Оглавление

ПРЕДИСЛОВИЕ

Знаете, с чего иногда начинаются самые интересные знакомства? С первого впечатления. С той самой секунды, когда среди незнакомых людей вдруг замечаешь кого-то, кто притягивает взгляд. И совсем необязательно, чтобы это впечатление переживалось как мгновенный мэтч — иногда достаточно просто взять человека на заметку, присмотреться. А дальше интерес может привести сначала к несмелым, угловатым попыткам завязать контакт, а если повезёт — к разговору, который однажды оформится во что-то большее.

У Олега и Галины история знакомства началась там, где у таких людей это чаще всего и случается, — на учёбе. Они оба повышали квалификацию в области организационной терапии. В этом контексте и встретились топ-менеджер и психолог, чтобы через несколько месяцев обнаружить: им хочется найти форму для сотворчества, обмениваться, говорить — и этот разговор даже заслуживает отдельной книги.

Олег сразу выделил Галину среди ещё незнакомых людей. Яркая, сильная женщина. Опытный гештальт-терапевт в группе, где большинство были из бизнеса. Присматриваясь, он чувствовал в ней родственную душу. Колебался какое-то время, а когда услышал её рассказ о том, как она работала со своим стыдом — пела трезвая дурацкие песни в караоке, надев провокационный наряд, — сомнений не осталось: это тот человек, которого хочется узнать получше. (У самого Олега опыт был скромнее: однажды на перекрёстке Невского и Рубинштейна он громко произнёс: «Какой чудесный день сегодня!» — и огляделся, впитывая недоумённые взгляды прохожих.)

Галина вспоминает знакомство иначе. Олега было сложно не заметить. В первом же упражнении он вызвался к флипчарту и произнёс речь, которая сразу выдала человека с невероятно чётким, ясным мышлением, способного быстро ухватить суть и оформить мысли блестяще. Но приближаться к нему Галина не решалась: казалось, между ними длинный лакированный стол, за которым Олег восседает, а ей пришлось бы стоять перед ним, переминаясь с ноги на ногу и взвешивая каждое слово. Такая вот фантазия возникла в первом приближении. И она оказалась обманчивой: позже, присмотревшись, Галина поняла, что за серьёзным, даже хмурым лицом скрывается чувствительный, живой, в чём-то трогательный человек. А хмурость оказалась профессиональной маской — он потом, смеясь, объяснил, что в корпоративной среде безопаснее выглядеть сосредоточенным и озабоченным, чтобы никто не заподозрил в легкомысленности. Вот и приживается образ сурового директора, хотя за этим фасадом может быть мягкий и даже мечтательный человек.

Так, приглядываясь друг к другу, они потихоньку находили много общего. И поняли: обоим интересно делиться опытом, помогать людям и организациям, вносить свой вклад в их развитие. Так родилось несколько форм для сотрудничества, и одна из них перед вами — эта книга, в которой, отталкиваясь от личной истории Олега, двое людей, крепких экспертов, осмысляют детали пути и личную философию человека, который много чего достиг.

Но прежде чем мы перейдём к разговору, предлагаем вам чуть ближе познакомиться с людьми, чьи взгляды и «жизненные оптики» будут то сходиться, то расходиться на этих страницах. Чтобы вы слышали не просто два голоса, а понимали, кто за ними стоит.

Итак, кто же эти двое? Давайте присмотримся поближе

Олег Чистяков

Он мог бы написать блестящее резюме на несколько страниц. Но если присмотреться к его пути, станет ясно: главное в нём не должности, а то, как человек ищет себя — в профессии, в теле, в отношениях, в горах, в беге, в тишине.

Он вообще-то инженер-физик по первому образованию, выпускник МФТИ, специальность «аэрофизика и космические исследования». Потом было экономическое, MBA, десятки коротких программ — от социальной психологии до технологий фабрик будущего. А сегодня он осваивает организационную терапию и прикладывает свой накопленный багаж к иной роли в бизнесе — консалтинг, стратегические сессии в компаниях, сопровождение первых лиц. Такая вот эволюция: от космоса — к бизнесу, от директора — к помогающему специалисту. В планах — углубляться в эту сферу, развивать практику организационного консультирования и дальше, соединяя управленческий опыт с терапевтической оптикой.

В бизнесе он уже два десятилетия. Был руководителем в компаниях самых разных отраслей: от репродуктивной медицины и пивоварения до большой энергетики, деревообработки и ритейла. Прошёл путь от финансов и экономики до директора предприятий, директора по развитию бизнес-системы в Восточной Европе, руководителя корпоративного университета, операционного директора, дивизионного директора сети гипермаркетов. Но если спросить его, что он на самом деле делал все эти годы, ответит просто: помогал компаниям расти, а людям в них — чувствовать себя живыми.

В тридцать три года он весил сто десять килограммов, мучился от вегетососудистой дистонии, хронической боли в пояснице и раз в полгода ложился под капельницы, чтобы поддержать рабочее состояние. К сорока увлёкся йогой, интервальными тренировками, веганством, пробовал голодания — однодневные и пятидневные. Сбросил тридцать килограммов и теперь выглядит на десять лет моложе. Это не про диету — это про решение жить иначе.

Последние несколько лет он бегает. Длинные дистанции. Для него это активная медитация и проверка себя на прочность. Бегает всегда один, без шума и организационных рамок. Шестьдесят километров — его максимум на сегодня. За последний год набегал две тысячи и прослушал за это время пятьдесят книг — от глубокой классики до нон-фикшн. Движение и смысл одновременно.

А ещё горы. Они появились в 2010-м, когда Олег жил в Алматы. Всё начиналось с лестницы на Медео — восемьсот сорок две ступени по выходным. Потом были трёхтысячники в окрестностях культурной столицы Казахстана. А с 2018 года в горы с ним ходят старшие сыновья. В их общем активе — обе вершины Эльбруса и Казбек с севера. Это уже не про спорт. Это про то, как передаётся мужское, тихое родство, которое скрепляется не словами, а шагами в связке.

Стремление жить так, чтобы приносить пользу другим, — это, пожалуй, главный двигатель Олега. Помогать компаниям и людям в них становиться лучше, сильнее, живее.

Галина Демидова

Она посвятила психологии и психотерапии почти половину жизни. Начинала с психиатрии и наркологии — там, где нет места маскам и фасадам, остаётся только то, что внутри. Потом свой кабинет, частная практика в гештальт-подходе, годы работы с самыми разными людьми и самыми разными историями.

Со временем она заметила одну закономерность: среди её клиентов всегда было много людей из бизнеса. Предприниматели, управленцы, топ-менеджеры. Люди с властью, с высокой ответственностью, с сильным характером — или с желанием его укрепить. И при этом нередко — со сложностями в отношениях, с вопросами к себе, с тем, что не решается отчётами и KPI.

Галина задумалась: почему так? И поняла: дело, видимо, в ней самой. В её характере, где сила сочетается с деликатной эмпатией. В умении быть рядом с теми, кто привык нести груз, — и не мешать, но поддерживать. Ей захотелось сделать шаг навстречу сообществу, где её опыт и подход могут быть по-настоящему востребованы.

