины и Луи Пачеко имело одно очень важное следствие, совершенно неочевидное в тот момент ни им самим, ни прочим лицам, причастным к расследованию преступлений «Убийцы с хайвея». В своём месте нам предстоит увидеть зарождение в мозгу окружного прокурора очень странной версии, которая наверняка не появилась бы без подачи Пачеко. Эта версия далеко поведёт Ронни Пину и в конечном итоге окажется судьбоносной, поскольку в каком-то смысле предопределит его дальнейший жизненный путь. Поэтому хотя сейчас Луи Пачеко на некоторое время исчезает из нашего повествования, в действительности он из жизни Ронни Пины отнюдь не пропал, и на протяжении последующих месяцев начальник отряда по борьбе с торговлей наркотиками поддерживал с окружным прокурором самый тесный контакт.

В последней декаде июня детективы окружного шерифа, работавшие с тюремными осведомителями, сообщили Пине о появлении любопытного свидетеля, чей рассказ мог представить определённый интерес для проводимого расследования. Итак, осведомитель, чьё имя никогда не называлось, рассказал детективам, как летом или в начале осени 1988 года совершил поездку на рыбалку в обществе Нейла Андерсона.

Каждый из них находился за рулём собственной автомашины, первым двигался Андерсон, показывавший дорогу. Спускаясь с севера по шоссе I-195, Нейл неожиданно остановил автомобиль у моста через небольшую речку Сиппикан (Sippican River). В месте пересечения шоссе ширина реки едва ли превышала 30 метров. Оставив машину, Андерсон вошёл в кустарник, и его спутник заметил краем глаза, что мужчина спустился под мост.

Ну ладно, спустился и спустился, бывает, что острая нужда за рулём прихватит…

Дальше стало интереснее. Минут через 15 Андерсон возвратился к машине, и поездка продолжилась. Преодолев мост, Нейл повернул на восток на дорогу под названием Пойтн-роад. Проехав по ней около 2 км, Андерсон вывернул на шоссе №6 и поехал на север, если точнее, то на северо-запад. Фактически он описал перевёрнутую букву «П», двигаясь сначала с севера на юг, затем на восток, а затем — с юга на северо-запад. Проехав порядка километра, автомашина Нейла Андерсона остановилась перед мостом через реку Уэвеантик (Weweantic River). Его спутник также остановился. Он видел, как Андерсон вышел из кабины и… отправился под мост. Там он отсутствовал порядка 5 минут, может, чуть больше.

Вернувшись к машине, он опять продолжил движение и в конце концов мужчины прибыли к месту рыбалки. Андерсон не объяснил причины своих походов под мосты, а его спутник лишних вопросов не задавал.

А теперь самая главная деталь, которую следует знать при оценке сообщения информатора — река Сиппикан впадает в реку Уэвеантик. Если под мостом на Сиппикане был спрятан труп, но его унесло при разливе, то приплыть он должен был к мосту, расположенному ниже по течению, то есть к мосту на Уэвеантик. Осведомитель именно на это и намекал, хотя прямо о трупе ничего не говорил, и даже слово это не произносилось.

Но Ронни Пина, получив сообщение детективов, подумал именно о трупе. Причём он сразу уверовал в существование такового и объявил о необходимости проведения поисковой операции в районе моста через реку Уэвеантик. Разумные доводы против он игнорировал, хотя прислушаться к ним стоило. Спорившие с прокурором детективы весьма здраво указывали на большой интервал времени с момента, о котором рассказывал информатор. Даже если это был сентябрь, со времени поездки минуло 8—9 месяцев. Неужели всё это время труп будет оставаться на месте и не продолжит миграцию по реке? И что вообще останется от трупа после пребывания в воде столько месяцев? Другое важное возражение касалось того, что мост через реку Уэвеантик своей центральной частью опирается на небольшой насыпной остров, в силу чего река разделяется как бы на два рукава. Почему труп должен быть прибит именно у южной стороны моста, а не в районе острова или в северной его части? И, конечно же, нельзя было игнорировать вопрос о доверии тюремному осведомителю. Неужели рассказ тюремного сидельца может служить достаточным основанием для проведения серьёзной поисковой операции?

Окружной прокурор, судя по всему, уже забыл, как совсем недавно искал видеокассету по «наводке» тюремного информатора. А если и не забыл, то это характеризует его ещё хуже — человек он, по-видимому, был совершенно необучаемый.

Как бы там ни было, несмотря на возражения некоторых детективов, Ронни Пина распорядился в кратчайшие сроки подготовить и провести поисковую операцию с привлечением водолазов в районе моста через реку Уэвеантик. 27 июня четыре водолаза обыскали дно этой реки в районе её пересечения автострадой №6 выше и ниже по течению. Разумеется, их работа не осталась не замеченной журналистами. Сообщения об активности полиции в районе моста нашли своё место в выпусках теле- и радионовостей. Все ломали голову, связаны ли поиски в реке с расследованием преступлений «Убийцы с хайвея». Ронни Пина хранил молчание и загадочно улыбался, а его подчинённые отказывались комментировать происходившее. Окружной прокурор держал паузу, но как догадается любой проницательный читатель, эта затяжка ничем хорошим для него не закончилась.

Ничего, что можно было связать с криминальной активностью, найти в ходе поисковой операции не удалось. Мрачно пошутил детектив Гонсалвес: «Даже ворованного велосипеда со дна не подняли»! Вот уж воистину, не в бровь, а в глаз…

Посрамление было немалым, и притом публичным, но Ронни было не привыкать. В первый раз, что ли? Или в последний? Проблема окружного прокурора заключалась вовсе не в том, что он был глупым человеком — нет, строго говоря, он был вовсе не глуп! — а в том, что он не понимал азов оперативной работы. Он верил всему, что сообщают информаторы, лишь бы только это сообщение звучало интригующе и правдоподобно. Пина не знал правил ведения оперативной работы среди осуждённых уголовников, не сознавал важность проверки сообщаемых ими сведений и не понимал того, как такую проверку надлежит проводить. Он был подобен слепому котёнку. Но прокурор, расследующий серийные преступления не может и не должен быть слепым котёнком!

Как было отмечено выше, офис Ронни Пины летом 1989 года был подобен дырявому ситу, пропускавшему воду во всех направлениях. Хотя журналисты не знали всех деталей расследования, тем не менее общее понимание того, что розыск преступника забуксовал, у них уже сложилось, и притом вполне обоснованно. Странные заседания Большого жюри, необъяснимая активность «законников», не приводящая к получению какого-либо результата, нежелание детективов комментировать ход расследования — всё это красноречиво свидетельствовало о дезориентации как главного следователя, так и его ближайших помощников.

В начале июля 1989 года упоминавшаяся выше Морин Бойл опубликовала в местной газете «Standard-Times» статью с убийственным названием «Надежда на быстрое обвинение тает» («Hope Wanes for Quick Indictment»). Эта публикация не осталась незамеченной местной читающей и пишущей публикой — статья Бойл активно обсуждалась ведущими местных радиостанций и телевизионных ток-шоу. Морин справедливо указала на то, что Ронни Пина — слабый человек, занявший место, не соответствовавшее его скромным знаниям и таланту, он подавлен необходимостью вести сложное расследование, выходящее за рамки его понимания, он дезориентирован и паникует. Это была убийственная характеристика как самого окружного прокурора, так и того, что он делал, но, по-видимому, Морин Бойл была недалека от истины.

По-видимому, судьбе было мало того посрамления, что Ронни Пина получил из-за публикации Морин Бойл, поскольку буквально через пять дней на голову окружного прокурора вылился новый ушат помоев. Очень убедительных и обоснованных, добротных, если хотите. Репортёр массачусетской газеты «The Boston Globe» Джон Эллемент (John Ellement) умудрился добиться свидания с Нейлом Андерсоном — остаётся только удивляться, как ему это удалось, принимая во внимание, что общение обвиняемого с прессой обычно трактуется как попытка давления на суд и потому тюремной администрацией не дозволяется. Тем не менее Эллемент сумел встретиться с Андерсоном и получил от него ответы на кое-какие вопросы.

Следует отдать должное Андерсону — он показал себя человеком неглупым и хорошо понимающим специфику момента. Он не допустил грубых или слишком личностных выпадов в адрес окружного прокурора, хотя понятно, что ему было что сказать Ронни при встрече с глазу на глаз. Нейл честно признал, что дожидается в окружной тюрьме суда по обвинению в трёх случаях изнасилований, и обвинения эти появились в результате работы детективов окружной прокуратуры. Он весьма дальновидно не стал настаивать на собственной невиновности, но заметил, что никогда никого не убивал и попытки детективов «повесить» на него убийства проституток из района Уэлд-сквер не подкреплены ни единым фактом. Оценивая работу окружного прокурора, Андерсон не без ехидства заметил, что главная проблема Ронни Пины заключается в том, что и он, и подчинённые ему детективы слишком полагались на показания ненадёжных свидетелей. И пояснил алгоритм работы «законников» — сначала они сажают наркоманов в тюрьму, а затем, посредством сделки с правосудием, выпускают тех из них, кто дал полезные показания.

Оценивая ретроспективным взглядом работу окружной прокуратуры по делу «Убийцы с хайвея», нельзя не признать того, что Нейл Андерсон был недалёк от истины. Прокуратура округа Бристоль именно так и работала, буквально выклянчивая посулами и угрозами от находившихся в тюрьмах заключённых и подследственных показания против тех, кого Ронни Пина назначил в подозреваемые.

В конце июля 1989 года произошло событие, которое сулило настоящий прорыв в расследовании убийств проституток из района Уэлд-сквер. По крайней мере так казалось поначалу. Некий тюремный сиделец из штата Миссури сделал неожиданное признание в убийстве женщины из города Нью-Бедфорд, совершённом летом 1988 года. Он сообщил некоторые важные детали, подтвердившиеся при первоначальной проверке, в частности, правильно указал взаимное расположение некоторых питейных заведений в центре города и свой маршрут в ночь убийства. Он явно бывал в тех местах, о которых говорил. Увидев заинтересованное внимание тюремщиков, мужчина добавил, что может рассказать о некоторых других убийствах, произошедших примерно в то же время в том же месте.

Окружной прокурор, получив сообщение из Миссури, распорядился немедленно отправить туда пару детективов для допроса, а сам деятельно занялся подготовкой запроса для перевозки заключённого с целью проведения следственных действий на месте. Детективы, преодолев более двух тысяч километров, прибыли в Миссури и встретились с заключённым. Звали его Рональд Рэй Гриффит (Ronald Ray Griffith), он родился и вырос в Миссури, но жена его была родом из Массачусетса, и ему доводилось бывать в этом штате. С женой Гриффит развёлся летом минувшего года, и пора убийств проституток пришлась как раз на месяцы его расставания с женой. После развода он во второй половине августа уехал в Миссури, и примерно тогда исчезновения женщин прекратились.

Это было хорошее начало, и Рональд в роли убийцы был очень убедителен. Он заверил детективов в том, что сможет провести их по местам «сброса» трупов и покажет тела, покуда не обнаруженные правоохранительными органами. По его оценкам, таких тел должно было быть два или три.

Его слова отлично соответствовали тому, что рассчитывали услышать члены следственной группы. По оценкам последних, общее число жертв «Убийцы с хайвея» составляло от 11 до 13 человек, и если считать, что останки девятерых уже были найдены, то оставалось найти от двух до четырёх тел.

Окружной прокурор проявил чудеса организаторской хватки и сумел в кратчайшие сроки организовать перевозку Рональда Гриффита из Миссури в Массачусетс. Это была не экстрадиция, а именно перевозка на время проведения следственных действий. Американская пенитенциарная система очень инертна и крайне формализована, работники этого ведомства крайне не любят поспешных решений и действий, но в данном случае им пришлось поторопиться. К переговорам о перевозке Гриффита были подключены даже губернаторы штатов Массачусетс и Миссури. Ронни Пина пообещал своему благодетелю Майклу Дукакису скорое разоблачение «Убийцы с хайвея», и губернатор Массачусетса, ожидая скорый успех младшего товарища по партии, подключился к решению проблемы.

И решил в кратчайшие сроки! В августе Рональд Гриффит прибыл в Массачусетс, где сразу же попросил организовать ему встречу с бывшей женой. Разумеется, в этом вопросе «законники» пошли ему навстречу. Двенадцать дней Ронни катался по окрестностям Нью-Бедфорда, ничего не находя и путаясь в собственных же рассказах, после чего честно признался, что всё его «сознание» — это выдумка от первого слова до последнего. Он хотел повидаться с бывшей женой, которую продолжал любить, и рассчитывал вызвать в её душе ответные чувства. Кстати, расчёт его оправдался, и впоследствии пара воссоединилась, хотя это, конечно же, не имеет ни малейшего отношения к интересующему нас сюжету.

Окружной прокурор вновь попал впросак! Хотя на этот раз он ничего не говорил журналистам о скором раскрытии дела, пишущая и снимающая братия знала о перевозке из Миссури некоего лица, признающегося в преступлениях «Убийцы с хайвея». То, что прокуратура в очередной раз вытянула «пустышку», не могло не разочаровывать, но ещё хуже было то, что Пина подвёл губернатора Дукакиса. Он пообещал последнему скорый успех и успеха не обеспечил. Губернатор потратил своё время на решение несуществующей проблемы и тем поставил себя в глупое положение. Такое плохо забывается и никогда не прощается.

Другим событием того времени, мимо которого никак нельзя пройти, стало возвращение Тони ДиГразиа в окружную тюрьму. 29 июля он был привезён из Бриджуотера, где по решению суда проходил психолого-психиатрическое освидетельствование в Больнице штата для душевно больных преступников (State Hospital for the Criminally Insane). Заключение специалистов оказалось для Тони не очень хорошим, в том смысле, что его признали психически здоровым и потому подсудным. Врачи диагностировали у ДиГразиа алкоголизм второй стадии и связанную с этим тяжёлую форму амнезии — провалы в памяти, охватывающие большие промежутки времени. Наличие амнезии свидетельствовало о развившихся изменениях в его центральной нервной системе. Запущенный алкоголизм привёл к деформации личности молодого ещё — всего 26 лет! — мужчины, усугубив такие негативные черты, как эгоизм, лживость, жестокость и прочие. Тем не менее, ДеГразиа признавался лицом, способным управлять своей волевой сферой, предвидеть последствия принимаемых решений и юридически ответственным за свои поступки.

Тони был помещён в изолятор, который покидал только на время прогулки. К нему допускались лишь члены семьи и адвокат. Прокурор Пина был намерен довести Тони до суда, дабы продемонстрировать общественности успехи работы возглавляемой им следственной группы.

Тихо и незаметно закончилось лето 1989 года. Никаких прорывов в расследование преступлений «Убийцы с хайвея» так и не последовало. Даже ненавидимый окружным прокурором Кеннет Понте получил возможность перевести дыхание и успокоиться. По всему было видно, что Ронни Пина испытывает перманентный дефицит идей, версий, улик и свидетельских показаний. Специальное Большое жюри округа Бристоль не было распущено, но и не собиралось — окружному прокурору попросту нечего было ему предъявлять.

6 сентября из центральной криминалистической лаборатории ФБР пришёл ответ, содержавший в себе результаты восьми исследований подозрительных следов на ткани и волокон, изъятых с одежды ДиГразиа, предметов мебели по месту его проживания и из автомашины. Никаких совпадений, доказывавших существование связи между ДиГразиа и любой из девяти известных жертв, найти не удалось. Это не означало, что связей быть не могло, просто вероятность таковых значительно снижалась.

Однако следы крови, найденные в автомашине Тони, дали хорошее совпадение с кровью женщин, заявивших в апреле об изнасилованиях и побоях и опознавших ДиГразиа в качестве нападавшего. Речь идёт не просто о совпадении групповой принадлежности крови потерпевших и следов крови из автомашины, а о ферментативном анализе, при котором сравнивается большое количество ферментов, присутствующих в человеческой крови. До появления молекулярно-генетического анализа, сравнивавшего генетический материал из митохондрий или клеточных ядер, анализ крови по ферментному балансу являлся самым точным способом определения источника крови. Сейчас точность его может вызвать улыбку — она составляла примерно 1 совпадение на 1000 человек — но для того времени даже такой результат казался чем-то на грани фантастики.

То, что следы крови из салона «пикапа» ДиГразиа по своему ферментному составу оказались очень близки крови всех трёх женщин, заявлявших о нападениях этого человека, повышало доверие их словам и являлось отличной уликой для суда. Ничего хорошего для Тони это не означало, имея на руках заключения специалистов ФБР, окружной прокурор мог идти в суд и вести с собой ДиГразиа.

Однако Ронни Пина нуждался в «Убийце с хайвея», а не в насильнике-алкоголике, страдающем амнезией. Поэтому в суд окружной прокурор спешить не стал.

В конце сентября журналисты, следившие за ходом расследования, отметили в своих комментариях отсутствие каких-либо подвижек следствия и исчезновение в медийном пространстве каких-либо новостей, связанных с работой окружной прокуратуры. Прежде новостей таких было много — как официальных, так и замаскированных под всевозможные «утечки». Следствие явно заглохло, потеряв все следы и какую-либо ориентацию в огромном массиве накопленных сведений. И даже компьютер, успешно работавший в офисе окружного прокурора почти два месяца, почему-то расследованию совершенно не помогал.

И почему же?

Ронни Пина почувствовал, по-видимому, изменение общественного настроения. В начале октября на специально собранной пресс-конференции он предпринял попытку предложить журналистскому сообществу и общественности более или менее благоприятную для себя трактовку событий. Не без самодовольства он поведал о всесторонней отработке всех версий и заверил, что в ближайшие дни кинологи с собаками вновь приступят к осмотру территорий, прилегающих к дорогам в районе Нью-Бедфорд — Фритаун. Пина заявил, что ненайденными остаются тела по меньшей мере двух женщин, пропавших без вести летом минувшего 1988 года. Особо окружной прокурор остановился на использовании компьютера в работе следственной группы, подчеркнув, что речь идёт о первом компьютере на территории штата Массачусетс, работающем в офисе прокурора.

