Глава 2

Пернатый дом

Флориана

Шарообразная люстра, собранная из бусин перламутра, подрагивала от ветра, проникающего в распахнутое с ночи окно. Море затопило собой комнату: далекими отзвуками волн, привкусом соли в воздухе, свежестью, что принес утренний бриз.

Соскользнув с кровати, Флори ощутила голыми ступнями холод каменного пола и на цыпочках прошла в гостевую купальню. Сквозь витражное стекло сюда проникал слабый, рассеянный свет, отбрасывающий разноцветные блики на стены. Присев на краешек ванны, она повернула вентили, запустив в работу паровой котел и трубы, чей натужный гул наверняка был слышен на весь дом.

Флори заколола волосы наверх, скинула ночную сорочку и, не дожидаясь, когда ванна наберется, забралась в нее. Подтянув ноги к груди и обхватив их руками, она пристроила на коленях подбородок и стала наблюдать, как латунные рыбьи рты извергают потоки: от горячего исходил пар, от холодного летели колючие брызги, норовившие попасть в лицо. С наслаждением вытянувшись, Флори в мыслях вернулась в тот вечер с лавандовым мылом и чашками, полными бессонницы. Тогда разговор с Дартом не заладился, но воспоминания о нем были теплыми и обволакивающими, как прикосновение воды. Обещание, данное Голодному дому, запрещало ей появляться в безлюде и тревожить его лютена, но ничто не могло запретить думать и тосковать о них.

Ей стоило волноваться о другом: о сестре, оставшейся в школе-пансионе, покинутом доме, предстоящей работе, своем будущем. Вместо этого ее разумную, светлую голову занимали мысли о Дарте. Флори ждала, что он придет на причал, чтобы попрощаться. Провожая ее в Лим, он сказал ей важные слова, а она, смущенная и напуганная его признанием, не нашла в себе смелости ответить. Теперь же, чувствуя растущую пропасть между ними, Флори надеялась все исправить и объясниться перед отъездом в столицу. Дарт так и не появился, и все невысказанные обещания, нераскрытые объятия, упущенные моменты остались на его совести.

От клубящегося пара ее бросило в жар, и сердце, будто свинцовое, забилось тяжело, нервно. Она вынырнула из воды, позволила ознобу прильнуть к мокрым плечам и, зачерпнув мыльной пены, принялась тереть лицо, смывая с себя тревогу и сомнения.

К тому моменту, когда в дверь постучал мажордом, приглашая на завтрак, Флори уже собралась: аккуратно уложила волосы, надела скромное платье из сизого муслина и успокоилась, приняв облик прилежной практикантки, какой хотела казаться при знакомстве с хозяином дома. Вчера, занятый важными делами, он так и не появился перед гостями, и они чувствовали себя как ночные грабители, проникшие в чужие владения. Исправить ситуацию не смог даже радушный прием Саймона, представившегося мажордомом, но выполнявшего всю работу по дому в одиночку.

Он проводил Флори в столовую, где уже сидел Рин, гипнотизируя тарелки, на которых лежали рыбный паштет, мягкий пласт сливочного масла и ломти ржаного хлеба.

За завтраком они вели обычную для такого случая беседу: как спалось на новом месте, удалось ли отдохнуть после дороги, какая прекрасная погода за окном. Улучив момент, когда Саймон оставил их вдвоем, Флори спросила:

– Мы здесь надолго?

Рин посмотрел на нее с удивлением и долей осуждения за то, что ее волнует не учебная практика, а возвращение в Пьер-э-Металь. Флори стало неловко, когда она поняла, что ведет себя неблагодарно. Чтобы привезти ее сюда, Рину пришлось оставить контору и отложить приготовления к свадьбе.

– Думаю, останемся на пару недель, – ответил он с выдержанным спокойствием. – Уверяю, время пролетит незаметно, пока будете выполнять задания.

– Задания? – растерянно переспросила Флори.

– Конечно. – Рин откинулся на спинку стула, приняв идеальное для нравоучений положение. – Или вы думали, что за две недели сразу превратитесь в домографа? – Пауза. Насмешливый взгляд темных глаз. – И не делайте такое обиженное лицо. Я не сомневаюсь в вас. Это лишь вопрос дисциплины.

Как бы они ни притворялись добрыми товарищами, в их общении четко прослеживались роли начальника и подчиненной. Так сложилось с самого начала, а после того как Флори приняли на работу, закрепилось официально. Пусть Эверрайн и пытался общаться по-приятельски, он все равно смотрел на нее свысока, словно они не покидали стен конторы.

В полдень за ними прислали водителя, и тот отвез их на объект для знакомства с Ризердайном, чья занятость служебными делами не оставляла времени на прием гостей.

У кромки дороги их встретил долговязый парень в комбинезоне, за пояс которого были заправлены перчатки из грубой материи. На его голове красовались очки в латунной выпуклой оправе с зелеными стеклами; похожие носил в портфеле Рин, но Флори до сих пор не разобралась, как работает это оптическое приспособление. Своего имени парень не назвал, представившись техником, и повел их по длинной тропе в глубину рощи, объясняя, как нужно вести себя с местным безлюдем: не совершать резких движений, не подходить близко и не поворачиваться к нему спиной. Их словно бы готовили ко встрече со свирепым зверем. Вначале Флори посмеялась над этим, но потом, услышав странный треск, рокот и встревоженные возгласы, убедилась, что предупреждения не были пустыми словами.

В центре небольшой поляны, окруженной частоколом деревьев, стояло странное сооружение, одновременно похожее и на дом, и на воздушный шар в паутине тросов. Они оплетали его от крыши до основания и пронизывали насквозь, удерживая на месте. Дом раскачивался из стороны в сторону, словно проверял путы на прочность и хотел вырваться на свободу. Скрипели натянутые канаты, дребезжали стекла в рамах, доски трещали и ходили ходуном. Вокруг суетились несколько техников.

Флори сразу обратила внимание на того, кто руководил ими. Высокий и остроплечий, он выделялся тем, что держался с невероятным спокойствием и решимостью, как будто все знал наперед, а остальных ни о чем не предупредил.

Неожиданно из окна привязанного дома выглянула девушка с взлохмаченными, черными как смоль волосами и озлобленно рявкнула на техников:

– Не тяните, вы его пугаете!

Несколько человек послушно выпустили канаты из рук, защищенных перчатками, и отступили. Безлюдь, почувствовав свободу, резко дернулся, отчего девушка, всем телом навалившись на подоконник, чуть не выпала наружу. Ее уберегло лишь то, что она успела схватиться за деревянную раму.

– Да сколько можно с ним возиться?! – возмутился один из техников и решительно дернул веревку на себя.

Он не рассчитал силы. Натянутый трос лопнул и, с громким свистом рассекая воздух, пролетел над головами, точно хлыст. Техники бросились врассыпную, кто-то пригнулся и спрятался за деревьями, кто-то, споткнувшись, упал. За пару секунд их слаженная работа превратилась в полнейшую неразбериху. Уследить за всеми было невозможно, и Флори не заметила, куда подевалась черноволосая девушка: скрылась ли она внутри дома, или стала частью живого клубка из веревок, комбинезонов и грязной брани.

Спустя минуту шум резко стих, будто жужжание пришлепнутой мухи. Окружение замерло, даже безлюдь угомонился и перестал рваться из пут. Немую сцену прервал строгий голос:

– Ты слышал, что сказала домтер?

Зачинщик беспорядка, к кому и был обращен вопрос, задиристо вскинул подбородок.

– Она впустую тратит наше время. – Он швырнул на землю перчатки, ясно давая понять, что больше не собирается подчиняться.

– Тогда ты свободен. В смысле уволен.

После этих слов у Флори не осталось сомнений, что перед ней сам Ризердайн Уолтон, о котором она столько раз слышала. Рин отзывался о нем столь почтительно, что она представляла его мужчиной в летах; усмешки и едкие комментарии Деса, называвшего столичного дельца «франтом», укрепили в ее воображении почти комичный образ, но этот серьезный, сдержанный почти до холодной отрешенности молодой человек выглядел совсем иначе.

– Сдай ключи. – Рука в перчатке властно вытянулась ладонью вверх и сцапала звякающую связку.

Разделавшись с одним подчиненным, Ризердайн обвел остальных суровым взглядом, словно вычисляя несогласных. Техники молчали, опустив головы или нервно перетаптываясь с ноги на ногу. Напрягся даже тот, что стоял рядом с Флори, хотя в его сторону даже не посмотрели.

– Кретины, – прорычал уволенный техник, сплюнув под ноги, но желчи в его словах меньше не стало: – Готовы плясать под дудку стервозной бабы!

Едва он сказал это, одна из веревок взвилась вверх и хлестким ударом обрушилась на него, на сей раз не промахнувшись. Техник гикнул от боли и упал на колени, уронив лицо в ладони. Рабочие опасливо отшатнулись, Ризердайн метнул сердитый взгляд на дом, вернее, на окно, в котором нарисовалась черноволосая дева. Глаза ее пылали гневом, щеки – пунцовым огнем.

– Вот что я тебе скажу, Батт. Когда не получается мериться содержимым головы, остается надеяться на содержимое штанов. Но у тебя, кажись, везде пусто, – презрительно бросила она и отпружинила обратно, скрывшись в доме, точно птичка в часах.

Кто-то из толпы сдавленно засмеялся, кто-то загоготал во все горло. Ризердайну пришлось повысить голос, чтобы перекричать их всех и отправить прочь. Техники вмиг разбежались, точно муравьи из потревоженного муравейника. Последним ушел Батт, чье лицо перечеркнула красная полоса – след от хлесткого, точно пощечина, удара. Он собирался что-то сказать, но вовремя вспомнил, что уже поплатился за свой грязный язык, и ограничился презрительным плевком под ноги.