К тому же годами, сопровождая клиентов в терапии, она постоянно касалась их бизнес-запросов. Но влияла на компании опосредованно, через руководителей. И однажды пришла идея: а что, если помогать организациям напрямую? Видеть их как живые организмы — с метаболизмом, системами, ритмами, которые работают точно так же, как и во всех остальных сферах жизни. Так родилось решение получить подготовку в организационной терапии.

Идея оказалась верной. С первых же сессий в бизнесе она почувствовала: это то, что подходит, нравится, получается. Редкое счастье — находить своё место и своё призвание вовремя.

При этом привычная и важная часть профессиональной жизни никуда не уходит. Клиенты, супервизанты, обучающие программы и группы для коллег — это по-прежнему основа, то, без чего себя не мыслишь. Просто теперь добавилось новое измерение.

А ещё — книги. Галина некоторое время назад начала осваивать идентичность автора — и затянуло. Будучи человеком увлечённым, пишет сейчас несколько работ параллельно. Среди них, например, книга, которая поможет людям лучше понимать характеры. Но это уже совсем другая история.

Из личного — мама и жена, москвичка, которая мечтает однажды переехать на дачу, где тишина и пение птиц. Человек, для которого развитие и замедление — это два полюса, в которых она всегда ищет баланс. Она умеет не только бежать, но и останавливаться, чтобы сверяться с собой: «А не пора ли мне отпустить контроль, заботы и просто „потюленить“, набираясь сил?» И если понимает, что пора, — бессовестно организует себе такую возможность. Потому что без этого всё остальное теряет смысл.

Прежде чем мы начнём

А теперь, когда мы познакомились чуть ближе, нам кажется важным сказать ещё вот о чём. Эта книга родилась из живого разговора — не всегда гладкого, местами неожиданного даже для нас самих. Мы не стремились давать готовые ответы или учить жизни. Скорее хотели поделиться процессом: тем, как двое людей, у каждого за плечами свой опыт и своя «оптика», пытаются понять, из чего складывается путь — в профессии, в семье, в отношениях с самим собой. Нам было интересно наблюдать, где наши взгляды совпадают, а где — расходятся, потому что именно в точках расхождения часто рождается новое видение. И если, читая эту книгу, вы где-то узнаете себя, где-то задумаетесь, а где-то — не согласитесь и захотите поспорить, значит, наш разговор состоялся не зря. Приглашаем вас в него — не как сторонних наблюдателей, а как тех, у кого наверняка найдётся что сказать в ответ.

ЧАСТЬ 1. ДЕТСТВО

Глава 1. Первый фундамент: что закладывается в детстве

Я родился в 1975 году в посёлке Октябрьский Борского района Горьковской области в семье инженеров. Наш посёлок знаменит тем, что в нём зимует караван больших пассажирских теплоходов, которые раньше ходили от Петербурга и Москвы до Астрахани, а сейчас перемещают туристов на Валаам и к другим достопримечательностям русского Севера. Я был первым ребёнком. Мне достались заботливые, внимательные и любящие родители-интеллектуалы, которые очень многое могли и делали своими руками — от дел по хозяйству до ремонта телевизора и машины. Жили мы скромно, но всем, что способствовало развитию, я был обеспечен: журналы «Весёлые картинки», «Мурзилка», позднее «Юный натуралист», «Юный техник», «Моделист-конструктор» и «Техника молодёжи». У меня есть брат, который на пять лет младше. У нас теплые, дружеские отношения с самого раннего детства и по сей день. Привет, Бро!

Я имел широкую свободу перемещения — от двора нашей пятиэтажки до речки, леса, озёр. Главным условием было вернуться домой пообедать и к ужину. В раннем детстве часов у меня не было, но, как и всем моим товарищам, чутьё и обращение к подвернувшимся взрослым с вопросом: «Который час?» — помогали быть дома вовремя и избежать голодной смерти или наказания за непослушание.

Питательная среда

Именно эти детали — журналы, свобода, теплоходы у причала — стали теми красками, которыми Олег рисовал картину своего детства во время первой встречи, которая стала отправной точкой для разговора. Галина, слушая, задала мягкий, направляющий вопрос:

— Олег, мне интересно вот с чего начать. Ты описываешь детство, выделяешь интересные феномены. Для чего и какие из этого можно сделать выводы? Вот, например, ты упоминаешь про журналы. Интересно, как они повлияли на тебя сегодня?

Олег задумался на мгновение, ища наилучшие слова для своего внутреннего ландшафта.

— Давай начнём с вопроса, почему я предпочёл для описания детства отдельные случаи и подсветил лишь часть областей? — начал он. — Для меня это важные вспышки, из которых, мне кажется, сложилась формула того, кем я стал. И, в частности, про журналы… Сколько себя помню, у меня был большой интерес ко всему новому, особенно к технике в широком смысле. Родители выписывали себе «Науку и жизнь», «Радио». Там картинки были интересные, но тексты были вообще не для меня. А вот «Веселые картинки», «Мурзилку», затем «Юный техник», «Техника молодёжи» выбирал я сам. А потом появились детские энциклопедии, которые давали ответы на все «почему». Как устроена Земля? Что делают шахтеры? Что делается на предприятиях? Как погода устроена? В общем, океан открытий. И всё это, с одной стороны, давало информацию, которая постепенно заполняла меня, а с другой — развивался мозг: в процессе изучения у ребёнка развивалось и творческое мышление, и критическое, и сохранялся интерес, и усидчивость… В том числе идеологическая прошивка, энциклопедическое наполнение, которое потом использовалось для формирования более системных знаний в школе. Я не знаю почему, но у меня потребность всасывать в себя большое количество информации была всегда.

Он сделал паузу, словно проверяя логику своих мыслей.

— Я не знаю, что первично в рассматриваемом случае: формирующийся мозг или состав внешних стимулов, но вполне возможно, что от природы у меня был заложен зачаток системного мышления. И он помогал извлекать пользу из журнально-книжного формата. Если человек творческий и больше «настроен» не на то, чтобы загружать в себя, а что-то новое создавать, возможно, нужен иной подход к ребёнку. Нужны специфические источники, показывающие примеры, как выразить себя, в том числе, на бумаге, в вышивании, в приготовлении, в чем-то еще. Во всех случаях книги и журналы могут выступать подпиткой, катализатором формирования личности, развития тех способностей, которые заложены от природы. Я, похоже, от природы был преимущественно инженерного склада, и все эти журналы некий интерес к технической стороне жизни у меня усилили и сформировали. Хотя, возможно, если бы я рос в других условиях, я бы неплохим артистом или певцом мог стать. Потому что эта часть у меня тоже, как зачаток, была в пять-шесть лет не хуже развита. Во мне подкормили преимущественно инженерную сторону.

— Получается, эти журналы повлияли на развитие системного мышления? — уточнила Галина.

— Видишь, это тоже скорее гипотеза, — покачал головой Олег. — У меня был, как у всех, полный набор зачатков разных талантов. И через профильные журналы у меня активнее стали расти инженерные навыки. Если бы мне предлагали журналы по искусству, ещё что-то гуманитарное, я бы, возможно, инженерную сторону оставил на обывательском уровне, но у меня бы буйным цветом расцвела тема творческого потенциала.

