Оглавление

А и Б сидели на трубе

Один эпизод из «Волны». Поскольку ниже — всего-то один эпизод, то для того, чтобы все понять, иногда придется читать сноски.

— Антон Васильевич, — сказала Вика, передавая Антону конверт с оплатой за урок. — Мне… мне… неудобно вас просить… Но…

— Что случилось? — машинально отозвался Антон.

Он забрал конверт, положил на стол и начал собирать с него учебники, ручки, бумажки и пособия. По расписанию Вика на сегодня была последней ученицей. Специально для своих репетиторских дел Антон арендовал комнатку в местном маленьком бизнес-центре. Ходить по домам, переобуваться в гостевые тапочки, вдыхать запахи чужих квартир он терпеть не мог. И у себя в гостях учеников принимать не хотел. Это же его дом — именно дом, а не проходной двор. В конце концов, зарабатывает он неплохо, может себе позволить и аренду рабочего места. Это удобно.

— Вы можете меня проводить? Мне недалеко, в соседний дом, к Марине, а я боюсь… — тихо, через силу, попросила Вика. Видно было, что выговорить слова стоят ей огромных усилий.

Антон замер со стопкой в руках.

— Опять игрушки? — догадался он.

— Да, — облегченно произнесла ученица. — Вы не подумайте, у меня есть амулеты, и я знаю, что игрушки на людей не нападают… — отвернулась и глухо буркнула:

— Но я все равно боюсь. Не знаю, чего. Да ваще, я как подумаю об этом обо всем, меня просто трясет.

Вика была очень старательной, очень упертой ученицей и очень гордой девицей. В таком Антон за годы репетиторства уж научился разбираться — сколько через его занятия разных подростков прошло. И если даже кремень Вика нашла в себе силы сказать, что боится, то есть призналась в своей слабости, значит, дело действительно швах.

— Не вопрос, — ответил Антон. Посмотрел в стену, подумал и добавил:

— Что-то обострилось в последнее время с этими игрушками. То там, то сям… Надо амулетов купить, что ли. Вик, у вас кто-то есть?

— Да, — ответила все прекрасно соображавшая ученица. — Собака у нас. Колли.

— Ого, — уважительно ответил Антон. — Ну, у вас большое животное. На него целая толпа напасть должна, что-то мелкое не справится.

— Так они уже начали толпой нападать, — грустно ответила Вика. — Посмотрите в сети, вчера в шестом микрорайоне они немецкую овчарку… — она запнулась, подбирая слово, — высосали. С ней мальчик гулял, они из-за угла напали. Мальчик говорит, в секунду облепили ее, он даже крикнуть не успел, раз — и собака уже не дышала. А эти с нее слезли и врассыпную, только их и видели… Ни одну не поймали. Да вы посмотрите сами, сейчас найду… — ученица достала телефон (защищенный от аномальных воздействий, «Химера», хоть и не последней модели, — отметил Антон) и начала торопливо искать видео.

Антон задумался. Бешеные игрушки начали сбиваться в стаи. Такого никто не ожидал.

Когда все началось, людям — и Антону в том числе — казалось, что нападения взбесившихся пупсов и зайчиков — лишь очередной эпизод., который подкидывает Аномалия. Случайность, про которую забудут через пару месяцев. Но вот уж нет.

«Я был когда-то странной…»

Бешенство игрушек накрыло город всерьез и надолго. А начиналось все так оптимистично и вообще невинно — с благоустройства дворов. В городе объявили конкурс на самый красивый двор, мэрия с какого-то перепуга расщедрилась на действительно ценные призы, а не набор прошлогодних календарей и органайзеров, и даже вбухала кой-какие средства в пиар мероприятия. Сработало: заявки на конкурс начали подавать все кому не лень.

Но, поскольку денег у народа не то что а благоустройство, а даже и на пожрать не всегда имелось (зато энтузиазма было хоть завались), понеслось: члены жюри этого конкурса вынуждены были день за днем созерцать непреходящий парад колхозных клумб из старых покрышек, «архитектурные формы» в виде выкрашенных масляной краской лебедей из тех же самых покрышек и разнообразный «декор» из пластиковых бутылок и всего, что в избытке валялось на помойках. А вместо того чтобы высаживать во дворах цветы да кустарники (а зачем? Им же время надо, чтобы вырасти, а конкурс уже через месяц все. Да вдобавок цветы еще и денег стоят) ушлые граждане придумали облагораживать дворы бэушными мягкими игрушками.

И потащил народ во двор все игрушки, что дома были негожи — чебурашек, крокодильчиков, мишек, обезьянок и прочее зверье. Кто-то разорялся на вышедших в тираж кукол, кто-то — на машинки. И ничего, что игрушки потрепаны и немножко сломаны, для благоустройства это самое то. Первое место наше будет! Не двор, а прям выставка из «Детского мира», услада для глаз! Благоустроителям — призы, а деткам — радостно!

Сколько еще времени после окончания конкурса членов его жюри тянуло блевать при виде покрышек и детских игрушек, доподлинно неизвестно, но, к счастью, конкурс завершился.

А покрышки и игрушки остались. И если первым все уже было хоть бы хны, то последним капитально не повезло. Их выжигало летним солнцем, поливало ливнями, било градом, зимой — заметало снегом; на них летела грязь из-под колес проезжающих мимо машин; о них спотыкались и их материли алкоголики, «чисто случайно» заползавшие в «благоустроенный» палисадник; их драли собачки; ими играли в футбол и другие групповые игры; на них мочились и алкоголики, и собачки, и игроки, и просто случайные прохожие, — всего-то через пару месяцев любой дворовый игрушечный пантеон однозначно представлял собой «чрезвычайно жалкое зрелище».

Выносить все это великолепие на помойку жильцам было лень, и останки игрушек продолжали догнивать во дворах.

До тех пор, пока в какой-то из них не поселилась Аномалия. Эта игрушка ожила и начала хаотично шататься возле дома, приставая к детям, взрослым, старикам, беременным женщинам и даже автомобилям и велосипедам. Сначала на это не обращали внимания и даже посмеивались, но вскоре выяснилось, что игрушечное оживление заразно. Однажды утром по двору пятиэтажного дома гуляла вся игрушечная команда, представители которой еще вчера смирно сидели/лежали/висели в палисадниках.

Глядя на этот перформанс, народ задумался и набрал телефон местного анотдела[1]. Аномальщики приехали, посмотрели на фланирующую по двору убогую братию, развернулись и уехали обратно. «А что, — сказали они возмущенной общественности. — Они же мирные. Вот если бы они нападали на кого, тогда да. Звоните, пишите, приезжайте. Сейчас же получите твердое наше «нет».

Зря они это сказали, ибо получилось пророчество. Не дождавшийся от официальных лиц помощи народ начал вершить над игрушками самосуд. После нескольких растерзанных зайчиков-белочек-чебурашек игрушки смекнули, что им здесь не рады, и начали прятаться от людей. Тем временем игрушечная зараза распространялась как чума: всего-то за пару недель ожили все игрушки — жертвы дворового благоустройства.

Хиханьки и хаханьки окончательно закончились, когда жильцы прямо возле подъездной лавки обнаружили труп мелкой собачки, на котором восседала пара «живых» игрушек. При виде людей фигурки резво соскочили с собачки и скрылись. За этой собачкой последовала еще одна, потом еще и еще; затем в ход пошли кошки и котята; игрушки набрасывались даже на голубей и ворон.

Никто до сих пор так не понял, как конкретно игрушки убивали животных и почему они это делали. Пока сошлись на том, что игрушки как-то высасывают (или выпивают) из жертв жизненную энергию. Чем больше животное, тем больше должна быть игрушка. Или, в свою очередь, самих игрушек должно быть много.

