автордың кітабын онлайн тегін оқу  Комо

Срджан Валяревич

Srđan Valjarević

КОМО

Laguna

2019

Срджан
Валяревич

КОМО

Ад Маргинем
Пресс

2026

УДК 82-312.6+821.163.41

ББК 84+63.3(4Юго.Сер)

        В16

 

Перевод и послесловие
Алексей Курилов

 

Предисловие

Янина Солдаткина

 

Редактор

Елена Волгапкина

 

Оформление и иллюстрации

Юрий Кузнецов

Сергей Мариничев

 

Валяревич, Срджан.

Комо / Срджан Валяревич ; пер. с серб. — Москва: Ад Маргинем Пресс, 2026. — 272 с.: илл. — ISBN 978-5-908038-87-4.

 

«Комо» (2006) — меланхоличный автобиографический роман сербского писателя Срджана Валяревича (род. 1967). Волею судьбы молодой писатель оказывается на вилле в солнечной Италии, у живописного озера Комо, где в кругу именитых интеллектуалов он проводит месяц, наслаждаясь изобилием алкоголя и итальянской природой. Но эти идиллические дни полны контрастов: героя не отпускают воспоминания о войне и тревожные мысли о бедной Сербии, которая переживает сложные и драматичные перемены в неспокойные 1990-е годы.

Copyright © 2006, Srđan Valjarević

Published by agreement with Laguna, Serbia

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Роман «Комо»: Данте наоборот

Сербская литература в представлении даже заинтересованного современного читателя ограничивается именем Милорада Павича с его «Хазарским словарем» и «Пейзажем, нарисованным чаем». В лучшем случае к нему прибавляется Горан Петрович с «Атласом, составленным небом» и «Осадой церкви Святого Спаса». Будем честны: тем, что эти авторы (а также, например, замечательная хорватская писательница Дубравка Угрешич) заговорили на русском и — с разной степенью успешности и известности — прижились на полках у наших книголюбов, литературный процесс обязан прежде всего деятельности переводчицы Людмилы Савельевой, филолога-слависта, а заодно книжной лихорадке рубежа XX–XXI веков, жадного до публикаций всех тех произведений, которые не были доступны в России до перестройки.

Далеко не случайно в фокусе как переводчицы, так и книжного рынка оказались тексты пусть и не новые — зачастую написанные задолго до своего дебюта на русском, — зато прицельно точно попадающие в тогдашнюю моду на постмодернизм. С этой точки зрения, кстати, неудивительно, что «Мост на Дрине» (1945) Иво Андрича, единственного сербского нобелевского лауреата по литературе, практически не известен в современной России, хотя в СССР был напечатан еще в 1974 году: историческое повествование с уклоном в национальный эпос очень уместно смотрелось в контексте эпохи 1930–1950-х, когда и было написано, оно — современник больших русских романов, таких как «Тихий Дон» Михаила Шолохова, «Лето Господне» Ивана Шмелёва, «Доктор Живаго» Бориса Пастернака. Новый век и новая постсоветская Россия предпочитали совсем иные веяния, иную стилистику, иную художественную философию. Постмодернизм шагал по стране, проникая не только в литературу, но и в театр, кино, телевидение и самый образ жизни, строй мыслей. «Хазарский словарь» Павича с его разорванным монтажным повествованием, вариативностью и внутренним сюжетом выбора и судьбоносного национального перепутья как нельзя удачно совпал с тогдашним отечественным мироощущением.

Творчество Срджана Валяревича принадлежит уже в основном XXI веку: от Павича и «Хазарского словаря» (1984) его отделяют не только двадцать с лишним лет, но и принципиально другие политические и культурные обстоятельства. Когда читаешь, что переводчику текст «Комо» кажется как будто написанным на его собственном языке, этому, в общем, легко веришь. Поскольку сама структура, слог нарратива, подобного «Комо», сделаны таким образом, чтобы вызывать максимальное доверие, расположение и эмпатию. Из произведений широко известных русских авторов подобными качествами обладает, пожалуй, проза Сергея Довлатова, который задолго до Валяревича возвел умение создавать литературные сюжеты на основе событий личной биографии в ключевой повествовательный принцип. Чтобы сразу закрыть тему русских аналогов Валяревича, заполним рубрику «Вас заинтересует роман Валяревича, если вам нравится проза, похожая на…» именем Венедикта Ерофеева и его поэмой «Москва — Петушки».

