Глава 2. «Ледяной»
Кабинет 312 был пугающе пустым. Никаких фотографий, ни одной кружки, даже календарь висел прошлогодний — с видом на Петергоф. За столом сидел мужчина лет сорока пяти, хотя выглядел на все шестьдесят. Седые виски, глубокие морщины вокруг губ, глаза цвета промокшего бетона.
Юрий Терехов даже не поднял головы, когда Саша вошла.
— Чайник, — сказал он, указав на электроплитку. — Вода в графине. Кружку помой.
Она растерялась.
— Я следователь Савельева. Меня прикрепили к вам по делу «энергетика».
— Я не просил. — Он открыл папку. — Умеешь читать протоколы вскрытия?
— Да.
— Соврешь — выкину из кабинета.
— Не совру.
Терехов наконец поднял на нее взгляд. Изучал долго, как дефектоскоп — сварной шов. Она выдержала. Только побелела слегка.
— Садись, — бросил он. — И смотри.
Он разложил на столе три фотографии. На каждой был изображен один и тот же элемент интерьера: старый электросчетчик, а под ним — тело. Женщина, мужчина, снова женщина. У всех были странные раны — не ножевые, не пулевые. Аккуратные, почти хирургические проколы в области шеи и запястий.
— Он их обесточивает, — сказал Терехов сухо. — Как лампочки. Сначала щелкает тумблером. Потом делает свое дело. Потом включает свет обратно.
— Но зачем? «Ритуал?» — спросила Саша.
— Не знаю. И мне плевать на «зачем». Меня волнует «кто». И его маршрут. Третья жертва — Заневский проспект, дом 18. Первая — на Малой Охте. Вторая — Приморская, старая застройка. Найди закономерность.
— Это районы с ветхими сетями, — сказала Александра, даже не задумываясь. — Где «ЛенЭнерго» постоянно проводит плановые проверки. Он маскируется под их график. Нужно запросить списки сотрудников, выезжавших на эти адреса…
— Гениально, — перебил Терехов. Голос его не стал теплее. — Только эти списки уже запросил я. Три дня назад. И знаешь, что мне сказали? «Ваш абонент выключен». Бумаги исчезли. Кто-то в «ЛенЭнерго» либо крышует нашего друга, либо боится так, что готов сжечь архив.
Он встал, подошел к заляпанному окну. За стеклом — Ленинград. Адмиралтейская игла, троллейбусы с рогами, вывеска «Мороженое» советскими буквами. И по Невскому едет Tesla — новенькая, бесшумная. Антуражный разрыв.
— Знаешь, Савельева, что самое страшное в нашем городе? — спросил он, не оборачиваясь.
— Что?
— Что он не меняется. И люди в нем — тоже. Мы ловили маньяков в семидесятых. Ловим сейчас. А через пятьдесят лет кто-то вроде тебя будет сидеть на этом стуле и смотреть на такие же фотографии. Потому что тьма — она не из девяностых. Она из нас.
Александра промолчала. Внутри нее что-то щелкнуло — как тот самый тумблер в коридорах жертв.
— Я не боюсь, Юрий Сергеевич, — сказала она наконец.
— Зря, — ответил Терехов. — Бояться — это единственное, что отличает живого от трупа. А теперь поехали. Надо потрясти одного электрика, который слишком много знает.
Он накинул старый плащ — выцветший, но дорогой, похоже, еще восьмидесятых годов. И вышел, не дожидаясь, пойдет ли она за ним.
Александра пошла.