Журналисты, однако, пафос момента не прочувствовали, а забросали прокурора множеством неприятных вопросов о финансировании его офиса, отношениях с подчинёнными и планах, связанных с возобновлением работы специального Большого жюри. Напомним, оно официально не было распущено, но и вердикта никакого не вынесло, что противоречило всем процессуальным нормам американского законодательства. Давать объяснения по всем этим темам Пине было, конечно же, крайне неприятно, тем более что он вообще не должен был отчитываться о своей работе перед журналистами. Но в точности по русской пословице «назвался груздём — полезай в кузов» Ронни не мог игнорировать вопросы тех людей, которых сам же и пригласил…

В общем, это была крайне тяжёлая и неприятная для окружного прокурора пресс-конференция, но как показал последующий ход событий, главные сюрпризы ждали Ронни впереди.

Через пять недель — в середине ноября — вышло феерическое журналистское расследование телеканала WCVB, целиком посвящённое тому, как прокурор округа Бристоль расследовал преступления «Убийцы с хайвея». Это было эпическое сказание в шести частях по 30 минут каждая, в которых история убийств проституток из района Уэлд-сквер рассматривалась с самого начала. То есть с того момента, когда детектив Декстрадо впервые поставил вопрос об активности серийного убийцы в районе Нью-Бедфорда, что, кстати, крайне не понравилось окружному прокурору. Последовательно проанализировав все этапы расследования, съёмочная группа телеканала подробно восстановила ход событий, возможно, подзабытых большинством зрителей, и продемонстрировала то, как Ронни Пина в угоду своим интересам манипулировал вниманием общественности и интересами правосудия в целом.

Журналистское расследование получилось воистину зубодробительным. В нём нашли своё место, разумеется, и многочисленные «проколы» Ронни Пины в роли главного следователя — организованные прокурором раскопки по поиску видеокассет, заплывы водолазов под мостом на реке Уэвеантик и прочие. Активное цитирование Пины в ходе его многочисленных пресс-конференций и подходов к прессе в самых неожиданных местах, придавало повествованию телеканала WCVB откровенно издевательский подтекст. Дескать, вот тут мистер прокурор обещает, а вот тут мы можем видеть результат.

Вишенкой на торте, если можно так выразиться, стало появление на экранах телевизора… Тони ДиГразиа! Того самого кандидата в «Убийцы с хайвея», что уже несколько месяцев находился в строгой изоляции в окружной тюрьме, недосягаемый для всех, кроме ближайших родственников и адвоката. Как журналисты сумели попасть к нему в камеру и взять интервью, остаётся неизвестным до сих пор — ну, или, по крайней мере, так официально заявляется — но Тони появился в последнем выпуске расследования WCVB. Сказанное им заслуживает быть отчеканенным в граните: «В сущности, мистер Пина замешан в этом деле, которое превратилось из уголовного в политическое. Есть разница между уголовным преследованием и травлей, так вот меня травили из-за тех убийств, к которым я не имел никакого отношения». (Дословно на языке оригинала: «Mr. Pina basically is involved in something that has turned from criminal to political. There’s a difference between prosecution and persecution and I’ve been persecuted because of those murders I didn’t have anything to do with.»)

Это был удар, всю тяжесть которого житель России вряд ли способен оценить. Журналисты WCVB фактически сливали карьеру Ронни Пины в сточную канаву, говоря деликатнее, они буквально уничтожали его. И неважно, делали ли они это по заказу некоего политического противника или по велению сердца, важно то, что они продемонстрировали высочайший уровень журналистской работы и показали окружного прокурора таким, каким тот и являлся на самом деле. То, что Ронни Пина выглядел полным идиотом, являлось проблемой самого окружного прокурора — просто он вёл себя соответствующим образом и говорил совершеннейшую чепуху. Но ведь за язык его никто не тянул, верно?

Казалось, расследование телеканала WCVB — это конец истории, далее ничего уже не будет и быть не может. Но — нет! — то, что последовало далее, образует совершенно уникальное ответвление сюжета, и чтобы правильно понимать подоплёку последующих событий, необходимо сообщить о двух важных аспектах, совершенно неочевидных при поверхностном знакомстве с событиями.

Итак, во-первых, Кенни Понте в ноябре 1989 года отказался от услуг Джо Харрингтона. Последний являлся адвокатом условно «старой школы», считавшим, что подозреваемый должен максимально дистанцироваться от прессы и любое провокативное поведение с его стороны должно быть исключено по определению. Понте же считал иначе, по его мнению, журналистов следовало втягивать внутрь следственного процесса, давать им информацию о ходе расследования, тем самым побуждая «давить» на «законников». Следует понимать, что Понте сам был юристом, и притом практикующим, он понимал ту схему, которую предлагал реализовать Харрингтону, но последний отклонял его предложения как категорически неприемлемые. Дескать, суд — это «бокс джентльменов», а джентльмены до брани и провокаций не опускаются.

В общем, Кенни Понте попрощался с Джо Харрингтоном и на смену последнему пришёл Кевин Реддингтон (Kevin Reddington). Появление этого человека предопределило бескомпромиссную борьбу Понте с прокурором Пиной в ближайшем будущем. Почему? Да потому, что 38-летний Реддингтон заявил себя кандидатом на должность окружного прокурора округа Бристоль на выборах 1990 года! Другими словами, Реддингтон и Пина стали прямыми конкурентами на ближайших выборах! И их профессиональные интересы столкнулись в деле по обвинению Кеннета Понте в преступлениях «Убийцы с хайвея»!

А во-вторых, окружной прокурор неожиданно для себя получил необыкновенный источник информации, который сулил ему неожиданное и очень глубокое проникновение в тайную жизнь Кеннета Понте. И прокурор попал под обаяние этого удивительного инструмента, незнакомого ему ранее, он поверил, что с его помощью добьётся всего, и сделал ставку на максимальное обострение конфликта с Кеннетом Понте.

О чём идёт речь? Что это за удивительный инструмент, обеспечивший необыкновенное проникновение в тайную жизнь главного оппонента Пины?

И вот тут необходимо вспомнить о Луи Пачеко, том самом любителе языка программирования «fortran-4», что отлаживал для окружного прокурора программу по работе с его базой данных. Пачеко занимался борьбой с незаконным оборотом наркотиков на территории Массачусетса, и на связи у него находился детектив Пол Будро (Paul Boudreau). Последний работал «под прикрытием», в России таких сотрудников силовых ведомств относят к «негласному штату», то есть эти сотрудники нигде и никогда не раскрывают свою принадлежность к правоохранительным органам. Формально считалось, что 42-летний Будро прежде работал патрульным полицейским, потом был уволен по компрометирующим обстоятельствам и ныне владел видеосалоном в Нью-Бедфорде — это была его «легенда» в глазах друзей и соседей. Разумеется, он оказывал кое-какие не вполне законные услуги, мог, например, подсказать, где можно приобрести незарегистрированный «ствол», партию наркотиков или запрещённую порнопродукцию. В общем, консультант из серии «любые извращения за ваши деньги».

Однако ещё раз уточним, что Будро являлся штатным сотрудником полиции и находился на связи с Луи Пачеко. Но это было не всё, кроме того, Пол Будро был другом детства Кеннета Понте и Пола Райли (Paul Ryley). Поскольку последний упомянут в этом очерке впервые, поспешим уточнить, что очень скоро мы скажем несколько слов об этом замечательном человеке, пока же просто запомним, что Кеннет Понте дружил с неким Полом Райли, а детектив «под прикрытием» Будро знал обоих джентльменов с самого детства, лет эдак с четырёх или пяти.

Жизнь очень интересная штука, и перед нами пример того, как странно и неожиданно она запутывает человеческие отношения! Вы только задумайтесь, в одном районе росли трое мальчишек, они были друзьями и проводили вместе много времени. Они были преданы друг другу и, казалось, ничто не заставит их предать товарища. Прошли годы, и они встретились снова… Один стал опасным бандитом, другой — адвокатом, а третий — детективом «под прикрытием». И как быть с предательством?

Согласитесь, перед нами завязка серьёзного телевизионного сериала. Жаль только, что таких сериалов не снимают…

Итак, Луи Пачеко, видя явные затруднения Ронни Пины, рассказал тому, что у него на связи есть человек, который знает Кенни Понте много лет… Да, собственно, всю жизнь, с самых пелёнок… И этот человек может рассказать много всякого про Кенни, но не про сексуальные убийства, а про торговлю наркотиками. И спросил окружного прокурора: «Тебе это интересно?»

Ронни это было очень интересно, и именно поэтому в истории расследований преступлений «Убийцы с хайвея» возник Будро с феерическим рассказом о Поле Райли. Последний в начале 1980-х годов исчез из Нью-Бедфорда, а затем, в году эдак 1986 или 1987 появился… в пиджаке из крокодиловой кожи, поясным ремнём с пряжкой из белого золота и за рулём спорткара «ламборджини» золотистого цвета. Для Нью-Йорка такой имидж успешного человека, быть может, являлся нормальным, но для Нью-Бедфорда подобный «прикид» выходил за границы восприятия. Райли сказал Будро, что ему нужен надёжный человек для ответственных поручений и он хотел бы предложить тому работу частным детективом. Будро ведь служил ранее в полиции, так ведь? Пол Райли предложил другу детства оклад в 100 тыс.$ в год с возможностью совершать поездки в страны Южной Америки и Карибского бассейна. Предложенная сумма была по меркам штата Массачусетс колоссальной, такой оклад имел в те годы, быть может, губернатор и несколько чиновников высшего ранга. Когда Будро в свою очередь поинтересовался у Пола Райли, откуда у того деньги на красивую жизнь, тот ответил, что занимается международными инвестициями и вкладывает деньги в медные рудники в Чили, манговые плантации в Перу и выращивание бананов на Гаити. Оттуда, дескать, и деньги.

Будро, разумеется, проверил сказанное, причём проверил серьёзно — через официальные запросы в Министерство торговли США и Государственный департамент. Всё оказалось враньём — вообще всё. При этом Райли действительно катался по Карибам и Южной Америке, проводя в разъездах больше времени, нежели дома.

Но это было ещё не всё! Продолжая собирать информацию о Поле Райли, детектив Будро выяснил, что в 1984 году тот унаследовал большой дом в городе Браунсвилл, штат Техас. Браунсвилл — это пограничный город, можно сказать, ворота в США для наркотиков из Мексики. Дом Полу завещала его двоюродная бабка Маргарет Санделин (Margaret Sundelin), помимо дома любимый двоюродный внучок заполучил депозит на 620 тыс.$. Когда о завещании узнали близкие родственники бабули, их гневу не было предела, они обвинили Пола Райли в мошенничестве и подали на него в суд. Суд, кстати, они проиграли и ничего не получили.

Самое интересное заключается в том, что в оформлении завещания Маргарет Санделин принял живейшее участие адвокат из Нью-Бедфорда Кеннет Понте! Казалось бы, где Массачусетс, а где Техас… Расстояние между Браунсвиллем и Нью-Бедфордом составляет 2,5 тысячи км, и тем не менее Кенни Понте прилетал в Браунсвилл и под видеозапись оформлял последнюю волю миссис Санделин. За свои труды он получил от Пола Райли 40 тыс.&.

В скором времени Пол Райли купил дом во Флориде в районе Спринг-хилл, а через годик дом в городке Порт-Ричи, расположенном приблизительно в 20 км южнее, приобрёл домик и Кенни Понте. Они проводили вместе много времени и, судя по всему, были довольно близки.

На прямой вопрос прокурора Пины, чем же зарабатывает на жизнь эта парочка, детектив «под прикрытием» Будро ответил, что, по его мнению, Райли причастен к международной торговле оружием, а Кенни Понте болтается при нём в качестве приживальщика и собутыльника. Это был не совсем тот ответ, на который рассчитывал Пина, но тем не менее благодаря детективу ход размышлений окружного прокурора получил новое, и притом довольно причудливое, направление.

По новой версии, которую Ронни Пина выдумал в конце 1989 года, убийства проституток весной и летом 1988 года совершались Кеннетом Понте вынужденно, с целью устранить всех женщин, которым было известно о его причастности к умерщвлению Маргарет Санделин в Техасе. Изначально Понте проговорился об этом убийстве Рошель Клиффорд, с которой довольно плотно общался в начале 1988 года — это произошло во время совместного приёма наркотиков. Последняя попыталась шантажировать адвоката. Он убил её, но узнал, что его маленьким секретом Рошель успела поделиться с несколькими подругами. Так перед Понте возникла необходимость убить довольно большую группу людей — порядка дюжины человек.

В этом месте следует отметить одну любопытную особенность настоящего дела — все погибшие женщины либо в той или иной степени были знакомы с Кенни Понте, либо с адвокатом был знаком кто-то из их близкого окружения (муж, брат, сестра). Это установленный факт, который не оспаривался в том числе и защитой Понте. Если рассуждать абстрактно, то это действительно выглядит довольно подозрительно, и неслучайно при расследованиях серийных убийств правоохранительные органы ищут то, что может объединять потерпевших. Однако важность этого наблюдения для ситуации в Нью-Бедфорде переоценивать не следует. Во-первых, Кеннет Понте был действительно известен многим просто в силу того, что он всю жизнь прожил в этом городе. Во-вторых, сам род его адвокатских занятий предполагал широкие знакомства в довольно специфической среде (имеются в виду социальные низы, или, выражаясь корректнее, люмпены). Если бы он преподавал филологию или ботанику в университете, то его знакомствам среди проституток и разного рода полу-уголовной публики можно было бы удивиться, но Понте зарабатывал на жизнь тем, что защищал эту публику в судах. Поэтому ничего удивительного или особенно подозрительного в том, что горожане из социальных низов знали адвоката, а он знал их, нет и быть не может.

Надо сказать, что новая версия окружного прокурора, озвученная им перед подчинёнными, вызвала их немалое смятение. Даже пресс-секретарь прокуратуры по фамилии Мартин, всегда поддерживавший завиральные идеи и бессмысленные команды шефа, оказался смущён удивительным пируэтом его мыслей. Ну, в самом деле — на протяжении всего 1989 года прокуратура расcледовала многоэпизодное сексуальное преступление, а теперь внезапно выяснилось, что ничего сексуального в действиях убийцы нет — тот попросту устроил вендетту неким свидетелям, коих посчитал опасными для себя! Да может ли быть такое?! Что скажут обыватели, услыхав новую версию событий, разумеется, самую полную и близкую к истине?

По прошествии многих лет нам сложно судить о том, какие баталии разворачивались между детективами окружной прокуратуры и их начальником и какой аргументацией пользовались сотрудники для вразумления шефа, озарённого новой ide-fix, но можно не сомневаться — на пороге 1990 года следствие пережило внутренний раскол. Сам Ронни Пина впоследствии рассказывал о сложившейся среди его подчинённых оппозиции и их нежелании слышать и понимать его точку зрения. Впрочем, эта неприятность мало заботила твердолобого прокурора, давно и прочно усвоившего незатейливую военную истину: по любому вопросу существуют всего лишь две точки зрения: первая — это точка зрения командира, а вторая — неправильная.

Пина поручил детективам из штата прокуратуры искать свидетелей, способных подкрепить показаниями новую версию событий, а кроме того, позаботиться об аресте Пола Райли. Последнего следовало взять под стражу, дабы тот не сбежал за границу, что большого труда для него не составляло. В середине декабря 1989 года Райли, не подозревавший о том, в каком важном расследовании всплыло его имя, был арестован во Флориде по обвинению в хищении партии видеотехники со склада в порту Нью-Бедфорда. Дело, по-видимому, изначально было шито белыми нитками, поскольку впоследствии все обвинения оказались сняты вчистую [о чём в своём месте будет сказано особо]. Но в самом конце года Райли, к своему немалому изумлению попал в Массачусетс и далее отправился в тюрьму округа Бристоль без права выхода под залог, причём, на первый взгляд, без всякой внешней связи с расследованием преступлений «Убийцы с хайвея».

Как ни крути, а окружной прокурор имел значительный административный ресурс, в чём Пол Райли и убедился на собственной шкуре.

Другое неожиданное распоряжение окружного прокурора оказалось связано с судьбой Энтони ДиГразиа. Напомним, что последний куковал в изоляторе окружной тюрьмы и, по-видимому, готовился к прогулке в суд с самыми неприятными для себя последствиями. Однако произошло иное. Пина неожиданно решил, что преследование жестокого насильника не имеет судебной перспективы и… распорядился расследование в отношении Тони остановить. Этот момент представляется одним из самых странных в истории расследования убийств проституток с Уэлд-сквер. Действия окружного прокурора наводят на самые неприятные размышления об отсутствии в Соединённых Штатах нормальной системы регулирования правоотношений. Получается так, что прокурор-самодур своей волей может запирать человека в тюрьму на многие месяцы и принимать решения о судьбе подозреваемого, руководствуясь некими личными и глубоко скрытыми мотивами. Не совсем понятно, почему расследование в отношении Тони не было остановлено ещё летом, когда его возвратили в тюрьму после психолого-психиатрического освидетельствования. Если тогда расследование имело судебные перспективы, то куда эти самые перспективы улетучились через несколько месяцев? И почему суд не проводился на протяжении столь долгого времени? Что такого сложного было в этом расследовании, если все потерпевшие были живы и уверенно опознавали обидчика?

В общем, Тони ДиГразиа к своему немалому удивлению вышел на свободу, но из этого сюжета он на этом не исчез. Нам ещё придётся вспомнить обладателя расплющенного носа, страдающего амнезией и алкоголизмом 2-й степени.

В конце первой декады января 1990 года Рональд Пина объявил представителям средств массовой информации о предстоящей вскоре новой стадии работы Большого жюри.

Четвёртая по счёту сессия — или этап, если угодно — специального Большого жюри округа Бристоль открылась 25 января 1990 года. По информационным утечкам из офиса окружного прокурора, допущенным несколькими днями ранее, весь Массачусетс уже знал, что теперь следует ждать феерических сенсаций, разоблачений и откровений. И, наверное, даже самые убеждённые скептики поверили, что теперь-то прокурор Пина укажет пальцем на негодяя, убивавшего весной и летом 1988 года женщин в Нью-Бедфорде.