Нет-нет, количество выпитого в пересчете на единицу текста у Валяревича за Веничкиным шедевром угнаться не может, хотя его лирический герой культуре «dolce far niente» не чужд и с удовольствием проводит время жизни за сравнительным анализом вина, пугая количеством ежевечерне потребляемого алкоголя обслугу благословенной итальянской виллы. Но сама поэтизированная тяга к спиртному, которое становится для героя своего рода проводником, пародийным вариантом Вергилия, на пути в местный, замкнутый для иностранца итальянский провинциальный уклад, а также формой бегства от не очень-то впечатляющей реальности его родины, Веничкиной в какой-то степени близка. Схож и композиционный принцип: каждая глава отмеряет строго регламентируемый отрезок общего хронотопа. Разница в том, что где у Венички — топос, а именно перегоны между остановками железнодорожного полотна от Курского вокзала до Петушков, там у Валяревича — хронос, то есть тридцать дней стипендиального пребывания на волшебной вилле, после которого, как у Золушки с последним ударом часов в полночь, придется возвращаться обратно. Ну и градус (само)иронии писателя-интеллигента, внезапно обнаружившего себя внутри непривычных, скорее нафантазированных, чем правдоподобных, абсолютно ему не положенных и даже в какой-то степени неуместных декораций, у Валяревича примерно настолько же горяч и остер, как у Ерофеева с Довлатовым.

Ах да, самое-то главное — автобиографический герой в невымышленных реалиях! В смысле в фактически и доподлинно подтверждаемых обстоятельствах, ситуациях и географических координатах. Мощный и уверенный дрейф литературы к автобиографизму обозначился еще в начале ХХ века, но наиболее заметной эта тенденция стала после Первой мировой, а в отечественной словесности — после революции и Гражданской войны. Тогда поголовно всё население страны жданно-негаданно, вольно-невольно не просто получило травму свидетеля, но и оказалось в числе (со)участников катаклизма исторического масштаба. И каждый личный документ — набросок письма, полустертые зарисовки с натуры, фотографии из семейных архивов (зачастую с наполовину закрашенными лицами фигурантов), страницы дневников и далее по списку, вплоть до воспоминаний, мемуаров и автобиографических повествований, — осознаёт себя в качестве художественного текста, не всегда претендующего на абсолютную достоверность, но непременно и узнаваемо несущего печать «человеческого документа», который приобщается к исторической памяти на правах аромата времени, его нерва, его эмоциональных шрамов. Не суровая голая правда факта, а пышно декорированные, подчеркнуто частные впечатления, порой обманчиво подменяющие собой действительность, но важные и трогающие именно своей живой непосредственностью и непридуманностью. Затишье перед Второй мировой словно дало шанс художественному документализму (именно таким словосочетанием обычно обозначают данную эстетическую концепцию) расчистить для себя место в литературе, доказать свою состоятельность, собрать набор характерных черт и приемов в духе поисков очевидца и записи его рассказов с их последующей стилистической редактурой, искусства превращения конкретной судьбы в яркий штрих глобальной исторической картины. После войны художественный документализм окончательно утвердился в правах. Отныне и вот уже второй век подряд он определяет форму высказывания о современности, поскольку располагает инструментами для описания непосредственного опыта и претворения оного в предмет литературы. Он, именно он задает тон и дирижирует международной модой на то, что теперь именуется «новой искренностью» и культурой автофикшн.

Как раз во всеобщее повальное увлечение автофикшн «Комо» Валяревича вписывается идеально. В центре сюжета — повествователь, который близок автору до степени неразличимости. Населяющие виллу персонажи по большей части и не персонажи вовсе, а вполне известные и установленные личности. Уровень откровенности почти зашкаливает: повествователь, особо ничем не стесняясь, признается в своих ошибках и оплошностях, не скрывает своего пристрастия ни к крепкому алкоголю, ни к хорошеньким женщинам. Мало того! С неподдельным дружелюбием он делится с читателями собственным чувством неловкости и осознанием несоответствия своей несветской славянской персоны окружающему высокому обществу да итальянскому ландшафту. Подобная интеллигентская неуютность выглядит более чем понятной, хотя и довольно редко озвучиваемой, к тому же с подчеркнуто легкой интонацией: трагедии из внутреннего отщепенства повествователь не делает, воспринимает себя в контексте дорогой виллы, писательского гранта, многоразового питания и пития без головокружения от успеха, но и без едкой самоиронии.