*****

Тем временем Вика нашла видео и протянула репетитору телефон. Антон посмотрел — камера кое-как пробиралась сквозь причитающую и галдящую группу людей, добралась до лежащей на асфальте с виду неживой собаки, сняла зареванного ребенка рядом с ней. Мальчик в красной ветровке сквозь слезы лепетал что-то вроде: «Они… Они выпрыгнули… Накинулись на Альму… Она скулить стала, они ее облепили всю… Облепили и сразу убежали, а я смотрю — она мертвая уже лежит…» — и зарыдал.

Потом кто-то закричал: «Хватит тут снимать, над людским горем глумиться! Убери телефон», — и изображение уехало вниз, а съемка прервалась.

— Мда… А амулет на собаке был? — поинтересовался Антон, возвращая телефон хозяйке. — Который защищает от аномального воздействия?

— Вроде бы нет, но точно не знаю, — задумалась девочка.

— Плохо, — безапелляционно припечатал Антон. — Когда люди жалеют деньги н самое необходимое. Это же прописная истина. Как… Ну прямо как «Волга впадает в Каспийское море», как… — он замолчал, пытаясь подобрать сравнение.

Ещё одно сравнение в виде прописной истины не подбиралось. В голове вертелось только неуместное здесь «А и Б сидели на трубе. А упало, Б пропало…». Глупо.

— Ну, все уже случилось, так что зачем людей осуждать, — вдруг каким то-старушечьим тоном произнесла ученица. — Им и так уже плохо. Они наверное, и сами об этом жалеют.

— Но все равно нужно сделать выводы, — не унимался Антон. — Не дураки же мы, чтобы учиться на своем опыте. Вокруг предостаточно чужого.

— Я сделала выводы, — твердо ответила Вика. — Попрошу папу амулет для Шелли купить. Так вы меня сейчас проводите? От Марины меня папа заберет, но он пока на работе…

— Обязательно, — ответил Антон. Положил конверт в сумку, застегнул ее и вслед за Викой вышел из комнатушки.

Проводил ученицу (всего-то пять минут до квартиры в соседнем доме), постоянно озираясь по сторонам и выглядывая, не притаилось за углами, в кустах и под лестницами спятившая игрушка.

*****

К счастью, проводы обошлись без эксцессов. Антон сел в машину, старый Фольксваген Пассат еще доволновой[2] сборки (и все равно, что она старая и абсолютно немодная, без аномальных опций наподобие изменения цвета кузова по желанию, А-улучшенной[3] подвески и А-системы «Нет жертвам ДТП». Нет, ну последнее — штука в глобальном плане неплохая, он образует вокруг машины как бы непробиваемый кокон, который сохраняет авто и пассажиров, что бы вокруг ни происходило. Даже под фуру можно спокойно с такой системой на «Оке» заехать и остаться живым и невредимым.

Но и стоила такая опция примерно как половина автомобиля. Нет, нет, если следить за машиной и водить ее без дури в голове, она отлично будет тебе служить. И никаких ДТП. Перестраховка — это хорошо, но есть и более выгодные инвестиции. Например, недвижимость.

Так что по пути домой Антон заехал в свою вторую строящуюся квартиру, которую купил недавно в ипотеку (но совсем недорого, и платить осталось всего год, он всегда умудрялся гасить долг досрочно), хотел было зайти посмотреть на новую инвестицию изнутри, но остановился во дворе.

Рабочие таскали в подъезд мешки с плиточным клеем. Все бы ничего, но этот клей был аномально улучшен. А ведь в рекламе у застройщика подчеркивалось, что никаких аномальных технологий при строительстве использоваться не будет. Но вот он, здесь — клей, и точно с какими-то аномальными добавками, судя по кмаркировке мешках. Так может быть, они и в бетон, из которого заливали дом, какую-то аномальную труху сыпали? Чтобы он более… ну, бетонистым выглядел? И через несколько лет заряженная в него А-энергия иссякнет, и как начнет все сыпаться, с фундамента по девятый этажи…

Антон подумал-подумал, глядя на рабочих, резко развернулся и зашагал к вагончику офиса продаж.

— Все правильно, — легко ответил ему молодой зевающий менеджер. Время было уже позднее. — Технологий — никаких аномальных, а вот с материалами — да, допускается. Но! Не более 10 процентов от общего объема строительных материалов, и только те, что рекомендованы к использованию МАРАЗом[4]. И в договоре об этом все есть, а как же. Все прописано.

Антон тяжело молчал, соображая.

Менеджер забеспокоился:

— Да лучше б наоборот было! — слегка заискивающим тоном начал убеждать он. — Лучше б технологии! Ну, грузы поднимать аномала позвали бы. Так дешевле вышло бы. А то техника, грузчики, приспособы всякие… Народу много, все бегают, а тут один аномал-мувер стоит и просто взглядом все поднимает и опускает.

— Но ведь это все равно обман, — наконец задумчиво сказал Антон. — Это ж не буханка хлеба, а это… капитальная такая штука — жилье. На десятилетия.

— Так в договоре, — пожал плечами менеджер. Еще раз слегка опасливо посмотрел на мрачнеющего посетителя (на вид тот хлипким не казался, наоборот — высокий такой мужик. Ну и что, что худой, так может, сильный, — короче, если в морду заедет, то мало не покажется) и попытался его утешить:

— Вы не волнуйтесь, в капитальных конструкциях А-материалы не используют. Только в отделке. А ее ж все равно обновлять через несколько лет надо. За это время-то и обычные все краски-шмаски уже облетят, не то что эти аномальные выдохнутся…

— Вот что, — произнес Антон, поднимаясь и бесцеремонно перебивая этого разговорчивого Васю, — Что-то не припомню, что в договоре вообще про эти материалы написано. Я посмотрю на днях и…

И осекся, посмотрев на стол менеджера. В середине стола, рядом со стаканчиком с карандашам и ручками, спокойно и уютно расположилась небольшая игрушечная фигурка ленивца.

— Не боитесь? — спросил Антон, кивая на игрушку.

— Чего? — не понял менеджер. Проследил за взглядом Антона, понял:

— А-а, вы про этих… Про игрушки. Что сбесится?

— Да, про них, — кивнул Антон, не сводя взгляда с ленивца. Чем больше он на него смотрел, тем меньше тот ему нравился. — Говорят, недавно собаку… замочили. Большую. Овчарку, что ли. В стаю сбились — и все. Нет собаки. Всю энергию из нее выпили.

Менеджер внезапно расхохотался.

— Да сказки все это! — сказал он, отсмеявшись. Поймал взгляд Антона и пояснил:

— Не верю я в это. Людям делать нечего, не работают, наверное, — он приосанился и с гордостью посмотрел на свой рабочий стол. — Вот и выдумывают всякую муть. Ну, может, пара игрушек у кого-то и съехала, но это стопудово зацепило чем-нибудь остаточным, так им только этого и надо. Взяли и начали вопить: «Все пропало, мы все умрем!»

— Видео ж есть, — протянул Антон недоверчиво. Слова собеседника его нисколько не успокоили, а наоборот, почему-то еще больше заставили насторожиться.

Менеджер пренебрежительно махнул рукой:

— Ай, да какое видео. У меня знакомый аномал есть, он А-программированием занимается, так он вам таких видосов штук десять настрогает, только деньги плати. Сказки это все, точно вам говорю, Сказки. А запустили всю телегу эти, кто амулеты производит. Что-то у них спад продаж пошел, наверное. Вот и решили спрос так поднять…

Антон еще раз глянул на ленивца.

Менеджер схватил игрушку, любовно помял в руках — ленивец запищал, Антон вздрогнул, — и интимно сообщил:

— А этого кента мне девушка подарила. Это ты, говорит, на работе… Такой же ленивый, как он.