– Твердой земли под безлюдями! – крикнул Эверрайн, привлекая внимание к их скромной компании, стоящей поодаль от основного места действа. Флори решила, что это какое-то особое приветствие среди домографов. В ответ Ризердайн натянуто улыбнулся и двинулся к ним, на ходу снимая рабочие перчатки.

Домографы тепло встретились, обменялись рукопожатиями и перекинулись парой только им понятных фраз.

Флори скромно отошла в сторону, пользуясь моментом, чтобы рассмотреть Ризердайна получше. Его лицо словно было собрано из осколков сахарного стекла – угловатое, с острыми скулами и матовой бледной кожей, подчеркивающей синеву под глазами. Когда Ризердайн повернулся, чтобы поздороваться с ней, Флори заметила свежие ушибы: на переносице – синяк от удара, на губе – кровоточащая рана. Это придавало ему отрешенный, суровый вид, доказывая, что работа с безлюдями бывает опасной.

– Домограф Делмара. Лучший специалист по безлюдям. – Так его представил Рин.

Тень смущения скользнула по лицу Ризердайна, однако он тут же замаскировал это легкой ухмылкой.

– И как у тебя язык поворачивается говорить так не о себе? – пробормотал он.

– В душе я рыдаю, – тут же отразил Рин.

Редкое явление, чтобы господин Зануда соизволил острить, осталось незамеченным. Ризердайн уже переметнулся к Флори и деловито протянул ей руку. Его ладонь была теплой и влажной после перчатки, а само рукопожатие – крепким, решительным.

– Флориана? – уточнил он. – Помощница Эверрайна, не так ли?

– Младший архивариус, – поправила она, сочтя эту должность более солидной.

Помощниками называли тех, кто приносил письма, складывал бумаги и протирал стол от пыли. Она же разбирала документы, чертежи, составляла картотеку, а пыль протирала исключительно по собственной инициативе. Пусть бумажная волокита была далека от работы домографа, но хотя бы воспринималась как самостоятельная должность, а не как приложение к начальнику.

– Архивариус, которого готовят в домографы. – Ризердайн улыбнулся краешками губ. – Взглянете на безлюдя?

Втроем они направились к привязанному дому. Цилиндрическое сооружение с окнами напоминало дырявую бочку, накрытую выпуклой, словно вздувшейся, крышкой. Ризердайн рассказал короткую историю: давным-давно это был охотничий домик, где разводили ловчих птиц. После место опустело, тропа к нему заросла. Брошенного безлюдя обнаружили лесорубы и продали Ризердайну.

– Я смотрю, у тебя на него большие планы. – Рин цокнул языком. Как бы он ни пытался сдержать заинтересованность, в глазах его читался азартный блеск.

Присмотревшись к дому, Флори поняла, что так поразило Рина. Вместо черепицы крышу покрывали перья, уложенные каким-то особым образом; наверняка тесная раскладка и образуемый ими узор имели смысл и техническое обоснование.

– Летающий безлюдь? – присвистнул Рин. – Смело…

Ризердайн подтвердил его предположения, не скрывая радости, что ему удалось произвести должное впечатление. Тогда у Флори закралась мысль, что обстоятельства их встречи были не случайностью, а заранее спланированным ходом. Все, что ей следовало знать о будущем наставнике, рассказывал сам безлюдь – дерзкий, поражающий воображение проект.

– Летать пробовали? – увлеченно продолжал Рин.

– Нет. Он еще капризный и дурной, пока учится ориентироваться в пространстве.

– Интересно, что внутри…

Не спрашивая разрешения войти, Рин потянул дверь на себя и шагнул вперед, но путь ему преградила высокая девушка, чье лицо в обрамлении черных волос уже примелькалось, а вот зеленый комбинезон смог удивить количеством карманов и металлических пуговиц. Она стояла, уперев руки в бока, как хозяйка, не желающая пускать незваных гостей на порог.

– Мой безлюдь не дрессированный песик для забавы.

– А вот и наша домтер, – протянул Ризердайн. – Илайн обучает безлюдей…

– …И оберегает их от чужаков, – продолжила она с хмурым, едва ли не враждебным видом.

– Брось, Ила. Это друзья.

– И с кем из них твоя дружба крепче?

В отличие от остальных работников домтер совсем не боялась перечить Ризердайну и делала это с особым энтузиазмом. Возможно, потому что имела особое расположение, или в силу своего скверного характера.

– Им можно доверять. – Он многозначительно посмотрел на Илайн и прошел в дом, бесцеремонно отодвинув ее в сторону. Она не посмела остановить его и только поджала губы, накрашенные темно-вишневой, почти черной помадой.

Флори примирительно улыбнулась ей, но Илайн ответила угрюмым взглядом, чтобы раз и навсегда прояснить: никакой дружбы между ними не получится. Это устраивало обеих. Флори не стремилась заводить здесь друзей и ближайшие две недели планировала посвятить работе и обучению.

Она вошла в дом последней и едва не налетела на Рина, застывшего посреди комнаты. Внутри безлюдь представлял собой круглое помещение, лишенное всякой мебели, если не считать парочки скамеек, привинченных к стенам по обеим сторонам для баланса во время полета, как пояснил Ризердайн. Из центра дощатого пола торчал металлический штырь, к которому крепились веревки. Благодаря им безлюдя удавалось удержать на месте. Потолок с балками напоминал замысловатый чертеж, где пересекалось и соединялось множество линий. Из деревянных перекладин торчали ржавые крюки. Возможно, когда-то на них висели клетки с хищными птицами или тушки животных, убитых охотником… Флори невольно поежилась и отвернулась.

Эверрайн до сих пор не сдвинулся с места и сам выглядел растерянным.

– Безлюдь не злится на меня, – озадаченно сказал он. – Странно.

– Учитывая, что мы находимся в его хартруме, – подхватила Флори, поздно осознав, что говорит очевидный факт. Илайн пренебрежительно хмыкнула, наверно, думая о том же.

– Мои безлюди ручные, – пояснил Ризердайн не без гордости.

– Ты отучил их от одиночества?

– Вернул им веру в людей. – Ему явно льстило, с каким удивлением приятель реагирует на результат его работы. – Новое поколение безлюдей: дома, пригодные для жилья и сохранившие свои способности.

– Как?

Ризердайн не успел ответить, потому что за него это сделала Илайн. Она по-прежнему стояла в дверях, сцепив руки за спиной: не иначе как стражник, охраняющий важный объект.

– А эта информация держится в секрете.

– Правда? – удивился Риз и приподнял брови.

Илайн пропустила его вопрос и с наигранной любезностью предложила «уважаемым гостям» оглядеться, явно желая увести их от темы и увлечь разными мелочами. Например, панелью управления. Щиток с тумблерами снаружи напоминал почтовый ящик, а изнутри светился красным. Металлический штырь в полу служил якорем, удерживающим Пернатый дом на земле. Без него безлюдь давно взмыл в воздух, и никакие тросы не смогли бы остановить его. Затем Илайн продемонстрировала веревочную лестницу, позволяющую забираться в дом, набравший высоту.

– Пока им тяжело управлять, вот и приходится успокаивать. – Она покрутила запястьем, обтянутым кожаным браслетом с петельками, в которые были вставлены маленькие пузырьки с неизвестным содержимым. Несколько петелек пустовало, из чего Флори сделала вывод, что домтер использовала какое-то другое, жидкое, успокоительное, а вовсе не сандаловые благовония, как это делал Рин.

После они отправились на улицу, чтобы осмотреть дом снаружи. Обошли его, ныряя под тросы, исследуя каждый выступ и каждое окно, пока Илайн не заявила:

– Ну все, хватит. Безлюдь устал от вас.

И, судя по выражению лица, то же самое справедливо было сказать и о ней самой.

Они вернулись как раз к ужину. Стол был сервирован, и Саймон за считаные минуты натаскал из кухни несколько подносов с едой, однако количество блюд не значило их разнообразия. Салат с тунцом и шпинатом, печеный окунь в миндале и пастуший пирог из овощей, коварно скрывающих под собой рыбную начинку. На десерт предлагалось дрожащее желе изумрудного цвета, приготовленное из неведомых водорослей, после которых у Флори осталось ощущение, будто она проглотила скользкую жабью шкурку. Больше она не притронулась ни к одному блюду и скромно сидела за столом, слушая разговор двух домографов.

Вопреки ее ожиданиям, обсуждали они вовсе не работу. То и дело звучали имена неизвестных людей, чьи судьбы волновали собеседников, а затем, после приговоренной бутыли портвейна, они окунулись в ностальгию по временам, проведенным вместе в строительной академии. Забавные случаи и байки вызывали приступы хохота, перетекающие в новые истории. Флори с унылым стаканом яблочного сока чувствовала себя лишней за этим развеселым столом. Теперь она понимала слова Деса о том, что одинаковые напитки всегда объединяют, а разные – вызывают недопонимание и даже способны спровоцировать вражду. Уж по части питейной философии его мудрость не знала границ.

В своем доме Ризердайн так преобразился, будто по дороге его подменили на беспечного весельчака: бледное лицо налилось румянцем, а строгий взгляд сделался мягким, осоловелым. Он поднял очередной бокал и произнес символический для всех домографов тост:

– Твердой земли под безлюдями!

Внезапно протяжный вибрирующий гул заполнил комнату доверху, как вода – графин. Звук нарастал, полнился странным придыханием, вибрацией и эхом… Его нельзя было спутать ни с чем другим. Голос безлюдя. Внезапное открытие настолько ошеломило ее, что Флори подскочила на стуле и воскликнула:

– Это безлюдь?!

Ризердайн бросил на нее непонимающий взгляд, словно удивился, что она до сих пор здесь.