Пожалуй, особенно подкупает его, как бы сейчас сказали, «нетоксичное» отношение к происходящему: ну да, над кем-то он посмеивается, но откровенно добродушно и не забывая заодно трунить и над самим собой, к кому-то испытывает человеческий или писательский интерес, но стремится не обременять своей пристрастностью и не нарушать ничьих границ — снова используя современную терминологию. Поражает готовность героя к пониманию и если не к эмпатии, то к принятию чужих (и чуждых) политических взглядов, чужого прошлого, чужих бед и чужих радужных мечтаний. И дело, кажется, не только в писательской наблюдательности — тут впору, кстати, не совсем уж без всяких на то оснований упомянуть имя Чехова с его феноменальной внимательностью к деталям и человеческим подробностям. Как по другому поводу не раз говаривал Довлатов, похожим хочется быть только на Чехова. Отчасти Валяревичу это удается. Мировосприятие повествователя — выдернутого из страны, переживающей масштабный кризис государственности и самоидентификации, склонного предаваться распространенным среди интеллектуалов и творческой элиты и извинительным им порокам (особенно характерным для Восточной Европы периода позднего СССР и времен его распада) — не может не сигнализировать ярким неоновым шрифтом: ты попал в этот обетованный рай по ошибке. Тебе здесь не место! В общем, тема лишнего человека не оставляет в покое героя-интеллигента.

Стопроцентно честное осознание собственной неуместности вдохновляет героя «Комо» на постоянные отлучки с виллы; знакомства с «простыми жителями», к которым он чувствует себя значительно ближе, чем к научно-эстетической тусовке с виллы; общение на равных с обслугой, перед которой герой даже будто испытывает определенный комплекс вины за собственную феноменальную удачливость, забросившую его на благословенный итальянский холм в виде принятого в свете уважаемого гостя, а не пьянчужки-отщепенца, каковым он сам для себя является. Но неприкрытая уязвимость и даже «синдром самозванца» (еще одно словечко из современного популярного лексикона), поданные без надрыва и жалоб, исходящие из занятной причуды судьбы, к любым поворотам которой герой относится с благожелательным расположением, заставляют книгу Валяревича, написанную в нулевые и посвященную событиям конца прошлого века, звучать на редкость своевременно и со всех сторон актуально. Рука так и тянется добавить: «поучительно», но повествователю «Комо» точно не до поучений. Если он и подает пример, то разве что отрицательный. Но делает это с отменной долей юмора и обаяния: что, в конце концов, может быть комичнее и одновременно понятнее писателя, приговоренного к творческому путешествию (такой форменный анти-Данте) в Италию за чужой счет и обязанного там, соответственно, писать — сочинять, порождать новые тексты, генерировать смыслы и образы… и ни написавшего в этом комфортабельном санатории ни строчки! Ну потому что не работать же в Италии-то, право слово! На озере Комо нормальные люди отдыхают (по крайней мере, в современных отечественных реалиях название «Комо» однозначно ассоциируется с фешенебельным курортом). День за днем весь месяц повествователь практикует полное отсутствие осуждения себя и окружающих, радушно приглашая читателя присоединиться к этому не так чтобы повсеместно распространенному и привычному ощущению.

Еще один важнейший внутренний сюжет «Комо» — сюжет пересечения границы. Как буквальной, между государствами, так и социокультурной, разделяющей тогдашнюю Югославию с гораздо более благополучной «капиталистической» Италией (эта граница напоминает о себе буквально каждую минуту пребывания героя на берегах Комо). Еще разнообразнее устроена система пространственно-временных границ повествования. Так, нетуристический месяц ноябрь иллюстрирует границу между осенью и наступающей зимой, неумолимо поджидающей героя по возвращении. Местоположение виллы совмещает сразу множество границ: между озером с одной стороны и Альпами — с другой; между холмом с таким, казалось бы, громким и настраивающим на возвышенный лад названием — Трагедия — и расположенной на нем резиденцией для реализации научных и творческих амбиций; между виллой, принадлежащей «избранникам» — приглашенным гостям, и селением с его простыми жителями и их простой повседневностью: неслучайно герой так обстоятельно описывает ворота виллы, иронично напоминающие ни много ни мало врата земного рая. Значим в романе и пресловутый языковой барьер, преодолеваемый с переменным успехом, но в итоге всё-таки поддающийся герою, изобретающему, например, собственную визуальную азбуку для общения с прелестной официанткой: «Мы продолжили рисовать и пить понемногу. Получалось уже лучше. Как пещерные люди. Мне не хватало дубинки, чтобы треснуть Альду хорошенько и утащить с собой на холм, на виллу. Дубинки у меня не было. Да и треснуть ее я не мог. Оттого и пил много ирландского виски. Мы смеялись и рисовали, в конце концов я снова напился. Стали получаться одни каракули, я закрыл тетрадку и бросил карандаш. Больше рисовать не мог. Альда посмотрела на меня, рассмеялась и пожелала спокойной ночи». Надо ли говорить, что способность героя на всевозможных уровнях проводить международные переговоры и устанавливать международные связи оборачивается пусть мимолетной, но абсолютной и убедительной победой? Или, точнее, союзом. То есть, по внешней логике истории являясь, мягко говоря, «неудачником», бесплодным писателем, потратившим творческий отпуск на пустые разговоры, прогулки и спиртное, герой на деле оказывается блестящим первопроходцем, дерзким нарушителем, ломающим встроенные социальные, географические, геополитические и даже лингвистические стереотипы. Вероятно, внутренний посыл «Комо» намекает: границы существуют для тех, кто их придерживается, а для прочего всегда может найтись рукопожатие, совместная трапеза, объясняющий рисунок на салфетке в кафе, в конце концов просто улыбка и осознанное уважительное расположение к людям.