Заседания начались очень бодро. Прежде всего Ронни Пина вывел в качествен свидетеля детектива Будро, разумеется, не раскрыв его причастности к полиции. Будро фигурировал в качестве отставного полицейского, владевшего магазином видеокассет и пунктом их проката. В ходе более чем 4-часового допроса Будро вывалил в уши членам жюри целое море информации о криминальном мире Нью-Бедфорда, сфере интим-услуг, торговле наркотиками, подпольном обороте оружия и документов, нелегальной иммиграции и деятельности на противозаконном поприще Пола Райли и Кеннета Понте. Сложно сказать, что именно члены жюри поняли из услышанного — информации было очень много, и при этом оставался безответным вопрос: какое отношение сказанное имеет к убийствам проституток из Уэлд-сквер?

Далее прокурор вывел другого ценного свидетеля — некую Джинн Калошис (Jeanne Kaloshis), отбывавшую наказание в тюрьме штата в городе Фрамингхэм за вооружённое ограбление. По её показаниям можно было снять боевик, способный оставить по степени натурализма и детализации киношные поделия Квентина Тарантино или Оливера Стоуна. Джинн рассказала членам жюри, что незадолго до своего ареста в январе 1988 года она находилась в «старом» доме Кеннета Понте на Честнат-стрит (Chestnut Street), уже проданном к описываемому моменту времени, где отдыхала в обществе самого Кеннета и его друга Пола Райли. Во время этого самого отдыха ей был показан видеофильм, снятый любительской видеокамерой, в котором можно было видеть, как обнажённый Понте бегает по собственному дому, совокупляется с некоей женщиной, избивает её и в конечном счёте убивает. Если говорить совсем точно, то он задушил её голыми руками. Райли, сидевший на диване рядом с Джинн, комментировал происходившее на экране. По его словам, такого рода фильмы на подпольном рынке «снафф-видео» ценятся очень высоко, в качестве жертв, которых в конечном итоге убивают, приглашаются опустившиеся проститутки, которые, разумеется, не знают, что их ждёт. Это такие женщины, которых никто не станет искать и исчезновение которых никто не заметит. Продолжая давать пояснения, Райли сообщил свидетельнице, что стоимость такого рода продукции в значительной степени зависит от качества копии. Оригинал, показанный Джинн Калошис, стоил якобы 100 тыс.$ или даже больше.

В этом месте можно сразу сказать, что в реалиях Америки конца 1980-х годов в принципе не существовало видеопродукции, чья стоимость равнялась заявленной сумме. Даже копия в самом высоком разрешении самого кассового фильма таких денег не стоила. То, что порола Джинн Калошис перед членами Большого жюри, являлось совершеннейшей отсебятиной и чепухой, но… она это говорила, и совершенно обалдевшие обыватели внимали услышанному, разинув рты.

Окружной прокурор, проводивший допрос свидетеля, добавил этим россказням безумия и трэша. Выпучивая глаза и трагически понизив голос, Ронни Пина спросил у Джинн Калошис, не испугалась ли она, узнав, что Кенни Понте убивает женщин? И Джин ответила, что она, конечно же, испугалась. И ещё как! Опасаясь Кенни, она стала избегать его и познакомила его со своей подругой, чтобы он переключился на подругу и не приставал более к ней.

Что, кроме недоумения, мог вызвать такой ответ?!

Продолжая отвечать на вопросы Ронни Пины, свидетельница сообщила Большому жюри, что была знакома с Рошель Клиффорд. Познакомил их Кеннет Понте. Последний боялся покупать наркотики лично, поскольку дилеры могли знать его и скомпрометировать перед полицией. Рошель покупала наркотики для Кенни, и они вместе их принимали. Скорее всего, такого рода закупками занимались и иные женщины, но Джинн не знала этого наверняка, а вот относительно Рошель Клиффорд никаких сомнений не испытывала — та сама рассказывала ей о своих отношениях с адвокатом.

Разумеется, перед Большим жюри появился и Пол Райли, уже месяц томившийся в окружной тюрьме.

Казало бы, вот именно теперь и наступит «момент истины» — та самая ясность в скрытой подоплёке событий, которая расставит всё по своим местам: недомолвки, ложь, тайные мотивы. Однако допрос Пола Райли, проведённый прокурором Пиной, оказался очень коротким и совершенно беззубым. Прокурор не спросил свидетеля ни о «снафф-порно», ни о совместных делишках с Кеннетом Понте, ни даже о знакомстве с Джинн Калошис. Ронни Пина осведомился, приезжал ли Райли в Нью-Бедфорд весной и летом 1988 года, и получил отрицательный ответ. Райли заявил, что практически весь год провёл в Техасе, в своём доме в Браунсвилле, ненадолго выезжая во Флориду и на Бермуды, а в Нью-Бедфорд в том году он вообще не приезжал. Прокурор не стал оспаривать это утверждение, поскольку оно, судя по всему, соответствовало истине.

Тогда Пина предъявил свидетелю стопку фотографий жертв «Убийцы с хайвея», и попросил припомнить, знакомы ли ему эти женщины. Райли в полной тишине просмотрел фотографии и выбрал две из них, сказав, что эти женщины кажутся ему смутно знакомыми или кого-то напоминают, хотя он не знает их имён и фамилий и никогда с ними не общался. На одной из фотографий была изображена Робин Родс, на другой — Рошель Клиффорд.

И на этом всё — допрос закончился. Райли вывели из зала и увезли в окружную тюрьму.

На протяжении всего февраля Большое жюри заседало с увеличенным интервалом — раз в неделю. Окружной прокурор проводил допросы как новых свидетелей, так и повторные допросы тех, кто уже появлялся перед Большим жюри в минувшем году. При этом в течение месяца Пина дал по меньшей мере два больших интервью местным телеканалам, распинаясь о том, что наконец-то следствие располагает серьёзной доказательной базой и в скором времени все узнают подлинную историю убийств женщин из района Уэлд-сквер. Фамилия Понте упоминалась прокурором неоднократно, и хотя прямо адвокат ни в чём не обвинялся, уничижительный контекст этих упоминаний представлялся довольно очевидным.

Считая, что со стороны окружного прокурора имеет место умышленная диффамация подозреваемого [то есть Кеннета Понте], адвокат последнего в начале марта 1990 года обратился в окружной суд с ходатайством вынести судебный приказ, запрещающий Пине обсуждать с представителями средств массовой информации работу Большого жюри и упоминать в любом контексте фамилию адвоката Понте. Суд отказал Реддингтону, на что последний отреагировал, прямо скажем, несимметрично. На встрече с журналистами адвокат заявил, что до сего момента рекомендовал своему клиенту, то есть Кенни Понте, воздерживаться от каких-либо публичных высказываний в адрес прокурора Пины, но теперь считает целесообразным отказаться от подобной рекомендации. Если окружной прокурор при общении с журналистами позволяет себе выпады в адрес Кеннета Понте, то и Кеннет Понте имеет моральное право отплатить прокурору той же монетой.

Уже 5 марта Понте сделал первое публичное заявление, в котором категорически отверг любые домыслы о собственной причастности к убийствам женщин в Нью-Бедфорде и призвал окружного прокурора Рональда Пину воздерживаться от каких-либо инсинуацией на этот счёт. Если окружной прокурор будет позволять себе перед представителями средств массовой информации какие-либо рассуждения о виновности Кеннета Понте или предполагаемой виновности — неважно! — он подаст на прокурора в суд и потребует не только материальной компенсации, но и извинений.

Окружной прокурор сделал нужные выводы. Чтобы упредить возможный иск Кеннета Понте, он озаботился формальным обвинением последнего. В ходе последнего заседания «четвёртого этапа» Большого жюри, проходившего в четверг 29 марта, Ронни Пина попросил членов жюри поддержать обвинение Понте в сговоре с целью хранения кокаина. В этом сговоре по версии прокуратуры участвовала группа из четырёх лиц — Кенни Понте и… вот тут должна раздаться барабанная дробь!… Джинн Калошис, Адель Ликс (Adele Leeks) и таксист Артур Голдблатт (Arthur Goldblatt). Три поименованных лица прежде давали показания этому самому жюри в качестве свидетелей, и вот теперь их статус странным образом изменился. Никто из них такой подлости от окружного прокурора не ожидал, ведь Ронни Пина всем им сулил иммунитет от возможного преследования, и вот теперь — бах! — высшая целесообразность побудила прокурора отказаться от ранее данного слова.

Однако история с формальным обвинением в сговоре имела ещё одну интересную плоскость противостояния, совершенно непонятную в реалиях 2025 года. Дело заключалось в том, что адвокатом Артура Голдблатта являлся Пол Уолш (Paul Walsh), человек, заявивший 15 марта о намерении баллотироваться на выборную должность прокурора округа Бристоль. К этому времени Реддингтон, защитник Понте, отказался участвовать в выборах, намеченных на середину сентября 1990 года, поэтому аспект, связанный с его личным противостоянием Понте как бы отошёл на второй план. И вот теперь фактор личной неприязни внезапно проявился в отношении другого потенциального конкурента…

Пол Уолш, узнав о том, что Ронни Пина навязал Большому жюри рассмотрение вопроса о сговоре с целью хранения наркотиков — что не относилось к заявленной цели созыва этой инстанции — по-настоящему взорвался. Поскольку предстоящие выборы давали адвокату большие возможности общения с жителями округа, Уолш при каждой встрече с избирателями критиковал как расследование Ронни Пины по существу, так и процессуальные огрехи того, что вытворял окружной прокурор со специальным Большим жюри. Честное слово, трудно отделаться от ощущения, что в какой-то момент этот судебный орган превратился в эдакую карманную собачку окружного прокурора, который научился прекрасно манипулировать суждениями всех 23-х его членов.

Самое смешное заключается в том, что после 29 марта никто не повёл в суд Джинн Калошис, Адель Ликс и таксиста Голдблатта, как, кстати, и Кенни Понте. Хотя вердикт Большого жюри давал формальное основание для судебного преследования. Однако ничего подобного не последовало, а это означает, что преследование по обвинению в сговоре с целью хранения наркотиков не являлось целью прокурора. Ему просто нужен был формальный повод говорить о Кенни Понте, не опасаясь судебного преследования с его стороны. Можно сказать, что это была превентивная мера Ронни Пины по самозащите, теперь адвокат Понте при всём желании не смог бы обвинить его в диффамации. Ну, в самом деле, какая может быть диффамация, если специальное Большое жюри особым постановлением признало достаточность улик для обвинения в сговоре с целью хранения наркотиков, правда?

Дальше стало только интереснее. Говоря без всякого гротескного преувеличения, следует признать, что о последовавшем далее можно снимать телевизионный сериал. Итак, вечером в четверг 29 марта Большое жюри вынесло постановление о достаточности собранного прокуратурой материала для обвинения Кенни Понте и трёх его сообщников в сговоре с целью хранения наркотиков, а уже утром в понедельник 2 апреля адвокат Реддингтон выступил перед представителями прессы с весьма примечательной речью. Кратко, но в красочных выражениях он обрисовал полную беспомощность и юридическую ничтожность проведённого Ронни Пиной расследования, после чего предложил окружному прокурору взять самоотвод и не пытаться более расследовать преступления «Убийцы с хайвея». Дескать, не по Сеньке шапка, даже не пытайтесь более… А для того чтобы найти преступника, Департаменту юстиции штата следует назначить специального прокурора, имеющего опыт проведения следственных действий по многоэпизодным преступлениям. Обосновывая некомпетентность прокурора, Реддингтон справедливо указал на то, что тот связал свою политическую будущность с исходом этого расследования, в результате чего оно сделалось его личным делом, то есть таким, от которого зависит личное благополучие Рональда Пины. Понятно, что в таких условиях об объективности и непредвзятости не может быть и речи.

Закончив эту в высшей степени продуманную и убедительную речь, Реддингтон отправился к себе домой в город Броктон (Brokton), находившийся в 50 км севернее Нью-Бедфорда. Ну, а Кеннет Понте стал собираться в аэропорт, дабы отправиться во Флориду.

До аэропорта «Логан» его должен был отвезти товарищ, но едва автомобиль заехал в лесную зону, его остановил дорожный патруль. Полицейские проверили водительское удостоверение сидевшего за рулём мужчины, выяснили, что документ просрочен, и пересадили его в свою машину для последующей доставки в здание полиции. В автомобиль пересел один из патрульных, которому предстояло отогнать его на полицейскую стоянку. Кенни Понте, соответственно, был вынужден выйти из автомашины друга и забрать свой багаж — два чемодана и спортивную сумку.

В это время подъехал автомобиль без опознавательных знаков полиции, в котором находились два человека — женщина за рулём и мужчина на пассажирском сиденье. Сразу внесём ясность — это были сотрудники полиции штата на служебной машине, но Кенни в ту минуту не сообразил, с кем именно столкнулся. Он всерьёз полагал, что вышла досадная оплошность, и простодушно обратился к паре в штатском, мол, опаздываю на самолёт, довезите до аэропорта, пожалуйста, я заплачу. Полицейские рассмеялись и обругали его, используя обсценную лексику. При этом они обращались к нему по имени, и тут-то Понте сообразил, что эти господа прекрасно его знают и вряд ли оказались на этом месте случайно. Ещё не до конца понимая смысл затеянной полицейскими игры, он попросил «законников» доставить его к ближайшему телефону, дабы он смог вызвать такси. Его снова весело обругали…

Ситуация складывалась совершенно нелепая. Кенни Понте стоял в лесу на обочине шоссейной дороги с двумя чемоданами и спортивной сумкой, рядом стояла автомашина с парой смеющихся детективов, явно получавших удовольствие от разворачивающейся на их глазах мизансцены. И что было делать в этой ситуации адвокату?

Понимая, что на самолёт он уже не успеет и билет до Флориды пропал, Кенни Понте повесил на шею сумку, взял в руки чемоданы и пошёл по обочине, надеясь наткнуться на телефон. Машина полиции штата на первой передаче двинулась следом. Пройдя полтора километра, Кенни обнаружил телефонный аппарат и позвонил в офис Реддингтона. Последний уже доехал до Броктона и крайне удивился звонку клиента, который должен был быть на пути во Флориду. Услыхав рассказ Понте о пешей прогулке вдоль шоссе в полицейском сопровождении, Реддингтон в первую секунду не поверил, решив, что его клиент что-то путает или преувеличивает.

Он попросил Понте передать телефонную трубку полицейскому, Кенни повернулся к машине и сказал, что его адвокат желает поговорить с кем-либо из детективов. Сидевшие в машине снова весело рассмеялись и громко послали адвоката куда подальше — Реддингтон услышал эти слова. Вне себя от гнева, адвокат порекомендовал Понте немедленно прибыть в его офис.

Понте позвонил ещё одному своему приятелю, и тот забрал его на своей машине через полчаса. Они поехали на север, в Броктон, а полицейский автомобиль следовал за ними, не отставая. Сидевшие в нём детективы даже не подозревали, что адвокат Реддингтон успел подготовить замечательный капкан, в который они и попались, буквально как петух в ощип.

На парковке перед бизнес-центром, в котором Реддингтон снимал офис, собралось около двух десятков репортёров местных газет, радиостанций и телеканалов. Адвокат как раз произносил перед ними пылкую речь, рассказывая о бессудном преследовании его клиента окружным прокурором, когда на парковку въехал сначала автомобиль с Кенни Понте, а через пяток секунд — машина полиции штата. Реддингтон бросился к этому автомобилю, представился и потребовал, чтобы находившиеся внутри назвали себя. Женщина-водитель стала было отвечать, заявив, что они детективы полиции штата Массачусетс, но увидав направленные на неё видеокамеры и протянутые руки с микрофонами, мгновенно включила заднюю передачу и с визгом покрышек выкатилась со стоянки.

Ристалище осталось за адвокатом! Реддингтон, вне себя от гнева, сообщил репортёрам, что они только что своими глазами наблюдали трусливое поведение полицейских, отказывающихся представиться и назвать подразделение, в котором служат. Далее не без пафоса адвокат добавил, что окружной прокурор Ронни Пина уже потратил на расследование преступлений «Убийцы с хайвея» 3 миллиона долларов, и конца и края этим расходам нет и не предвидится, Массачусетс задыхается под валом жестокой преступности, а полиция штата находит время и силы, чтобы издеваться над гражданином страны, который пока что даже не является подозреваемым в уголовном преступлении.

В общем, Реддингтон выжал из ситуации максимум возможного и даже чуть более. События 2 апреля получили медийное сопровождение, и о поведении полицейских узнали все — история эта произвела отвратительное впечатление, и адвокат Реддингтон искусно использовал произошедшее в собственных интересах.

Буквально через день он подал в окружной суд Бристоля прошение об аннулировании повестки окружного прокурора, которой тот обязал Кеннета Понте являться на заседания Большого жюри. Из-за этой повестки Понте являлся на все заседания и терпеливо высиживал долгие часы в комнате для вызванных свидетелей. Его никто не приглашал для дачи показаний, но и не отпускал домой. Реддингтон справедливо указал на то, что выписанная окружным прокурором «бессрочная повестка» является формой издевательства и ограничения в гражданских правах под формальным предлогом отправления правосудия. В своём ходатайстве адвокат упомянул, разумеется, и о скандальном случае 2 апреля, обоснованно указав на то, что издевательские действия детективов полиции штата, воспрепятствовавшие отлёту Кеннета Понте во Флориду, были инспирированы прокурором Пиной.

20 апреля окружной суд аннулировал повестку окружного прокурора Пины, признав, что тот не должен вызывать свидетелей на заседания Большого жюри без чёткого указания времени их допроса и соблюдения расписания в ходе заседаний. Это был, безусловно, демонстративный щелчок по носу окружного прокурора, свидетельствовавший о явных переменах в отношении как самого Рональда Пины, так и того, что тот делал. Профессиональное сообщество явно начинало уставать от очевидно затянувшейся и совершенно безрезультатной возни со специальным Большим жюри. Бесконечным посулам Пины о скором «прорыве» в расследовании уже мало кто верил, бодрая болтовня прокурора перед журналистами никого не успокаивала, а лишь раздражала.