«Ленивец — это не менеджер, это я», — подумал вдруг Антон. — Сижу тут, лясы точу. А дома меня ждут. И игрушки все эти тоже… ждут. Жертвы».

И, не растрачивая время на прощание, резко бросился к машине. Хоть бы А-лавки еще работали. Иначе сегодня он не уснет.

Амулеты, защищающие от аномального проникновения в жилище, он действительно купил в тот же вечер. Сам-то сделать не мог: жаль, но аномалом не являлся. Заехал в открытую пока еще А-лавку, присмотрелся, даже поговорил с продавцом. Мощную штуку, накрывающую всю квартиру, решил не брать. Дорого — раз, да и эффективнее будет взять несколько маленьких и разместить в разные места, точечно. А вдруг радиуса действия большого не хватит на какой-нибудь уголок, не достанет защита. Через это незащищенное место игрушки вполне могут проникнуть. Понятно, что крупная вряд ли пролезет, но — бешеные птички какие-нибудь. Мелкие машинки. Вертолетики, мать их, роботы, заводные мини-терминаторы или чем там сегодня играют современные дети. Да даже вот такие фигурки, как у менеджера на столе. Они же мягкие — вывернутся, скрутятся, ужмутся и в любую щель и так заползут. Как же хорошо, что в его квартире ничего, даже отдаленно напоминающего детские игрушки, не имелось.

 *Анотдел (он же А-отдел) — подразделение в системе МВД, занимающееся исключительно преступлениями, связанными с Аномалией.

 «Доволновой» означает, что события происходили еще до Первой Волны, то есть до появления Аномалии. Тогда все жили точно так же, как и обычно. Безо всяких сверхъественных штучек.

 Если вы видите перед чем-то приставку А-, то однозначно этот предмет или явление является аномально улучшенным либо напрямую связанным с Аномалией.

 МАРАЗ — Министерство аномального развития. Контролирует (есть мнение, что только делает вид, что контролирует) использование Аномалии в быту. Что-то наподобие потребнадзора.

Кто вы такие? Я вас не знаю!

Своих детей у Анона не было, и он уже не надеялся, что когда-нибудь они появятся. Последняя постоянно живущая у него женщина исчезла отсюда — сколько? — уже года полтора назад. А ведь ему уже скоро сорок. У него есть хорошее (наверное) образование, приличный заработок, в конце концов, две квартиры, и, может быть, в ближайшие пару лет удастся купить и третью. Можно недвижку сдавать и жить припеваючи, особенно на пенсии.

С женщиной, точнее, девушкой, вообще получилось как-то странно: долгое время Антон гадал, для чего та, последняя, у него так долго жила. Ведь большую часть времени Ирочка спала, а когда не спала, то утыкалась в телефон или планшет и часами смотрела чужие фотографии и видеоролики в Pics[1]. Иногда выходила из дома на учебу — она пятый или шестой год училась в каком-то заведении — вроде бы на дизайнера по интерьерам, а может, и на стилиста — Антон не вникал; и то бросала курс, то восстанавливалась. Аномальных способностей у нее, как и у Антона, никаких не имелось. Антон иногда подозревал, что и каких-то обычных способностей — к учебе, например, или к творчеству — тоже.

Сама Ира говорила, что работать ей еще рано, потому что она «ещё не нашла себя» и сейчас находится «в активном поиске». Антон из всего этого поиска видел только непонятный ему серфинг по смешным видосам, но не вмешивался. Мало ли как люди себя находят. Может, и это тоже способ. Ему ведь искать себя было некогда, потому что работал практически без выходных, а другой какой-то жизни просто не знал. Родители тоже вкалывали до пенсии на двух работах минимум. Потом отец умер, а мать от скуки продолжала вкалывать в своей поликлинике. Но уже вроде бы на полставки — здоровье не позволяло.

Хотя… когда у сожительницы было хорошее настроение, она даже что-то готовила и квартиру убирала. Показывала Антону видеоролики, над которыми сама и смеялась. Но в основном проводила время дома в пассивном состоянии. При этом что-то жевала, ожидаемо толстела, после чего мужественно принимала решение сесть на диету, и повторялось все, как вновь — ночь, холодильник, весы и депрессия. В такие моменты в сторону Антона летели шпильки: «Ты постоянно на своей работе, со своими учениками, с утра до ночи; ты меня никуда не водишь, ты вообще перестал мне уделять внимание!»

Сначала Антон, судорожно размышлявший, как успеть приготовить ужин и когда ж ему найти время на уборку санузла, если два дня подряд ученики идут сплошным потоком (а может, все-таки нанять домработницу?), даже откликался на эти тычки и что-то Ирочке обещал. Но постепенно перестал обращать на ее выходки внимание. Ну да, ты попробуй заработай за несколько лет на две квартиры, высиживая в уютном домашнем кресле и жалуясь на жизнь.

Нет, Антон пахал как черт; начав давным-давно работать по специальности, инженером, он обнаружил, что денег ему не хватает не то что на достойную жизнь, но и на пропитание. Стал подтягивать по физике и математике выпускников школ — детей знакомых и коллег; те повадились приводить за собой друзей и одноклассников, так что дипломированный инженер постепенно перешел на основной службе на полставки, а через год вообще бросил инженерство и полностью забурился в репетиторство. Не пожалел.

На школьных и вузовских экзаменах полностью блокировались все проявления Аномалии, и ученики, рискнувшие с аномальной помощью загрузить себе в головы ответы на экзаменационные вопросы, рисковали получить черную метку пожизненно.

Черной меткой здесь выступал категорический запрет на обучение в любых институтах и университетах, а в случае со школой — справка о наличии только начального образования, и никакого аттестата. О какой-то карьере с такой справкой можно было смело забывать навсегда. Поэтому сдать хорошо выпускные экзамены или поступить в универ можно было только самому, только работая своей головой.

Ну, или за большие деньги, конечно же. Но не у всех же такие деньги были. Антон же имел репутацию очень хорошего репетитора с немаленькими, но все же приемлемыми расценками, и к нему выстраивалась очередь: так выходило и дешевле, и надёжнее.

*****

В общем, не получалось Ирочке много внимания уделять. Может, и зря, думал Антон, — ведь девочка была довольно моложе его. Лет на десять, наверное. Разрыв в целое поколение. Наверное, надо было с самого начала больше разговаривать, активнее интересоваться ее жизнью, больше притираться друг к другу. Хотя какое притираться, — обрывал он сам себя. Да и к чему, собственно? К видосам и фоточкам в Pics? Или к диетам? Или ему надо было бросить на фиг репетиторство и тоже «искать себя»? А еда в холодильнике сама появится? Коммунальные поборы, тьфу, платежи, сами себя заплатят? И так далее, и тому подобное.

Все закончилось как-то само, когда после последней Волны начали появляться Условно живущие[2], то есть когда людей начало пачками затягивать в Сеть. Тогда Антон, как ему казалось, искренне за Иру разволновался. Но почти сразу понял, что беспокоится не за девушку, а за себя: а что он будет делать с ее полуживым телом, если Ирочкино сознание унесет в никуда? Сдаст его — тело — родителям? Те были живы-здоровы и даже выделяли вполне работоспособной дочери какое-то содержание. Его постоянно не хватало, и Ира привычно стреляла деньги у Антона. Он их так же привычно выдавал.

В тот момент озарения Антон трусливо отогнал от себя мысль о том, что скидывать тело родителям с его стороны будет непорядочным. Но и перспектива держать Иру у себя и ухаживать за коматозницей пугала еще больше. Зачем ему это надо?

В итоге Антон запретил себе думать на эту тему: нечего бежать впереди паровоза, вот когда все случится (и то — если случится), тогда и будем решать проблему.