– А вы разве не почувствовали? – спросил Рин. Он и раньше позволял себе отпускать колкости о невежестве Флори, однако она не ожидала столкнуться с ними сейчас. Вернувшийся на минуту господин Занудство-и-серьезность не заметил ее смятения, продолжив с наигранной печалью: – Не подводите меня, Флориана. Я поручился за вас, а вы не разбираетесь в элементарных вещах.

За столом повисла неловкая пауза. Отчетливо слышалось, как покашливает из кухни Саймон, которого отправили за новой бутылкой.

Флори хотела сказать многое, но вместо этого встала из-за стола и швырнула салфетку на освободившийся стул.

– А могло бы прилететь тебе в лицо, – сказал Ризердайн приятелю.

– Не сомневаюсь, ты бы хотел на это посмотреть, – пробормотал тот.

Их дальнейших острот она не слышала, потому что уже выскочила из столовой, чувствуя, как обида узлом стягивается в груди, а невысказанные слова становятся комком в горле.

Первым порывом было собрать вещи и немедля вернуться в Пьер-э-Металь. Флори даже вытащила чемодан из-под кровати и, опустившись на пол, долго просидела, глядя на клетчатую обшивку, пока линии не стали кривиться и расплываться. Она моргнула, и слезы скатились по щекам, но тут же были безжалостно стерты рукавом. Дрожащими пальцами Флори нащупала в обшивке чемодана потайной кармашек и достала маленький ключ от почтового ящика, а потом крепко сжала его в ладони, чтобы напомнить себе, ради чего должна остаться.

Не так давно она точно так же сидела, склонившись над дорожным чемоданом, и в растерянности разглядывала его клетчатое нутро. Одежда уже обосновалась в платяном шкафу, который оставили здесь прежние владельцы. В переездах и путешествиях Флори всегда следовала странной привычке: первым делом разбирала чемодан, чтобы заполнить чужое пространство знакомыми вещами. Несмотря на усталость после дороги, она упрямо опустошала саквояжи с одеждой и коробки с разным скарбом.

Офелия честно пыталась помочь, но быстро сдалась, да так и уснула в гостиной, окруженная нагромождением мебели и вещей, прибывших вместе с ними из Лима. Грузчики за несколько монет доставили багаж из порта, а с остальным предстояло справиться своими силами.

Раскладывать все по местам было сродни приведению мыслей в порядок. Обнаружив очередной чемодан пустым, Флори замерла, внезапно осознав, что средство не сработало и не помогло избавиться от тягостного чувства. Вначале она уехала из Пьер-э-Металя, надеясь, что в родном Лиме будет легче. Но дом без родителей превратился в пустые стены, навевавшие такую тоску и сожаление о потерянном, что хотелось уйти и никогда не возвращаться к руинам прошлого. Она сбежала и вернулась туда, где еще осталась надежда, – в Пьер-э-Металь.

Их новый дом располагался в уютном районе под названием Цветочный грот, отдаленно напоминавшем благоухающие улочки Лима. Ей казалось, что теперь все сложится, что здесь начнется другая, счастливая, жизнь. Но в тот момент, пялясь в пустой чемодан, Флори поняла, что возила с собой не только вещи. Куда бы она ни поехала, где бы ни поселилась, ее потаенные страхи, боль и тревоги были с ней. И сейчас чувство внутренней опустошенности напоминало о чемодане, из которого вытряхнули все содержимое.

Она так погрузилась в мысли, что испугалась стука в дверь. Кто мог явиться в столь поздний час? Не соседи же пришли знакомиться, в самом-то деле. Рин, помогавший ей с покупкой дома, обещал заглянуть с утра. Остальные и вовсе не знали, что они приезжают сегодня. Флори хотелось обосноваться на новом месте, прежде чем звать гостей, но кто-то пришел без приглашения и явно не собирался уходить, пока ему не откроют. Стук, уже более настойчивый, повторился.

Флори осторожно выглянула на улицу, но из окна спальни не увидела крыльца – только пятно света, падающее от уличного фонаря, и плоскую тень человека. Он стоял у двери, нервно ероша волосы, и по единственному жесту Флори узнала его. Сердце заколотилось часто и тревожно. Она замерла, не зная, что делать, разрываясь от противоречий.

Тем временем тень нырнула во тьму. Теперь Дарт стоял под окнами и, задрав голову, смотрел прямо на Флори.

– Прости, что поздно. Не смог дождаться утра.

Флори шикнула на него, чтобы не кричал.

– Ночь на дворе.

– И что же, ты меня даже на порог не пустишь?

В его голосе слышалась наигранная обида, и Флори поймала себя на мысли, что перебирает в памяти, какая из личностей Дарта любит притворствовать.

– Я… не могу.

– А есть расписание, когда ты согласишься уделить пару минут моей настырной персоне? – заискивающе спросил Дарт, изобразив шутливый поклон.

Неужели он не понимал, почему она так поступает? Неужели забыл про треклятый Протокол? Неужели нужно напоминать, что он лютен и его одиночество, определенное службой, виновато в том, что сейчас Флори стоит в растерянности, вцепившись в подоконник, борясь с порывом сбежать вниз, к нему?

Ее молчание Дарт принял за отказ, но сдаваться не собирался. То, что он провернул дальше, могло прийти в голову только циркачу. У водосточной трубы Дарт обнаружил ведро с дождевой водой, собранной для полива, подхватил его и опрокинул на себя. С хлестким звуком поток накрыл Дарта, ручьями заструился по волосам, лицу и одежде…

– Кажется, тут дождь на улице, – заявил он бодро и тряхнул головой, вызвав вокруг себя ореол серебристых брызг. – Теперь-то сжалишься надо мной? Или, как у жительницы Пьер-э-Металя, твое сердце стало куском камня в металлической клетке?

Ее сердце отозвалось щемящей болью, точно рвалось наружу, чтобы доказать: оно живое и все чувствует.

– Ну же, – поторопил Дарт. – Твоя очередь совершать глупость.

Не раздумывая больше ни секунды, Флори бросилась к нему: прочь из комнаты, вниз по лестнице, к двери. Непослушные пальцы долго крутили еще незнакомые, капризные замки. Справившись с ними, она распахнула дверь и застыла на пороге.

Дарт улыбался, явно довольный своей выходкой. Его глаза сверкали от лукавства, но в их чернильной глубине таилась безмолвная мольба: не уходи, не молчи, не прогоняй.

Флори сбежала по ступенькам и нырнула в распахнутые объятия. Его одежда была мокрой, с волос капала вода, но от кожи исходило невероятное тепло и знакомый запах – свежесть моря, смешанная с остротой перца.

Дарт склонился и нежно поцеловал ее в висок.

– С возвращением, Флори.

Она прижалась к нему сильнее, чувствуя, как и ее платье вбирает влагу, тесно соприкасаясь с промокшим камзолом циркача. Но когда в сознании, точно молния, вспыхнула внезапная мысль, Флори заставила себя отстраниться, хотя понимала, что этим обидит Дарта.

– Я рада, что ты пришел, но… – Она запнулась, не зная, как продолжить.

– Что?

– Я вернулась не к тебе. Я вернулась в Пьер-э-Металь.

Слова причинили боль обоим. И если Флори с трудом произнесла их, каково было Дарту? Он отступил на шаг. Извинился, не уточнив, за что. Спрятал руки за спину, как будто убрал подальше, чтобы они не могли позволить себе больше, чем разрешено Флори сцепила пальцы в замок, но желание прикоснуться к Дарту никуда не исчезло. Несколько долгих мгновений они стояли вот так, борясь с одним и тем же чувством, которое могло сблизить их, но только отталкивало.

– Может быть, чаю? – бросила она, пытаясь заглушить неловкость, возникшую между ними.

– Да, пожалуй.

– Только у меня нет чая.

Невесело усмехнувшись, он пообещал что-нибудь придумать и скользнул в темноту. Если бы не его шаги за домом, она бы подумала, что Дарт ей померещился. Вскоре он вернулся с трофеем, представив все фокусом, хотя Флори прекрасно знала, что этот ловкач перемахнул через ограду в соседский двор, где нарвал немного мяты и ягод шиповника. Она не стала раскрывать секрет трюка и отправилась заваривать обещанный чай.

Чтобы не разбудить Офелию, они расположились на крыльце, куда Флори принесла чайник и две разномастные кружки, какие смогла отыскать в неразобранных коробках с посудой. Дарту досталась с отколотым краешком, о который он умудрился порезать губу. Вернее, только притворился, что порезал, дабы обманом получить пару прикосновений от сердобольной Флори, бросившейся на помощь.

– Ни царапинки, – пробормотала она и, осознав, что попалась в ловушку, отняла руки от лица.

– Просто в темноте не видно.

После Флори поведала забавную историю о грузчике, едва не уронившем в канал чертежный стол, привезенный из Лима, а Дарт поделился, что учится управлять тринадцатой личностью при помощи музыкальных часов – ее прощального подарка. И хотя особых успехов пока не было, он обещал не бросать тренировки.

Обменявшись новостями, они надолго замолчали, боясь сказать лишнего: слишком личного, честного, неосторожного. Дарт барабанил пальцами по увечной чашке, словно ей без того не доставало страданий, а Флори рассеянно перебирала подол платья. На синей ткани, похожей на ночное небо, еще не высохли темные пятна-тучи – следы дождевой воды, оставшиеся после объятий.

Даже в минутах безмолвия рядом с Дартом она находила утешение. Ей нравилось, что они могут вместе сидеть на ступеньках, наблюдая за облаком мошек, слетевшихся на свет фонаря; потягивать горячий напиток, рискуя обжечь или поранить губы; слушать стрекот сверчков, соприкасаться коленями и ощущать себя нарушителями правил. Пусть их не поймают, не осудят, не пронзят им сердца цитатой из треклятого Протокола. Не сейчас, не сегодня.