Благодаря судебному решению от 20 апреля Кенни Понте получил возможность не возвращаться в Нью-Бедфорд в конце апреля на очередную сессию Большого жюри, которую Пина созвал на последней неделе.

Именно по этой причине 28 апреля в кабинете Реддингтона появилась женщина, пожелавшая узнать у адвоката флоридский адрес его подзащитного. Женщина представилась, назвав себя Дайан Догерти (Dianne Doherty), по её словам, она являлась стародавней подругой Кенни Понте и сейчас хочет восстановить с ним связь. Продолжая свой рассказ, она сообщила адвокату, что симпатизирует Понте и готова ему помочь всем, что только в её силах — она намерена дать показания в его защиту, если только в том возникнет необходимость, и даже оказать финансовую помощь, опять-таки, если Кенни о том попросит.

Всё это звучало крайне интересно, но совершенно недостоверно. События последнего года превратили Понте в настолько «токсичную» фигуру, что даже старые и надёжные друзья постарались от него дистанцироваться. А тут приходит некая дама — и притом довольно симпатичная — и начинает лить эдакий елей! Причём обещает помощь и деньги… Да разве можно в такое поверить? Реддингтон стал расспрашивать Догерти о месте её проживания, роде занятий и обстоятельствах знакомства с Кеннетом Понте, и женщина призналась, что работает в полиции Фрамингхэма — того самого города, где находилась женская тюрьма, но не в охране тюрьмы, а именно в городской полиции. А с Кенни она познакомилась в 1987 году, когда тот был защитником её подруги по гражданскому иску.

Реддингтон не поверил в искренность Дайан Догерти и адрес Понте во Флориде сообщить ей отказался. Как и номер телефона, кстати. Вечером того же дня он позвонил Кенни в Порт-Ричи и рассказал о появлении странной женщины в собственном офисе. Понте оказался удивлён не меньше своего адвоката. Кенни не мог вспомнить эту женщину и даже попросил адвоката описать её внешность. После этого он вроде бы эту женщину припомнил и уточнил, что одно время даже волочился за нею, правда, безрезультатно — она его отвергла, и контакт оказался потерян почти на два года. И вроде бы звали её тогда иначе. Обдумав услышанное, Реддингтон решил, что Дайан Догерти является агентом-провокатором Ронни Пины, она целенаправленно подослана для возобновления старой связи и будет работать в интересах окружного прокурора.

Адвокат предостерёг Кенни от каких-либо контактов с Дайан, предупредив, что эта женщина будет втягивать его в общение и любое неосторожное слово, произнесённое Понте в разговорах с нею, будет использовано окружным прокурором против Понте.

Поскольку всё связанное с этой женщиной крайне лживо, недостоверно и неоднозначно, сразу сообщим некоторые важные детали, способные помочь читателю сориентироваться в обстановке. Дайан Догерти не служила в полиции Фрамингхэма, она была осуждена за мошенничество [подделку чека] и провела восемь месяцев в тамошней женской тюрьме, откуда была условно-досрочно освобождена в апреле 1990 года. Дайан являлась матерью 6-летней девочки — эта деталь имеет некоторое значение в контексте настоящего повествования. Имеет значение и ещё одна деталь, о которой нельзя не упомянуть — в действительности Дайан не была знакома с Кенни Понте и, соответственно, никогда с ним не встречалась. Но она задурила голову всем и прежде всего самому Кенни Понте, который явно запутался в своих многочисленных беспорядочных связях и решил, что ежели женщина настаивает на знакомстве с ним, то, стало быть, так оно и было.

Заблуждения Кенни имели далеко идущие последствия, что очень скоро и показали совершенно необыкновенные события, в которые он угодил благодаря как раз Дайан Догерти.

Итак, что же последовало после того, как Реддингтон в телефонном разговоре предупредил своего клиента о подозрениях, связанных со странной блондинкой, необъяснимо появившейся в его офисе 28 апреля? Уже 4 мая Кенни Понте, всё ещё находясь в своём доме в Порт-Ричи во Флориде, неожиданно получил по почте весьма пространное письмо, написанное явно женской рукой. Как несложно догадаться, автором послания явилась Дайан Догерти. Хотя адвокат Реддингтон не сообщил ей флоридский адрес Кенни, дамочка сумела его установить и без адвоката. Письмо на четырёх листах — не всякий графоман, кстати, накатает такую эпистолу! — было исполнено самых дружеских и даже нежных сентенций. Сердце бывалого холостяка Кенни дрогнуло, и на следующий день он позвонил по домашнему телефону Дайан, который женщина благоразумно указала в конце своей цидулки. Этот звонок, кстати, оказался не единственным, впоследствии Догерти утверждала, что за последующие три недели она потратила более 500 $ на оплату телефонных счетов. Надо сказать, что Кенни всегда звонил ей за её счёт. Примечательная практичность, не так ли?

Итак, адвокат Понте на протяжении всего мая разговаривал с Дайан по телефону, и разговоры эти, насколько мы можем сейчас судить, имели довольно романтический подтекст. Кенни приглашал дамочку во Флориду отдохнуть и, вообще, набраться сил вдали от массачусетской суеты, а Дайан приглашала его обратно в Нью-Бедфорд. Понте в Нью-Бедфорд ехать отказывался, ссылаясь на отсутствие денег, и Дайан стала ему посылать деньги почтой. Невероятно, но в течение мая она отправила в Порт-Ричи тысячу долларов — это довольно значительная сумма по меркам 1990 года.

Когда Реддингтон узнал о контактах своего подзащитного с Дайан Догерти, то строго отчитал за легкомысленное поведение. Кенни, однако, постарался переубедить своего адвоката, настаивая на том, что Дайан его не обманет, он держит ушки востро и всё контролирует, а вот её денежки будут совсем нелишними. «Она же шлёт мне не свои деньги, а деньги Пины, — говорил Кенни адвокату. — Ты жалеешь деньги окружного прокурора? Пусть платит, и чем больше, тем лучше». В общем, Реддингтон и Понте так ни до чего и не договорились, и последний свои контакты с Дайан не прервал.

Далее события сделали интригующий зигзаг, который кому-то покажется неожиданным, а кому-то, напротив, ожидаемым. 3 июня Догерти вылетела во Флориду, и Кенни Понте встретил её в аэропорту «Орландо», после чего привёз женщину в свой дом в Порт-Ричи. Там они провели последующие дни.

Следует уточнить, что Кенни разделил свой дом в Порт-Ричи на две равные половины, каждая из которых имела собственный вход с улицы. Одну половину предприимчивый адвокат сдавал за 50$ в неделю — это были не очень большие деньги, но судя по всему, Кенни был весьма стеснён в средствах и потому не пренебрегал даже такой суммой. Именно присутствие арендатора и запустило цепочку в высшей степени неприятных для Кенни событий, возможность которых он явно недооценил.

11 июня Кенни неожиданно поругался с женщиной, арендовавшей половину его дома. Он с ней вообще не собирался разговаривать и в обществе Дайан Догерти уже отъезжал в своей автомашине от дома, когда эта женщина вышла за порог, и Кенни решил спросить, когда она заплатит за проживание. Женщина ответила, что ничего ему не должна, поскольку он не вернул ей залог, отданный ему до фактического начала аренды. Возникла мгновенная перепалка, Кенни раздражённо сдал машину назад и вроде бы задел ею спорившую с ним дамочку. А может быть, и не задевал, поскольку никаких телесных повреждений на её теле впоследствии не оказалось.

Тем не менее, дамочка решила, что у неё появился отличный повод пожаловаться на арендодателя, и сразу же позвонила в полицию, заявив, что Кенни Понте не только её обругал и необоснованно потребовал денег, но и попытался совершить наезд.

Кенни спокойно катался в обществе Дайан по городу и не думал о плохом, пока через несколько часов его не тормознул полицейский патруль. На Понте и Догерти надели наручники и в полицейской машине увезли на допрос в штаб-квартиру местной полиции. После краткого допроса обоих отвезли в суд, где дежурный судья санкционировал арест обоих. Кенни Понте был взят под стражу по обвинению в оставлении места автотранспортного происшествия [то есть предполагаемого наезда на женщину-арендатора], а Дайан Догерти отправилась за решётку по причине нарушения условий досрочного освобождения, ибо она не имела права покидать пределов округа Мидлсекс (Middlesex) в Массачусетсе без разрешения надзорного сотрудника службы пробации. Залог для освобождения Кенни был назначен в размере 5 тыс.$, а Дайан Догерти в залоге было отказано.

Во второй половине следующего дня — то есть уже 12 июня 1990 года — Дайан Догерти обратилась к сержанту местной полиции по фамилии Сейджер с заявлением, в котором сообщила, что подверглась неоднократному сексуальному насилию со стороны Кеннета Понте, во время которого последний не только избивал её, но и угрожал револьвером. Помимо этого, он по меньшей мере три раза вводил ей в вагину некий металлический предмет, причинив повреждения, вызвавшие сильное кровотечение, а также душил. Подтверждением последнего служили хорошо различимые синяки на шее, явно оставленные рукой. Душение якобы имело место 9 июня во время разговора с Кеннетом Понте о жертвах «Убийцы с хайвея». В своём заявлении Дайан Догерти особо подчеркнула, что Понте запретил ей возвращаться в Массачусетс без него, угрожая в случае неподчинения тем, что его друзья похитят маленькую дочь Дайан.

Имея на руках это заявление, сержант Сейджер метнулся к окружному прокурору, и тот быстро оформил у дежурного судьи ордер на арест Кенни Понте по обвинению в следующих преступлениях: а) нанесение тяжких телесных повреждений при отягчающих обстоятельствах; б) нападение при отягчающих обстоятельствах; в) незаконное лишение свободы и г) применение огнестрельного оружия при совершении тяжкого преступления. Помимо ордера на арест, был оформлен и ордер на обыск дома Кенни.

Около 23 часов Сейджер продемонстрировал оба ордера Понте, находившемуся в камере для временно задержанных в здании полицейского управления. Понте был шокирован немыслимым поворотом его дела. Впоследствии он признавался, что с самого начала не доверял Дайан Догерти, но при всём своём профессиональном опыте не мог допустить мысли о возможности столь тотальной и беззастенчивой лжи.

В ночь на 13 июня сержант Сейджер направил в окружную прокуратуру Бристоля факс с подробным изложением дела и копией заявления Дайан Догерти. Утром 13 числа прокурор Пина обратился в Департамент юстиции штата Флорида с двумя просьбами.

Во-первых, он просил резко увеличить величину залога на случай освобождения Кенни Понте до суда, мотивируя это тем, что тот является главным подозреваемым на слушаниях Большого жюри округа Бристоль. Пина просил увеличить залог на 200 тыс.$ — такое увеличение представлялось явно непосильным для стеснённого в средствах Понте.

Во-вторых, Ронни Пина попросил флоридских коллег провести обыск дома Понте с включением в группу сотрудника прокуратуры округа Бристоль, который знаком с сутью обвинений в отношении Понте.

Не дожидаясь ответа из Флориды, прокурор откомандировал в Порт-Ричи своего пресс-секретаря Кевина Мартина, человека, преданного ему лично и пользовавшегося его полным доверием.

Преисполненный самых благостных ожиданий, Ронни Пина в тот же день, остановившись с журналисткой Морин Бойл на ступенях в здании суда, произнёс загадочно: «Я чувствую, что мы очень, очень, очень близки. Мне сдаётся, у меня есть хорошее предчувствие, что я знаю, кто всё это сделал». («I feel we are very, very, very close. I think I have a good feeling in my heart that I know who did it.») Не могло быть ни малейших сомнений в том, что слова эти касались расследования убийств женщин с Уэлд-сквер, и теперь Ронни Пина всерьёз считал, что благодаря хорошим новостям из Флориды он близок к раскрытию этой серии убийств.

В те же самые часы 13 июня полиция Порт-Ричи провела обыск дома Кеннета Понте и изъяла револьвер 38-го калибра и несколько запачканных кровью простыней. Никто ещё не знал, что во Флориду летит Мартин. Последний же, узнав, что обыск закончен до его появления, потребовал его повторного проведения, мотивируя это «совершенно особым» характером расследования, проводимого в округе Бристоль в отношении Кенни Понте. Хотя американская правоприменительная практика относится к повторным обыскам крайне неодобрительно и обычно добиться их очень сложно, в данном случае суд округа Паско (Pasco) санкционировал повторный обыск, о чём ниже ещё будет сказано особо.

Во второй половине дня 13 июня Дайан Догерти была допрошена представителем Департамента юстиции штата, специально для этого приехавшим из Тампы в Порт-Ричи, где всё ещё находились как сама Дайан, так и Кеннет Понте. Женщина была предупреждена об ответственности за дачу ложных показаний, после чего не только повторила обвинения, уже содержавшиеся в её заявлении сержанту Сейджеру, но и дополнила их весьма важным пунктом. По её словам, Кеннет Понте признавался ей, что женщины из города Нью-Бедфорд, чьи тела были сброшены вдоль крупных автотрасс в округе Бристоль весной и летом 1988 года, были убиты во исполнение некоего сатанинского ритуала!

Обалдевший от всего услышанного прокурор — другим словом его состояние и не передать! — после окончания допроса Догерти позвонил в Нью-Бедфорд и пересказал Ронни Пине услышанное от Дайан. Журналистка Морин Бойл, видевшая окружного прокурора вскоре после этого разговора, вспоминала впоследствии, что тот был невероятно возбуждён и пребывал в состоянии, похожем на религиозный экстаз. Морин тогда ничего не знала о событиях во Флориде, но поняла, что воодушевление Ронни Пины подпитывается неким тайным знанием и уверенностью в том, что он скоро всех победит. Прежде всего «Убийцу с хайвея» и Пола Уолша, своего конкурента на выборах окружного прокурора.

Вечером всё того же 13 июня Кеннет Понте нанял в качестве адвоката для представления его интересов во флоридском суде Джозефа Ларри Харта (J. Larry Hart), опытного юриста, занимавшего прежде должность окружного прокурора. На следующий день 14 июня Харт и Понте приехали в окружной суд для слушаний по выпуску под залог — Харт был готов обеспечить внесение назначенного ранее залога в 5 тыс.$. И в зале суда они встретились с Дайан Догерти и сопровождавшими её представителями прокуратуры штата в количестве аж даже четырёх человек. Следует заметить, что до этого момента Кенни Понте не знал точного содержания обвинений в свой адрес со стороны Дайан. Он понимал, что та наговорила о нём какие-то гадости, но что именно было заявлено, явно не представлял. Кенни и Дайан сидели через проход, перебрасывались шуточками и вели себя совершенно непринуждённо, без какой-либо агрессии или явной недоброжелательности.

Судья вызвал первой Дайан Догерти и осведомился, подтверждает ли она свои заявления от 12 и 13 мая? Вопрос следовало считать совершенно формальным, и каково же было изумление судьи, когда Дайан категорически опровергла всё сказанное ею сержанту Сейджеру и представителям прокуратуры штата. Женщина заявила, что Кеннет Понте — очень внимательный и деликатный мужчина, они занимались сексом всего один раз — это случилось 4 июня — а потом у неё начались месячные и возник вынужденный перерыв. Запачканные кровью простыни — это не следствие насилия, а её собственная небрежность, за которую ей сейчас очень стыдно…

Судья явно оказался потрясён увиденным и услышанным! Следует признать подобный отказ от собственных показаний явлением нетипичным и неординарным. Многие работники следственных и судебных органов могут проработать всю жизнь и ни разу не столкнуться со столь вопиющим отказом потерпевшего от собственных претензий… Причём претензий, повторенных дважды разным должностным лицам в разных кабинетах… И притом недавно, ещё двух суток не прошло… Как такое возможно?! Обалдевший от немыслимого переворота судья попытался ввести речь Дайан в какие-то приемлемые рамки и наобум зачитал ей несколько коротких фрагментов её показаний — про металлический предмет, введённый в вагину, про душение, про угрозу убийством… Дайан легко и непринуждённо отмахнулась, заявив, что у неё диагностирован ряд личностных расстройств и в её тюремной карте имеются соответствующие лекарственные назначения, а сержант Сейджел отнял у неё эти лекарства, и она вообще не помнит, что говорила. Развивая эту тему, Дайан обвинила сержанта в пытке, которая длилась более шести часов, и заявила, что тот вымогал у неё показания, изобличающие Кеннета Понте. А она — женщина слабая и ранимая — уступила давлению, оговорила Кенни и очень об этом жалеет, и просит у него сейчас прощения.

Что же касается синяков на шее, то таковые и впрямь присутствуют, но ничего криминального в этом нет — это всего лишь следствие интимной игры. Таковая имела место 4 июня, о чём она и заявила ранее. Кожа на шее у неё очень нежная и ранимая, ей очень нравится, когда её душат во время секса, но синяки порой остаются, да, такое случается…

Все, так или иначе связанные с этим делом, остались под сильным впечатлением от поведения Дайан Догерти в суде. Судья, явно не зная, как отнестись к словам этой странной женщины, и, очевидно, боясь допустить ошибку, вынес очень странное постановление о необходимости проведения тщательного расследования всех заявлений, сделанных Дайан 12, 13 и 14 июня. По смыслу этого решения заняться проверкой должны были полицейские органы округа Паско, однако проблема заключалась в том, что Дайан Догерти 13 июня давала показания представителям Департамента юстиции штата… Отсюда рождался уместный вопрос: каким образом служба окружного шерифа или полиция Порт-Ричи проверят показания, к которым они не имели ни малейшего отношения? Ведь Департмент юстиции штата перед ними не отчитывался никоим образом.

Все находившиеся в зале заседаний были поражены поведением Дайан — и работники прокуратуры штата, и работники окружного суда, а кроме того, под сильнейшим впечатлением остался и Кеннет Понте. Только теперь он стал понимать, какую змею пригрел на своей груди. Можно не сомневаться в том, что в те дни и часы он не раз вспоминал добрый совет адвоката Реддингтона, советовавшего избегать любых контактов с Дайан Догерти, которую, напомним, он прямо назвал агентом-провокатором Ронни Пины.