Этот ключевой мотив «Комо» отражается в истории его первого перевода на русский в виде оксюморонного вектора постоянных перемен. Эпоха постмодернизма и жесткой деконструкции сменилась метамодернизмом с его запросом на искренность, поэтизацию повседневности и тягу к автофикшну. Переводчик, кандидат филологических наук Алексей Курилов, поменял несколько профессий и место жительства. А автор, Срджан Валяревич, успел излечиться от алкоголизма и даже написать сиквел о новой поездке на Комо уже в статусе культового сербского писателя, существенно изменив и стилистику повествования, и ракурс зрения. Для русских читателей «Комо» совершенно точно изменит представление о современной сербской прозе. А может, что-то поменяет и в их отношении к себе, к окружающим, к переменчивым, как показывает Валяревич, социокультурным обстоятельствам.

 

Янина Солдаткина,

доктор филологических наук, профессор

Все имена и действующие лица вымышлены. Любое сходство с реальными людьми и именами случайно.

Было начало ноября, вторник, день солнечный и теплый. Не знаю точно ни почему, ни зачем, ни как так вышло — я ничего в тот момент не понимал, — но так случилось, что оказался я на рейсе в Цюрих, в кресле самолета швейцарской авиакомпании. Я смутно помнил, что в Цюрихе мне нужно пересесть на рейс в Милан. В Милане меня, кажется, должен ждать водитель, чтобы отвезти в город Белладжо на озере Комо. Это всё, что я знал. У меня был паспорт с итальянской визой, которую я без проблем получил в Белграде, сколько-то денег с собой и приглашение от международного фонда в кармане. Я всё еще был для них неким молодым писателем из Сербии, страны, которая находилась в отчаянном положении и в которой плохо жить. Не знаю, как — я и сейчас не понимаю — я получил грант на поездку на озеро Комо, чтобы там в течение месяца работать, то есть спокойно писать книгу. Это вообще была их идея, не моя. Меня тогда никакая работа и никакое спокойное написание чего бы то ни было не интересовали. Работа меня вообще не интересовала. Я перестал пытаться что-то напечатать. В Сербии правда было очень плохо, просто ужасно. Может, для меня и не настолько, я мог как-то выжить, так сказать. Подрабатывал понемногу и жил, кое-как получалось. Иногда писал короткие рассказы для ежедневной газеты, платил вырученными деньгами за квартиру, ел и пил — в основном пил — и вообще как-то жил, но меньше всего благодаря писательству. Писал кое-что для себя, ручкой в обычных тетрадках, но у меня на это не было никаких серьезных планов, не было никаких амбиций. И когда неожиданно от фонда Рокфеллера мне пришло приглашение поехать на Комо, я заполнил необходимые бумаги и на вопрос, что я там буду делать, ответил: буду писать роман. Я пил пиво, пока делал короткий набросок романа — всё придумал на ходу, мой друг Влад перевел этот набросок на английский и потом еще вместо меня переписывался с представителями фонда, послал им заполненный формуляр от моего имени. Я пил пиво с ним за компанию и учился у него английскому. Мы недолго ждали ответа — пришло официальное приглашение. Я был готов ехать. Люди тогда всё время уезжали из страны. Вообще, во все времена люди стремились отсюда уехать. А я уезжал лишь на месяц, и всё благодаря моему другу Владу.

Я сдал чемодан в аэропорту и не был вполне уверен, что положил в него всё необходимое. Я собирался пьяным. Начал мысленно перебирать вещи, которые точно забыл: книгу, адреса каких-то людей, что-то из предметов гигиены, одну куртку и один свитер. Когда приеду туда, где буду жить, точно обнаружится больше забытых вещей. Хотя мне было всё равно. Меня одолевало похмелье, когда я об этом думал, и вдруг краем уха услышал разговор двух девушек, сидевших передо мной. Они летели в Швейцарию. Как я понял, одна из них — певица, поет там в ресторанах, в которых собираются, как она сказала, «наши люди».