Никем не замеченные, они проводили ночь и встретили рассвет. Легкая серая дымка окрасилась оранжевым, в небе проклюнулось солнце, и в утренней тишине послышался далекий шум с ферм. В этом новом дне жизнь вернулась на круги своя: снова лютен и наивная девица, заключившая с безлюдем договор, снова пропасть между ними. Лишь с виду она была величиной в дюжину ступеней, ведущих с крыльца, а на самом деле – всепоглощающая, стылая бездна. Дарт ушел, а Флори смотрела ему вслед, пока красный цирковой камзол в последний раз не мелькнул в конце улицы. В следующий миг все превратилось в обманчивое воспоминание, ночную грезу: опрокинутое ведро с дождевой водой, чай с мятой и шиповником, лукавая улыбка Дарта и его мимолетные, будто бы случайные прикосновения.

На следующее утро, спустившись к завтраку, Флори застала в столовой Ризердайна, который увлеченно спорил с Саймоном. Сути дискуссии она не поняла, однако говорили они о чем-то серьезном, явно не предназначенном для ее ушей. Мажордом оборвал реплику на полуслове и услужливо отодвинул стул, приглашая Флори присесть, а затем отправился на кухню караулить рыбную запеканку в печи. Впору бы обрадоваться, что на этот раз обойдется без водорослей, а ей, оставшейся в обществе Ризердайна, стало не по себе. Сегодня синяки на его бледном лице приобрели пугающий фиолетовый оттенок, ей было неловко смотреть на него. Зато он держался уверенно и расслабленно, даже когда завел разговор об инциденте за ужином.

– Не придавайте значения издевкам Рина. Умники вечно ведут себя так, будто все вокруг дураки.

Он заговорщицки улыбнулся, словно отныне их связывал общий секрет.

– Но я и впрямь многого не знаю. И потому здесь, – осторожно ответила Флори.

Под острым взглядом Ризердайна она чувствовала себя насекомым, булавкой приколотым к стенду. Ее рассматривали, изучали. Она привыкла к самым разным оттенкам темных глаз, научилась справляться с их загадочной глубиной и мрачным блеском, но этот проницательный льдисто-голубой взгляд заставлял ее цепенеть.

– Вы в самом деле думаете так о себе? Давайте я спрошу еще раз. Вы считаете себя глупой и ничего не смыслящей в безлюдях?

– Вовсе нет. Я много читала о них.

– Книги молчат. Авторы привирают. – Ризердайн небрежно пожал плечами. – Я видел сотни трудов о безлюдях. И ни один из них не соответствовал действительности. Легенды, мифы, больные выдумки, попытки рассуждать о неизведанном… Сплошная глупость. Те, кому действительно есть что рассказать о безлюдях, не пишут об этом. Они исследуют. Понимаете, о чем я?

Флори кротко кивнула, не осмеливаясь что-то сказать.

– Вам внушили, что кичиться нужно чужими знаниями и опытом, но я призываю гордиться своими. Итак. Я весь внимание. – Он подался вперед и, поставив локти на стол, положил подбородок на сплетенные пальцы. Принял вид заинтересованного слушателя.

Она нервно покрутила пуговицу на платье, и это привычное действие вернуло ей толику уверенности.

– Я с детства читаю чертежи любой сложности. Хорошо рисую. Жила в двух безлюдях, знаю, как ими управлять, исследовала хартрумы и… защищала лютена в суде.

– Его оправдали?

– Да.

– Впечатляет, – одобрительно хмыкнул Ризердайн, а Флори с облегчением выдохнула. Ей удалось если не удивить, то уж точно заинтересовать его.

Не успела она обрадоваться, как в столовой появился Рин, чья кислая физиономия, выдававшая плохое самочувствие после вчерашних возлияний, задала настроение всего рабочего дня, который начался с визита в контору Ризердайна.

Дорога пролегала по побережью, позволяя наслаждаться видами Делмара. Город, построенный из ракушечника и туфа, походил на цитрусовый сорбет, тающий под солнцем: молочно-лимонные дома перемежались с красно-оранжевыми, как мякоть грейпфрута, зданиями с купольными крышами, а если взгляду становилось горячо, можно было полюбоваться искрящейся синевой моря.

Панорама резко сменилась, когда автомобиль свернул в один из кварталов и остановился рядом с необычным строением, затаившимся в глубине улицы. Внешне оно больше напоминало уютную дачу на побережье, нежели контору столичного дельца. Фасад, увитый плющом, балкон и широкие арочные окна – все здесь было преисполнено уюта и праздной лености, явно не пытаясь продемонстрировать статус столичного домографа.

Внутри здание тоже сохраняло домашнюю атмосферу. Вместо кабинетов – комнаты, заставленные деревянной мебелью и застеленные мягкими коврами, благодаря которым эхо, свойственное всем официозным заведениям, поглощалось. Флори не могла отделаться от ощущения, что без спроса заявилась в чужой дом и нарушает размеренную жизнь его обитателей.

Они поднялись на второй этаж, в кабинет Ризердайна. Казалось, что все пространство заполнено бумагой: рулонами чертежей и книгами на полках, схемами неизвестных механизмов и городскими картами на стенах, а также сшитыми в объемные стопки документами и ворохом запечатанных конвертов на столе.

Флори украдкой посмотрела на Рина, чей кабинет был образчиком официоза и безупречного порядка. Еще вчера она задавалась вопросом, почему студенческая дружба домографов оборвалась, но ответ наглядно предстал перед ней в ту секунду, когда Рин застыл, будто увидел нечто ужасное, а Ризердайн, ничуть не смутившись, принялся рыться в бумагах, что-то выискивая. Они были слишком разными: талантливый клерк и талантливый изобретатель – каждый из них занял предназначенное ему место и преуспел. С привычкой делать все по правилам Рин никогда бы не решился пойти против устоявшейся системы, а такой человек, как Ризердайн, вряд ли снискал бы признание и успех в Пьер-э-Метале: этот жесткий город перемолол бы его металлическими зубами и задавил каменной громадой смелые идеи.

Визит в контору оказался не ознакомительной прогулкой, а рабочей необходимостью. Забрав документы, они не стали задерживаться и отправились на стройку, где их ждали другие дела. Флори знала Ризердайна всего лишь сутки, но уже уяснила, что он ничего не делал просто так; во всем был смысл, скрытая цель, продуманность. Он принадлежал к тем людям, которые даже чаю не выпьют, если не видят в этом пользы или дополнительной выгоды. Все в его жизни казалось подчиненным этому правилу.

Выбравшись из плена желто-оранжевых улиц, они проехали вдоль синего побережья, затем нырнули в черную пасть тоннеля – и оказались в другой, зеленой, части города. По дороге, петляющей под куполом листвы, автомобиль забрался в гору и свернул к площадке, огороженной металлическими щитами, скрывающими недостроенный дом. Они обошли его со всех сторон, отмечая ровную кладку камня без единой щели, сложную конструкцию крыши-луковицы и глухие черные окна. Ризердайн не успел объяснить, в чем особенность этого безлюдя, прерванный внезапным появлением Илайн. Комбинезон, запачканный пылью, и закатанные рукава рубашки говорили о том, что домтер отвлекли от работы.

– Не думал, что ты здесь, – вместо приветствия сказал Ризердайн.

– Вот как? – Брови Илайн изумленно подскочили и спрятались под длинной прямой челкой. – У нас сегодня занятие, а у вас, как вижу, очередная прогулка?

В ее голосе слышались враждебные нотки. Она метнула взгляд в сторону Флори, словно считала ту главной виновницей всеобщего безделья.

– Мы решаем вопрос о перевозке.

– Хочешь отдать им безлюдя?

– Нужно обезопасить самые ценные экземпляры. На случай, если ситуация ухудшится, – неохотно пояснил Ризердайн. Кажется, он жалел о том, что ему пришлось раскрыть планы.

– Немыслимо! – фыркнула домтер. – И вот так легко ты позволишь увезти свои изобретения?

– Послушайте, Илайн, – примирительным тоном начал Рин, – все мы здесь, чтобы помочь безлюдям.

– Сомневаюсь, что вы представляете масштаб проблемы! – прищурившись, ответила домтер и наверняка продолжила бы линчевание заезжих гостей, если бы Ризердайн не вмешался.

– Ила? – В одном его слове звучали и строгость, и предупреждение, и просьба.

– Не смотри на меня так, будто собираешься отчитывать. – Ее губы искривились, и темная помада лишь подчеркнула эмоции на молочно-белом лице.

Она замолчала, но весь ее вид по-прежнему выражал несогласие с тем, что затеял Ризердайн, а Флори продолжала ловить на себе жалящие взгляды красноречивее слов.

Они обсудили прочность конструкции и детали перевозки. Вместе с домом следовало перемещать и слой почвы под ним; так растения пересаживали в новый горшок вместе с грунтом, где оно выросло. Объяснение Ризердайна явно предназначалось Флори, среди присутствующих она была единственным новичком. Илайн не удержалась и презрительно фыркнула, – как отличница-всезнайка, в присутствии которой невежде объясняют очевидные вещи.

Внутри безлюдь представлял собой только голые стены, но уже начинал проявлять признаки жизни в хартруме, расположенном на чердаке. Чтобы попасть туда, следовало забраться наверх по веревочной лестнице, свисающей из дыры в потолке, где в будущем должны были появиться крепкие ступени.

Преодолеть препятствие оказалось не так просто, и Флори окончательно укрепилась во мнении, что ее летящие юбки и платья совсем не годятся для работы. Зато одежда Илайн была подобрана идеально, каждая мелочь продумана: рукава рубашки легко закатывались, если мешали, комбинезон имел множество карманов, кожаные браслеты на запястьях позволяли носить с собой арсенал склянок и пузырьков, а удобные сандалии фиксировались на ногах. Рядом с опытной домтер Флори чувствовала себя ребенком, что из любопытства полез куда не следовало. Минуты позора повторились, когда пришлось слезать обратно и сражаться с вихляющей лестницей. Флори так отчаянно цеплялась за канатные перекладины, что натерла ладони, и кожа на них зудела, словно от ожога.