— А я про другое думаю, — сказала Галина, её голос приобрёл лёгкий оттенок материнской озабоченности. — Вот ты знаешь, моего шестилетнего сына не усадишь ни за какие журналы.

— Это сейчас проблема не твоего сына, это проблема общества, — тут же откликнулся Олег. — Потому что конкуренция, борьба за внимание ребенка с ранних лет ведется осознанно, осмысленно и финансируется очень хорошо. И наша задача — противостоять этому, насколько мы способны. Но общество всё равно пытается вырвать внимание ребёнка у родителей. И чаще всего это удаётся. Вопрос в том, когда и в каком объёме. Вырывают всё равно.

— Я правда думаю о том, что современным детям повезло меньше, — продолжила Галина. — Потому что реальной жизни гораздо сложнее конкурировать с виртуальной. Для того чтобы смотреть планшеты, играть в игры, задействуется непроизвольное внимание. Ты просто сидишь и потребляешь. А когда ребенок предоставлен сам себе и своим увлечениям, тут нужно задействовать произвольное внимание. Нужно самому напрягаться, чтобы из банальной палки создать инструмент для игры. А в планшете оно двигается всё непроизвольно. В этом смысле, конечно, тебе со средой повезло больше.

— Да, и концентрация информации, вообще всей, которая поступает, была меньше, — согласился Олег. — И мозг испытывал дефицит, и любопытство возникало. И была определённая отфильтрованность. Не было мусорного изобилия бессмысленных «рилсов».

Распознать и поддержать

Галина мягко свела нити разговора в один узел.

— Мы затронули важную тему о том, как поддерживается развитие потенциала в ребёнке. И это не только про педагогику, но и про личный опыт любого человека. Иногда может быть полезно повспоминать, а в какие игры я любил играть, а какие темы интересовали, насколько они совпадают с тем, как сейчас организована моя жизнь?

Она перевела взгляд куда-то вдаль, вспоминая.

— Я часто у себя на приёме встречаю людей, которые в детстве были будто нарциссическими продолжениями своих родителей. Их растили с предопределённым вектором. За ребёнка всё решили, спланировали и поддерживали его в тех занятиях, которые позволят достигнуть чего-то, чего не смогли достичь сами родители. А если это не подходит ребёнку, то он должен это скрывать, быть не собой, чтобы не столкнуться с отвержением тех, кого ему важно не разочаровывать. Думаю, что тебе очень повезло, что те темы, в которых тебя поддержали родители, так удачно совпали с твоими интересами.

Олег кивнул, и Галина продолжила, оживляя в памяти знания:

— К слову вспомнилось, как нам в институте объясняли цепочку происхождения гениальности. Если у ребёнка верно распознаны задатки, и для него созданы подходящие условия, где он мог бы их развивать, то эти задатки могут превратиться в способности. Прикладывая усилия, набираясь опыта, человек может способности развить в мастерство, а мастерство — в талант. И уже талант способен дорасти до гениальности. Пожалуй, гениальность — это редкое явление, и оно часто соседствует с безумием, а вот стать талантливым человеком, который реализован и делает стоящие вещи, вполне возможно, если для задатков выбрано подходящее направление.

— Да, поддержка родителей играет очень большую роль, — сказал Олег. — Но я подумал ещё про пример, который они подают тем, как сами живут, какую среду создают.

— Да, действительно очень большое значение играет общий фон, который формирует почву для развития, — поддержала его Галина. — Простой пример: возьмём двух мальчишек, и если один растет среди мужиков в гараже, то у него может оформиться один культурный код. А если другой растет среди художников или учёных, то это будет иной код и потенциал. База будет разная, даже если у этих ребят задатки были схожими. Опять же, вернёмся к твоей истории: ты рос в полной семье, где были интеллигентные мама и папа, у которых ты получал опору. И наверняка твои потребности были во многом закрыты, что позволяло не отвлекаться на поиск авторитетов, любви, защиты — ты мог спокойно напитываться благоприятной средой.

Она привела яркую метафору:

— Вспомнила тренинг, где участников поставили в один ряд, а потом сказали сделать шаг вперед тех, кто вырос в полной семье. Ещё шаг — тех, у кого родители хорошо зарабатывали. Ещё шаг — тех, у кого была возможность посещать кружки, и так далее. В итоге шеренга растянулась. Потом ведущие достали купюру и сказали: «Кто первый добежит, тот может получить эти деньги». Понятно, кто добежал первым. Те, чей старт на социальном лифте был выше изначально благодаря среде.

— А можно ли тогда предположить, — оживился Олег, — что если мы, например, инженеры или экономисты, видим у ребёнка зачатки художника или музыканта, то у него в повседневности должна присутствовать соответствующая творческая среда? Это, к примеру, органичная музыкальная школа, не та, в которой дети ненавидят музыку, а та, где педагог увлекающий. Это может быть кружок или общение в организованной тусовке: какие-то вечеринки или студии. Люди творческих профессий приходят, дети приходят, и они общаются, а между делом «опыляются» через взаимодействие, игру, какие-то мастер-классы. Дети в этой среде параллельно слышат и наблюдают многих других увлечённых искусством, творчеством. Может, если мы видим, что ребенок тянется в среду, которую мы не можем дома воссоздать, то такую среду надо целенаправленно ребенку подбирать, чтобы он в нее регулярно окунался?

— Мне кажется, что здесь более тонкие материи играют роль, — осторожно ответила Галина. — Допустим, родители отдадут его в кружки, где творческая среда, а она окажется токсичной. Тогда ребёнок может разочароваться и в среде, и в самой деятельности или деформировать себя, чтобы соответствовать. И если там культивируется эгоизм, эксплуатация других, нечестность, пренебрежение, то он может стать таким же. Среда повлияет на него и в культурном, и в эстетическом, и в этическом ключе. Может получиться ещё хуже. А дома ребёнок может вобрать в себя внимательное отношение своих родителей, которые хотят его распознать, и перенять эту атмосферу. И напитавшись в этой атмосфере любви и безопасности он сам себе организует всё, что ему подойдёт. В этом смысле важнее не чем и где ребёнок занимается, а как себя при этом чувствует и какие отношения учится строить с другими и собой.

Она привела личный пример:

— У меня среда была вообще неблагополучная. Я никогда не забуду свои мучения от прослушивания шансона вместе с родными. Меня от него воротило буквально. Но в какой-то момент я сдалась. Я сидела, слушала, я прямо работала над собой, чтобы мне он понравился. Я говорила себе: «Ну какая песня мне нравится? Ну хоть одна». И в итоге мне удалось побороть отвращение, что позволило примерно с 13 до 23 лет слушать разный шансон, чувствуя себя причастной к тем, под кого вынуждена была подстраиваться. Но когда я обзавелась новым, более подходящим кругом людей, то стала прислушиваться к их музыкальным предпочтениям, это дало совсем другой эффект. Я познакомилась ближе с классикой, хорошим роком, чиллаут направлениями. Мне не пришлось себя приспосабливать. Когда я нашла «своё», оно зашло аутентично и сразу. Так и бывает, когда выбираешь душой, а не потому что кто-то извне задал направление.