Судья, отклонив возможность освобождения Дайан Догерти, отправил её на этот раз не в камеру управления полиции, а в окружную тюрьму в Дейд-сити, после чего приступил к Кенни Понте. Последний пребывал в полной уверенности в том, что его прямо сейчас освободят, ведь судья лично слышал из уст Дайан Догерти отказ от каких-либо претензий. Однако судья неожиданно заявил, что залог для освобождения Кенни Понте до суда повышается с 5 тыс.$ до 205 тыс.$. Когда поражённые Понте и его адвокат Харт стали спрашивать о том, чем же объясняется столь странное и совершенно волюнтаристское решение, судья ответил, что из округа Бристоль, штат Массачусетс, получены документы, изобличающие арестованного в совершении серии убийств женщин. А потому о выпуске под залог забудьте!

Понте, потерявший в ту минуту всякое самообладание, вступил в прямой спор с судьёй, доказывая невозможность существования «изобличающих документов». Стенограмма этого заседания сейчас известна, её можно найти в открытом доступе у некоторых исследователей истории преступлений «Убийцы с хайвея», кроме того, её фрагменты цитируются в книгах, связанных с упомянутой темой. Из этой стенограммы видно, что Кеннет Понте в какой-то момент вообще потерял представление о своём местопребывании, он несколько раз перебивал судью и повышал на него голос, что, вообще-то, не лезет ни в какие ворота. В суде на судью не кричат — это аксиома.

Но Кенни кричал!

Самое интересное в этой интермедии заключается в том, что судья понял состояние Кенни и не наказал его. Он позволил себя перебивать, спорить с собой в собственном зале и повышать на себя голос. Что тут сказать — мудрый человек! А вот Кенни реально жаль — он только теперь понял, что для него всё складывается намного хуже, чем ему казалось ранее, и теперь его с нетерпением ждёт тюрьма округа Паско.

Тогда же Ларри Харт, флоридский адвокат Кенни, узнал о существовании второго ордера на обыск дома последнего. В этом обыске должен был участвовать Кевин Мартин, пресс-секретарь Ронни Пины, специально для этого прилетевший из Массачусетса. Поскольку мотивировочная часть ордера должна содержать перечисление улик и фактов, доказывающих вину подозреваемого в инкриминируемых ему в Массачусетсе преступлениях, Харт заверил Понте, что получит ордер и непременно обсудит его содержание с ним.

На том события 14 июня закончились.

На следующий день полиция Порт-Ричи действительно приступила к повторному обыску дома Понте. В нём участвовал и Мартин. Адвокат Харт отправился за ордером на обыск — это была сугубая формальность, которая не должна была занять много времени. Рассчитывая быстро получить его и отправиться далее, Харт усадил в свою машину дочь. Прибыв к дому Понте, он увидел полицейское оцепление, словно дом являлся местом совершения преступления. Крайне озадаченный Харт прошёл мимо полицейского, рассчитывая пройти в дом, но на подходе его остановил сержант Сейджер, пригрозивший арестом. Харт объяснил, что прибыл за ордером на обыск, который Сейджер, вообще-то, обязан предоставить представителю владельца недвижимости без каких-либо оговорок или проволочек.

Сейджер приказал ему оставаться на улице и ушёл в дом. Адвокат прождал его два часа (!), он не хотел отходить от дома, опасаясь, что затем его не пустят обратно полицейские, стоявшие в оцеплении. Харт впоследствии заявил журналистам, что был поражён действиями полиции, он — заметьте, бывший окружной прокурор! — попросту не предполагал, что полиция во Флориде может до такой степени быть бесцеремонной.

Но это было далеко не всё!

Через два часа Сейджер вышел из дома Понте и отдал адвокату ордер на обыск, вернее, его лицевую часть. Мотивировочная часть отсутствовала, то есть документ был оформлен с грубейшим нарушением и фактически не являлся ордером — так, бумажка для протирки свечей карбюраторного двигателя. Поражённый увиденным и не до конца ещё веря собственным глазам, Харт спросил: что это такое? На что сержант ответил, что это ордер, и поспешил объяснить, что мотивировочная часть секретна и не может быть предъявлена адвокату. На что Харт задал полицейскому простой вопрос: разве в Соединённых Штатах допустимы тайные обвинения, основанные на тайных доказательствах? Вопрос поставил Сейджера в тупик, сержант ничего не ответил и ушёл, так и не позволив адвокату войти в дом…

Итак, что же Кевин Мартин отыскал в доме Понте при повторном обыске? Большой ворох нижнего женского белья, два удостоверения личности женщин, имена и фамилии которых ничего не говорили ни флоридским, ни массачусетским «законникам», два куска верёвки длиной по 20 дюймов (~50 см), но главной находкой явились видеокассеты в количестве 66 штук. Мартин лично просмотрел их, рассчитывая обнаружить ту самую плёнку со «снафф-порно», о которой все вокруг говорили, но никто никогда не видел. Абсолютное большинство видеозаписей оказались бытовыми зарисовками, если можно так выразиться. Кенни Понте, судя по всему, любил играться с видеокамерой и снимал всё подряд — ничего интересного для расследования в округе Бристоль Кевин Мартин не увидел.

Какое жестокое разочарование, правда?

Остаётся добавить, что адвокат Харт посетил Дайан Догерти в окружной тюрьме и попросил её объяснить скрытую подоплёку того, что произошло в суде. Женщина повторила то, что ранее рассказывала судье — сержант Сейджер грубо манипулировал ею и ограничивал доступ к лекарствам, а она женщина больная и во всех местах слабая, а потому ничего не помнит и, вообще, за себя не отвечает. Это была удобная позиция, и очень скоро мы увидим, сколь часто и смело Дайан Догерти прибегала к аргументации такого рода.

Прошло совсем немного времени, и в воскресенье 17 июня она позвонила из тюрьмы сержанту Сейджеру. Дайан сообщила ему, что отказалась от своего первоначального заявления вынужденно — ей пришлось это сделать, поскольку Кеннет Понте угрожал убийством её маленькой дочери. Теперь же, после телефонного разговора с братом, она знает, что дочь увезена за пределы США и Кеннет Понте угрозой более не является. А потому она свободна в своих заявлениях и вновь повторяет, что он её насиловал, вводил металлический предмет, душил, угрожал пистолетом, ну, и далее по списку.

Дальше стало интереснее. На следующий день Дайан Догерти была доставлена в окружной суд, где заявила о возврате к показаниям, обвиняющим Кеннета Понте. После этого она рассказала о своей встрече с адвокатом Понте в тюрьме. Судью очень заинтересовала эта история, и он распорядился вызвать на заседание Ларри Харта. Адвокат предстал перед судьёй и подтвердил свою встречу с Дайан в тюрьме 15 июня. Он повторил её рассказ о манипуляциях со стороны сержанта полиции и отказе в доступе к лекарствам. Судья, выслушав Харта, заявил, что отстраняет его от защиты Кеннета Понте, поскольку теперь адвокат становится свидетелем по этому делу и возникает конфликт интересов между обязанностями адвоката и долгом свидетеля.

Харт был поражён услышанным и стал спорить с судьёй, настаивая на неправомочности такого решения и указывая на юридическую невозможность превращения адвоката в свидетеля по делу его клиента. Тут, кстати, адвокат был совершенно прав, решение судьи — это какая-то юридическая дичь… В ходе острой полемики Харт пообещал, что история, связанная с поведением Дайан Догерти во Флориде, сделается достоянием гласности, и это обещание очень взволновало как судью, так и саму Догерти. Судья стал настаивать на том, что заявления этой женщины и последующий отказ от своих слов представляют собой тайну следствия и, вообще, события во Флориде напрямую связаны с особой обстановкой в округе Бристоль, но Харт отмахнулся от подобной демагогии. Он заявил, что недопустимо распространение сведений, составляющих государственную тайну, а также специфических обстоятельств личной жизни, но дефекты мышления и поведения Дайан Догерти не являются ни тем, ни другим.

Догерти, явно встревоженная решительным настроем адвоката Харта, во время его пикировки с судьёй вскочила со своего места и выкрикнула, что Кенни Понте рассказывал ей «обо всех убитых в Нью-Бедфорде девочках». Все присутствовавшие в зале были поражены услышанным, поскольку ранее Дайан Догерти ничего не говорила об осведомлённости Кеннета Понте о преступлениях «Убийцы с хайвея». Харт в крайнем раздражении махнул рукой и назвал это утверждение очередной выдумкой, но женщина, явно желавшая, чтобы её слово осталось последним, закричала, что Кенни Понте признавался в убийствах ещё годом ранее — летом 1989 года — и произошло это в обществе ещё одного свидетеля, некоей Лесли Мелло. Если точнее, то в доме последней во время совместной пьянки…

Харт лишь махнул рукой и призвал судью не верить ни единому слову этой женщины, после чего закончил разговор и сел на стул в зале. Следует сказать, что Ларри Харт сдержал своё обещание. Он стал первым, кто обратил внимание флоридских журналистов на странности поведения Дайан Догерти и необычное ведение дела Кеннета Понте судом округа Паско.

В скором времени Дайан Догерти покинула пределы Флориды — её экстрадировали в Массачусетс 26 июня. Конвоировали женщину детективы Гонсалвес и Дилл, которые из аэропорта «Логан» отвезли её в женскую тюрьму во Фрамингхэме. Формальной причиной возвращения Дайан в тюрьму стало нарушение ею ограничений условно-досрочного освобождения.

Кеннет Понте оставался в окружной тюрьме до 13 июля. В тот день его выпустили на свободу без залога. Причиной освобождения явилась как переоценка показаний Дайан Догерти, так и общее изменение отношения руководства Департамента юстиции штата Флорида к ситуации, сложившейся вокруг ареста Понте. Кто-то из высоких прокурорских чинов сообразил, что в июне было допущено слишком много грубых нарушений принятых процедур и рано или поздно Понте не просто добьётся отмены ареста, но и отсудит значительную денежную компенсацию. Никто из должностных лиц не желал принимать на себя ответственность за арест Кеннета на основании неких невнятных документов, присланных из округа Бристоль, и за назначенный за освобождение до суда чудовищный залог. Обвинение по оставлению места дорожно-транспортного происшествия (напомним, что именно с этого история с арестом адвоката и закрутилась) рассыпалось на глазах. Никаких объективных свидетельств ДТП не существовало, а потому арест по этому основанию выглядел необоснованным.

Бывший арестант поблагодарил правосудие штата Флорида и, обзвонив редакции массачусетских газет и телеканалов, сообщил, что призывает жителей округа Бристоль на предстоящих в середине сентября выборах прокурора голосовать за Пола Уолша. Справедливости ради следует отметить, что это был отнюдь не первый призыв такого рода, первый раз Понте призвал «провалить» Ронни Пину на выборах ещё 26 июня, то есть во время пребывания в окружной тюрьме во Флориде. Этот момент, конечно же, заслуживает быть отмеченным — человек, которого власти формально связывали с серийными убийствами, вёл агитацию за кандидата на предстоящих выборах прокурора! Такое, наверное, было возможно только в США 1990-х годов.

Надо сказать, что в окружении Ронни Пины тоже думали о предстоящих выборах. Ничем иным не объяснить удивительное заявление пресс-секретаря окружной прокуратуры Мартина, сделанное на пресс-конференции в Нью-Бедфорде 13 июня 1990 года. Согласно Мартину, жизни прокурора Пины, а также его жены и 16-летней дочери угрожает опасность, а потому в ближайшее время прокурор, его близкие и место их проживания будут взяты под усиленную охрану. Кто же угрожал жизни и здоровью почтенного семейства? Проницательные читатели без труда догадаются, что угроза исходила от Кеннета Понте, только что освобождённого из окружной тюрьмы во Флориде!

На следующий день ситуация немного разъяснилась. Представитель окружного прокурора обратился в окружной суд с просьбой вынести судебный приказ, запрещающий Кеннету Понте приближаться к дому окружного прокурора ближе, чем на одну тысячу футов, то есть 300 метров. Важный нюанс этого запрета заключался в том, что дом матери Кеннета, купленный ею в мае 1989 года, находился в непосредственной близости от дома Ронни Пины — их разделяли буквально 10 метров. Потому запрет приближаться к дому окружного прокурора означал запрет посещать дом матери. Что, конечно же, вызвало прилив гнева Кеннета!

Тот собрал перед своим домом в Порт-Ричи представителей средств массовой информации и разразился страстной филиппикой в адрес Ронни Пины. В частности, он произнёс следующее: «Я никогда, никогда не буду отдаляться от своей семьи из-за этого сумасшедшего человека, который выдаёт себя за ответственного государственного служащего. Господин Пина, если ты считаешь, что я угрожал твоей жизни, предъяви мне обвинение, и я обращусь в суд в любое удобное для тебя время. В противном случае почему бы тебе просто не заткнуться и не оставить меня в покое раз и навсегда?» («I will never, ever be kept away from my family because of this crazy person who masquerades as a responsible public official. Mr. Pina, if you believe that I threatened your life, indict me and I’ll go to court anytime I am summoned. Otherwise, why don’t you just shut your mouth and leave me alone once and for all?») Нельзя не признавать того, что Кеннет Понте имел хорошо подвешенный язык и в целом умел быть убедительным.

Обращение за судебным приказом, предпринятое 14 июля, имело два любопытных следствия, отчасти между собой связанных. Во-первых, представителям ведомства окружного прокурора пришлось объяснить, на чём именно основывались страхи за безопасность Пины и членов его семьи. А во-вторых, это разъяснение — крайне неудачное, надо сказать! — привлекло внимание Пола Уолша, прямого конкурента Пины на предстоящих выборах окружного прокурора, который с толком воспользовался замечательной возможностью поиздеваться над противником.

Оказалось, что источником беспокойства явилось заявление некоей Эльзы Джонсон, соседки Кенни Понте по месту его проживания в Нью-Бедфорде. Эта женщина в декабре 1989 года слышала [или якобы слышала], как Кенни в разговоре с Полом Райли, приехавшим к нему в гости из Флориды, утверждал, что возьмёт как-нибудь пистолет и уничтожит всю семейку прокурора. И даже называл, кого именно — самого прокурора, его жену Шейлу и их дочь… Имени дочери заявительница не расслышала. Заявление это Эльза Джонсон направила в окружную прокуратуру Бристоля в начале апреля 1990 года.

Пол Уолш, услыхав о такой странной мотивировке судебного приказа, во второй декаде июля дал аж три пресс-конференции, во время которых вдоволь поиздевался над Пиной. Он справедливо указал на большой срок между временем поступления заявления [начало апреля] и реакции на него [середина июля]. Если кто-то и впрямь опасается за судьбу окружного прокурора, то почему мы видим столь запоздалую реакцию на угрозу? Это был хороший вопрос, но Уолш им не ограничился. Он также указал на то, что Кеннет Понте проживал в Нью-Бедфорде в течение довольно большого промежутка времени уже после того, как изрёк или якобы изрёк свою угрозу. Он находился в округе Бристоль и являлся на заседания Большого жюри с конца января по начало апреля. И никаких попыток навредить Ронни Пине не предпринимал. Кроме того, Уолш напомнил жителям округа о том, что и в предыдущие годы Ронни Пина заявлял о якобы существующей угрозе его жизни. В 1986 году он всех уверял в том, что на него открыл охоту колумбийский наркокартель, а в 1987 году поведал миру о готовящемся убийстве себя драгоценного некими киллерами итальянской мафии. Разумеется, никто никогда не видел этих киллеров, и за прошедшие годы ни одного подозрительного инцидента с Ронни Пиной не произошло.

Подводя итог своим рассуждениям, Пол Уолш саркастически заметил, что многим работникам правоохранительных органов приходится сталкиваться с угрозами в свой адрес и в адрес близких им людей, но никто из них не демонстрирует такого малодушия, как Ронни Пина. В Массачусетсе нет ни одного прокурора, который позволял бы себе обращаться в суд с требованием защиты по столь смехотворным основаниям. Воистину убийственно для репутации Пины прозвучало заявление Уолша о том, что он хорошо знаком с Эльзой Джонсон, которую он дважды защищал в суде. Сначала в 1988 году он был её адвокатом по обвинению в подделке чека, а на следующий год защищал её при обвинении в хранении наркотиков. Уолш не без иронии заметил, что хорошо знает, кто она такая, и её репутация ему известна. Адвокат не произнёс об этой женщине ни единого плохого слова, но общий саркастический и даже издевательский подтекст сказанного был понятен всякому, кто выслушал Уолша от начала до конца.

Как видим, конкурент Пины очень ловко использовал сложившуюся ситуацию для дискредитации окружного прокурора. Понял это и сам прокурор. Он вступил в переговоры с адвокатом Реддингтоном об урегулировании конфликтной ситуации, благодаря чему уже 20 июля стороны пришли к соглашению, согласно которому окружная прокуратура отзывала ходатайство о вынесении судебного приказа, запрещавшего Понте приближаться к дому прокурора Пины, а Понте в свою очередь принимал на себя обязательство уведомлять прокуратуру о намерении вернуться в Нью-Бедфорд не менее чем за сутки до приезда.

В те же самые дни последней декады июля между Понте и Пино возникла заочная — через средства массовой информации — полемика. Понте, находившийся во Флориде, сетовал на преследования окружного прокурора, тот в свою очередь обвинял его в нежелании отвечать на вопросы перед Большим жюри. Понте настаивал на том, что с удовольствием помог бы правосудию, если бы только окружной прокурор действительно был обеспокоен торжеством правосудия, а не собственными амбициями. Продолжая свои рассуждения, Понте 22 июля заявил журналистам, что готов ответить на любые вопросы, действительно связанные с расследованием преступлений «Убийцы с хайвея», и Пина сразу же воспользовался сказанным в своих интересах. Выступая перед журналистами вечером того дня, он задал адвокату четыре конкретных вопроса, которые касались его знакомств с жертвами серийного убийцы.