Но тут наступило воскресенье, жаркий день недели. На вторую половину дня у Антона были записаны трое учеников. Трое были еще легкой разминкой, потому что на дворе стоял несезон, лето, многие ученики разъехались. Обычно-то выходной был забит жаждущими знаний с утра и до ночи.

Антон относительно выспался, потому что проснулся аж в восемь, и что-то более-менее соображал с утра; посмотрел на спящую, как всегда, Ирочку (опять в пять или шесть спать легла, все глазки в видосики проглядела, бедная), прошел на кухню, чтобы включить кофеварку, посмотрел на гору грязной посуды в раковине, разбросанные там и сям пакетики из-под сладкой и соленой соломки, маршмеллоу и чипсов, на почему-то свисавшие с кухонного шкафчика колготки и ощутил такой ломовой приступ отвращения к своей жизни, что прислонился к стене и минуты три пытался выровнять дыхание.

Кофеварку он все-таки включил. Выпил чашечку кофе, сделал вторую. Посидел еще немного и спокойно встал из-за стола. Снял со шкафчика так раздражавшие его колготки, выкинул в мусорку. Вымыл за собой чашку.

*****

Он сам собрал Ирочкины шмотки, погрузил кучу в «Фольксваген»; сверху на нее с каким-то садистским удовольствием — но от души — взгромоздил дорогущие (дизайнерские!) напольные весы, которые купил девочке после очередного нытья о том, что ей не хватает внимания, поднял подружку с постели, одел кое-как, вывел, не проснувшуюся толком и ничего не понимающую, к машине, и повез.

Ирочка, к счастью, спросонья вопросов не задавала — ей вообще после сна вхождение обратно в реальный мир давалось тяжело — и опять уснула сразу, как только села на пассажирское кресло.

Антон спокойно и, главное, молча доставил ее до родительского дома где-то в области, сдал с рук на руки озадаченным родителям, выдал им условно правдоподобную муть, что уезжает в командировку на несколько месяцев, так что «пусть пока дочка пока с вами побудет», и пошел таскать вещи.

— Орел, — презрительно сказал ему Ирочкин папаша, когда нагруженный баулами Антон протискивался в дверь. — Избавился, значит, от моей дуры.

Антон его проигнорировал. Вещичек было слишком много. И так тяжело в одно лицо все это барахло носить, а тут еще и под руку бубнят.

— А мне вот теперь тут с двумя дурами куковать, — неожиданно горько произнес папаша и махнул рукой в сторону кухни, откуда доносились сонный голосок Ирочки и возбужденный — ее матери.

Антон поднял глаза. И неожиданно для себя сказал:

— Беги, отец. Беги. Чем раньше, тем лучше.

Развернулся и, окрыленный, сам рванул — к машине.

— Да куда ж я побегу… — раздалось ему жалобное в спину. — Некуда мне… Да и как я вообще смогу…

Ехал обратно легко, быстро, даже напевать про себя что-то пытался. Подумывал даже о том, чтобы отменить на сегодня учеников, купить шампанского и отпраздновать успешную сдачу сожительницы с рук на руки. Да, в одно лицо, а что такого. В конце концов, он год с лишним терпел рядом с собой совершенно чужого человека. Сейчас можно и расслабиться.

Лифта ждать не стал, через ступеньку пронесся к себе на третий этаж. И встал как вкопанный перед дверью в квартиру.

*****

На его придверном коврике спокойно и невозмутимо спал неведомо откуда взявшийся кот. Ну, какой кот — кошачий подросток знатной и уважаемой породы «европейский помоечный». Облика пока еще глистообразного — тощий, вытянутый, светло-рыжей масти. Точно уличный, явно не сбежавший из чьего-то дома. Но для уличного на удивление чистый.

Услышав шаги Антона, кот лишь слегка приподнял голову и открыл один глаз. Судя по всему, с коврика уходить животное не собиралось: ему было и так уютно.

— Эй, — нерешительно произнес Антон. — Я домой пришел…

Тогда кот открыл уже оба глаза и неторопливо поднялся. Выгнул тощую спину, потягиваясь.

— Ты что, все понимаешь? — недоверчиво спросил кота Антон.

Вместо ответа тот повернулся к двери передом, а к хозяину квартиры — задом, оглянулся, посмотрел на человека и нетерпеливо произнес:

— Ур-мя?

«Пришел домой, значит, открывай, чего стоишь?», — автоматически перевел Антон и торопливо полез в карман за ключами. Открыл дверь. Кот выгнул хвост, едва ли не изобразив из него кружок, и непринужденно проскользнул внутрь, — как будто так и надо было.

— Мя-мя! — тут же раздалось из квартиры недовольное. «Я-то зашел, а ты где застрял? Иди уже!»

Антон в голос захохотал и двинулся на зов. Первым делом нашел для Бублика — вы только посмотрите на этот хвост, вылитый бублик же! — что-нибудь поесть. Вторым делом взял а руки и хорошо рассмотрел своего нового сожителя на предмет блох.

Сытый Бублик громко заурчал. «Помыть тебя надо», — сказал ему Антон. Кот — на вид — не имел ничего против.

Третьим — кинулся звонить знакомым-кошатникам консультироваться на тему: «Я только что завел кота. Что дальше?»

Поздним вечером телефон у Антона зазвонил. Расслабленно валяющийся на диване Антон посмотрел сначала на экран, потом на свернувшегося у него на животе Бублика, вздохнул и нажал на зеленую пиктограмму ответа.

— Ну, — раздалось из трубки высокомерное. Ирочка. А, ну дело же к ночи, значит, она окончательно проснулась. Готова действовать.

— Что — «ну»? — недоуменно спросил Антон.

— Антон, ты вообще собираешься извиняться? — нервно произнесла Ира.

— Чего?! — опешил Антон.

— Извиняться! — отчеканила подружка. — За свое поведение! Что ты натворил?! Мать валерьянку пьет, отец опять набухался! И меня ты ни о чем не предупредил! Что ты за представление устроил? С нами так нельзя!

— М-да, — промычал Антон, поглаживая Бублика. С «нами», значит, нельзя. А с ним, с Антоном, все можно. Странные у этих людей правила жизни.

— Я жду, — поторопили его в трубке.

Бублик сладко потянулся и опять свернулся в клубок.

Антон выдержал мхатовскую паузу. Потом душевно сказал в микрофон телефона:

— Женщина, кто вы такая? Я вас не знаю. Вы номером ошиблись. Не звоните мне больше, — и нажал сначала на отбой звонка, а затем — на кнопочку черного списка номеров.

И ту же заснул — прямо так, не постелив и не раздевшись. Зато с котом на животе.

Женщины в этой квартире больше не появлялись. К ним — редко, но все же, — Антон ездил сам. К себе больше не пускал не то что жить, но даже и в гости. Им с Бубликом и вдвоем было замечательно.

Надо ли говорить, что именно ради Бублика сегодня Антон сломя голову несся в А-лавку.

 *Pics — как нетрудно догадаться, местное модное приложение. Что-то наподобие Инсты.

 Условно живущий — тот еще статус. Во время очередной аномальной Волны сознание некоторых любителей посидеть в Сети затянуло туда окончательно. То есть личность ушла резвиться на сетевые просторы и не вернулась, а тело осталось перед компьютером, телефоном или планшетом. Виртуально человек жив, физически — находится в коматозном состоянии (но только до тех пор, пока есть медобслуживание). Кто-то из «ушедших» даже де-факто умереть успел, но остался жив виртуально. Впрочем, наследникам этот факт вообще не помешал. После нескольких знатных скандалов по поводу имущества вот таких полуживых-полумертвых им и стали присваивать статус «условно живущих».