— Интересно получилось, — размышлял вслух Олег. — Я задал вопрос, сам того не ожидая, в некоторой степени провокационный. Типа, а что если вот прямо хотим, а давай туда отправим… А получается, что можно отправить, но помимо всего хорошего, ребёнок может вобрать много, чего не хотелось бы. Он впитывает всё. И в первую очередь тонкое, что как раз определяет Человека в дальнейшей жизни.

— Именно так, — подтвердила Галина. — Очень часты истории среди моих клиентов, в которых родители отдавали детей в музыкальную школу или в спорт. Основное впечатление, которое у них оставалось, — какой это был кошмар! Это было насилие, это было унижение. Они с горечью вспоминали: «Мне приходилось себя туда тащить, терпеть». Они оказались в среде, которая была неподходящей. Сложность в том, что чаще всего дети не способны сформулировать и сказать родителям прямо: «Мне не подходит». Особенно в таких семьях, где нет особой чувствительности к детям. Они потом попадают в среду каких-нибудь «эффективных эффективностей» и там продолжают мучиться, не понимая, где эта точка, где надо остановиться и сказать: «Я этого не хочу!»

Уроки семьи как маленькой корпорации

Разговор плавно перетек к другой важной теме — отношениям с братом.

— Ты про брата рассказал, — отметила Галина. — И смотри, как интересно: ты растёшь рядом с человеком, который с тобой находится в иерархической системе в равной плоскости. И ты на этих отношениях обучаешься равным отношениям. Если родители между детьми «ставят кол», например, одного любят больше, это влияет впоследствии на отношения человека в корпоративной среде. Он воспроизводит сценарий, похожий на тот, что был в своей семье. Или я тут звезда, и я тут номер один. А ты вот сказал о нём просто и тепло. Как родителям удалось сформировать между вами тёплые дружеские отношения? Как ты думаешь?

— Да, ты в процессе противопоставления отчасти ответила на вопрос, — улыбнулся Олег. — К нам относились, нас любили одинаково. Интересный момент, запомнившийся из детства. У нас с братом дни рождения в апреле и октябре. На каждый день рождения, когда у кого-то из нас он наступал, второму, как бы на «половинку», тоже дарили небольшой подарок. Я не знаю, чем руководствовались родители, но поводов для сожаления: «Ему подарили, а мне нет!» — у нас никогда не было. Единственное из конкуренции за внимание, что я помню, это когда он был совсем маленький, ему, безусловно, больше внимания уделяли. Он родился раньше срока и рос болезненным. Скорее всего, благодаря тому, что родители нас воспринимали как равных, мы с братом выросли в дружбе.

— Слушай, потрясающе, что ты про это говоришь, — голос Галины смягчился, в нём слышалось неподдельное уважение. — Как-то настолько до глубины души трогательно. Звучит так, что они в родительство вложили мудрость и желание вырастить двух братьев, а не объектов для реализации своих потребностей. Увы, часто дети становятся какими-то винтиками в семейной системе. А вот твой пример, когда детям дали прекрасную возможность выстраивать равные отношения. Интересно, кстати, как жизнь твоего брата сложилась?

— Он меня на пять лет моложе, — с теплотой начал рассказ Олег. — В юности он был пофигистом. Из института вылетел, пошел работать на силикатный завод, где отец трудился. Брату очень нравилось, что они иногда по полдня буквально спали на работе. Потом он всё-таки закончил институт заочно. Начал серьёзно работать и постепенно вышел на понимание, что надо себя развивать, лень ушла, и на сегодня он является очень сильным экспертом в современных системах автоматизации и работает еще как фрилансер, помогает «спасать» западающие проекты, на стадии «спасите-помогите». У него крепкая семья, свой дом построил, двое детей. Сейчас он очень интересный собеседник. В отличие от меня, он не любит руководить. Наверное, в этом смысле он в отца пошел. Говорит: «Мне нравится одному работать, потому что я люблю отвечать за свои слова и дела. И не терплю людей, которые сначала наобещают, а потом подводят. Их надо организовывать, их надо как-то собирать, заставлять». Ему проще самому.

— Я так понимаю, что в корпоративной среде он прекрасно уживается, — предположила Галина.

— Там бизнес, скорее, средний. Более живой, что ли, — уточнил Олег. — С большей свободой, чем, например, я себе могу позволить в большой компании.

— Таким образом, он для себя выбрал приятную, комфортную среду, — резюмировала Галина. — Предположу, что это заслуга, опять-таки, родителей и следствие опыта в ваших отношениях. Ещё вопрос. А как тебе было, когда у тебя родился брат? Ты не помнишь этого?

— Мне пять лет, — оживился Олег. — Для меня это было, в некоторой степени, даже подобно появлению домашнего питомца. Потому что мне доверяли его держать на руках. И при том, что маме с ним дольше пришлось в роддоме лежать, я ей писал письма, открытки. Со мной был папа. Я дефицита внимания не ощущал. Это может быть связано еще с тем, что я ходил в садик, полноценный советский садик, где у нас был коллектив, где я был до шести вечера, а в выходные родители гуляли вместе с нами: брат в коляске, я рядом. И у меня была орава друзей, товарищей, даже в эти пять лет, когда он родился. И я имел полную свободу, потому что в поселке было безопасно. Мы на велосипедах катались, на рыбалку ходили. И, может быть, вот это обилие занятий вокруг было таково, что я не почувствовал одиночества. У меня нет ни одного воспоминания, где бы мне не хватало родительского тепла и ласки из-за появления младшего брата.

— Знаешь, похоже, это правда так и работает, — сказала Галина. — Когда ребёнок имеет достаточно внимания, он наполнен и сыт, то появление нового члена семьи может восприниматься не как угроза. «Радость от получения домашнего питомца» звучит забавно, но это про любовь и заботу. Будучи досыта наполненным, можно передавать это дальше. И для отношений в коллективе это тоже имеет значение. Приходит новый человек, и стратегии у всех разные: кто-то настораживается, кто-то хочет позаботиться. Это действительно идёт из вот этой вот семейной системы.

Доверие родителей как фундамент

— Ещё ты говоришь, что имел свободу перемещения, — вернулась Галина к биографическому отрывку. — И тебя наделяли ответственностью вернуться домой. Расскажи, как это было устроено?

— Обязательно, — кивнул Олег. — В девять вечера я должен был быть дома, вплоть до одиннадцатого класса. Родители говорили: «Слушай, вот мы спать не можем лечь, пока тебя дома нет, а в четыре утра на работу вставать, ты подумай». И мне, действительно, становилось неловко. И даже если я вдруг слегка задержался, меня не упрекали и не ругали.

— А как родители реагировали?

— Они не ложились спать до моего возвращения и спрашивали, из-за чего произошло опоздание. То есть меня не упрекали, что вот ты нарушил границу, а скорее мы вместе разбирали, из-за чего так получилось.

— Вот это да, — в голосе Галины прозвучало восхищение. — Я такое вообще очень редко встречаю. Это яркий пример того, как родители формируют у человека здоровое функционирование психики в противовес тому, как из людей делают невротиков. Вот есть уровень базового функционирования. Человек, которого «кастрируют», угрожая лишениями, он живёт в страхе. А здоровый… это когда с ребёнком любую ситуацию уважительно проговаривают. Это вообще очень редко встречается. Твои родители наделяли тебя ответственностью, с которой ты справлялся. А если не справлялся, то это не было катастрофой для них.