— Мне не хватает еще тыщ сорок франков, и тогда у меня всё будет: и дом, и гараж, и машина, и бассейн — всё у меня будет…

Мне ужасно хотелось спать, глаза закрывались, и я думал, как всё-таки хорошо, что такие неожиданные вещи случаются в жизни — если бы их не было, я б с ума сошел. Точно бы свихнулся. Прошлой ночью мы сидели с приятелями в кафане [1] на бульваре у площади и, как обычно, пили. Правда, в тот раз пили намного больше, чем обычно, у нас был повод: я уезжал, и они меня провожали; редко кто-либо из нас куда-то уезжал в то время, мы не были из тех, кто хотел уехать и у кого были деньги на дорогу, и потому мы пили до глубокой ночи. Один друг вылил ведро воды мне вслед, когда мы расставались, — «на дорожку» [2]. В самолете я вспоминал вчерашнюю попойку, и как раз в это время певица в кресле передо мной сказала: «Да ну блин, этот козел всё никак со своей женщиной не разведется…» Она рассказывала спутнице про какого-то мужчину.

Стюардесса принесла еду в пластиковом контейнере. Я попросил пива, но она ответила, что пива у них нет, только соки, вода в бутылках, чай и кофе. Я ей сказал, что мне очень хочется пива, что я готов за него заплатить. Мне правда очень хотелось пива, у меня было дикое похмелье, и пиво бы хорошо пошло. Мы говорили с ней по-английски. Она повторила, что пива у них нет. И добавила, что у них есть какие-то таблетки, если я боюсь летать. С похмелья я боялся вообще всего, и мне просто нужно было пиво, я ей так и сказал: мне не нужны никакие таблетки, поможет мне только пиво — но она только удивленно смотрела на меня. Сказала что-то на немецком, ушла и вернулась с коллегой, высоким усатым мужчиной, который, улыбаясь, вежливо спросил у меня по-английски, в чем проблема.

— Да нет, нет никаких проблем, просто я бы хотел выпить пива, — объяснил я.

— У нас есть белое вино, виски и водка в бутылочках, если нужно что-то алкогольное, но за это нужно заплатить, — сообщил он.

— Да я заплачу, и мне не нужен алкоголь, просто у меня сильное похмелье, я сейчас только пива и могу выпить, собственно, вот и всё, — честно сказал я ему.

Он засмеялся. Объяснил что-то на немецком стоящей рядом стюардессе, тогда и она засмеялась.

— Похмелье, значит. И мне пиво с похмелья хорошо идет. Могу вам организовать пару бутылок «Хайнекена», — сказал он.

— Если бы можно было три бутылки, было бы вообще отлично.

— Больше не надо? — спросил он меня тихо.

— Нет, точно, три бутылки будет достаточно, — заверил я.

— Всё будет в порядке, организуем... Хорошего вам полета, — сказал он и усмехнулся.

— Да, конечно, спасибо вам, — поблагодарил я.

Я получил три бутылки пива, заплатил за них, и вот тогда всё точно стало в порядке, тогда и стюардесса начала мне улыбаться. Одну бутылку я выпил сразу, потом поел еды из пластикового контейнера и начал потягивать пиво из второй. Меня отпустило. Самолет летел. Я смотрел на облака, погода была ясная. Спокойный был полет. Я выпил третью бутылку. И мы приземлились.

Пересадка в аэропорту Цюриха была недолгой. Я провел в зале ожидания минут двадцать, и думаю, что я единственный был там без мобильного телефона. Все были бизнесменами, ну или так выглядели, или просто решили убить время за телефонными звонками, я не знаю. Мне было скучно, поэтому я три раза ходил в уборную: первый раз справил нужду и еще два раза заходил умыться и выпить воды. Когда я в последний раз выходил из уборной, некоторые из этих деловых пассажиров посмотрели на меня. Никто не любит, когда кто-то ведет себя не как все, тем более в аэропорту. Наверное, не без причины: на ум сразу приходят террористы и бомбы, ну и еще люди, которые просто боятся летать. А я ведь со скуки ходил в туалет, всего три раза, это ведь не много. Вскоре я зашел в самолет, самолет взлетел, я выпил бутылку минеральной воды — и мы сели в аэропорту Мальпенса, рядом с Миланом. Это был очень короткий полет. Я получил багаж, без проблем прошел паспортный контроль и таможню, достаточно было показать приглашение от фонда, и никаких вопросов не оставалось. Это же фонд Рокфеллера — конечно я спокойно прошел. Потом я увидел человека, держащего табличку с надписью «Центр Белладжо». И ниже крупными буквами мои имя и фамилия. Я махнул ему, он подошел и наклонился, чтобы взять мою сумку.