Бублику — бубликово

— Сейчас будем жилище защищать, — сказал он коту, вытряхивая на диван содержимое пакета из А-лавки. Бублик, уже давно выросший и оформившийся во вполне представительного котяру, тщательно обнюхал амулеты, слегка передернул усами (А-энергию он не особо уважал, считал слишком непонятной, и оттого подозрительной) и привычно полез в освободившийся пакет. Сидеть в пакетах и сумках было для него занятием священным.

— Кот пакетный, одна штука, — пробормотал Антон себе под нос. — Так… — он взял в руки пару амулетов, — теперь будем их распределять…

— Ур-мя! — донеслось обидчивое из пакета.

— Хурмя! — мстительно ответил Антон.

«Пакетный кот» высунулся из полиэтиленового домика, глянул недоверчиво: «Ну-ну, занимайся своей фигней», — затем принял нелегкое решение вылезти совсем и начал ходить вслед за Антоном по квартире. Надо все проконтролировать.

Амулеты ненавязчиво мерцали. Продавец говорил, что их энергии должно хватить на полгода минимум, а потом придется покупать новые. Эти одноразовые, перезарядить не получится. Но Антон надеялся, что за полгода вся эта свистопляска с игрушками как-нибудь, да устаканится. В конце концов, есть А-отдел, он же анотдел, который борется с «негативными аномальными явлениями». То есть с аномальным бардаком. Вот за что они из бюджета деньги получают, а?

Раздался звонок в дверь.

— Это мне еду принесли, — сообщил Антон Бублику. Еще в машине он вспомнил, что есть дома нечего, и заказал пиццу. У Бублика-то всегда лежал сухой корм, а про себя Антон часто забывал. Потому и худым таким был. — Сиди здесь, я сейчас.

Бублик согласно мявкнул, но с места не сдвинулся.

— Поделюсь! — крикнул Антон из коридора. Кот вовсе не считал зазорным сожрать что-нибудь из человеческой еды. Даже наоборот — это была для него честь.

— Ваша пиццочка доставлена, распишитесь, — радостно сказал курьер, сунув Антону в лицо планшет с бумагами. Расписка — это святое.

Антон автоматически взял планшет, курьер откинул крышку сумки-короба, доставая из него коробки. На весь подъезд заблагоухало запахом вкусной еды.

Антон проглотил слюну. Весь день бегал. Очень хотелось хоть чего-нибудь съесть.

— А ручку или чем расписываться, — вежливо, но настойчиво, как нерадивому ученику, выговорил он курьеру. Слово «пиццочка» резануло ему по ушам. Хотя Антон репетитором был и не по русскому языку.

— Ой, сейчас, простите! — спохватился курьер. — На планшете нет? Не висит она там? А где же она у меня? А?

И начал шариться по карманам — джинсов, форменной жилетки, а затем и джинсовой рубашки. Антон потерял терпение. Пора заканчивать этот цирк.

— Вот что, — несколько презрительно сказал он. — Вы там за меня распишитесь, как ручку найдете, а мне давайте уже пиццу и…

В этот момент из-за двери высунулась любопытная морда, а через полсекунды рыжая тушка рыбкой вынырнула в приоткрытую дверь и понеслась вниз по лестнице.

— Бублик!!! — в ужасе завопил Антон и, забыв и про пиццу, и про курьера, и про открытую дверь квартиры, опрометью бросился вслед за котом. Да, он иногда отлавливал кота, который пытался прошмыгнуть в подъезд посмотреть, что там, но, во-первых, всегда успевал на перехват, а во-вторых, вот именно сейчас это было как нельзя некстати! Только бы дверь подъезда оказалась закрытой!

Но нет. Какая-то тварь подложила под дверь обломок кирпича.

*****

Какая именно, выяснилось сразу же — это были грузчики, на ночь глядя таскавшие в дом мебель. Дом-то был новым, в него постоянно кто-то заселялся, и приехавшие на «Газели» работяги как раз заносили в подъезд диван очередных новоселов.

Работа как-то не задалась: сначала под ноги им кинулся рыжий кот. Влетел в одного, отлетел к другому, — тот пошатнулся и умудрился наступить коту на лапу. Кот заорал так, что в радиусе десяти метров на секунду оглохло все живое, грузчик в ужасе подпрыгнул, кот освободил лапу, зарычал, распушил хвост и в панике понесся куда глаза глядят.

Грузчики охотно заматерились, но матерной тираде было суждено прерваться на взлете, потому что в тот момент их — вместе с диваном — вынес из дверей подъезда высокий и худой, но стремительный мужик.

Так вынес, что одного из работяг аж закрутило и унесло к стене дома. Вместе с диваном, который грузчик крайне профессионально не выпустил из рук. Поэтому чувак сначала долбанулся об стену сам, а потом и диваном ему добавило.

— Бля!!! — обиженно взвыл ушибленный мебелями.

— Жорка, ты цел? — крикнул ему бригадир, ощущая, как у него постепенно съезжает крыша. — Бросай диван нах, ща мы этого…

Но Жорка не ответил. Все еще держась за нижний угол дивана, он внезапно замер и уставился в одну точку.

Бригадир проследил за его взглядом и уже сам потрясенно проронил:

— Бля-а-а…

Из кузова «Газели», на которой они привезли мебель, с какой-то нереальной скоростью выпрыгивали новые и чистенькие детские игрушки и устремлялись за бегущим со всех ног котом. Мало того, из приямков подвальных окошек, из-за и из-под кустов, из домиков на детской площадке и даже из решеток водостока появлялись все новые игрушечные особи — и тоже бежали и катились за котом. Последние уже были грязными, увечными и оборванными, но на их скорости это никак не сказывалось.

Бублик почуял погоню, на мгновение остановился и резко сменил направление. Теперь он мчался куда-то в сторону пустыря с еще не достроенным домом, — таким же, как у них с Антоном. Игрушки уверенно рванули за ним.

За бешено улепетывающим Бубликом катился просто огромный клубок. За этим клубком несся Антон. Грузчики, так и вцепившиеся в диван, замерли. И не только они — застыли все люди, которые в этот сумеречный час находились возле дома. Охали, ахали, негромко переговаривались. И все, вытянув шеи и не отрываясь, смотрели в сторону недостроя.

К подъезду подъехала машина. Из нее выскочили новоселы — заказчики переезда на «Газели», молодая пара.

— Мамочки, — прошептала женщина, вытягивая шею, чтобы рассмотреть погоню. — Вадик, — нервно крикнула она мужу. — Не догнали! Он уходит!

— Не уйдет, — грустно сказал Вадик. — Он все равно его поймают. Они такие. Это же… — не договорив, он взмахнул рукой.

Кот, клубок игрушек и Антон уже исчезли за забором, огораживающим недострой. Смотреть больше стало не на что.

*****

Грузчик Жорка потер ушибленное место. Ну, подумаешь, синячище будет. Не в первый раз. И не в последний. Работа такая. Хорошо еще, что голову уберег.

— Сочувствую, мужик, — тем временем торжественно произнес бригадир, глядя вслед скрывшемуся в недрах недостроя Антону.

— Но, может, и правда не догонят? — жалобно предположила заказчица переезда.

На нее снова обратили внимание.

— Это ваши игрушки начали! — подал голос один из грузчиков. — Из «Газели» посыпались. Вы их привезли!

— Ой! — взвизгнула женщина и кинулась к машине. Моментально вскарабкалась в кузов, — Вадик даже «а» не успел сказать, — и уже через секунду появилась с пустым матерчатым мешком и отсутствующим выражением на лице.

Молча спрыгнула на асфальт, даром что была на высоченных каблуках, чеканя шаг и сжимая в руке мешок из-под игрушек, подошла к мужу. Недоуменно подняла перед собой мешок.