В этом и видна настоящая зрелость — когда человек, который от тебя зависим, становится объектом твоих тревог или раздражения, а ты всё равно способен держать аффект. Не сорваться, а справиться с собой, следуя стандарту: раздражение не должно превышать уважение.

Олег слушал, и в его памяти всплыл собственный яркий случай.

— Пока тебя слушал, вспомнил. Мне, наверное, лет 10 было. Мы к дедушке с бабушкой ездили, и там был пруд — интересное место для детских приключений. Мы с товарищами ходили туда на головастиков и рыбу смотреть. И я со скользкого берега одной ногой однажды соскочил по колено в воду. Стояла осень, было холодно, и у меня всплыла мысль: «Домой пойду, заругают». Я стоял в подъезде у батарей час где-то, сушился. Потом пришёл домой. И меня растерли спиртом, дали горячего чая, укутали и сказали: «Дурачок, ты чего сразу не пришёл? Тебе ж бы ничего не было. Так ты еще больше подвергал себя риску заболеть. Впредь сразу беги домой». И, в общем-то, всё.

Он помолчал, а потом его лицо озарилось новой мыслью.

— Знаешь, такое отношение, наверное, аукнулось недавно. В декабре к нам старший ребёнок приехал. Он и в университете учится, и работает, и параллельно нейросети взялся изучать. В общем, перегрузил себя. Утром ему надо было рано уезжать обратно. Звонит мне с вокзала: «Папа, я паспорт забыл у вас на камине». Ну и тут были у меня разные способы поступить. Первая мысль: «Ты же уже взрослый, деньги зарабатываешь. Приезжай домой, бери паспорт, на следующий поезд за свой счет покупай билет…» А потом думаю, эх, а он же и так замученный. Я говорю: «Ладно, меняй билет, а я тебе паспорт привезу». Я приезжаю на вокзал, выхожу из машины, а сын с глазами округлёнными, напряжённый, что сейчас влетит… Я ему вручаю паспорт, обнимаю и говорю: «Антон, ты понимаешь, что довел себя до того, что такую простую вещь забыл. Посмотри, может быть, не надо так много на себя брать». И он прямо выдохнул. И мне кажется, что я так поступил, потому что сам в детстве испытывал подобное отношение. Я просто по-другому не мог. И мне так хорошо было и тепло, что я просто ребенку помог. А он урок извлек тот же самый, и не через страдание или наказание какое-то, а просто через сочувствие.

— Слушай, вот это круто, — с лёгким изумлением произнесла Галина. — Потому что вот такие жесты буквально моделируют психику. И это не громкие слова, это нейробиология. Вот так и терапия также работает: на контрасте с родительскими фигурами, которые стыдили, винили, терапевт реагирует иначе. И психика перестраивается, новые нейронные связи формируются, давая возможность усвоить новый опыт отношений.

Правда, тут важно проявлять осторожность и понимать, для кого ты это делаешь — проявляешь заботу и любовь, нивелируя последствия упущений. Если речь о психологически здоровом человеке, который просто устал, то действительно, доброта и помощь его поддержат и укрепят. А вот если личность, скажем так, развита неравномерно и имеет склонность к непоследовательности, зависимостям, социопатиям и т.д., то такое отношение будет усугублять его самые темные стороны характера. Лучше всего этот механизм показан в фильме «Заводной апельсин». Правда, его невероятно тяжело смотреть, но ближе к концу картины зрителю становится понятнее, как с помощью любви и сострадания создаётся опасный «паразит». Это не твой случай, но раз мы об этом заговорили, мне показалось важным достроить и этот полюс.

Глава 2. Угол как вселенная

До пяти лет мои воспоминания весьма смутные и содержат скорее сугубо личные темы умиления, радости, позора и страдания. Первая тема, которая кажется мне интересной, — это открывшаяся мне способность делать почти бесполезными наказания. Уточню, что меня наказывали чаще всего, ставя в угол или ограничивая удовольствия: мультики по телевизору или что-то вкусное. Обычно в углу я находил себе занятие, чтобы не заскучать — строил из сложенных пальцев рук и угла, в котором стоял, разные симметричные фигуры и представлял, на что они похожи. Кстати, позднее, когда я был вынужден бездействовать (например, во время тихого часа в больнице), придумалась другая техника — рисовать кучу контуров а-ля абракадабра и затем высматривать в них образы людей, животных, ситуаций и дорисовывать фломастерами.

Однажды я набедокурил и сбежал от «разбора полётов» в ванную, запершись там. Через дверь мне был вынесен приговор — вечером остаюсь без любимых передач, включая мультики. Мне стало грустно и немного обидно. И тут меня осенило! У меня же плохое зрение. Телевизор портит зрение. Значит, не буду смотреть телевизор — помогу своим глазам и стану видеть лучше! Эврика! Я наполнился радостью и гордостью, что перевёл наказание в свою пользу.

Творчество в условиях ограничений

Эта детская находчивость стала отличным поводом для углубления темы во время следующей встречи. Галина, выслушав историю, начала разговор:

— Какой хитрый ход, Олег! Страдание облечь в ресурс. Очень зрелая защита, кстати.

— Дополню, — начал Олег, уже понимая вектор её мысли. — Для меня наказание не было страданием. Это было просто скучное времяпрепровождение, которое долго тянулось, и с этим надо было что-то делать, справляться со скукой. Если меня ставили в угол, я находил развлечения: сравнивал рисунки на обоях, достраивал в воображении из них образы. Когда наказывали лишением, в голове возникала мысль: «Ну и ладно, зато…» — и я находил пользу в отсутствии мультиков или вкусняшек. Это происходило как-то само собой. И только сейчас я стал понимать, что это было замещением одного другим.

Он сделал паузу, переводя внутренний механизм на язык взрослой жизни.

— Если смотреть на последние двадцать лет, то, наверное, это сохраняется. Я в первую очередь полагаюсь на себя. У меня внутренняя опора очень мощная. И когда всё вокруг рушится, я эту точку нахожу в себе. Если меня не понимают, не слышат — ну и хрен с вами, разберусь сам. Отказывают в чём-то — ладно, это ваша проблема, я сам справлюсь. Если что-то не получается, нахожу силы внутри и начинаю, как из ямы, выкарабкиваться с подручными средствами.

— А что с переживаниями? — спросила Галина, копнув глубже. — Чувства какие-то, они же должны здесь возникнуть, по идее.

— Чаще всего возникает раздражение, злость, — признался Олег. — Которая трансформировалась в желание доказать, что я справлюсь и при этом сохраню себя такого, какой есть, свою идентичность.

— О, так это из чувства протеста и вообще из злости, — оживилась Галина, словно обнаружив ключевой элемент. — Получается, злость у тебя не аннигиляционная, когда хочется разрушать. А она созидательная, где ты возвращаешь себе власть над ситуацией и приспосабливаешься к ней творчески, чтобы в итоге выйти с выигрышем.

Когда злость становится двигателем

— Давай посмотрим пример, — предложил Олег. — Он и в книжке описан. Когда, работая в энергетике, я впервые испытал прилюдное унижение со стороны большого босса.

Он погрузился в неприятное, но поучительное воспоминание.