— Всё в порядке, я могу сам, — сказал я ему.

— Нет-нет, это моя работа! — воскликнул он.

— Да правда, сумка не тяжелая, это не проблема.

— Нет, извините, это моя работа.

Я сдался. Он подхватил мою сумку и перекинул через плечо. Показал мне, куда идти. Первый раз в жизни я шел за человеком, который нес мои вещи, и ощущал себя, с одной стороны, глупо, а с другой — каким-то важным господином. То есть прямо очень-очень глупо. Но всё-таки идти за ним было не так ужасно, как когда мы вдвоем как будто играли в какую-то игру, вырывая друг у друга сумку. Поэтому ладно уж. Дошли с ним до микроавтобуса, передо мной открыли дверь, и я устроился внутри. Сиденье было как в самолете. Удобно. Мы ехали около полутора часов, уже стемнело, был очень густой туман, накрапывал дождь, и ничего не было видно, кроме других автомобилей и огней фар. Несколько раз я чуть не уснул и уже на пороге сна ловил на себе взгляд водителя в зеркало заднего вида. Думаю, ему казалось странным то, как я себя вел, ну или просто так выглядело, потому что я начинал клевать носом, когда засыпал. Может, он ожидал увидеть в аэропорту кого-то другого, кто выглядел бы по-другому, кого-то постарше. В дороге мы с ним не разговаривали, и, только когда доехали, он сказал:

— Ну вот и Белладжо.

— Здесь красиво, красивое место, — сказал я.

В сущности, эти мои слова ничего не значили, я просто должен был сказать так в ответ, смысла в этом не было, потому что мне всё равно ничего не было видно. Да и во всём нашем разговоре не было смысла. Было темно. Большой темный холм, крыши домов, уличные фонари в дымке, вдали угадывалась темная вода озера Комо. Ночь, людей не было. Мы доехали до подножия того холма, проехали через огромные кованые ворота, которые сразу же закрылись за нами, и свернули к большому дому, на нем было написано «Вилла Маранезе». Там меня ждала госпожа Белла, как она мне представилась, — маленькая пожилая женщина с короткими волосами, хозяйка виллы и всего этого холма. Мы обменялись приветствиями. Она показала мне рабочий кабинет и первый этаж, после мы поднялись наверх в апартаменты, которые весь следующий месяц принадлежали мне. Потом она пригласила меня на ужин в главное здание, на виллу Сербеллони. Объяснила мне, как лучше до нее добраться, и ушла. Это не заняло много времени. Я оставил вещи в комнате. Спальня была полностью белой, в ней всё было белым: и кровать, и шкаф, и кресла, и стены. Красиво. Пахло лавандой. Или чаем с мятой. Нельзя сказать точно. Я переоделся и пошел на главную виллу Сербеллони. Там мне принесли обед — бифштекс и рис с морковью, я выпил несколько бокалов красного вина, а затем несколько стаканов минеральной воды. У меня был свой официант. Он мне сказал, что торопиться не надо, и тогда я попросил еще вина. Он налил и объяснил, в какое время обычно накрывают обед, хотя заметил, что я скоро сам всё пойму и ничья помощь мне не будет нужна. Мы попрощались, и я вернулся в свой номер.

Я был рад, что не забыл-таки дома свой маленький радиоприемник. Пошел в ванную, поймал радиоволну с хорошей музыкой, включил горячую воду и лег в нее. Вытянулся в глубокой ванне. Когда вода набралась, я погрузился в нее с головой. Поскольку я часто не знал, что буду делать по жизни, я сказал себе: вот сейчас и увидим, каково это — жить на вилле Маранезе на озере Комо.

Приняв ванну, я завалился на огромную двуспальную кровать, начал перебирать станции на приемнике и поймал какую-то хорватскую радиостанцию. Там объявили, что белградский «Партизан» выиграл в баскетбол у загребского «Загреба», что меня нисколько не трогало, за исключением того, что мне наконец было понятно каждое слово. Это был мой язык. Даже после всех войн [3] я понимал каждое слово, не могло здесь ничего измениться… Я тихо слушал неизвестных ведущих и хорватскую музыку и уснул.

Странное дело с этими маленькими радиоприемниками: когда кладешь такой на грудь или рядом с ухом, создается впечатление, будто тебе что-то нашептывают, не важно, на каком языке. И ты засыпаешь.