На следующий день Кеннет Понте, явно следивший за новостями из Массачусетса, дал столь же конкретный ответ, заявив, что никогда не был знаком лично со всеми жертвами. Однако он признал факт знакомства с четырьмя убитыми женщинами и назвал их поимённо — Нэнси Пайва, Сандра Ботельо, Мэри Роуз Сантос и, наконец, Рошель Клиффорд. Последней из четырёх он, по его словам, пытался помочь в трудной жизненной ситуации. Этим, однако, Кенни Понте не ограничился и рассказал репортёрам, что однажды к нему в дом стучалась некая женщина, с которой он не хотел разговаривать, и чтобы убрать её с порога, он позвонил в полицию. Прибыл патруль, который и увёз дамочку. Кенни заявил, что эта женщина была похожа на Дон Мендес, ещё одну жертву «Убийцы с хайвея», но это неточно, и данную деталь следует уточнить в документах полиции, сам же он с ней никогда не разговаривал, и зачем она хотела его видеть, ему неизвестно.

Очень скоро произошло то событие, которого Кенни Понте и его адвокат Кевин Реддингтон ждали с самыми мрачными предчувствиями. Имеется в виду появление перед Большим жюри Дайан Догерти, ведь понятно же было, что конечной целью всей интриги, связанной с этой дамочкой, являлось именно появление в Большом жюри для дачи показаний, уличающих Кеннета Понте.

Дайан была привезена из Фрамингхэма в Нью-Бедфорд 24 июля. Её появление обставлялось как некий экспромт, якобы неожиданный для окружной прокуратуры и Ронни Пины, хотя вряд ли кто-то всерьёз сомневался в том, что Пина и Догерти действуют по заблаговременно продуманному и отрепетированному сценарию. Сейчас показания Дайан известны во всех деталях, точнее, они известны дословно, но именно в те дни и недели они оставались секретны, и обыватели — в том числе и сам Кеннет Понте — могли только гадать, что же именно наговорила эта женщина перед Большим жюри.

Ронни Пина, проводивший её допрос, начал с того, что осведомился, для чего эта женщина появилась здесь? То есть окружной прокурор делал вид, будто знать не знает, кто она такая и о чём именно собирается говорить. Тут Ронни Пина явно переигрывал, поскольку к 24 июля уже все жители Восточного побережья США, следившие за криминальными новостями, уже хорошо знали, кто такая Дайан Догерти и как славно она покуролесила во Флориде. Тем не менее прокурор задал свой вопрос, и Дайан принялась многословно рассказывать, как долго она обдумывала в тюрьме события во Флориде, как много всяческих деталей припомнила и… решила в конце концов, что специальное Большое жюри округа Бристоль должно узнать истинную правду о Кеннете Понте — именно ту, которая известна ей и которую она готова поведать.

Перво-наперво Пина уточнил, когда же именно Дайана познакомилась с Понте, и женщина ответила, что впервые увидела его 3 июня того года в аэропорту «Орландо». Это заявление сразу дискедитировало показания Дайан, данные во Флориде, и доказывало, что летом 1989 года он в доме Лесли Мелло никаких признаний в убийствах не делал и делать не мог… Продолжая рассказ в произвольной форме, Дайан Догерти сообщила членам жюри, что посадив её в свой автомобиль, Кеннет сразу же заставил… удовлетворить его орально, что Дайан и делала, вернее, якобы делала, на всём протяжении от аэропорта до Порт-Ричи. А это — секундочку! — два часа езды на автомашине. Кеннету Понте шёл уже 41-й год — он родился 6 декабря 1949 года — и рассказ о его двухчасовом оральном ублажении во время езды в автомобиле звучал совершенно завирально [прежде всего с точки зрения мужской физиологии], но окружной прокурор на подобном пустяке фиксироваться не стал. Он лишь уточнил, какое отношение этот рассказ имеет к преступлениям «Убийцы с хайвея», и Дайан, выпучивая глаза, ответила, что пыталась сопротивляться, но Кенни её припугнул, сказав, что либо она сделает, как он говорит, либо останется у дороги.

Женщина поняла, что он имеет в виду убийство и сброс трупа, подобно тому, как это делал «Убийца с хайвея».

Но это было только начало рассказа! Далее последовало повествование, воистину достойное очень-очень-очень забористого порнографического романа. В нём присутствовали эпизоды, связанные с изнасилованиями в традиционных и нетрадиционных формах, использование металлического предмета для разного рода сексуальных манипуляций, а также секс с кошками Кеннета Понте, которых насчитывалось аж даже 10! Дайан Догерти перечислила всех…

Можно не сомневаться, члены Большого жюри сидели, развесив уши и вытаращив глаза, поскольку абсолютное большинство людей проживают свои жизни, не сталкиваясь ни с чем подобным и даже не подозревая о существовании всех тех фокусов, что, смакуя подробности, в деталях описывала свидетельница.

Но это была только разминка, лишь подход к «гвоздю программы», каковым стал рассказ, посвящённый «снафф-порно», виденное или якобы виденное Дайан Догерти в доме Понте. Отвечая на наводящие вопросы окружного прокурора, женщина заявила, будто Понте показал ей фильм, в котором он насиловал в общей сложности девять женщин, которых впоследствии убивал. В этих женщинах свидетельница опознала жертвы «Убийцы с хайвея». О том, что их смерти, запечатлённые видеокамерой, истинны и не являются мистификацией, ей сообщил сам Кеннет Понте. Фильм этот назывался «Whispers Wildies» — на русский язык это словосочетание можно перевести как «Дикарский шёпот» или «Шёпот дикарей» — и его заказчиком являлся владелец известного в Нью-Бедфорде бара «Whispers». Этот человек держал в своих руках крупнейшую в округе Бристоль сеть наркоторговли с оборотом более 5 млн.$ в год, и Кенни Понте задолжал ему. Выпуск фильма в формате «снафф-порно» должен был покрыть долг.

Однако и это было ещё не всё! По словам свидетельницы, Кеннет Понте признался ей в убийстве Рошель Клиффорд, но это преступление не было связано с порнофильмом. Рошель обокрала Понте и, в частности, украла пистолет, хранившийся в доме адвоката. Ронни Пина в этом месте остановил допрос и обратил внимание членов Большого жюри на то, что они только что услышали важное свидетельство виновности Кеннета Понте. Последний всегда утверждал, будто виделся с Рошель Клиффорд в последний раз 3 апреля, однако пистолет в её квартире появился намного позже [об этом в настоящем очерке уже сообщалось]. Если Кеннет Понте рассказал Дайан Догерти о похищенном пистолете, значит, он виделся с Рошель Клиффорд много позже 3 апреля 1988 года.

Забористо, не так ли?

Хотя сказанное Дайан Догерти в тот день формально ещё долгое время оставалось тайной, тем не менее какие-то фрагменты её неслыханных доселе признаний стали известны журналистам. Последние, разумеется, бросились за разъяснениями как к членам следственной группы, так и членам Большого жюри. Один из них при условии сохранения анонимности многозначительно изрёк: «Эти показания важнее, чем рассказы любого другого свидетеля, звучавшие в этом зале суда на протяжении последних 20 месяцев» («crucial testimony than any other witness we’ve had in this courtroom in the past 20 months.») Эти слова, разумеется, стали широко известны, и репортёры бросились за комментариями к Реддингтону, продолжавшему исполнять обязанности законного представителя Кеннета Понте в Массачусетсе.

Реддингтон не стал драматизировать ситуацию, видимо, понимая истинную ценность болтовни Дайан Догерти. Адвокат уклончиво сообщил журналистам, что не знаком с показаниями этой женщины в деталях, однако, он знает саму Дайан Догерти. После чего не без сарказма выразился в том смысле, что если власти действительно станут доказывать виновность Понте ссылками на показания Дайан, то у них возникнут большие проблемы.

1 августа 1990 года Кенни возвратился в Массачусетс. В аэропорту «Логан» его встретил адвокат Реддингтон. Последний стал свидетелем нескольких сцен, оставивших крайне неприятное впечатление.

Кенни встречала большая группа журналистов, что не укрылось от многих пассажиров, которые подходили ближе, наблюдали за его поведением и даже задавали вопросы. Один из таких пассажиров простодушно предположил, что Кенни Понте, наверное, очень важный человек, и последний не придумал ничего умнее, чем брякнуть: «Да, да, именно так, я посол Ирака и прибыл сюда, чтобы решить с президентом США все проблемы Персидского залива». Другой мужчина, напротив, узнал Понте и стал об этом говорить, дескать, вас показывали по телевизору, вы находились во Флориде… Кенни небрежно перебил его, сказав, что перед ним стоит самый известный серийный убийца Америки.

Кевин Реддингтон был шокирован легкомысленным и крайне неумным поведением подзащитного. Он строго отчитал Понте, указав на то, что многие люди не чувствуют юмора и понимают сказанное буквально, после чего напомнил о том, что именно необдуманное поведение Кеннета, пригласившего Дайан Догерти во Флориду, привело его к месячному тюремному заключению. Причём большой удачей стала кратковременность этого заключения, ведь власти округа Паско могли продержать его под замком и три месяца, и даже больше.

Кеннет прислушался к критике своего адвоката и обещал ему впредь сохранять благоразумие и хорошенько думать над своими ответами. Вечером того же дня он появился в телевизионном шоу одного из бостонских телеканалов, а на следующий день отправился в дом матери в Нью-Бедфорд. За ним следовала кавалькада машин, в которых находились радио-, теле- и газетные репортёры. Его перемещения в те дни отслеживались внимательнее, чем переезды первых лиц государства.

5 августа прокурор Пина закончил слушания Большого жюри и предложил его членам вынести вердикт. Последние оказались до некоторой степени дезориентированы обилием информации, полученной за 20 месяцев работы, и признались, что не понимают, какой вывод из услышанного можно сделать. Их особенно сбивало с толку обилие имён и дат, хотя члены жюри вели собственные записи, разобраться в том, что же именно они выслушали, представлялось делом почти невозможным. Дабы помочь членам жюри хоть как-то систематизировать заслушанные сведения, Ронни Пина велел двум работникам окружной прокуратуры в максимально короткий срок подготовить особый реферат-«подсказку», своеобразный путеводитель по показаниям, данным во время заседаний жюри. Объём реферата, который был готов через четыре дня, превысил 100 печатных листов, его распечатали в количестве 23 экземпляров и раздали каждому члену Большого жюри.

В начале августа Кеннет Понте дал несколько развёрнутых интервью различным массачусетским телеканалам. Кроме того, он стал регулярно появляться в эфире местной радиостанции WBSM в шоу местной знаменитости Генри Каррейро (Henry Carreiro). Последний был участником Корейской войны, имел ранение, удостоился двух боевых наград, а демобилизовавшись, получил высшее образование и перепробовал множество самых разных видов деятельности, в которых всегда был удачлив. Он создал успешную строительную фирму, затем увлёкся журналистикой, телевидением, актёрской работой. В возрасте 41 года он появился в фильме молодого Спилберга «Челюсти», который, надо полагать, не нуждается в особом представлении — там он сыграл эпизодическую роль рыбака, поймавшего первую тигровую акулу.

Кенни Понте чем-то очень расположил к себе Генри Каррейро, который на протяжении всего августа 1990 года приглашал адвоката в свою студию буквально каждый день или через день. Это был очень необычный тандем в том отношении, что 56-летний Каррейро являлся членом Демократической партии и теоретически не должен был критиковать своего однопартийца Ронни Пину, однако в действительности радиожурналист разносил в пух и прах как окружного прокурора, так и его влиятельных политических покровителей — сенатора Биффа МакЛина (Biff McLean) и Карлтона Вивейроса (Carlton Viveiros), главу администрации города Фолл-ривер.

Эта агитация в теле- и радиоэфире в конечном итоге возымела результат — к середине августа вряд ли кто-то из жителей округа Бристоль сомневался в том, что работа Большого жюри умышленно была растянута Ронни Пиной почти на два года с целью получить желаемый прокурору вердикт накануне выборов в середине сентября. 17 августа репортёры Томас Кокли (Tom Coakley) и Джон Эллемент (John Ellement) разместили в самой популярной массачусетской газете «The Boston Globe» статью, в которой прямо обвинили окружного прокурора Пину в политизации работы специального Большого жюри. Само название статьи — «Расследование убийств в округе Бристоль увязано с выборами прокурора» («Bristol D.A. Race Seen Linked to Murders Probe») — звучало для окружного прокурора подобно тревожному набату и в явном виде выражало неодобрение политики Пины. Кокли и Эллемент прямо указали на то, что отсутствие обвинительного вердикта предопределит его провал на выборах, ибо избиратели сочтут прокурора слабаком и неудачником, Пина это понимает, а потому будет добиваться обвинительного вердикта любой ценой.

В тот же самый день члены Большого жюри заявили Пине о намерении повторно допросить Дайан Догерти. Это была довольно странная просьба, поскольку работа формально уже была закончена, но прокурор, разумеется, пошёл навстречу пожеланию и распорядился немедленно доставить свидетельницу из тюрьмы, в которой та продолжала отбывать свой срок. Хотя такая перевозка требовала времени, около полудня Дайан появилась в здании суда, где находились члены Большого жюри. Можно было подумать, что повторный допрос окажется рутинным и даже формальным, однако всё получилось совсем не так! Вообще же, следует признать: всё, что связано с этой женщиной, оказывалось отнюдь не просто и не очевидно. Усевшись в кресло перед членами жюри, Дайан заявила, что не считает нужным отвечать на их вопросы, поскольку ранее она уже всё сказала, и если кому-то что-то непонятно, тот может перечитать стенограмму.

Присутствовавшие явно оказались не готовы к такому повороту. Они попытались втянуть женщину в разговор, но та осталась непреклонна и отклоняла все предложения ответить на уточняющие вопросы по существу. Председатель Большого жюри, крайне раздражённый совершенно необъяснимой неуступчивостью Дайан, дважды оскорбил её, использовав слово «фрютлуп» («fruitloop» — в оскорбительной коннотации это слово имеет множество значений, обычно оно используется для обозначения ненормального, психованного человек, который умудряется всегда всё испортить). Дайан воздержалась от ответных выпадов, но поведения своего не изменила и на вопросы членов жюри так и не ответила.

С тем её и отправили обратно в тюрьму во Фрамингхэме.

А члены жюри, решив закончить на этом собственную работу окончательно и бесповоротно, в течение буквально 40 минут приняли вердикт, согласно которому Кеннет Понте мог быть обвинён в убийстве 1-й степени Рошель Клиффорд. Обвинения в умерщвлении прочих жертв «Убийцы с хайвея» признавались недостаточно обоснованными. Это был очень странный вердикт, который за прошедшие десятилетия так никем и не был объяснён, хотя многие исследователи пытались разобраться в скрытой логике такого решения и для этого даже встречались с членами Большого жюри. Но всё оказалось безрезультатно…

Внезапное вынесение вердикта оказалось неожиданным и для Ронни Пины, во всяком случае последний всегда на этом настаивал. По-видимому, именно неожиданностью вердикта объясняется довольно странное решение Пины засекретить его содержание по меньшей мере на 72 часа с возможностью продления. Подобное засекречивание совершенно не в традициях американской правовой системы, и трудно сказать, чем руководствовался окружной прокурор, принимая столь необычное решение. Сам же он объяснял необходимость этой меры заботой о родственниках убитых женщин, дескать, нельзя было допустить, чтобы они узнали об окончании работы специального Большого жюри из выпусков новостей, их следовало уведомить об этом заранее.

Странная логика, конечно же, и притом лукавая, но случилось так, как случилось.

При этом в офис адвоката Кевина Реддингтона был направлен факс, уведомлявший его о получении вердикта и о том, что окружная прокуратура официально обвинит Кеннета Понте в убийстве Рошель Клиффорд в понедельник 20 августа [то есть по истечении 72 часов с момента принятия вердикта Большим жюри].

Любой проницательный читатель без труда предскажет то, что последовало далее. Правильно — последовала утечка информации. На следующий день, то есть 18 августа, Морин Бойл разместила в газете «The standard times» статью, в которой рассказала читателям о секретном вердикте. Статья так и называлась — «Понте тайно предъявлено обвинение по делу «Убийцы с хайвея» («Ponte Secretly Indicted in Highway Killings Case»). А через несколько часов Кенни Понте в передаче Генри Каррейро язвительно поиздевался над окружным прокурором Пиной, пытающимся использовать специальное Большое жюри для повышения собственного политического рейтинга. Понте высказался в том смысле, что прокурору нужен хоть какой-нибудь обвиняемый, иначе простые налогоплательщики округа Бристоль не поймут, на что же прокурор потратил 3 млн.$.

Утром 20 августа 1990 года, в точном соответствии с уведомлением, полученным по факсу 17 числа, Кевин Реддингтон прибыл в здание окружного суда Бристоля в обществе Кеннета Понте. Им предстояло присутствовать при оглашении вердикта Большого жюри.

Прокурор Рональд Пина превратил эту совершенно рутинную процедуру в некий политический перфоманс с неподдающимся логическому объяснению подтекстом. Он собрал родственников жертв «Убийцы с хайвея» перед зданием окружной прокуратуры и во главе их колонны прошёл к зданию суда. В этом очень странном шествии приняло участие около 80 человек, к этому числу надо добавить ещё несколько десятков журналистов. Им предстояло пройти чуть более 300 метров — это пять городских кварталов — и колонна растянулась примерно на половину этой дистанции. Во главе странного шествия находились Пина и его ближайшие клевреты из окружной прокуратуры… Честно говоря, смысл этого лицемерного единения с родственниками убитых женщин ускользает от понимания, особенно если иметь в виду, что Кеннета Понте обвинили в убийстве лишь одной женщины!

В суде произошло интересное.

Когда пришедшие родственники разместились на зрительских местах, дежурный судья приступил к процедуре оглашения вердикта. Когда текст его был оглашён и всем стало ясно, что Большое жюри признало обоснованным лишь обвинение Кеннета Понте в убийстве 1-й степени Рошель Клиффорд, по залу прокатился шёпоток недоумения… И в самом деле, где здесь преступления «Убийцы с хайвея»? В таком вердикте нет и намёка на серийные убийства!