Закончив осмотр, они оставили безлюдя в покое. В автомобиль забрались все четверо, поскольку Илайн попросила подбросить ее до Рыбьего проулка. Улицы Делмара носили «морские названия», и если местные уже привыкли к этому, то для приезжей Флори эти хитросплетения рыбьих проулков, коралловых тупиков, жемчужных набережных и корабельных улиц казались нелепицей.

Из-за вынужденного крюка дорога затянулась, и Флори погрузилась в долгие размышления. Она пыталась понять, зачем вдруг понадобилось вывозить безлюдей из Делмара. Что должно угрожать безлюдям в столице, чтобы они искали спасения во враждебном Пьер-э-Метале? Флори хотела спросить, как Рин собирался защищать столичных безлюдей, если не мог гарантировать сохранность собственных домов. Ей хватило такта не озвучить вопрос при всех, но не хватило воли, чтобы перестать думать об этом остаток дня, даже перед сном.

Сидя у распахнутого в ночь окна, она слушала далекий шум волн и уверяла себя, что должна предупредить Ризердайна. Пьер-э-Металь не был для его безлюдей безопасным убежищем.

Ее отвлек стук в дверь, и Флори невольно скользнула взглядом по циферблату часов, отметив, что время уже позднее. Еще больше она удивилась, когда обнаружила на пороге Рина, да еще и в непривычном для него виде: ворот на рубашке был небрежно расстегнут, обычно прилизанные волосы слегка растрепаны, взгляд блуждающий, неспокойный.

– Что это с вами? – не удержавшись, спросила Флори.

– Мы можем поговорить?

Едва она кивнула, он шагнул ей навстречу, оттесняя обратно в комнату, а после решительно закрыл за собой дверь. Ошеломленная таким напором, Флори замерла, наблюдая, как Рин шарит по карманам.

– Список заданий, – объявил он, протягивая ей бумажку. – Ризердайн считает теорию пустыми словами, но у меня другой подход. Поэтому, пожалуйста, не рассказывайте ему об этом, – продолжал Рин, пытаясь скрыть неловкость. Он не привык просить у нее. Уж так получилось, что их общение всегда сводилось к тому, что это он делал Флори одолжения, а не наоборот. – Не хочу, чтобы вы стали мишенью в борьбе наших взглядов.

Сохраняя невозмутимое молчание, она развернула листок: мелкий убористый почерк, такой аккуратный и ровный, что казался машинописным, позволил вместить на одной странице внушительный перечень поручений.

– Спасибо. Почитаю утром. – Флори надеялась, что после этого Рин уйдет, но он продолжал стоять перед ней, нервно потирая пальцы и щелкая суставами. – Что-нибудь еще?

Втайне она надеялась получить извинения за вчерашний инцидент за ужином. Однако сказанное Рином оказалось вовсе не тем, что ожидала услышать Флори.

– Должен дать вам один совет, – голос его вновь сделался ровным и серьезным. – Пусть вы на меня и обиделись тогда, за ужином, но не обратили внимания на суть замечания. Вам приходится сложно, Флориана, потому что безлюди не реагируют на вас.

– Намекаете на то, что я одинока? – с вызовом спросила она.

– Прямо об этом говорю, – ничуть не смутившись, продолжал Рин. – Вы должны подумать о будущем. О том, что может облегчить вам работу.

– Столичные безлюди не реагируют на безодиночество, – возразила Флори.

– А вы уже планируете переехать в Делмар? – Одним хлестким вопросом он разрушил ее решимость.

Флори хотела поспорить, заявить, что в будущем безлюди Пьер-э-Металя смогут стать такими же ручными, как в столице, но вовремя осеклась. Это было лишь ее наивным желанием, надеждой на изменения, к которым сами домографы не стремились. Рин не собирался признавать превосходство идеи Ризердайна, а тот не торопился раскрывать профессиональные секреты.

– Я намерена вернуться в Пьер-э-Металь.

– Тогда настоятельно рекомендую прислушаться к моим словам.

– То есть советуете мне поскорее обзавестись возлюбленным?

– Скорее желаю вам счастья. – Рин мягко коснулся ее руки. Совсем несвойственный, слишком личный для него жест.

Флори вздрогнула от прикосновения и укола обиды. Какое право он имел указывать, что ей делать со своими чувствами, как смел говорить об отношениях, словно о рабочей обязанности, как вообще мог рассуждать об этом, когда сам поддерживал Протокол, согласно которому лютенов обрекали на одиночество и казнили за нарушение правил. Слова комком встали в горле, а она так и не решилась их произнести. Ее бесцветное и холодное как лед «спасибо» поставило точку в разговоре. Рин, сама любезность, поспешил уйти, но в дверях его настиг оклик.

– И на будущее, господин Эверрайн. – Флори поймала его взгляд: пытливый, цепкий, внимательный. Ей хотелось увидеть, как меняется выражение его лица, когда Рин поймет смысл того, что она собиралась сказать: – Больше никогда не вламывайтесь в комнату, куда вас не приглашали. Это невежливо.

Она захлопнула дверь перед его носом, не позволив объясниться. Если Эверрайн полагал, что только ему можно манипулировать чужими чувствами, он глубоко заблуждался.

Глава 3

Дом, где торжествует ум

Офелия

Самой бестолковой вещью на свете, которую Офелия встречала, была почта в Хоттоне. Учились здесь местные, писем им никто не присылал. Тем не менее почта существовала. Небольшое строение, напоминавшее скорее будку сторожа, разместили у самой ограды, чтобы принимать письма, не пуская посторонних на закрытую территорию. За безопасностью здесь следили тщательно, и у Офелии нет-нет да закрадывалось подозрение, что Хоттон не учебное заведение, а крепость с заключенными. Школу-пансион основал благотворитель Гилмор Хоттон. Десятилетия спустя управление перешло в руки его внуку – Эдмонду Хоттону. Он изменил порядки и превратил школу в закрытое сообщество для избранных.

Заполучив ярко-синий конверт, Офелия нетерпеливо разорвала его и расположилась на ближайшей скамейке, чтобы прочитать письмо. Шла вторая неделя, как Флори уехала в столицу, но казалось, будто минула целая вечность. В письме сестра была немногословна, по большей мере описывая чудесные пейзажи Делмара, а в конце зарисовала горы, море и парусник. Получилось красиво – как и все, что она создавала.

До начала вечерних занятий оставалась пара часов. Офелия надеялась, что успеет написать ответ и отправить его сегодня же, поэтому поспешила к зданию школы. Белокаменное, украшенное ажурной ковкой из бронзы, оно задумывалось праздничным и нарядным, о чем намекал девиз «Торжество ума, победа знаний», выгравированный на фронтоне, но в действительности возвышалось над всеми, точно заснеженная скала: древняя, грозная, неприступная. Офелия пересекла зеленую лужайку, залитую солнечным светом, и нырнула в тень портика, предваряющего вход. Ее шаги гулким эхом прокатились по длинной галерее с рядом колонн и утонули в общем шуме школы, когда двери распахнулись.

Во время уроков здесь царила такая тишина, что можно было услышать, как на стене в холле работает механизм больших часов. Они не звонили каждый час, как делали все подобные устройства с маятником, а оживали трижды в день, обозначая начало, середину и окончание учебного дня. Второй сигнал извещал о перерыве, и тогда вся территория становилась похожей на пчелиный улей: эхо разносило голоса, и создавалось впечатление, что в школе учится тысяча человек. На самом деле их было в несколько раз меньше, зато все как на подбор дети из уважаемых, знаменитых и богатых семей Пьер-э-Металя. А Офелия случайно оказалась рыбой, заплывшей в чужой пруд. Ей пришлось выдумать легенду о семье: они переехали издалека, как того требовали важные рабочие дела. Отчасти это было правдой, хотя несколько искажало истинное положение вещей. Врать о родителях Офелия не желала, а потому говорила просто «семья», не уточняя, что смысл этого слова отныне заключается в одном человеке. О богатстве она тоже предпочитала умалчивать и всякий раз смущалась, когда приходилось отвечать на каверзные вопросы хоттонцев: «А чем занимаются твои родители? Они землевладельцы или промышленники? Торговцы? Горъюсты? А дом у вас только один? А есть ли судно для водных прогулок?» – и прочие беспокойства от несостоявшихся друзей. Судя по тому, что их интересовало больше всего, они собирались дружить не с самой Офелией, а с имуществом ее воображаемого благородного семейства. Впрочем, их расположение длилось недолго, до тех пор, пока не нашелся повод для насмешек.

В Хоттоне была принята школьная форма, и первую неделю Офелия прилежно носила ее, пока не узнала, что костюм предназначен для торжественных случаев. Этого ей никто не объяснил, зато девочки сразу высмеяли и пустили слух, будто школьная форма – единственная одежда, в которой Офелии не стыдно появиться. В тот же вечер она спрятала костюм подальше в шкаф, с глаз долой. Пришел черед разноцветных льняных платьев – ее любимых, сшитых мамиными заботливыми руками. Из одних она почти выросла, другие словно бы росли вместе с ней, третьи когда-то носила сестра и со временем перекроила для Офелии. Эти вещи были дороже, чем весь гардероб избалованных хоттонских девчонок. Потешаться над ней перестали, хотя и в подруги больше не набивались. Запятнанная насмешками, она уже не представляла для них интереса.

В первые дни Офелия чувствовала себя одинокой: за обедом в общей столовой, в перерыве между занятиями, на вечерних прогулках и даже перед сном, пускай и приходилось делить комнату с тремя соседками. Прежде ее утешали встречи с сестрой, а теперь разлука с ней стала тяжелым испытанием.