Спал я долго, до десяти часов. Я очень устал от того похмельного дня, от дороги и разоспался. События происходили так стремительно, теперь я был трезв, и всё вокруг было новым. Всё было другим. И пахло по-другому. И было так чисто. Я услышал, как кто-то открывает дверь ключом. Вошла горничная, спросила, есть ли кто внутри. Я быстро повернулся на бок и закрыл глаза, сделал вид, что сплю. Она тихо вышла. Завтрак был до девяти часов, и я решил, что точно не буду просыпаться к завтраку весь месяц, поскольку тут были все условия, чтобы не вставать рано. Я спустился в рабочий кабинет, сделал себе кофе и сел за стол. Открыл окно и посмотрел на большое синее озеро, на огромный зеленый парк виллы Сербеллони и на белые вершины сизых гор в густых темных облаках за ним. Очень красочно. Воздух влажен, спокойно и тихо. Я сделал приемник погромче, поймал итальянскую музыкальную станцию и продолжил пить кофе.

Мне вдруг всё вокруг показалось необычным и смешным: я сидел в студии, как называли эту рабочую комнату, на первом этаже итальянской виллы. У меня были компьютер, принтер, маленькая библиотека, в основном с энциклопедиями, хотя были тут и другие книги; у меня были кофемашина, холодильник с соками и минералкой и полная ваза свежих фруктов. Я включил компьютер и стал вспоминать, как управляться с этим устройством. Я научился печатать на клавиатуре несколько лет назад, но продолжал пользоваться печатной машинкой, а чаще всего писал от руки — шариковой или перьевой ручкой. Дело привычки, но и вопрос денег тоже: я никогда не мог заработать писательством ни на компьютер, ни на другие вещи, которые были мне важны в жизни. Всё, что заработал писательством, когда получилась какая-то серьезная сумма, я потратил на два путешествия: один раз по греческим островам и по Афинам и Пирею, а в другой раз мы с моим хорошим другом скитались по Андалусии. Тогда мне это было важнее компьютера. Только воспоминания и остались в результате писательства. Короткие рассказы мне больше нравилось писать перьевой или обычной ручкой либо печатать на машинке — для газетных полос — и так зарабатывать квартплату, а когда после оплаты квартиры что-то оставалось, мог куда-нибудь съездить. Это мне было больше по душе. И сейчас всё вокруг казалось нелепым и немного бессмысленным. Я задолжал квартплату за прошлый месяц — я снимал однушку в Белграде; когда шел дождь, там капало с потолка. Может быть, как раз сейчас в Белграде льет, подумал я, и, может быть, мою квартирку затопило, потому что некому ставить тазы и кастрюли под те места, откуда капает. Хотя по большому счету мне было наплевать. Квартира не моя, и ничего ценного в ней нет. Были у меня еще кое-какие долги, не бог весть какие, но всё равно долги. Думая об этом, в окно виллы я наблюдал, как две вороны летят над парком, над низкими озерными берегами, кипарисами и оливковыми деревьями. А прямо здесь, под моим окном, росло апельсиновое дерево. В зеленой листве виднелись яркие апельсины. Я был так далек от всего.

В тот день я впервые пошел на обед на виллу Сербеллони. Со мной за столом сидели господин Менюдий Винтер, профессор композиции на музыкальном факультете Университета Брендис в Америке, и госпожа Яркин Кирскиллова, профессор литературы в Киргизии и вместе с тем приглашенный профессор в Римском университете, которая, как она мне сама сказала, ныне работала над сравнительным исследованием романа двадцатого века. Я побрился, надел свой единственный пиджак, причесался и сидел теперь за большим круглым столом. Когда я сказал, что я из Сербии, профессор из Киргизии рассказала, что с тех пор, как она приехала в Белладжо, каждое утро ей кажется сказкой и в голову закрадывается робкая мысль: что вообще она здесь делает. Тогда я ей признался, что ко мне сегодня утром закралась та же мысль и наверняка это ощущение будет меня преследовать по утрам весь ближайший месяц. Профессор Менюдий, очевидно разговорчивый человек, сказал, что в любом случае это прекрасное место и для отдыха, и для работы. Мне же идея работать в таком месте казалась совершенно немыслимой. Потом он рассказал несколько шуток, но мне ни одна не показалась смешной, ну или я просто их не понял, потому что говорил он слишком быстро для моего уровня английского. Я выпил бокал белого вина и вышел наружу закурить сигарету. Внутри курить было нельзя. Впрочем, это был хороший повод избежать общения в общей зале, где пили чай и кофе.