Ронни Пина, однако, попросил судью предоставить ему — окружному прокурору — возможность сделать небольшое пояснение к оглашённому вердикту. Ему в этом, разумеется, не было отказано. Пина бодро и непринуждённо — едва ли не улыбаясь! — заявил, что Кеннет Понте был наркоманом со стажем, вводившим тяжёлые наркотики внутривенно. Опасаясь компрометации, он не покупал их лично, а обращался для этого к услугам проституток. Таким образом женщины, помогавшие ему в решении этой интимной проблемы, автоматически превращались в опасных свидетелей. И Рошель Клиффорд стала таким опасным свидетелем. Она могла дать очень невыгодные для Кеннета Понте показания после инцидента, во время которого Понте угрожал пистолетом Роджеру Свайру. Расследование этого инцидента могло привести к допросу Рошель полицейскими, и такой допрос мог иметь фатальные для Понте последствия. Он решил устранить подобную угрозу самым радикальным способом — путём убийства опасного для себя свидетеля.

Судья выслушал этот монолог совершенно спокойно и обратился к Кеннету Понте, сидевшему от него буквально в пяти метрах, с вопросом: понимает ли тот суть инкриминируемого ему деяния и признаёт ли вину? Понте поднялся и ответил односложно: «Ни в чём не повинен, ваша честь!» И опустился на своё кресло.

По залу вновь прокатился шёпоток недоумения.

Судья флегматично ударил молоточком из светлого американского дуба по дощечке из светлого американского дуба и объявил о назначении Кеннету Понте досудебного залога в 50 тыс.$, после чего объявил заседание закрытым.

Журналисты бросились к Кенни с вопросами о том, сможет ли он внести залог или отправится до суда в тюрьму. Тот проявил удивительное самообладание и не стал шутить. Он заявил, что не располагает свободными 50 тысячами долларов, а потому его матери придётся заложить дом, чтобы обеспечить свободу сына до суда, но он рассчитывает, что ему не придётся остаться в тюрьме надолго. Тем не менее, вечером 20 июня ему пришлось отправиться спать в окружную тюрьму.

Хотя Ронни Пина рассчитывал превратить оглашение вердикта Большого жюри в собственный триумф, сие получилось у него весьма скверно. Родственники жертв были возмущены тем, что Большое жюри, специально собранное в начале 1989 года для выдвижения обвинения виновнику серийных убийств в округе Бристоль, этого самого виновника попросту не отыскало. И вся серия убийств почему-то свелась к убийству одной только Рошель Клиффорд. Другие претензии касались поведения самого окружного прокурора, который 20 августа использовал родственников убитых в качестве эдакой массовки, на фоне которой красовался как он сам, так и его помощники из окружной прокуратуры. Практически все родственники убитых женщин возмущались лицемерием Ронни Пины, и эффект его пешей прогулки во главе колонны 20 августа оказался обратным задуманному.

Теперь уже все понимали, что именно Ронни Пина являлся настоящим «фрютлупом» — человеком, способным испортить любое дело…

Между тем Кенни Понте, освобождённый из тюрьмы сразу же после внесения залога 21 августа, привлёк к себе внимание весьма неординарной выходкой. На следующий день после освобождения он приехал в город Фолл-Ривер и, заявившись на приём к врачу-наркологу, объявил о намерении пройти полное обследование, результаты которого надлежало огласить. Обследование предполагало как осмотр кожных покровов для обнаружения следов инъекций, так и комплексное исследование мочи с целью выявления выводимых из организма следов наркотических веществ любой категории. Врач провёл необходимое обследование и выдал Кенни справку, из которой следовало, что на теле Понте нет следов проколов, а все химические анализы дали отрицательный результат.

Кенни немедленно зачитал справку сопровождавшим его репортёрам и попросил их довести эту информацию до всех жителей округа Бристоль и штата Массачусетс.

Следующим важным событием, мимо которого никак нельзя пройти в настоящем повествовании, стали выборы окружного прокурора, состоявшиеся в середине сентября. 18 числа их итоги были оглашены, и для Рональда Пины они оказались неутешительны — он проиграл Полу Уолшу, отстав на 24%. Для выборов такого уровня это был очень большой разрыв.

Главный вопрос, который избиратели адресовали новому окружному прокурору, касался, конечно же, судебной перспективы дела Кеннета Понте. Однако Уолш благоразумно решил дистанцироваться от токсичного наследства предшественника и предпочёл не спешить с какими-либо резкими телодвижениями. Сначала он занялся финансовой ревизией учреждения, а также анализом текущей работы. Другой точкой приложения его сил явился подбор детективов. В этом месте следует пояснить, что в окружной прокуратуре нет собственных детективов — там служат сотрудники полиции штата, прикрепляемые к прокуратуре на два года и ротируемые по окончании этого срока. В конце 1990 года подошло время ротации четырёх детективов, а ещё четверо подлежали замене в следующем году. Уолш озаботился личным подбором новых детективов и использовал данное обстоятельство как формальный повод для того, чтобы не предпринимать никаких действий в отношении Кеннета Понте. В общем, новый прокурор действовал в точном соответствии со старой мудростью, гласящей, что чем талантливее артист, тем длиннее его паузы.

Тихо и почти незаметно закончился 1990 год, Понте оставался на свободе, и никто не мог сказать, когда же состоится суд, который теоретически, по крайней мере, был обязан состояться после обвинительного вердикта Большого жюри.

В январе 1991 года Энтони ДиГразиа вновь был взят под стражу. И вновь по обвинению в нанесении побоев и попытке изнасилования очередной проститутки. Вот уж воистину, свинья грязь найдёт… Тони взялся было доказывать, что ничего плохого не делал, вернее, не помнит, чтобы делал, и, вообще, он страдает амнезией на почве алкоголизма, и даже справочка имеется соответствующая… Но болтовня такого рода не произвела на допрашивавшего детектива ни малейшего впечатления, и тот довольно грубо предостерёг Тони от повторения подобных проделок. Неизвестно в точности, что он сказал, наверное, что-то вроде: «Ты всем уже надоел, придурок, в следующий раз мы тебя пристрелим при задержании и скажем, что ты в состоянии делирия бросался на офицера». Во всяком случае ДиГразиа после беседы с полицейским очень испугался.

Для своей защиты он пригласил из Бостона нового адвоката Роберта Джорджа (Robert George), который поклялся судье, решавшему вопрос о залоге, что Тони бросит пить. Залог был назначен сравнительно небольшим — 5 тыс.$ — и ДиГразиа, выйдя из окружной тюрьмы, действительно побежал к психиатру лечиться от алкогольной зависимости. Врач назначил ему «Antabuse», мощный блокиратор расщепления этилового спирта, в результате чего алкоголь начинает действовать на человеческий организм подобно яду и приём даже его незначительных доз спиртного вызывает сильнейшие страдания. Поскольку отказ от алкоголя способен спровоцировать сильнейшую депрессию, Тони были назначены также антидепрессанты. А ввиду того, что систематический приём антидепрессантов приводит к нарушению сна, ему были назначены снотворные препараты. В общем, с января 1991 года Тони ДиГразиа перестал пить спиртные напитки, но плотно «сел на аптеку» — это обстоятельство необходимо подчеркнуть сейчас, поскольку сие важно в контексте последующих событий.

Окружной прокурор Пол Уолш максимально долго не направлял дело Кеннета Понте в суд — взятая им пауза растянулась на полгода. Однако сколько верёвочке не виться, а конец настанет… В начале марта 1991 года он понял, что надо принимать какое-то решение, поскольку общественность ждёт практических результатов работы специального Большого жюри. И он принял! 5 марта прокурор Уолш объявил, что считает необходимым провести максимально полную ревизию обвинительных материалов в отношении Кеннета Понте, и эту важную работу он поручает своему работнику Полу Бакли (Paul Buckley), в прошлом успешному адвокату из Бостона, перешедшему ныне на работу в прокуратуру. Уолш подчеркнул, что верит в компетентность этого человека и во всём полагается на его суждение.

Таким образом, окружной прокурор демонстративно отодвинул в сторону наследие Ронни Пины, показав, что не склонен лично чистить эти авгиевы конюшни. Это был во всех смыслах хороший ход, в том числе и потому, что принятие решения по делу Понте можно было отложить ещё на некоторое время, объясняя это необходимостью изучения материалов новым работником. А изучать материалы, как известно, можно не просто долго, а столько, сколько нужно.

Пол Бакли взялся за изучение стенограмм заседаний специального Большого жюри обстоятельно и без спешки. Время от времени от давал рекомендации окружному прокурору по поводу второстепенных уголовных расследований, возбуждённых в своё время Пиной. Сначала Бакли рекомендовал снять обвинения с Джин Калошис в хранении наркотиков, ибо эта женщина являлась свидетельницей в Большом жюри и возбуждение уголовного дела можно было истолковать как попытку давления на неё. Обвинения были тут же сняты.

Затем Бакли рекомендовал по тем же самым основаниям снять обвинения в отношении Адель Ликс. И они также были сняты.

После этого помощник окружного прокурора посчитал нужным закрыть расследование в отношении таксиста Голдблатта, также дававшего показания Большому жюри и после этого обвинённого в хранении кокаина вопреки обещанному иммунитету от преследования. И это дело также закрыли.

После этого было закрыто дело и в отношении Кеннета Понте [уточним, что речь идёт об обвинении в хранении наркотиков, а не в убийстве Рошель Клиффорд!].

А уже в мае по рекомендации Пола Бакли окружная прокуратура закрыла дело, возбуждённое против Дональда Сантоса, мужа Мэри Роуз Сантос, в квартире которого велась фасовка кокаина.

Сложно сказать, чем руководствовался Бакли, прекращая преследования бывших свидетелей, но, несомненно, некие веские причины поступать именно так существовали. Скорее всего, он полагал возбуждение уголовных дел шантажом, обеспечивающим надёжную управляемость тех лиц, кому предстояло давать важные показания в готовившемся Ронни Пиной суде над Кеннетом Понте.

27 июля 1991 года Бакли, закончив свою работу с материалами Большого жюри, встретился с прокурором Уолшем и доложил ему о результатах проделанной работы. Помощник полагал, что окружной прокуратуре не следует возбуждать судебное преследование Кеннета Понте по обвинению в убийстве Рошель Клиффорд, поскольку никаких улик, объективно доказывающих его вину, не существует. Вердикт Большого жюри явился следствием манипуляций окружного прокурора, физической и эмоциональной усталости членов жюри, измученных совершенно непомерной напряжённой работой. Виновность Понте обосновывалась показаниями Дайан Догерти, но она как свидетель скомпрометирована неоднократными отказами от собственных слов и совершенно неуравновешенным поведением. Её адекватность и психическое здоровье вызывают обоснованные сомнения. Она отказалась повторить перед членами жюри показания, данные ранее, по той причине, что попросту их не помнила. Эта женщина имеет уголовное прошлое и окажется очень плохим свидетелем в суде.

Исходя из сказанного, Пол Бакли рекомендовал окружному прокурору пренебречь вердиктом Большого жюри и отказаться от формального обвинения Кеннета Понте в убийстве Рошель Клиффорд.

Хотя разговор окружного прокурора и его помощника проходил при закрытых дверях, его содержание очень скоро стало известно журналистам. Вполне возможно, что сам же Уолш и допустил утечку информации — это было в его интересах, поскольку позволяло подготовить общественное мнение. Как бы там ни было, уже в вечерних новостях местных теле- и радиоканалов замелькали сообщения о предстоящем в ближайшее время официальном снятии с Кеннета Понте каких-либо подозрений в совершении преступлений.

Это повлекло за собой совершенно неожиданное для всех следствие.

Поздним вечером того же дня — речь идёт о 27 июля 1991 года — Энтони диГразиа покончил с собой. Он узнал из телевизионных новостей о рекомендации Бакли отказаться от судебного преследования Кеннета Понте и заволновался. С интервалом в час Тони дважды звонил священнику по фамилии Харрисон, в чьём приходе состоял последние месяцы, но преподобный не мог с ним разговаривать и просил перезвонить позже. Затем ДиГразиа позвонил своей сестре Дженнифер и немного поговорил с ней. Во время разговора Тони признался, что обеспокоен решением прокуратуры, о котором сейчас говорят в новостях, поскольку снятие подозрений с Кенни Понте автоматически означает появление подозрений в его — Тони ДиГразиа — адрес.

Закончив разговор с сестрой, он позвонил своей бывшей невесте Кэти Скэнлон и немного поболтал с нею. Впоследствии Кэти утверждала, что разговор был совершенно спокойным и касался самых невинных тем, преимущественно общих воспоминаний. Новости во время разговора не обсуждались.

После этого Тони набрал телефонный номер Келли, родной сестры Кэти Скэнлон. Теперь настроение Тони радикально поменялось — он плакал, бормотал, что уедет и Келли некоторое время не сможет с ним встретиться. Это выглядело довольно странно, поскольку Келли была замужней женщиной и встречаться с ДиГразиа вообще не планировала. Похныкав некоторое время в трубку, Тони попросил пригласить к телефону маленьких детей Келли — мальчика и девочку — с которыми он когда-то любил играть. Тони сказал им, что уезжает, и попросил хорошо себя вести и слушаться маму.

В скором времени после этого разговора ДиГразиа направился к дому Кэти Скэнлон. По-видимому, он рассчитывал увидеться с бывшей невестой, но та к моменту его появления уехала вместе с родителями в гости. Тони прошёл на задний двор и сел за стол для пикников. Там он сидел некоторое время, а когда начался дождь, сделал несколько кругов по двору — это было видно по следам его ботинок в размокшем грунте. Также он входил в трейлер, находившийся тут же на заднем дворе. В этом трейлере он некоторое время жил вместе с Кэти в 1988 году. Однако в трейлере он не задерживался надолго, ничего из него не забрал и ничего не оставил.

Вернувшись обратно к столику для пикников, он сел подле него и сделал несколько глотков безалкогольного эля. Затем полностью выпил баночку с жидким снотворным, суммарная доза активного вещества превышала порог разового приёма более чем в 100 раз. Если разовый приём большого количества таблеток по мере их растворения в желудке обычно вызывает рвоту, благодаря чему отравившийся человек не умирает, то в данном случае произошло очень быстрое всасывание лекарства в стенки желудка. Тони уснул очень быстро, по-видимому, через 5—10 минут с момента принятия снотворного он упал на землю и разбил лицо о плитку под ногами. При этом руки его остались на животе, большие пальцы заправлены за ремень, и то, что он при падении не пытался выставить перед собой руки, поначалу казалось очень подозрительным.

Скэнлоны, возвратившиеся домой незадолго до полуночи, вызвали «скорую помощь», но спасти Тони ДиГразиа врачи не смогли.

Первая версия случившегося приписывала смерть молодого мужчины действиям полицейского наряда, который был вызван соседями Скэнлонов, увидевшими незнакомца, бродившего по тёмному двору. Хотя полиция отрицала такой вызов, да и соседи утверждали, что никто из них в полицию не звонил, тем не менее и мать Тони, и сама Кэти Скэнлон были склонны подозревать некую «грязную игру» «законников». В конце концов, они ведь грозили Тони расправой при задержании, если тот опять угодит в какой-либо переплёт.

Эта версия, казалось, подкреплялась прижизненным повреждением лица, а также необычным положением рук на животе. Можно было подумать, что запястья Тони сначала были скованы наручниками, а после смерти их сняли…

Однако в конечном итоге здравый смысл восторжествовал, и истинная картина случившегося была восстановлена во всех деталях. Повреждение лица прекрасно соответствовало падению со скамейки на мостовую плитку, а следов использования наручников на теле Тони ДиГразиа не оказалось. Выводы судебно-химической экспертизы, подтвердившей факт принятия сверхдозы снотворного, расставили всё по своим местам. Насильно влить снотворное в горло, не оставив следов на шее, губах и нижней челюсти нельзя, кроме того, поведение Тони в последний вечер жизни прекрасно соответствовало картине суицидальной попытки [телефонные разговоры с близкими людьми, посещение эмоционально значимого места и прочее].

В конце концов, сама же Дайан Соуза (Diane Souza), мать Тони ДиГразиа, отказалась от подозрений, связанных с насильственным умерщвлением сына полицейскими. И в своём судебном иске, о подаче которого будет сказано чуть ниже, она уже не утверждала, будто сын её был убит.

Окружной прокурор Уолш официально объявил о том, что никаких обвинений в адрес Кеннета Понте выдвинуто не будет, 29 июля, спустя более 35 часов со времени смерти Тони ДиГразиа.

Сейчас можно встретить сообщения о том, будто события 1989—1991 годов разрушили жизнь Понте, превратили адвоката в безработного изгоя, но это неверно. Понте не был изгнан из профессии, он продолжал оставаться членом Адвокатской палаты штата и занимался юридической деятельностью ещё несколько лет.

В мае 1993 года Морин Бойл, уже неоднократно упоминавшаяся в этом очерке журналистка, потратившая много времени и сил на сбор информации о серийных убийствах в округе Бристоль, встретилась с Дайан Догерти и задала ряд вопросов о её поведении тремя годами ранее. Догерти явно не хотела вспоминать о собственном лжесвидетельстве, причём неоднократном, но пренебречь общением с журналисткой она в тот раз, по-видимому, не могла. Может быть, Бойл пообещала ей некое денежное вспоможение, может быть, она опасалась чего-то, но на вопросы журналистки ей пришлось ответить. Это, кстати, единственный до сей поры известный случай общения Дайан Догерти с представителем прессы, и до, и после этой встречи Догерти от общения с представителями средств массовой информации уклонялась. Лукавая и подлая дамочка, разумеется, не признала свою работу на Ронни Пину — хотя это и представляется довольно очевидным — но поскольку свои действия ей необходимо было как-то объяснить, вывалила в уши Морин Бойл и её читателей воистину эпичное сказание о влиянии на неё некоей Божественной воли. Дескать, некая великая сверхъестественная сила побудила её вступить в контакт с Кеннетом Понте, и сделала она это единственно с намерением помочь адвокату. И как только она вышла на свободу, будучи освобождённой условно-досрочно, сразу же бросилась разыскивать Понте. А окружной прокурор Пина здесь вообще не при чём, она его тогда и в глаза не видела и даже не знала, как он выглядит.