Зеваки смотрели на нее, не дыша.

Вадик схватился за голову.

— Лиль, — простонал он. — Я ж тебе говорил… Не надо их брать с собой было. А ты — они не дикие, они домашние, они с ума не сойдут, я их так люблю… Ладно бы у нас дети были, так они ж все твои, игрушки-то…

— Я не буду жить в этой квартире, — каким-то странным голосом сказала ему Лиля, все еще держа злополучный мешок перед собой. — Это плохой знак. Мы еще не успели переехать, а тут уже… ужасы происходят.

— Лиль, — попытался объяснить муж. — Какой, на фиг, знак! Это не знак, это просто твои заскоки. Это ты сама сделала, понимаешь? Сама этих тварей привезла сюда. Я говорил тебе, что в любой момент такое может произойти, ты же видишь что в городе

Лиля чуть наклонила голову и оценивающе посмотрела на Вадима.

— И с тобой я жить больше не буду, — все тем же голосом продолжила она, перебив его. — Хорошо, что сразу ясно стало, что не судьба. Прощай, — развернулась и, помахивая пустым мешком, зашагала прочь от подъезда, в противоположную от недостроя сторону.

Вадик стоял, как ударенный по голове. Даже слегка покачивался на месте. Но за женой не бежал. Грузчики переглядывались друг с другом, бережно держа диван на весу.

— И тебе тоже сочувствую, мужик, — похоронным тоном произнес бригадир, обращаясь на этот раз к Вадику.

А тот наконец выдохнул. Вытащил сигареты, протянул пачку бригадиру, тот дал знак своим поставить наконец-то злосчастный диван, тоже закурил.

— Да в пизду, — тем временем зло бросил Вадик. — «Прощай!» — писклявым голосом передразнил он Лилю. — Умерла так умерла. Пусть валит. И правда — не судьба. Не та это баба, значит. Не та.

— Хозяин, — тактично поинтересовался бригадир грузчиков. — Так нам мебель-то выгружать? Или что? Или как?

— Да выгружай, конечно, — ответил Вадим. — Это ж мои родители нам… мне квартиру купили. Она здесь жить не хочет — значит, не будет. И хорошо, что ее чертовы игрушки сами свалили, выкидывать не придется… Ща докурим — и заносите все…

Помолчал и добавил, ни к кому не обращаясь:

— Мужика того… соседа… мне больше жаль, чем… эту. И даже кота — тоже больше. Наверное, все уже. Сделали эти игрушки его…

Сгорбился, выбросил бычок и пошел к подъезду.

Зеваки поняли, что концерт окончен, зрелищ больше не будет, и тоже начали расползаться.

Не дойдя пары шагов до входа, Вадим опомнился и обернулся:

— Позвоните кто-нибудь в анотдел, у меня телефон в машине остался! — крикнул он.

Но никто его не услышал — все уже разбежались. Разве что грузчики укоризненно посмотрели на Вадика — руки были уже заняты, потому что они опять обняли диван, развернулись и приготовились к заносу.

*****

…Щель в заборе, окружающем стройку, была такая, что через нее можно было вынести не только мешок с клеем или цементом, а даже и входную дверь в метр шириной. Не щель, а настоящий проход для провоза багажа. Антон влетел на территорию стройки, практически не снижая скорости.

Он вообще никогда в жизни не бежал настолько быстро, но и кот, и игрушки его опередили. Кажется, они умчались в тот подъездный проем, что в середине, — и да, точно, вот же там мелькнуло что-то цветное… Прыжок через ступеньки, вход. Темно, но разобраться можно. Но теперь-то, теперь-то куда? Направо, налево?

— Бублик! Бублик! — орал Антон без всякого расчета на то, что кот откликнется, а просто потому, что что-то надо было орать.

На несколько секунд он потерялся в закоулках первого этажа недостроенного дома. потом вспомнил планировку лестничной клетки своего и нашел выход. Вот бетонный проем будущей двухкомнатной квартиры, — никого; однухи — тоже никого, вот еще один проем…

Антон застыл.

Он опоздал. Труп Бублика уже лежал посреди большой бетонной комнаты, а большая часть выпивших его игрушек сгрудилась у стены. Какая-то игрушечная мелочь, видимо, насытившись, как раз сползала с Бубликовой лапы.

Но игрушки почему-то не уходили — человека они уже не боялись. Так и стояли толпой — котики, зайцы, мишки, куклы, роботы, собачки, еноты, монстры домашние и инопланетные, телепузики, даже пирамидки там были и мячики, да и и вообще непонятно что. Значит, скоро дело животными не ограничится, вся эта компания будет нападать и на людей?

Впрочем, это уже не имеет значения. Бублик-то мертв. Пусть кто-то другой боится. Антону уже не было ни капли не страшно и даже не жутко. Какой страх, если все вокруг умерло вместе с Бубликом, о чем вы?

Антон медленно подошел к лежащему на бетоне тельцу кота. Потрогал. Погладил. Бублик был еще теплым, шерсть — такой же мягкой, как и при его жизни. Но животное уже не двигалось и не дышало.

Игрушки все еще не трогались с места. Антон вообще перестал обращать на них внимание и бережно взял Бублика на руки.

— Ну, что? — спросил он толпу игрушечных уродцев. Она по-прежнему стояла, замерев.

— Что вы, суки, от нас хотите?! — в голос заорал Антон, уже ни на что не надеясь. Труп кота он продолжал прижимать к себе. — От меня чего вам надо?! Что вы тут стоите? Чего ждете? Что надо, блядь?

Что терять-то ему, собственно, было? Бублика он уже потерял. Ясно как день, что сейчас вся эта толпа мелких и не очень уродцев кинется на него. Вот тебе и первый случай, когда человека высосут. Когда-то и с кого-то надо начинать. Может, своим воплем он их даже спровоцирует, — а и ладно, и черт с ними, Антону самому хотелось, чтобы все поскорее закончилось. Все вообще.

Но все-таки — что им надо? Они не уходят потому, что им что-то надо от Антона. Но и не нападают. Вопрос — что?!

И тут большой, грязный, когда-то белый заяц с оторванной передней лапой в наступившей тишине произнес странным, ненатуральным — игрушечным? — голосом:

— Кладбища. Мы хотим кладбища.

*****

Антон ясно услышал этот голос в своей голове. Оказывается, игрушки могли не только убивать, но и общаться. Но почему-то раньше этого не делали. Антон хотел сглотнуть, но слюны не было. В горле пересохло.

— Ч-чего? — пискнул он.

— Могилу, — уточнил находившийся возле зайца клоун.

Теперь Антон вспотел. В голове пронеслось что-то невообразимое — что, эти игрушки-извращенцы желают, чтобы все люди отправились добровольно на кладбище? А он, Антон, выступит их погонщиком? И пойдут за ним сограждане безмолвной толпой, как за крысы за дудочником. И сам уляжется в могилу последним.

Антон уже почти представил её себе — яму без дна, небрежно выкопанную в глинистой почве. Почему почва была глинистой, он не знал. Но точно именно такой и была. Вокруг ямы сгрудились рваные и потрепанные игрушки, надзирающие за тем, как граждане послушно шагают в могилу, один за другим. Трясущийся дедок с палочкой вслед за внучком лет четырех. За ними — рано растолстевшая молодая мамаша с грудным сыночком. Деловой кент с портфелем. Испитый работяга. И остается один Антон, и вот этот вот заяц машет ему уцелевшей лапой: давай, мол, не задерживай, вперед…

«Дудку выдадут, наверное, — некстати подумал он. — Игрушечную. Уж этого добра у них навалом. Или гусли, прости господи. Или пианино маленькое. Металлофон… Нет, с металлофоном неудобно будет шагать и вести за собой».