Офелия боялась не за себя. Что ей грозит здесь, в этой охраняемой крепости, где даже котам нельзя пробираться на территорию без пропуска? Куда больше она переживала, что в далеком чужом городе с Флори может что-то случиться, как случилось с родителями, когда они уехали. Порой страх становился настолько сильным, что мешал уснуть. Такими ночами она тихонько покидала постель и с книгой забиралась на подоконник, чтобы почитать при свете уличного фонаря. На следующий день занятия давались особенно тяжело. К вечеру Офелия валилась с ног и засыпала, едва голова опускалась на подушку, но спустя пару дней тревожные мысли снова приносили с собой бессонницу. Ночь накануне выдалась беспокойной: Офелия ждала послания от сестры и пыталась сосчитать, когда его доставят в Пьер-э-Металь.

И вот, наконец, заветное письмо лежало перед ней на столе. Чтобы написать ответ, она уединилась в комнате и подготовила все необходимое: перьевую ручку, листы бумаги и зеленый конверт. Соседки коротали перерыв в столовой или в парке, шум коридоров почти не долетал до спального корпуса девочек, и Офелия могла сосредоточиться. Тем не менее долгое время бумага оставалась нетронутой, пока не нашлась идея, с чего начать. «Дорогая Флори! У меня все хорошо», – на том, собственно, могла и закончить, но после первой строчки стала словоохотливее. Мысли напоминали чернила внутри ручки: сухие и бледные, пока не распишешь, они медленно приливали к перу, а излишки оставались на бумаге кляксами.

Она даже рассказала о неприятном инциденте с господином Платтом. Он преподавал биологию, но это не помешало ему проделать путь от строения насекомых до просветительской речи об опасности безлюдей. Он не называл их прямо, а заменял различными нелицеприятными определениями: «проклятые дома», «архитектурный мусор», «уличная оспа» и все в таком духе. Ученики сидели, затаив дыхание и изредка переглядываясь в недоумении, а господин Платт нес такую чушь, что Офелия не выдержала и громко заявила, что он берется рассуждать о вещах, совсем ему неведомых. В кабинете повисла напряженная пауза. Поражены были все: господин Платт, ученики и сама Офелия, не ожидавшая от себя такой дерзости.

– Отнюдь, – проскрипел он, метнув в нее испепеляющий взгляд. – Потрудитесь дослушать, прежде чем перебивать, милочка!

– Вы учитель биологии, – парировала Офелия. – Так рассуждайте о живых существах. Или вы тем самым признаете, что безлюди – тоже живые?

Маленькое остроносое лицо господина Платта побагровело. Несложно было догадаться, что за этим последует: ее попросту выгнали из класса. Обычно в ссылку за дверь отправляли отпетых хулиганов, – но даже те вскоре просились обратно. В отличие от них Офелия ушла с гордо поднятой головой, прихватив с собой вещи, поскольку не собиралась возвращаться на занятия, чтобы слушать глупые россказни под знаменем учительского авторитета.

– Кстати, – сказала она уже в дверях, – наш уважаемый господин Хоттон вскоре породнится с домографом, а он как раз управляет всем этим «архитектурным мусором». Вряд ли он согласится с вашим мнением. Если, конечно, узнает о нем.

Волна перешептываний прокатилась по кабинету, из которого Офелия ушла без сожаления. Шагая по коридору, она ощущала дрожь в коленях и смятение, возникшее после стычки с преподавателем. От былой смелости не осталось и следа.

– Тебя с урока выгнали? – вдруг спросил голос из ниоткуда.

От испуга она едва не выронила книги. Оглядевшись по сторонам, Офелия заметила мальчишку, который сидел на подоконнике, болтая ногами. Он был немногим старше ее самой и одет в школьную форму, только потерял пиджак и развязал атласный галстук, и тот расхлябанно висел на плечах, как шарф. Раньше этого мальчишку Офелия не встречала, но для новенького он казался слишком самоуверенным, даже нагловатым. Впрочем, среди воспитанников элитной школы находились и не такие экземпляры.

– Тебя выгнали? – повторил он и спрыгнул с подоконника. Звук от его ботинок эхом прокатился в пустом коридоре.

– Я и сама рада уйти. Не люблю кабинет биологии. Там скелет кролика под стеклом. – Она сморщила нос, выражая протест вопиющей жестокости. – А тебя откуда выгнали?

– Да я просто прогуливаю, – небрежно бросил он. – У вас есть что-нибудь скучнее истории города?

– Рассказы госпожи Уилкинсон о ее кошках. – Офелии иногда казалось, что вместо картографии в Хоттоне преподают разведение и дрессировку домашних питомцев.

Мальчишка засмеялся и решил, что теперь можно и познакомиться.

– Нильсон.

Имя звучало точь-в-точь как гудок автомобиля. Офелия тоже представилась, и в ответ он протянул ей руку, скрепив знакомство деловым пожатием, будто воображал себя солидным человеком.

– Ты не местный, – с подозрительным прищуром заметила Офелия. Признаться, ей очень хотелось встретить в школе приезжего; такого же, как она сама.

– Ты это по ладони прочитала? Гадалка?

– Никто из местных не признается, что история города – скукотища.

– Вон оно что, – усмехнулся Нильсон и растерянно почесал затылок. – Спасибо, я учту.

Офелия помнила их разговор дословно, но пересказывать его в письме не стала, ограничившись радостной новостью, что в Хоттоне у нее появился друг. Он тоже был новеньким, но пришел немного раньше. Они могли обсудить жителей Пьер-э-Металя, пошутить над их странными традициями и суевериями или засесть в библиотеке (Нильсон, на удивление, оказался увлеченным читателем, не найдя в Хоттоне развлечения интереснее).

Обретя одного друга, Офелия нажила немало завистниц. Среди ее ровесниц заводить дружбу с мальчишками было не принято, чтобы не превратиться в мишень для колкостей и сплетен. Мальчишки сторонились девчонок, сбиваясь в стаи пугливых рыбешек; а девчонки стремились общаться только с теми мальчишками, чьи портреты хранили под подушкой. Ну а им, двум новичкам в Хоттоне, куда важнее было держаться друг за друга без оглядки на глупых сверстников, высмеивавших то, к чему втайне стремились. Поэтому всякий раз, видя надменные лица завистниц, Офелия представляла, как бы их перекосило, расскажи она, что Дарт и Дес тоже были ее друзьями, а не посыльными на службе, как думали одноклассницы. Сами «посыльные» охотно поддерживали легенду: звали ее «госпожой Офелией» и на прощание отвешивали низкий поклон. Их шутки обернулись растущей завистью среди хоттонских девчонок, проигрывающих Офелии даже в сравнении посыльных. Их прислужники не задерживались надолго, не приносили сладостей и не позволяли себе шуток. В общем, были недостаточно хороши, чтобы утереть нос выскочке Гордер. Поэтому девчонки старательно выискивали вещи, в которых преуспели больше. Нашли. И стали глумиться над ее одеждой.

О таком, знала Офелия, писать нельзя. И все же, склонившись над исчерканным листом, она снова задумалась, не рассказать ли сестре о том, что ее беспокоило.

В Хоттоне Офелия чувствовала себя самозванкой. Ей хотелось быть честной и на жалящий вопрос о родителях с гордостью ответить, что ее отец – архитектор, а мама – мастерица, каких поискать. Но хоттонцы не поняли бы ничего. Все тут были детьми крупных дельцов, промышленников, начальников и золотых карманов…

Нет, не стоило сообщать сестре о неприятностях, иначе Флори, и без того переживая, что оставила ее в Хоттоне, точно сорвется и приедет. Офелия не хотела тревожить сестру понапрасну. А потому в ее письме, как в доброй сказке, все было хорошо. Главное, вовремя поставить точку, завершив повествование на самом счастливом моменте. Ведь так обычно поступают сказочники? Не врут о судьбе героев, а лишь удачно выбирают начало и финал истории.

На последних строчках Офелия уместила два сердечка с буквами «О» и «Ф». Потом просушила чернила, свернула листы и сложила их в зеленый почтовый конверт. Свободного времени оставалось не так много, поэтому, собираясь в почтовую каморку, она сразу прихватила сменную одежду для танцев.

В Хоттоне все дисциплины разделялись на утренние и вечерние. С утра, пока их разум был свеж и терпелив, им преподавали основные предметы: арифметику, языкознание, историю, градообразование, биологию с монологами о проклятых домах и картографию, где слово «кошки» звучало чаще, чем все географические названия, вместе взятые. Потом следовал долгий перерыв на обед, предваряющий вечерние занятия: танцы, рисование, пение, стрельбу из лука и прочее. Хоттон пугал многообразием предметов. Доска с общим расписанием едва помещалась на стене, а надписи на ней были такими мелкими, что их стоило разглядывать под лупой.

Выйдя из почтовой каморки, Офелия с удивлением обнаружила, что на улице непривычно тихо. Тихо и безлюдно, потому что все уже разбрелись по кабинетам. Понимая, что безнадежно опаздывает, Офелия бросилась бежать со всех ног. Стрелой пролетев по коридору, она ворвалась в раздевалку, пытаясь убедить себя, что переживать незачем. Музыки из танцевального зала слышно не было. Значит, занятие еще не началось. Едва она подумала об этом, как в раздевалку юркнули три тени – девочки в черных платьях.

– А вот и наша важная персона! – взвизгнула Беатрис. Большой нос, расплющенный на круглом румяном личике, делал ее похожей на поросенка.

– Где же вы задержались, ваша светлость? – сложив руки на груди, спросила Джинджер, явно не интересуясь ответом. От ее голоса и внешнего вида сквозило холодом. Бледная, белокурая, с острыми чертами лица, она будто бы была скроена из колотых кусков льда.

– Мы не можем начать без тебя, нужно разбиться по двое, – пояснила Алисия. Среди всей этой компании она была самой дружелюбной. Судя по ее грустным глазам с поволокой, именно она и осталась без пары.