— Мне была поставлена задача, противоречащая принципам управления. Я должен был сформулировать годовые цели подчиненным генерального директора вместо него. Я записался на приём, пришёл ко времени. Топы сидели и обсуждали что-то. Я спокойно объяснил своё несогласие: «Цели должны ставить вы, в диалоге с каждым, чтобы люди чувствовали ответственность». А боссу было, видимо, не до этого. И он мне буквально сказал: «Олег, идите…, идите совсем!» Я фразу запомнил. Ощущение было, что об меня ноги вытерли.

Голос Олега на секунду стал тише, но тут же набрал силу.

— Сначала я почувствовал глубокое опустошение, а потом в ответ возникла прямо горячая злость. Я такое терпеть точно не стану, я из этой компании уйду. И вот эта злость заполнила пустоту, как тумблер внутри переключила, и дала силы, которые позволили продолжать двигаться.

— О да, ты сделал важную вещь — предотвратил погружение в болото бессилия. Если бы задержался в ощущении опустошения, не позволил себе вернуть здоровую агрессию, авторство и свободу, то мог остаться на годы в состоянии латентной (или даже острой) депрессии, где всё тяжелее и тяжелее. И уже даже готов был бы выбираться, а сил бы не было, потому что они все были бы истощены центральной задачей — удерживать возмущение и злость, которые к тому моменту так бы накопились, что уже даже страшно к ним подступиться бы было. А как у тебя вообще со злостью? — поинтересовалась Галина. — Ты злишься вообще по жизни?

— Да, конечно. Я довольно вспыльчивый человек, — без тени смущения ответил Олег. — Вспыльчивость в смысле реакции раздражения, досады. Подметил, начав наблюдать за собой осознанно, что я чувствую в различных ситуациях в течение дня. Причём у меня нет ухода в какой-то негатив, а злость позитивная, что ли. Я понимаю, почему я злюсь, и у меня есть выбор, куда двигаться дальше.

— Я, знаешь, почему спросила? — пояснила Галина. — Потому что при первом приближении эта история с избежанием чувств, связанных с наказанием выглядела как рационализация, как уход в голову от переживаний. Это хорошая защита, она помогает «подкрутить» восприятие, сделав ситуацию не такой драматичной. Но этот способ, если он закрепляется, несёт в себе угрозу потерять вообще контакт со злостью. А злость — это один из ведущих инструментов выстраивания границ, чувствительности к тому, что мне не подходит. У неё есть целая палитра от ярости до лёгкого раздражения. Это правда очень важный инструмент, с помощью которого мы можем сохранять свою личность, и право не терпеть. Не становиться «терпилами», — она на секунду задержалась на этом слове.

— Люди, которых научили, что хорошие люди не злятся, утрачивают права на пользование этим инструментом, — продолжала она. — Думаю, что и эта защита иногда может быть формой протеста, если человек может позволить себе полагаться на своё чувствование, то он может обратить эти переживания в живой опыт: я не сдамся, не позволю себя унижать, я беру ситуацию в свои руки. Таким образом присваиваю себе власть и делаю что-то в рамках тех обстоятельств, которые мне предложены. Даже стоя в этом углу. Вот у меня есть целый угол, в котором я хозяин.

— Кстати, да, вот очень похоже ты описываешь, — согласился Олег, узнавая в её словах свой детский опыт.

— Да, и ты понимаешь, насколько это, правда, классный выбор не смириться и просто отлететь куда-то, а пользоваться этой ситуацией с опорой на себя. Принять решение: у меня есть целый угол и я сам со своим воображением, со своей фантазией, со своим творческим потенциалом, беру контроль над обстоятельствами. Ребёнку может быть сложно прямым образом бунтовать против родителей, поскольку он от них полностью зависит, но опыт непокорности можно получать разными способами, — подытожила Галина. — Например, учиться выбирать себя, поддерживать себя, быть на своей стороне, веря в способность опираться на доступные в данных обстоятельствах ресурсы. Я думаю, это очень важное качество для управленца.

Откуда растут крылья и панцири

— А вот что из твоего опыта первично — это врождённое качество психики или оно сформировалось под воздействием обстоятельств? — задал встречный вопрос Олег, обращаясь уже к эксперту в Галине.

— Родители — это те, кто закладывают фундамент личности, — начала свой импровизированный лекторий Галина. — Их отношение напрямую влияет на то, чем занята психическая жизнь ребёнка. Например, поиском безопасности или подтверждений «любят меня или не любят», а может попытками показать себя лучше, чем есть. А может ещё какие-то процессы им приходилось обрабатывать, порой, в ущерб сбалансированному развитию своих психических функций.

Она привела данные современных исследований:

— Я смотрю сейчас курс лекций нейробиолога Луи Козолино, и он, например, говорит, что дети, которые сталкивались с пренебрежением, они имели органические дефициты веществ в головном мозге. При этом если с ребёнком жестоко обращались, но не пренебрегали, мозг развивался сильнее — ведь такой ребёнок должен быть расчётливым, чтобы не попасть под горячую руку. Тогда этот уклон развивается больше в психопатическую сторону. А если родители стабильные, предсказуемые, это приводит к более здоровому, равномерному формированию.

— Если есть вот такая база, то ребёнок развивается благополучно, — сделала она вывод. — У него психика может быть занята созидательными делами. Я сейчас пишу книгу на тему контракта психолога с клиентом и считаю эту тему основополагающей. Она начинается с создания стабильного, безопасного сеттинга, где границы и условия — ясные правила. Это то, чего во многих семьях не хватало.

Олег кивнул и вернулся к своей взрослой реальности.

— Вернёмся к теме злости. Я вот что заметил: в повседневности крупного бизнеса я остро чувствую злость, когда надо готовить множество подробных отчётов, а при этом есть потребность в развитии людей в команде, в переосмыслении и перестройке процессов. Энергия расходуется «не туда».

Он задумался, а затем предложил яркую метафору.

— Ещё злость, но приправленная сочувствием, у меня вспыхивает при виде некоторых больших руководителей. Смотрю на них — топ-менеджеров гигантских корпораций — и представляю: человек, закованный в латы. Представь рыцаря в красивых тяжёлых доспехах. Много энергии уходит на то, чтобы держать осанку, казаться неприступным! А внутри — страдание из-за необходимости играть по правилам клана. Ресурса на проявление лидерства — вести, развивать — остаются крохи. Хотя заряд энергии в таких личностях огромный! Но в корпоративной среде нужны клыки и упорство, чтобы не выпасть из турнира власти. Вот тут-то и приходит на ум гештальт-подход как средство гармонизации, перераспределения ресурса, энергии на благие дела. Хотя организационная терапия для крупного бизнеса пока — как яркий свет для узника подземелья: слепит и пугает, хотя согревает и притягивает.

— Доспехи больших «акул бизнеса» — броня выживших, — ответила Галина. — Детство многих — испытание жестокости. Выжили, нарастив психопатические и нарциссические защиты: власть, контроль, фасад. Базового доверия к миру нет. Чувствительность? В латах не до чувств. Парадокс: они хотят заботиться, но не умеют! У меня, например, клиент-предприниматель, не первый год бьюсь с ним на тему того, чтобы он пробовал получать заботу. Если он не умеет это брать, не научен, отдавать ему нечего.