У маленького Антона такой инструмент был, он точно знал, что будет неудобно.

Еще секунду поразмышлял, что теперь делать, смеяться взахлеб или рыдать. Лицо не перед кем было сохранять. Можно дать себе волю.

Но решить не успел, потому что заяц сказал:

— Нам нужно кладбище. Нас нужно похоронить. Но это потом. Сначала мы хотим упокоиться.

— Мама, — потрясенно ответил Антон и сел там, где стоял, прямо на грязную бетонную плиту.

— Всех похоронить! — строго сказала ему вывинтившаяся из толпы уродливая голая кукла в перекошенных сломанных очках, которые непонятно как держались на ее пластмассовой голове. На том, что было когда-то макушкой головы, болтались остатки искусственных волос, а половина лица была оплавлена. На что-то горячее уронили, наверное. Антон скосил глаза — очки, как выяснилось, не отваливались потому, что были впаяны, что ли, в голову. Или прикручены намертво. — С нами нужно поступить правильно! Ведь мы этого достойны!

— Мы не хотим вот так, — прошелестел в голове у Антона голос зайца. За главного он у них был, что ли? — Не хотим с вами существовать! Мы хотим уйти! С вами невозможно жить! Только смерть! Но у нас не получается! И ваши звери нам не помогли! А мы их просили! Просили сказать, как упокоиться!

И тут заговорили все. Наперебой, перекрикивая друг друга, и почти все — в Антоновой голове. Те, кто мог, издавал нечленораздельные звуки; игрушки, в которых были зашиты звуковые модули, истерично проигрывали свои песни и фразы снова и снова.

Антон, широко раскрыв глаза, вертел головой и пытался понять, что ему хотят сказать. Мозг вылавливал только отдельные выкрики:

— … А они мною в футбол играли! Били меня ногами! И смеялись! Я и так грязный был, а меня бросили в лужу и начали топтать!…

— …Сидел в этом садике ихнем, никого не трогал… На меня снег, на меня грязь летела… Девочка идет, мама, кричит, что это за страхида там сидит… А я не страхида, я фея! Меня Феечкой назвали, на этикетке написано!

— …Контрафакт, они кричали! Вывалили нас всех и трактором давили!

— … Не трактором, а бульдозером!

— …убить этих всех! Кто мне лапки вырвал! Им надо руки оторвать! Ноги! Они не люди! Кто из этих детей вырастет! Убийцы!

— Подумаешь, лапки! Мне глаза они зажигалкой жгли! Был бы живым — умер! Хорошо, мне не больно! Я знаю, живым больно!

— Да, ему вот было больно, — негромко сказал Антон, встал и вытянул перед собой руки, на которых лежал труп Бублика.

И его, как ни странно, услышали.

Вопли резко прекратились. В тишине жалко как-то прозвучал ненатуральный голосок изрядно потрепанной, как и все остальные, обезьяны-повторюшки:

— …быдо бодьно…

И голосок замер.

— Ему было больно, когда вы его… — он на секунду замер, подбирая слова. — Когда вы его убивали. Когда вы его выпивали всем вашим… табором. Его зовут… звали Бублик, и вы его убили. А до этого убили других — котов, собачек… кого еще? Чем вы лучше тех, о ком так разоряетесь? Тех, кто вам глаза жег? Кто вами в футбол играл? Кто вас на помойки выкидывал? А? Вы-то сами кто?!

Игрушки молчали.

— Вы тут сами все убийцы! — не выдержав, крикнул Антон. — Так с какого хера мне вам помогать?! Животные-то вам что сделали, уроды? Их зачем?! А? За что? Помочь их, говорите, просили? Упокоить? А вместо этого сами из них жизнь высасывали — дотла? Да вы их спросили — они могут сделать то, что вам нужно, вообще? Кто вы после этого, твари?

Антон стоял, держа на руках то, что совсем недавно было таким замечательным и любимым котом, и смотрел на армию уродцев, которые когда-то создавались для того, чтобы доставлять радость детям. И не только детям. А по факту доставка включала в себя и отчаяние, и горе. И даже смерть. Спасибо Аномалии.

— Да-ай… — вдруг раздалось в голове еле слышное. Что-то дернуло его за штанину. Антон опустил взгляд.

Перед его ногами покачивалось нечто, когда-то бывшее мягкой игрушкой, порождением трижды укушенного бешеной собакой детского дизайнера, — нечто, похожее на улыбающийся цветок в горшке. Он был бы действительно напоминал настоящий цветок, если б не ядреный фиолетовый цвет. Вдобавок верх этой мягкой флоры уже был серьезно порван и измазан чем-то, отчетливо напоминающим дерьмо, так что сейчас улыбка цветочная изначальная представляла собой какой-то издевательский и одновременно жалкий оскал. Насоздавали игрушечных монстров, — обреченно подумал Антон. — А они возьми и превратись в настоящих…

Его охватило полное безразличие ко всему — к этим дурацким игрушкам, к прошлому, будущему, да и к самому себе, наконец. Бублика мне в первую очередь похоронить надо, — мелькнуло у Антона. — Не этим тварям могилу. А Бублику. В хорошем месте, чтоб красиво вокруг было. А я буду к нему приходить. Разговаривать. Корм приносить. Вкусняшки. Если выживу в этом…

— Да-ай… — настойчиво повторил цветок. Как-то исхитрился и опять непонятно как потянул своим измазанным в говне верхом Антона за штанину. — Ни-и-же-е-е…

Где-то на задворках мыслей у Антона пронеслось, что надо бы возмутиться и дать игрушке пинка, — ну а что, хуже не будет, конец один.

Но внезапно понял, что цветок зачем-то хочет, чтобы Антон опустил к нему Бублика. Только зачем?

— Ну на, смотри, если не веришь, — сказал он, опускаясь на корточки. — Это вы сделали. Выродки. Он мертв. Это вы его убили. Не люди, а вы.

Но цветок уже ничего не шептал, да и вообще не обращал внимания на Антона. Он потянулся всем плюшевым стволом к коту, на секунду задержался, и уступил место клоуну, который появился вслед за ним. Клоун поднял ручонку и тронул Бублика за лапу. За клоуном поехал игрушечный грузовик с разломанным кузовом, за грузовиком прошагал на мягких лапах крокодил, прижимавший к себе плюшевую рыбу; явилась и та самая кукла с оплавленной головой, которая заявляла: «Ведь мы этого достойны», но и за ней поток не иссяк.

Все игрушки, которые были в комнате, — и грязные и убогие уличные, и чистенькие домашние — выстроились в очередь, и каждая особь из этой очереди них подходила, подлетала, подползала к мертвому коту. Каждая.

— Вы что тут, панихиду устраиваете? — горько спросил Антон. Злости уже не было. Ярости — тем более. Осталась только дикая усталость. — Торжественное прощание? Сцена покаяния? Да на хер мне этого не надо, хватит уже тут комедию ломать. И так тошно…

Тут он ощутил, что в его руку вцепились. Когтями.

— Уя-а-у! — возмущенно заорал Бублик. Попытался спрыгнуть с рук хозяина, но ошалевший Антон держал его крепко; тогда абсолютно живой Бублик извернулся, вытянул шею и пристально уставился хозяину в глаза.

— И-ау? — поинтересовался он. «Что вообще происходит»?

Здесь Антон не выдержал и заревел. Как в детстве, взахлеб и от души.

*****

Час спустя

Ночной охранник (а по сути — ночной сторож) крематория, наверное, никогда не забудет эту ночь. Ночь, когда в двери этой юдоли скорби громко замолотили. А потом за дверью еще и заорали, и замяукали. Покойников этот дедок никогда не боялся, работа такая, в конце концов, а вот живых — очень даже. Но двери у главного входа крематория были стеклянные, бронированные, так что когда охранник увидел, что долбится в них взъерошенный худой мужчина с котом на руках, то немного успокоился.