– Ох, простите, – промямлила Офелия, чувствуя неловкость из-за того, что стала причиной неприятностей. Она бы могла все объяснить, если бы ее только выслушали.

Беатрис и Джинджер решительно наступали. Офелия пятилась назад, пока не врезалась спиной в шкафчик, который загромыхал, как жестяная банка.

– Думаешь, раз тебя взяли сюда по знакомству, ты можешь творить, что вздумается? – ехидно спросила Джинджер.

– Это Бет все рассказала. Про вас с сестрой, – вмешалась Алисия, маячившая за их спинами.

Офелия остолбенела. С Элизабет, чье имя дозволялось укорачивать только подругам, она познакомилась на празднике у Эверрайнов, где ее представили как племянницу Рэйлин.

– Теперь все знают, что ты врунья и богатой семьи у тебя нет, – презрительно фыркнула Беатрис.

– Я такого не говорила.

– Но ты притворяешься одной из нас, – продолжала Беатрис. – Заявилась сюда, в школу для богатых.

– А девиз Хоттона говорит о торжестве ума, но вы тут почему-то учитесь, – огрызнулась Офелия.

Лица Беатрис и Джинджер исказила злоба, разговор грозился перерасти в настоящий скандал, но в этот момент в раздевалку вошла госпожа Оллин, учительница по танцам. Улыбку на ее плоском, похожем на фарфоровую тарелку лице можно было увидеть только в моменты, когда она выступала. Тогда напускная строгость сменялась застывшей маской: большой рот растягивался от уха до уха, а яркий грим придавал ей какую-то пугающую неестественность.

Госпожа Оллин вначале опешила, застав неприятную картину, а потом обвела их строгим, укоряющим взглядом.

– А ну-ка бегом в зал! – сказала она, и все четверо послушно засеменили к ней.

Когда Офелия проходила мимо, госпожа Оллин придержала ее за локоть.

– Детка, ты в порядке? – обеспокоенно шепнула она.

Офелия кивнула и выдала притворную сценическую улыбку, одну из тех, каким ее научили. Возможно, до этого все было в порядке. Но теперь Офелия явственно чувствовала приближение чего-то скверного. Оно надвигалось как грозовая туча, готовая разразиться молниями, громом и дождем.

Глава 4

Безумный дом

Флориана

Дождь лил не переставая. Резкие порывы ветра превращали его в хлесткие пощечины, которые звучно били по стеклам – капли катились по ним, словно слезы. Небо затянули многослойные всклокоченные тучи без единого просвета.

Флори отпрянула от окна, мысленно поблагодарив дождь, что из всех дней для появления он выбрал ее единственный выходной. Минувшую неделю она была загружена работой с утра до вечера: переезжала от безлюдя к безлюдю, записывала за домографами какие-то странные цифры и координаты, потом садилась разбирать заметки, обложившись пояснительными бумагами, а по ночам корпела над списком личных заданий.

Дни слились в сплошную путаницу. Подготовить безлюдей к транспортировке оказалось непросто. Следовало учесть состояние домов, их габариты и то, в каких условиях они привыкли жить. После Ризердайну предстояло найти способ перевезти безлюдей, а Рину – подготовить для них новое место. Все это сопровождалось строжайшей секретностью: Ризердайн боялся, что те, от кого он спасал самые ценные экземпляры, прознают о его планах и нанесут удар прежде, чем безлюди покинут столицу.

За неделю Флори так привыкла к работе, что сегодняшнее безделье в четырех стенах угнетало. Она слонялась по дому, пытаясь придумать себе занятие. У камина в гостиной обосновался Рин, изучающий городские карты. Судя по его хмурому лицу, головоломка с перемещением безлюдей никак не решалась. Не желая мешать, Флори выскользнула из комнаты. Следующая дверь вела в столовую, где Саймон протирал тарелки, недовольно бурча под нос.

– Надеюсь, хотя бы вы согласитесь на обед? – спросил он, завидев ее на пороге. – Или домографы сыты тем, что пожирают взглядом чертежи?

Теперь стало понятным, что так возмутило его. Как заботливая матушка, Саймон переживал, что обитатели, увлеченные работой, пренебрегают едой. Ризердайн сегодня не покидал кабинет: не спустился к завтраку, не явился на чаепитие в гостиной, чтобы обсудить плохую погоду, и на обед, кажется, не спешил. Возможно, их одолела какая-нибудь домографная лихорадка, или просто стряпня мажордома не вызывала аппетита.

В тарелке, торжественно поданной к столу, плескалась бурая жижа рыбного бульона с овощами, а вместо хлеба были пшеничные галеты – их следовало размачивать, чтобы сохранить зубы целыми. Флори честно, самоотверженно попыталась постичь это блюдо, но на третьей ложке сдалась и решила, что не так уж и голодна. Пока она в задумчивости грызла галету, Саймон успел наведаться в кабинет к Ризердайну и вернуться с тем же, с чем уходил. Водрузив полный поднос на стол, мажордом сварливо пробормотал:

– Уж, конечно, кухарку я не заменю…

– А почему не нанять помощницу? – спросила Флори.

– Нам хватило последней. Риз больше не хочет впускать в дом посторонних, – отозвался Саймон и смолк. Его седые усы нервно задергались, точно у кота. – Была у нас одна, возмущалась, что мы ее к безлюдю работать привели и не предупредили. До сих пор болтает всякое.

Он ждал еще одного неудобного вопроса, а Флори больше ни о чем не спрашивала. Сплетни не стоят того, чтобы их обсуждать.

– Я думала, у делмарцев нет предрассудков, – сказала она чуть погодя, мизинцем сметая крошки. Из них, лежащих песочной горкой, получилось бы собрать половинку галеты. Но Саймон смахнул их тряпкой и смыл в раковину.

– Предрассудки, моя милая, рождаются не в городах, а в головах, – хмыкнул он, усаживаясь. – Непременно найдутся те, кто назовет безлюдей демонами, а Риза – их прислужником. Громче всего кричат о тех, кто молчит мудрее всех. Так-то.

Саймон словно бы поставил точку в разговоре. Захлопнул дверь, ведущую к мутной истории и въедливым предубеждениям, бытующим в человеческих умах. А чтобы Флори не вернулась к той двери, принялся спешно запирать замки новым потоком слов:

– Работать с безлюдями все равно что приручать дикого зверя. Дрессировщик его не боится. Для богачей редкий питомец – способ подчеркнуть статус. Простой люд из любопытства готов посмотреть на животное, пока оно в клетке. Но мало кто решится заглянуть к нему в пасть, особенно если видел клыки. Сколько их ни приручай, безлюди – своенравные создания. Я на службе многих повидал…

– На службе? – эхом повторила она.

– Привычка. – Саймон пожал плечами. – Бывших лютенов не бывает, мы своему делу преданны. Поэтому я остался с безлюдями, даже когда власти освободили меня от Протокола и сожгли мой дом. А после… – Он прервался на полуслове, заметив, как она поражена услышанным. – Что, в газетах такого не писали? Да кто ж вам расскажет, как столичных безлюдей уничтожали во время реформы. В отместку. Чтоб Ризу не досталось ничего, кроме горстки пепла. А он и тогда не сдался. Упертый, весь в мать. – Взгляд Саймона стал мягче, в седых усах мелькнула осторожная улыбка.

– И как долго шла реформа?

– Ну… – Мажордом поскреб пальцем подбородок. – Она ведь до сих пор идет, все никак не перебродит. – Не успело его лицо расслабиться и подобреть, как вновь стало мрачным. – Делмар соседствует с городами, где старые уклады по-прежнему живы. В Хафне лютенов держат под замком, а в рыбацких деревнях травят местные байки о домах-убийцах. Повсюду верующие и фанатики, отрицающие все, что им неведомо. Дальше, к западу – Марбр, где лютенов отлавливают и клеймят. И Пьер-э-Металь, на чьих землях по сей день вместе уживаются башни Хранителя и виселицы для лютенов… – Тяжелый вздох, будто в память о ком-то. – Люди видят все это и доверяют толпе. Но истина не меряется большинством голосов, которые о ней кричат.

Флори не знала, что ответить, и рассеянно крутила в руках кусочек галеты. Новая порция крошек сыпалась с ее пальцев. Наверное, поэтому Саймон и глядел так сурово из-под черных кустистых бровей.

– Вы, молодые, верите, что способны разрушить скрепы, изменить мир и пройти этот путь в белом, незапятнанном костюме. А так не бывает. Без пыли, грязи и пота дом не снесешь и не построишь. Так-то.

И снова это твердое «так-то», похожее на удар молотка, вбивающего гвоздь. Не точка, а восклицательный знак, после которого и говорить-то неловко.

Саймон вернулся к кухонным хлопотам, а Флори, погруженная в мрачные мысли, заперлась в спальне, чтобы все обдумать. Она чувствовала себя совершенно разбитой и потерянной. Так бывает, когда окружаешь себя иллюзиями, а потом со всего размаху врезаешься лбом в суровую реальность.

Не выдержав и получаса наедине с переживаниями, Флори решила выбраться из дома, хотя ливень не утихал, а Саймон поглядел на нее как на безумную, когда она попросила у него зонт. Однако после первого порыва ветра, швырнувшего ей в лицо дождевые капли, прогулка уже не казалась хорошей затеей.

Стена ливня превратила малознакомые улицы в размытую картину. Флори старалась держаться курса, чтобы не заблудиться, и никуда не сворачивала, пока не добралась до пересечения Корабельной и Штормящей улиц, где начиналась цепочка лавок, магазинчиков и торговых павильонов; она тянулась вдоль дороги и плавно перетекала в рыночную площадь. Каждый день они проезжали это место по пути из города к окраинам, где стояло большинство безлюдей. Даже в такую непогоду среди торговых рядов было много народу. Продавали здесь на каждом шагу, всё и вся без разбору, и Флори надеялась отыскать подарок сестре, до встречи с которой оставалась еще неделя.