Несмотря на то что было влажно и прохладно, я прошелся по округе, по узким дорожкам через рощу поднялся к вершине холма, где была башня, оставшаяся от старой крепости над Белладжо. Конечно, я в какой-то момент потерялся, точнее начал ходить по кругу и два раза вышел на одно и то же место, к фонтану. И поскольку потеря ориентации в пространстве — это признак усталости, я вернулся на виллу, спустился в кабинет-студию, заварил чай и обнаружил на столе газету International Herald Tribune. Мне здесь даже свежую прессу приносили. Французский футбольный клуб «Лион» победил белградскую «Црвену звезду» со счетом 3:2, а в Косово снова погибли мирные люди [4]. Я отложил газету и сел за стол. Читать эти новости не хотелось. И раз так, наверное мне нужно было поработать, но работать в таком месте было невозможно. Я задремал: усталость с дороги никуда не делась. Я слишком долго не был в таком мирном, в таком тихом месте. Проспал я до вечера.

В полвосьмого пошел на ужин. Нужно было прийти в галстуке, так мне сказали. Я извинился, сказал, что не ношу галстук. У меня был с собой только один, желтый с красными точками, очень экстравагантный, его мне подарил приятель по прозвищу Заточка как раз для таких случаев — той ночью, когда меня провожали в дорогу. Я не надел этот галстук: он был слишком броский на мой вкус, но для пущей пристойности я застегнул рубашку на все пуговицы. Я выпил один двойной бурбон до ужина, потом еще один, а когда захотел взять третий, официант забрал у меня стакан и вежливо сказал, что мне уже стоило бы сесть за общий стол в большой обеденной зале, потому что сейчас начнут подавать ужин. Я ему сказал «ладно» на английском, но испугался, что может возникнуть проблема с выпивкой. С этим официантом я познакомился еще в первый вечер, когда только приехал. Он мне рассказал, что у него жена венгерка и что однажды они были в Белграде и им там очень понравилось. Он был обязан быть со мной вежливым. За время ужина я сам несколько раз налил себе вино, а он только доливал — отличное красное вино, тосканское — и посмеивался. Потом я ему объяснил, что хорошее вино — одна из тех многочисленных вещей, которых нет у нас в Белграде, и тем самым дал ему понять, что вино — моя слабость и что ему не надо экономить, когда дело касается меня. Официант только кивнул — понял меня — и улыбнулся. Во время ужина один тип из Ганы — чернокожий, конечно, — рассказал, что изучает малярию, и начал объяснять, почему в некоторых африканских странах не получается бороться с распространением инфекции. Я не всё понял, да и слушал не очень внимательно. Малярия. Здесь я точно бесполезен, подумал я. А еще один мужчина глядел на меня через стол. Смотрел, как я пью вино бокал за бокалом. Это был какой-то старый профессор из Университета Торонто, мы познакомились перед ужином, и я сразу забыл, какая у него фамилия, хотя запомнил, что он проводил какое-то исследование об Испании с шестнадцатого по восемнадцатый век. Так он мне сказал. Хороший человек, может он просто никогда не видел, чтобы кто-то пил за вечер больше одного бокала вина. Когда я доел и допил, мне нужно было выйти покурить. Тут я понял, что из двадцати гостей на вилле я единственный курю. Никогда и нигде я не был так непохож на остальных, а ведь всё, что я делал, мне казалось вполне обычным: курить, пить вино бокал за бокалом, а уж носить пиджак без галстука и вовсе было для меня чем-то абсолютно нормальным. А курю я тут один. Надо же, вот так вот. Незнакомый пожилой господин, проходя мимо по саду, спросил, не холодно ли мне снаружи, и, когда я ему сказал, что я тут только чтобы выкурить сигарету, он громко засмеялся. Поскольку я курил с шестнадцати лет и еще ни разу не пробовал бросить, мне было вообще не смешно. А ему было прямо очень из-за того, что кто-то стоит на холоде из-за сигареты. И это нормально, подумал я. Кто-то в этом не видит смысла, но для меня смысл есть. Много смысла, особенно в таких местах, как этот Рокфеллеров сад. Затем я вернулся в помещение, зашел в салон, где все стояли и чего-то ждали. В уголке я увидел маленький стол на колесиках с бутылками. Я взял бутылку коньяка и налил в стакан. Потом взял и бутылку, и стакан и выпил, пока разглядывал картины, мебель и людей. Даже немного пообщался с некоторыми из них.

А после, уже у себя, я крутил ручки радиоприемника и поймал «Голос Америки» на сербском языке. И услышал, что тираж ежедневной газеты Danas, где я публиковал рассказы и статьи с момента ее основания, напечатанный в Черногории из-за нового, как раз в то время принятого фашистского закона об информации, арестовали на границе с Сербией [5]. Потом пошли помехи, и я не услышал, что еще с ним случилось. Наверное, мне придется искать новую работу, когда я вернусь в Белград. Может статься, работу я мог бы найти и здесь. Я подумал, что мог бы собирать листья в парке, это была бы замечател