Делов-то — подумал он. — Псих очередной, да еще и с котом, идиот. Позвонить ментам, и они его вмиг упакуют.

Но его оптимизм сразу испарился, когда сторож присмотрелся и сквозь те же двери увидел, кто именно сопровождает психа с котом.

За психом стояла целая армия бешеных игрушек.

В этот момент сторож чуть сам не дал дуба. Сплетням он был очень даже не чужд, поэтому все дежурства напролет серфил по городским желтым сайтам и болталкам. Про спятившие игрушки прочел и посмотрел много чего. Но одно дело — любоваться на всё в телефоне, а другое — созерцать этих плюшевых ублюдков всего лишь в метре от себя.

От шока сторож даже не подумал никуда звонить. Первые несколько минут он просто стоял, остолбенев, и смотрел во все глаза на смертельных котиков, мишек, кукол и зайчиков. Антон плясал за стеклянной дверью, орал изо всех сил, доказывал, убеждал, тыкал в себя, показывал живого кота, — бесполезно. Двери крематория не открывались.

Пока заяц с клоуном не вышли вперед и не протранслировали сторожу, хором:

— Помоги!

Когда в голове у охранника прозвучало это слово, в нем что-то сломалось. Глядя на две изуродованные фигурки, он трясущимися руками открыл двери.

Антон с Бубликом с облегчением ввалились внутрь.

— Их надо сжечь, — без предисловий вывалил Антон, показывая себе за спину. — Всех. И безобразия прекратятся.

Охранник стоял и хлопал глазами, с опаской глядя на просачивающуюся сквозь приоткрытые двери игрушечную армию.

— Температура в ваших печах какая? — потряс Антон сторожа.

Тот, уловив, что разговор идет о чем-то ему знакомом и привычном. встрепенулся и пролепетал:

— Тыща… градусов…

— Отлично! — с энтузиазмом воскликнул Антон. И обратился к зайцу:

— Ну, я же тебе говорил? При такой температуре от Аномалии вашей и следа не останется. Все упокоитесь[1].

— Да, это выход, — прозвучал игрушечный голос. — Куда нам теперь нужно переместиться?

Охранник попятился. Слышать такой голосок в собственной голове ему было как минимум жутко.

— Раскочегаривай печи, дед, — меж тем весело сказал Антон. — Давай помогать.

Внезапно дед осмысленно отозвался:

— А гробы?

— В смысле? — поинтересовался Антон.

Тут охранник сначала заохал и заахал, а потом объяснил, что печи не будут работать без гробов. Что вот так он сконструированы, и гробы нужны, хоть плачь. На складе они конечно, имеются, но денег стоят, и вообще, кто всю музыку будет оплачивать? Ведь и печи не на воде работают. Они — оборудование дорогое, импортное, высокоэффективное…

Антон задумался. Игрушки подняли на него головы или то, что у них было вместо голов. Те, у кого вообще эти головы имелись.

Делать нечего. Придется идти до конца. Ничего, первый взнос за третью квартиру подождет… Жизнь Бублика точно всего этого стоит.

— Завтра все деньги принесу, а пока расписку дам, — решил Антон. — Ночью банки не работают, мне никто ничего не выдаст[2]. Ну что, идем?

Провозились они еще часа два или даже три. Пока нашли и выволокли списанные (нашлись и такие) гробы, пока дед растолкал спавшего где-то в подсобке мертвым сном и даже не думавшего просыпаться от шума ночного дежурного оператора печи, пока этому дежурному объяснили, что к чему, и успокоили, пока втроем утрамбовали все игрушки по гробам…

И вот две печи уже вышли на обещанные тысячу градусов. Первая партия гробов пошла.

Охранник с дежурным под это дело даже налили Антону чаю и выдали булочку. Тот отщипнул немного для Бублика, а оставшееся смел в секунду.

Так они и стояли возле крематорских печей — охранник, Антон и дежурный — с кружками. Оставшиеся игрушки расселись по гробам и мирно ждали своей очереди.

Антон подошел к зайцу, который, как главный, решил пойти последним, и присел возле него на корточки.

— Но почему вы нападали на животных, ты мне можешь объяснить? — спросил он.

— Потому что думали, что они такие же, как мы, — объяснил заяц. — Но знают больше. И хотели узнать у них, что делать, чтобы упокоиться. Но оказалось, что они вообще ничего не знают. Особенно собаки. Они просто радуются, если с ними хозяин. Если им бросают палку. Если их кормят. Но об упокоении не знают совсем ничего. Они нам не помогли.

— И за это вы их убивали? — сдвинул брови Антон. — Потому что не помогли?

— Нет, — ответил заяц. — Мы не убивали. У нас не было такой цели. Может быть, это Аномалия внутри нас. Которая нас оживила. Она забирала у них жизнь. Но не мы. Мы просто хотели спросить, что нам надо сделать, чтобы уйти… Они не знали. Но точно мы это поняли только тогда, когда с твоим котом так получилось. Тогда мы решили спросить тебя. Правильно решили. Ты помог.

Бублик, сидел рядом и казалось, что он тоже внимательно слушает зайца.

— А как же вы оживили его? — Антон кивнул на Бублика. — Если ничего не было понятно?

— Мы просто отдали ему то, что у него не по своей воле забрали, — сказал заяц. — Оказалось, что так тоже можно. Аномалию можно взять и можно вернуть…

*****

Еще пару часов спустя

…На рассвете на огромной трубе теплотрассы, проходящей возле местного крематория, сидели человек и кот. Время от времени они посматривали на красное кирпичное здание — в его печи мирно горели когда-то бешеные игрушки.

Человек отламывал кусочки от завалявшейся в кармане куртки кошачьей вкусняшки и подавал коту. Тот уважительно смотрел на еду, аккуратно двигал ее к себе лапой и, не торопясь, хватал и тщательно пережевывал.

— Бублик, смотри, — сказал Антон, глядя на парковку перед крематорием. — Вон уже и анотдел приехал. Все-таки дед с дежурным их вызвали, хотя мне клялись и божились, что нет, никуда звонить не будут. То есть по-тихому все провернуть не удастся. Теперь домой нескоро попадем. Еще с этими договариваться… Хотя… попрошу-ка я их сразу возместить нам расходы на весь этот праздник жизни и смерти., Может, сговорчивее будут… — и фыркнул.

К крематорию действительно подъезжали машины в штатной раскраске А-отдела.

Кот бросил взгляд в ту сторону и согласно что-то промявкал.

— А я даже пиццу ту съесть не успел, — пожаловался Антон коту. Бублик подозрительно посмотрел на него.

«Я тоже не попробовал, — прочитал человек в глазах кота. — Мне некогда было. Меня убивали. Не до пиццы. А что делать».

Чуть раньше Антон условился с крематорскими о том, что когда все закончится, ему отдадут все, что осталось от игрушек после сожжения. И они с Бубликом закопают останки всех плюшевых, пластиковых и металлических где-нибудь в тихом и спокойном месте. Заяц об этом отдельно попросил, прямо за минуту до того, как уехать в печь.

Но это потом, когда все будет готово. И когда удастся договориться теперь уже с анотделом. Почему-то в том, что договориться удастся, Антон не сомневался. Он обещал. Он сделает.

А пока Антон и Бублик сидели на трубе теплотрассы и ждали.

А и Б сидели на трубе.

Through the iridescent rain

In this heavy atmosphere

Nothing makes a sound

But the beating of my heart

Broken down and torn to shreds

On the verge of madness

Here comes that old familiar pain

Like a long lost friend’s return

I never felt so

I never felt so

Alive

Alive

Assemblage 23

Alive