— Точно! Не знаешь, что такое забота — не отдашь. Циркуляция нарушена, — согласился Олег, и его мысль вышла на новый виток. — И точно есть масштабные, выдающиеся личности. Настоящая крепость духа рождается в испытаниях, но без надлома — начиная с искусства родителей в балансе поддержки и фрустрирования, заканчивая напряженностью атмосферы развития, концентрацией вызовов в зрелом возрасте.

— Дозированная трудность — закалка для лидера, — кивнула Галина и вернула его к личной теме. — Ты просто научился обходиться со стрессами, которые были не запредельными, что позволило сформировать устойчивость и гибкость. У других руководителей чаще всего степень защищенности выше — если их ломали с детства, заставляя терпеть жестокость и унижения. Они «универсальны», но ценой ожесточения. Выход за свой предел — вот настоящая свобода.

В конце встречи Олег, казалось, неожиданно для самого себя поделился сокровенным.

— Ты как-то упоминала, что сожалеешь, что не стала «большим начальником». А я, наоборот, порой завидую помогающим специалистам: их помощь — осязаема. Представь: тебе осталось три года жить. Будучи директором, за это время я принесу в сто раз меньше пользы, чем напрямую помогая другим людям! Настоящая Жизнь, на мой взгляд, — в плотности подлинного «помог». Твой путь — фантастика!

— Но и руководитель может исцелять! — возразила Галина. — Он — фигура родительская. Подчинённый ждёт: «Будет он жесток ко мне за ошибку?» А если проявит милосердие и предложит: «Давай разберём? Это отличная возможность получить ценный опыт» — это ломает шаблоны! Нейронные сети у человека перестраиваются. Руководитель способен быть целителем. Это — как добыча золота.

Потом подумала и добавила:

— Впрочем, наш с тобой тандем уже вполне себе реализует то, о чём ты говоришь. Когда мы с тобой в паре ведём стратегические сессии, мы как раз создаём терапевтическую среду, которая даёт ту самую фантастически питательную атмосферу. Она становится местом, где можно отдохнуть от защит, не чувствуя себя уязвимо. И даёт новый опыт, который влияет как на личность, так и на бизнес — когда высочайший уровень продуктивности достигается не за счёт нарциссического расширения или усилия, а благодаря возвращению себе собственной энергии. Это и есть терапевтический эффект, который можно достигать не только в кабинете психолога.

— Кстати, согласен. Когда я слышу отклики после группы, а потом вижу динамику процессов топ- команд, то очень заметно, что речь не о вау-эффекте, а о глубоком опыте, который способен сдвигать довольно мощные блоки. Тогда уточню — это наш путь фантастика! Очень рад, что занимаюсь этим.

— Ты сказал «этим», а мне пришла метафора. Помогать меньше пользоваться панцирями, давая больше свободы крыльям, а себе возвращая гибкость и творчество.

Глава 3. Справедливость в третьем классе

Мне, как и многим советским детям, родители и окружение натолкали кучу внутренних ограничителей: «а что люди скажут», «взрослых надо уважать и слушаться». Я эти интроекты на протяжении долгого времени с трудом выдавливал, как прыщи, а они выскакивали снова, пока, наконец, не исчезли.

В третьем классе физкультуру у нас временно вёл пожилой учитель, участник войны. Когда дети переходили допустимую, по его меркам, грань баловства, он бросал в кого-то самого бойкого связку ключей. Ни разу не попал, но она была большая и тяжёлая. И мы опасались. На очередном уроке он бросил связку в мальчика, тот увернулся, связка попала в стену и выбила большой кусок штукатурки. «Офигеть, а если бы он попал в голову», — подумал я.

Я от природы решительный и с обострённым чувством справедливости. Испытав лёгкий шок от яркого представления картины лежащего на полу одноклассника, я убедил нескольких товарищей пойти к директору школы. Мы, робко постучавшись, вошли и… увидели директора и физрука, пьющих чай в сопровождении весёлой беседы. На автопилоте я рассказал всё, как было, и прибавил, что это очень опасно. Была неловкая пауза, и мы стремглав удрали.

По счастью, вышла с больничного наша учительница физкультуры. Кстати, по рассказам, он перестал бросаться ключами. Нас же вскоре настигло возмездие. На обсуждении, кто достоин быть пионером, меня и всех, кто ходил со мной, попросили выйти к доске. Классная руководительница пристыдила нас за то, что мы обидели заслуженного человека и подставили её. Это отчитывание длилось почти урок, и домой я вернулся с тревогой и огорчением, что меня, отличника, могут и не принять в пионеры.

И на «показательной порке», и вечером дома в голове одновременно стучались две мысли: «Я поступил смело и правильно, поскольку спас от деспота других детей, и я герой! Вторая (сильнее) — ужас! Меня выгонят теперь из школы и жизнь на этом закончится!» Наутро я сидел в раздумьях в коридоре, бабушка спросила, почему я не одеваюсь, и я рассказал ей, что меня вчера сильно отругала классная и сказала, что я недостоин быть ни октябрёнком, ни пионером, и, наверное, меня выгонят из школы. Бабушка меня заверила, что если уж меня не примут в пионеры, то и остальных тоже: «Ты же и учишься на отлично, и поведение всегда примерное!» Вечером я поделился своими опасениями и переживаниями с родителями. Папа и мама также сказали, что я прав, а плохо поступила учительница, не разобравшись сначала как следует в ситуации, и они, если потребуется, мне помогут. Это приглушило переживания о моей никчемности и поддержало несколько последующих дней. А вскоре, конечно, меня приняли в пионеры, видимо, чтобы не портить статистику по району. И больше о той ситуации никто в школе никогда не вспоминал.

Голос против абсурда

Эта история из третьего класса стала на встрече иллюстрацией раннего формирования внутреннего компаса. Галина, прослушав рассказ, задала вопрос:

— Я вот подумала: а если бы сейчас руководитель бросил пепельницу в члена твоей команды, как бы ты поступил?

— Я бы ему в глаза сказал, что это неприемлемо, — без колебаний ответил Олег. — Но, конечно, наедине. Потому что если говорить о подобном при других, это сразу включает защитную реакцию, отстаивание репутации. Если бы он не принял обратную связь, я бы эскалировал вопрос наверх. Для этого в большинстве компаний есть комитет по этике.

— А можешь вспомнить пример подобной ситуации в твоей карьере? Как ты действовал?

— Был момент, — кивнул Олег. — В компании, где я давно работал, ушёл мой руководитель, и его место занял человек, сильно расходящийся со мной по ценностям, по вопросам этики. Он и его окружение начали форматировать среду, подтягивая подобных себе. Пытаться влиять на ситуацию было бесполезно. В какой-то момент я понял, что если останусь, невольно буду меняться под воздействием этой среды. Я в красках представил, кем стану через пару лет, если приму «правила игры», и сознательно принял решение уйти, хотя «на дворе» был кризис с рисками долгого поиска новой работы.

Искусство ухода с поднятой головой

— А у меня было совсем по-другому, — поделилась Галина. — Я работала тогда в реабилитационном центре, и там привыкли с наркоманами не церемониться. Как оказалось, и с сотрудниками считали такую же стратегию допустимой. Меня очень сильно унизили на планерке. Я поговорила наедине с руководительницей, попросила так не поступать. На что получила ответ: «Я буду с тобой разговаривать так, как ты этого заслуживаешь, и там, где захочу».