Эти россказни звучали совершенно недостоверно. Когда Морин напомнила Догерти, что та перевела одну тысячу долларов Понте во Флориду, и спросила, откуда она получила эти деньги, Дайан стала истово отрицать случившееся. Причём сложно было сказать, действительно ли они не помнит случившееся или же всё прекрасно помнит, но лишь ломает комедию. В целом она производила впечатление женщины крайне двуличной, неискренней и не вполне нормальной психически.

Другим любопытным событием того года явилась подача гражданского иска Дайан Соузы, матери Тони ДиГразиа, ответчиком по которому должны были стать ведомство прокурора округа Бристоль и пять его бывших работников — прокурор Рональд Пина, его первый заместитель Рэймонд Вири (Raymond Veary), пресс-секретарь и помощник Джеймс Мартин и бывший главный следователь прокуратуры Роберт Сент-Джин (Robert St. Jean). Интересы Соузы представлял Кеннет Понте, что можно назвать ожидаемым — адвокат словно бы решил поквитаться со своими старыми обидчиками.

Суть претензий сводилась к обвинению бывших работников ведомства окружного прокурора в нарушении нескольких фундаментальных прав личности, а именно — Пятой, Восьмой и Четырнадцатой поправок к Конституции США. Нарушения эти были допущены в отношении Энтони ДиГразиа и привели к его самоубийству. Пятая поправка гарантирует гражданину право на честный и непредвзятый суд, Восьмая запрещает наложение чрезмерных залогов, штрафов, а также жестоких и необычных наказаний, а Четырнадцатая гарантирует равенство граждан перед законом. Соуза доказывала, что поведение работников офиса окружного прокурора во время пресс-конференций имело шокирующий характер, их заявления в адрес Тони ДиГразиа были предвзяты, а размеры залога для освобождения из-под стражи до суда совершенно неадекватны тяжести выдвинутых обвинений. Также Соуза устами Понте заявила об ущербе её репутации и потребовала возмещения ущерба, правда, желаемый размер не назывался, по-видимому, он должен был стать предметом торга.

Задачу, которую пытался решить Понте, следует признать почти недостижимой, поскольку ведомство окружного прокурора в США засудить чрезвычайно сложно. Должно произойти нечто совсем уж из ряда вон выходящее, чтобы суд согласился признать недоработки «законников». Очевидно, что самоубийство Тони ДиГразиа не давало объективных оснований для преследования Ронни Пины и его подчинённых. ДиГразиа при жизни был далеко не ангелом, он имел историю насильственных посягательств, являлся запущенным алкоголиком, что подтверждалось и результатами психиатрического освидетельствования, и доказывать предвзятость его преследования правоохранительными органами очень сложно, практически невозможно.

Тяжба эта тянулась почти два года и закончилась полным поражением истицы. Бывшие прокурорские работники доказали, что на их действия распространяется так называемый «квалифицированный иммунитет», которым обладают работники правоохранительных органов во время исполнения должностных обязанностей. Также они доказали, что юридическое понятие «шокирующего поведения» не может быть отнесено к заявлениям в ходе пресс-конференций, поскольку подобный термин в американском правоприменении допустим лишь к физическому контакту, который может рассматриваться как «шокирующий, экстремальный или навязчивый».

Что же касается рассуждений истицы о её репутационном ущербе, то… Вот тут получилось по-настоящему смешно! Ответчики обратили внимание суда на то, что Дайан Соуза ни разу не заявила о ложности тех самых утверждений, что якобы нанесли ущерб её репутации. То есть она признавала их объективную точность, но ей лишь не нравился конечный результат. Понятно, что окружная прокуратура не может нести ответственности за то, что кому-то не нравятся решения и действия ведомства.

В общем, Дайан Соуза в материальном отношении ничего не получила, но нервы бывшим прокурорским работника потрепала — в этом сомнений быть не может.

Нейл Андерсон, признавший ещё в 1990 году вину по одному из обвинений, осенью 1993 года был условно-досрочно освобождён и сразу же подал иск об отмене приговора. По-видимому, его вдохновила на борьбу тяжба Дайан Соузы, о которой тогда время от времени писали местные газеты. Как и Соуза, он проиграл — отмены приговора не добился и материальную компенсацию, на которую, по-видимому, сильно рассчитывал, так и не получил.

По прошествии почти двух лет — осенью 1995 года — Кеннет Понте был лишён адвокатской аккредитации в штате Массачусетс. Подробностей этого решения не сообщалось, причиной послужило некое внутреннее расследование комиссии по адвокатской этике при секретариате Адвокатской палаты штата.

Хотя расследование преступлений, приписанных «Убийце с хайвея», фактически прекратилось в 1990 году, тем не менее в окружной прокуратуре время от времени проводится ревизия нераскрытых дел, и хранящиеся на складе документы и улики изучаются с целью обнаружения ранее пропущенных зацепок. Заодно оцениваются возможности проведения новых, ранее недоступных экспертиз или исследований. Такая работа проводится в среднем один раз в 10 лет.

В 2007 году в результате такой ревизии оформилась инициатива по повторному исследованию дома на Честнат-стрит, в котором в 1988 году проживал Кеннет Понте, и придомовой территории. Не совсем понятно, на основании каких данных появилась эта идея, но соответствующий ордер был получен, и соответствующая работа была проведена. В частности, с помощью новейших приборов — георадара и газового анализатора — была прозондирована площадка позади дома и найдена некая аномалия, которая могла быть связана с закопанными останками. Были проведены раскопки, и выяснилось, что останки принадлежали собаке, причём животное было предано земле гораздо позже того времени, когда в доме проживал Понте. Никаких следов или улик, которые можно было бы связать с преступлениями 1988 года, в ходе обследования дома и придомовой территории обнаружить не удалось.

А 26 августа 2009 года в возрасте 75 лет умер Генри Каррейро, тот самый радиоведущий, что очень помог Кеннету Понте в августе 1990 года. По странной игре случая фамилия Каррейро неотделима теперь от расследования преступлений «Убийцы с хайвея», хотя сам он ничего не расследовал и даже не строил каких-либо серьёзных версий. Каррейро всеми фибрами души ненавидел пустомелю Ронни Пину, и именно агитация популярного радиоведущего в немалой степени поспособствовала позорному поражению последнего на выборах в сентябре 1990 года.

Не прошло и двух месяцев, как в октябре того же 2009 года Кеннет Понте обратился в полицию Нью-Бедфорда с заявлением, из которого следовало, что на него было совершено нападение с целью ограбления. Нападавшей оказалась женщина — как неожиданно, правда? — проникшая ранним утром в его дом и пожелавшая забрать имевшиеся у Кенни деньги. При этом она грозила 60-летнему мужчине ножом, взятым на кухне. Полицейские заподозрили, что ситуация не столь однозначна, как это можно было заключить из заявления бывшего адвоката, и оказались правы. Выяснилось, что Кенни привёл домой женщину с пониженной социальной ответственностью, а когда пришло время рассчитаться по гамбургскому счёту, с удивлением обнаружил собственную неплатёжеспособность. Женщина возмутилась, схватилась за нож, и Кенни почёл за благо ретироваться. Он, по-видимому, понимал, что с его мрачным бэкграундом применять силу в отношении женщины может оказаться очень-очень-очень плохой идеей.

В конечном итоге никто не пострадал, уголовное дело не возбуждалось, и несостоявшаяся трагедия быстро превратилась в фарс, как оно обычно и бывает в жизни. На что жил Кенни после отзыва адвокатской лицензии, не совсем понятно, по-видимому, он нуждался в деньгах, поскольку ничего не известно о его богатых родственниках или успешных инвестициях. Газоны он, конечно же, не стриг, скорее всего, ему приходилось подрабатывать какими-то разовыми консультациями или за толику малую делиться воспоминаниями с теми, кто был готов его слушать.

А ещё через три месяца, если точнее, то 24 января 2010 года, Кеннет Понте скончался в собственном доме. Смерть его была некриминальной, он некоторое время не выходил на связь, и его приятели заподозрили неладное. По просьбе одного из них в 14:30 26 января полицейские вошли в жилище и обнаружили бездыханное тело бывшего адвоката.

После проведения аутопсии и последующих исследований пресс-секретарь окружной прокуратуры Лайза Роувелл (Lisa Rowell) сделала специальное заявление, в котором подчеркнула, что случившееся с Кеннетом Понте не рассматривается как подозрительная смерть.

Прошло немногим более 10 лет, и 3 апреля 2020 года в возрасте 75 лет скончался Рональд Пина, главный и непримиримый антагонист Понте. После ухода осенью 1990 года с должности окружного прокурора он ещё два десятилетия занимался частной адвокатской практикой, однако в 2010 году покончил с этой чепухой и ушёл на покой. Будучи заядлым рыбаком, он уходил на своей яхте далеко в океан, и, судя по всему, в отличие от Кенни Понте, провёл последние десяток лет жизни в полном довольстве и праздности.

На этом историю расследования серийных убийств в округе Бристоль весной и летом 1988 года можно считать законченной. По крайней мере на момент написания настоящего очерка (декабрь 2025 года). «Убийца с хайвея» остаётся не назван и, вообще, всё приключившееся тогда в округе Бристоль вызывает некоторое недоумение — уж больно невелик оказался временной интервал активности преступника, и причина этого до сих пор никем не объяснена.

Как можно оценить события той поры, опираясь на наше нынешнее послезнание, то есть на ту информацию, которая была недоступна современникам, либо прошла мимо их внимания?

Перво-наперво, следует отметить, что в распоряжении правоохранительных органов имеется ДНК, с большой вероятностью принадлежащая преступнику. Известно, что она не соответствует ДНК ни одного из известных подозреваемых — это означает, что Кенни Понте, Тони ДиГразиа, Нейл Андерсон и иные подозрительные мужчины, упоминавшиеся в настоящем очерке, не являются «Убийцами с хайвея». Настоящий преступник в поле зрения правоохранительных органов не попадал ни в 1988 году, ни позже.

Другим важным открытием стало установление того факта, что все жертвы «Убийцы с хайвея» в действительности были связаны отнюдь не с районом Уэлд-сквер, а с баром «Whispers», располагавшимся в южной части Нью-Бедфорда на Каунти-стрит. Окружная прокуратура, как, кстати, и работавшие по этому делу детективы полиции, по умолчанию считали, что жертвы садились в машину убийцы именно в районе Уэлд-сквер. Это было справедливо в том отношении, что эта локация действительно неофициально являлась районом «красных фонарей» и многие убитые женщины там действительно появлялись. Но уже в XXI столетии, после того, как некоторые документы расследования стали известны и причастные к нему детективы рассказали о своей работе по этому делу, выяснилось, что имелось кое-что иное, связывавшее всех убитых женщин. И это был отнюдь не Уэлд-сквер!

Все женщины бывали в баре «Whispers», удалённом от Уэлд-сквер приблизительно на 2 км. Некоторые из них в нём прежде работали, некоторые встречались там с подругами незадолго до исчезновения, некоторые вообще с целью знакомства с мужчинами ходили именно туда, а вовсе не в район Уэлд-сквера. И преступник с большой вероятностью искал потенциальную жертву именно в этом баре. Именно там его могли запомнить работники и посетители, и именно оттуда детективам следовало вести розыск.

Примечательно то, что этот вывод детективы могли сделать, по крайней мере потенциально, ещё в 1988 году. На это указал один из самых компетентных исследователей загадки «Убийцы с хайвея» Карлтон Смит (Carlton Smith), автор информационно насыщенной книги «Сезон убийств» («Killing Season»). Смит работал со многими документами прокуратуры и полиции и обратил внимание на то, что многие проститутки из района Уэлд-сквер пропавших женщин не знали, а вот завсегдатаи бара «Whispers» были знакомы со всеми. Необходимый вывод могли сделать как сам Ронни Пина, так и его подчинённые, однако они попросту не сопоставили информацию из разных источников. Неспособность руководителя следствия к аналитической работе привела к тому, что важный ориентирующий признак остался не замечен.

Другим интересным признаком, который также не привлёк должного внимания детективов, явилась довольно очевидная привязка мест сброса трупов к крупным дорогам. Это очень странная на первый взгляд привязка, ведь на крупных автотрассах даже в ночное время наблюдается интенсивный трафик. Более того, многие водители при дальних поездках предпочитают именно ночное время. С точки зрения любого разумного преступника, желающего скрыть тело убитого им человека, разумнее проехать по просёлочной дороге и отыскать глухое местечко в малонаселённой местности. Тем более, что округ Бристоль можно назвать лесным краем безо всяких оговорок. В этом месте прямо-таки напрашивается аналогия с «Убийцей с берегов Грин-ривер»[4], который успешно прятал тела поблизости от небольших дорог в округе Вашингтон, и порой проходили многие месяцы и годы, прежде чем их удавалось найти.

«Убийца с хайвея» так не поступал и, по-видимому, не без причины. Разумно предположить, что этот человек довольно плохо знал дорожную сеть округа Бристоль и в своих разъездах пользовался картой дорог. Таковая не могла быть полной по определению.

Но если этот человек пользовался картами, стало быть, он не был местным жителем! Ограниченность времени его криминальной активности несколькими месяцами — грубо говоря, с конца апреля по конец августа — позволяет предположить, что до и после этого интервала он в округе Бристоль попросту отсутствовал. А скорее всего, отсутствовал и в штате вообще. Нью-Бедфорд исторически является крупным рыболовецким портом, туда во время сезона направляется большое количество частных яхт и небольших промысловых судов.

Ронни Пина полагал, что убийства закончились из-за переезда Кеннета Понте во Флориду. Однако мы теперь знаем, что Кеннет Понте женщин не убивал. Убийства могли закончиться совсем по другой причине — преступник покинул Нью-Бедфорд потому, что закончилась путина. Рыба ушла, ушёл в другое место и убийца.

Вот и вся интрига! Преступник, пришедший из ниоткуда, ушёл в никуда вслед за пассатом и весной, сместившейся в южное полушарие.

О перспективе его возможной идентификации по известному ДНК-профилю говорить сейчас сложно. Вероятность таковой, с одной стороны, не равна нулю, однако настораживает то, что за прошедшую более чем треть века никакого результата не получено. В этой связи можно допустить, что убийца не имел родственников в США и никогда не оставлял собственные биологические образцы для регистрации ДНК в базах данных федеральных ведомств.

Слова, вынесенные в заглавие настоящего очерка, являются не метафорой и не звонкой фразой, призванной привлечь внимание читателя. Они передают самую суть драматических событий, произошедших в округе Бристоль в апреле-августе 1988 года. Преступник действительно пришёл из ниоткуда и ушёл в никуда в том смысле, что, появившись в округе Бристоль из неизвестного места, он покинул округ после своей кровавой охоты. Неизвестно, почему он не появлялся там ранее и не возвращался позднее, но не подлежит сомнению, что на то имелись весьма важные причины.

Отмеченная особенность данной серии преступлений заставляет предполагать, что охота на женщин, устроенная «Убийцей с хайвея» весной-летом 1988 года, являлась лишь частью намного более масштабного криминального марафона. Другими словами, перед нами лишь фрагмент более длинной и более кровавой серии преступлений, совершавшихся на протяжении многих лет в разных штатах.

Как вариант — в разных странах.

Если «Убийца с хайвея» и в самом деле являлся увлечённым рыбаком, путешествующим по полгода и более на собственной яхте между портами Атлантического побережья США и Карибского бассейна, то такой преступник мог действовать на огромной территории. Реально огромной — миллионы квадратных километров. В июне этот человек ловит, скажем, придонную камбалу в районе Нью-Бедфорда в США, в ноябре — большеглазого тунца где-нибудь возле Салинаса на тихоокеанском побережье в Эквадоре, а в январе — макрель у северного берега острова Тринидад.

И в каждом из упомянутых мест существует своя индустрия развлечений с продажными женщинами и мужчинами, а также запрещёнными к обороту психоактивными веществами. Днём убийца мог предаваться своему любимому хобби — рыбалке — а вот вечером и ночью приходило время иной охоты. Такой «гражданин мира» мог вообще не быть гражданином Соединённых Штатов, он путешествовал по портам и странам Западного полушария с паспортом страны, не требовавшим визы, например, Израиля или Коста-Рики. Поэтому его ДНК не могла появиться в базах биометрических данных федеральных ведомств США. И не появилась…

Остаётся надеяться на то, что в конечном итоге мы всё же увидим торжество справедливости и фамилия удачливого негодяя будет названа, а вместе с этим станет понятна скрытая от наших глаз подоплёка мрачной и ещё неразгаданной серии убийств.

 Очерк «Кладбище на свиноферме» включён в мой сборник «Серийные убийства в Канаде. Хроники подлинных уголовных расследований», опубликованный в январе 2023 года с использованием возможностей сервиса «ридеро». В настоящее время эта книга доступна во всех магазинах электронной книжной торговли.

 Мой очерк «Убийца с берегов Грин-ривер» включён в сборник «Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX — XX столетий. Книга VII», изданный в сентябре 2023 года с использованием возможностей платформы «ридеро». В настоящее время книга находится в продаже во всех магазинах электронной книжной торговли.

 Имеются в виду большие документальные исследования, посвящённые сложным и растянутым во времени серийным преступлениям на территории США. «История Гиены» (в 3-х книгах) описывает криминальный путь и разоблачение насильника и убийцы ДиАнджело, орудовавшего в различных районах Калифорнии в 1970-1980-х гг. Книга эта была издана в период с декабря 2017 года по июнь 2018 года с использованием возможностей сервиса «ридеро». «Все грехи мира» (в 4-х книгах) посвящена растянувшейся более чем на 10 лет серии убийств с использованием топора. Преступления эти совершались в начале XX столетия убийцей-бродягой. Книга публиковалась на платформе «ридеро» с июля 2020 года по октябрь 2021 года. В настоящее время обе книги находятся в продаже во всех магазинах электронной книжной торговли.

 Многолетним поискам и разоблачению этого необычного серийного убийцы посвящён мой очерк под названием «Убийца с берегов Грин-ривер». Очерк включён в сборник: Ракитин А. И. «Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX — XX столетий. Книга VII», изданный в сентябре 2023 года с использованием возможностей книгоиздательской платформы «ридеро» и находящийся ныне в продаже во всех магазинах электронной книжной торговли.