Она сделала паузу, давая осознать жестокость этих слов.

— Меня это тогда задело очень сильно. И я поступила иначе. Я взяла месяц на то, чтобы исправить все ошибки, показать лучшие результаты. И когда пришёл момент, и мне поступали восторженные отклики, я их благодарно приняла. После чего объявила, что испытательный срок, во время которого я присматривалась к работодателю, подошёл к концу, и я увольняюсь.

— А почему ты так поступила? — спросил Олег, заинтригованный.

— Не буду кокетничать и юлить — отомстила, да, — честно призналась Галина. — Но вариантов было не много. Можно было уйти, остаться с обидой и жгучим стыдом. Остаться и приспособиться к абьюзивным отношениям? Когда я работала в психиатрии ещё студенткой, наблюдала, как люди десятилетиями оставались в такой обстановке — каждую планерку «раздавали» почти всем, и почти никто не пытался противостоять. Я отношу этот феномен к мазохистическим защитам.

Почему мы молчим?

— Это я делаю отсылку к концепции Нэнси Мак-Вильямс, — продолжила Галина, переходя в аналитический регистр. — Описывая национальные характеры, она отнесла наш менталитет к мазохистическому типу, поскольку в коллективном самосознании большой упор делается на терпение, смирение, самопожертвование. Уважать себя, своё достоинство, заботиться о себе — не очень принято и даже порицается, этому даже есть название — эгоизм. В этом смысле система «я — начальник, ты — дурак» пронизывает многие сферы, где власть имущие занимают садистический полюс против мазохистического полюса подчинённых.

Она вернулась к своей истории.

— У меня было время подумать, и я выбрала такой путь — восстановить своё достоинство в глазах коллектива, а потом уйти. Ведь это большая иллюзия, что подчинённый зависит от начальника, который может обращаться с теми, кому платит, как хочет. Начальник не меньше зависим. Он вкладывается в обучение, адаптацию в расчёте обрести полезный элемент системы. И небрежное отношение с кадрами приводит к тому, что его вложения могут обнулиться.

— Думаю, людям не хватает доверия к важному чувству, которое во многих семьях пресекается с детства, — возмущению, — заключила Галина. — Вообще-то, его функция — оберег личности посредством самоуважения.

Она привела свежий, горький пример.

— В 2023 году в Москве я узнала, что в саду воспитатель бьёт некоторых детей. Для меня это стало точкой невозврата. Я написала об этом в родительский чат. Сначала была тишина, а потом пошли ответы: «Ну и что, зато она хорошо развивашками занимается», «Наверняка она так поступает с теми, кто по-другому не понимает». Ты, наверное, удивишься, но из тридцати мам только у двух или трёх информация вызвала возмущение. Остальных всё устроило. Как будто это защитный механизм отрицания: если признать проблему, придётся её решать, а то и стать автором перемен.

Её голос стал тише, но твёрже.

— Классика незрелой внутренней структуры — это избегание, приспосабливание к сомнительному качеству жизни и лишение себя права на изменения. Думаю, в той твоей истории не много ребят могли себе позволить такое же чувство, какое возникло у тебя. Скорее они испытали растерянность, страх и священный трепет перед авторитетом.

Глава 4. Не как все

С раннего возраста я приобщался к кормлению комаров на тихой охоте. Мы всей большой семьёй летом ездили в лес собирать ягоды. Сначала появлялась земляника, а позднее малина. Выходя на сбор, я получал кружку (а позднее, литровый бидон на шею) и участвовал в заготовке ягод почти в промышленных масштабах. Дома мы их ели с молоком, в пирогах, и ещё мама делала на зиму варенье. Собирать ягоды, особенно землянику, скучно и неудобно. Надо искать полянку, а затем ягодка за ягодкой, на корточках или на коленках вести сбор. Смотришь в кружку — вроде давно уже собираешь, а дно ещё не прикрыто. Ску-ко-ти-ща! И вот, натыкаешься на куст, где поспели первые ягоды малины! Они же такие красивые, большие, и до полноценного урожая малины ещё долго. Ура! Я быстренько обираю куст и начинаю поиски нового.

Через некоторое время моя кружка наполняется малиной, и я с гордостью иду показывать её взрослым. У всех земляника, а у меня — малина! Первая! Ну и что, что мало, что за это время можно было набрать два литра земляники. Зато так интереснее! У взрослых, конечно, был другой взгляд: я вместо пользы общему делу занимался ерундой. Но это ничуть не омрачало мою радость и чувство значимости, почти подвига!

Однажды на уроке музыки в начальной школе учительница предложила исполнить песни по желанию. Я немного помялся, а потом решился и спел в одиночку целиком «Крейсер „Аврора“», чем изумил и учительницу, и одноклассников. У меня просто вызывала восторг эта звонкая песня.

Став директором завода, я первым из топов, вместе с командой стал осваивать принципы бережливого производства компании Toyota. На протяжении всей жизни меня вдохновляет, заряжает и помогает разнообразить рутину возможность сделать что-то не как все или стать первопроходцем. Что ещё интересно и противоречиво — сначала, пока раздумываешь, страшно и волнительно, смутительно сделать первый шаг, решиться. Зато потом — награда — восторг от предъявления себя окружающему миру! Очень похоже на ощущения, возникающие во время томительного ожидания команды и, затем, решительного шага навстречу пустоте в открытый люк тарахтящего на высоте 800 м «АН-2» при прыжке с парашютом.

Когда задача — лишь точка отсчёта

Эта история про малину и «Аврору» стала на встрече прекрасной метафорой жизненной стратегии. Галина, выслушав, задала прямой вопрос:

— Тебе родители дали конкретную задачу — собрать конкретные ягоды. Ты пошёл и собрал другие. С одной стороны, это оригинально. А с другой — насколько для тебя это свойственная стратегия? В корпоративной культуре ведь ценят, когда человек получил задачу и сделал именно её, а не что-то другое.

— Наверное, тут две составляющие, — начал размышлять вслух Олег. — Первая — я же всё-таки потом ягоды дособирал и выполнил задачу. Просто меня увлекло другое. Я с гордостью делал что-то не как все. Хотел удивить, порадовать. И меня не бранили за отступление. Хвалили и напоминали о том, что нужно сделать.

Он попытался объяснить внутреннюю механику.

— Мне кажется, я в этом отступлении находил какую-то прелесть, удовольствие, даже источник сил, пополняющий «батарейку» во время нудного занятия. Вспомнилась похожая история из старших классов. Я иногда решал задачи по математике более сложным способом. Например, они должны были решаться через множество простых действий, а я уже применил интегралы. Для меня это был кайф — не как все или найти нестандартное решение.

— Если проводить параллели с бизнесом, — продолжил он, — то мне как раз нравится, когда ставят задачу, а как действовать — не предписывают. Поначалу, конечно, какие-то вещи были неизбежны в карьере, что-то нужно было строго по алгоритму выполнить. Но я, наверное, потому и сбежал из финансов и экономики, что креативность там (тем более в бухучете), как минимум, не приветствуется. А в производстве, в операционке, есть много способов решить одну задачу. И готовых от