Она укрылась от дождя под сводами крытой галереи с торговыми лавками. Яркие вывески, пестрые витрины и раскатистые крики зазывал сбили ее с толку. Это было совсем непохоже на рыночные ряды в Пьер-э-Метале и уютные магазинчики в Лиме. Столичный размах поражал ее воображение провинциалки, и первое время Флори глазела вокруг, пока не заметила в толпе знакомое лицо с темными, будто испачканными черничным соком, губами.

Илайн двигалась по другой стороне рядов, выделяясь на фоне праздно гуляющих покупателей своей быстрой и решительной походкой. Одетая в привычный рабочий комбинезон, она несла на плече вместительный кожаный саквояж и выглядела как человек, спешащий по делам.

Случайная встреча казалась исключительной удачей. Вот уже несколько дней она ломала голову над заданиями из списка и не решалась попросить помощи у домтер. Теперь же им представился шанс поговорить с глазу на глаз, и Флори не желала его упускать. Не раздумывая больше ни секунды, она бросилась следом, стараясь не отставать и не терять ее из виду. Только когда Илайн свернула к неприметной лавке и скрылась за дверью, Флори смогла выдохнуть.

Заведение вполне справедливо носило вывеску «Головокружение», предупреждающую о последствиях. Зайдя внутрь, Флори окунулась в море запахов: крепкий аромат хвои, бодрящий цитрусовый, сладкая ваниль, терпкий багульник, а дальше – только невообразимая смесь, дурманящая сознание. Было темно, громко играла шарманка, полки, заполнявшие небольшое пространство, напоминали соты. В них хранились флаконы и пузырьки, бутылки и склянки, мешки с травами, ящики с мылом, колбы и мензурки, словно из химической лаборатории. Хозяин всего этого богатства возился за прилавком, а Илайн со скучающим видом ждала свой заказ.

Звук дверной погремушки заставил обоих отвлечься и посмотреть на того, кто пришел.

– О, госпожа помощница, – Илайн ничуть не удивилась ее появлению, – какими судьбами?

– Ищу подарок для сестры, – быстро нашлась она.

В ответ губы, накрашенные темно-сливовой помадой, дрогнули в ухмылке. Неужели Илайн так быстро вычислила, что ее пытаются обмануть? Сердце Флори тревожно заколотилось. Дождавшись, когда лавочник скроется в подсобке, она, пытаясь придать голосу непринужденность, осмелилась спросить:

– Ты используешь в работе химикаты?

– А еще мозги. Рекомендую взять на вооружение, – Илайн издевательски подмигнула, одной фразой давая понять, что не настроена на мирную беседу.

– Видела, как ты успокаивала безлюдя микстурой, – невозмутимо продолжила Флори. – Мы используем сандаловые благовония, а ты?

– И на какого домографа ты хочешь произвести впечатление? – внезапно спросила Илайн, не оборачиваясь, как будто обращалась к стеллажам.

– Ни на одного.

– Ну-ну.

Они стояли у прилавка: Илайн – устало завалившись на него, Флори – скромно держась в сторонке. Хриплая шарманка издевательски отыгрывала какую-то задорную мелодию, а когда прерывалась или затихала, становилось слышно шум из подсобки. Лавочник что-то бормотал себе под нос, двигал коробки, гремел мерными емкостями, шуршал пакетами. Но как бы окружающие звуки ни пытались сгладить напряженную атмосферу, молчание все равно нависло над ними грозовым облаком.

– Я тебя не знаю, Флориана, – после затянувшейся паузы сказала Илайн. Оказывается, ей было известно ее имя. – Может, ты милая девушка, а может, хитрая змея. Мне, в общем-то, плевать. Я не доверюсь ни той ни другой.

От ее испепеляющего взгляда Флори спас лавочник, вернувшийся с целым ящиком бутылок, пузырьков и свертков. Он обратился к Илайн, назвав внушительную сумму за заказ, который она оплатила увесистым мешочком с монетами. Пока учтивый торговец складывал все в саквояж, домтер похлопала по карманам комбинезона и извлекла из одного маленький пузырек. Внутри плескалась маслянистая жидкость янтарного цвета.

– Вот, держи, – сказала она, обращаясь к Флориане. – У меня как раз завалялся. Делай с ним что хочешь. Исследуй, вынюхивай, пытайся разложить запах на составляющие… А лучше выпей и внимательно изучи ощущения. Удачи!

Илайн подхватила заполненный саквояж и ушла, громко хлопнув дверью. Погремушка, закрепленная над притолокой, упала и с треском разбилась, выплюнув на пол мелкие круглые камешки, издающие характерный звук.

– Госпожа, – подал голос лавочник. – Не советую вам это пить.

– Спасибо за беспокойство, – сконфуженно пробормотала Флори и поспешила прочь.

Под ногами захрустели рассыпанные бусины.

Если у нее было скверное настроение, она готовила. Стряпня успокаивала, отвлекала и давала ей ощущение домашнего уюта. Поэтому, вернувшись после прогулки, Флори известила Саймона, читающего газету, что займется ужином. Тот с радостью уступил ей место на кухне, и вскоре соблазняющий аромат выпечки распространился на весь дом, приманив его обитателей. Никого приглашать к столу не пришлось, они расселись сами: Рин, Ризердайн и Саймон.

Раньше Флори думала, что мажордом ест отдельно, как положено слугам, но теперь у нее закралось подозрение, что он по доброй воле отказывался от совместных трапез, испытывая неловкость за собственные кулинарные творения. Сегодняшний ужин стал для него приятным исключением. О полезных блюдах, вроде желе из водорослей, он уже позабыл. Хорошо, если бы навсегда.

Разговор за ужином пришел к обсуждению гастрономических различий между югом и западом, а свелся к лестным словам в адрес Флори.

– Мне было совсем несложно, – смутившись, ответила она. – К тому же на кухне я быстрее согрелась после прогулки.

– Прогулки? По такой погоде? – удивился Ризердайн. Просидев в кабинете весь день, он даже не заметил ее отсутствия.

– Говоришь так, будто ты бумажный и можешь утонуть в ближайшей луже, – поддел приятеля Рин. Он снова был нетрезв и весел, не думая о том, что говорит. С таким домографом Десмонд наверняка нашел бы общий язык. Или все-таки подрался бы.

– Я ходила по делам. И в парфюмерной лавке…

Рин прервал ее громким смешком.

– Дела в парфюмерной лавке! Этот серьезный женский подход!

С трудом Флори заставила себя не отвечать на колкость, хотя заметила, как Ризердайн бросил в приятеля предупреждающий взгляд.

– Хотела занять себя одной загадкой, – невозмутимо продолжала она. – Меня заинтересовала микстура, которой Илайн успокаивает дома.

Рин тут же поменялся в лице. Как Флори и подозревала, шутник-домограф напрягся, что его маленький секрет раскроется. Он дал ей список экзаменационных заданий, и среди них было нечто похожее: «Предложить и обосновать десять способов усмирения безлюдей». Одна случайная фраза могла все испортить. Конечно, Флори не собиралась этого делать, но не упустила шанса подразнить домографа.

– Вы можете спросить формулу у нее, – сказал Ризердайн, словно говорил о какой-то другой Илайн.

Флори не стала спорить. С ним домтер вела себя иначе – пусть дерзко, упрямо, но всегда сохраняя уважение. Возможно, Ризердайн видел ее отзывчивой и дружелюбной, однако на саму Флори эта благосклонность не распространялась.

– Разгадать головоломку интереснее, чем сразу получить ответ, – ответила она в итоге. – Разве не так?

– Тогда можете воспользоваться моими записями и вывести свою формулу, если хотите.

Флори просияла.

– Это бы мне очень помогло.

Ризердайн кивнул и отлучился, чтобы принести из кабинета заметки, о которых говорил. Саймон вскочил следом и принялся убирать посуду. Едва он скрылся на кухне, Рин наклонился поближе к Флори, опершись локтем на стол, и тихо сказал:

– Вы умница, что прислушались к моему совету.

Он явно хотел примириться и надеялся, что похвала сможет закрыть брешь, пробитую его пьяной болтовней. В прошлый раз Флори не смогла скрыть обиды и сбежала с ужина. Сегодня проявила стойкость и сдержанность, уколов в ответ. В следующий раз она не будет ждать – и ударит первой, чтобы навсегда отучить господина Эверрайна от насмешек в свой адрес.

– Раз вы так любите советы, вот вам один, – деловито сказала она. – Поменьше болтайте, когда пьяны.

Домограф вальяжно откинулся на спинку стула.

– А раньше вам не нравилось, что я скуп на слова.

– Просто не была знакома с вашим многословием, – иронично подняв бровь, ответила Флори. – Оно еще хуже.

К счастью для них обоих, разговор не получил продолжения. Вернулся Ризердайн. Обещанных записей при нем не было, поскольку он предложил Флори занять один из его кабинетов. Такой щедрости не удостаивался даже Рин, но ему хватило ума оставить свои колкости при себе.

Коридор на первом этаже имел форму буквы «Т» – его длинная часть вела из столовой в кабинет. Стены в нем были сплошь завешаны чертежами, картами, исчерканными страницами. Флори впервые оказалась здесь, и это напомнило ей рабочее место отца в архитектурном бюро. Пока она с восторгом осматривалась вокруг, Ризердайн закрыл дверь, отрезав их от остального дома.

– Прошу прощения, что вам приходится терпеть колкости Рина, – сказал он с виноватой улыбкой.

– Вы не должны извиняться за него.

– Позвольте мне самому распоряжаться своими извинениями.

Его слова прозвучали мягко, едва ли не ласково, однако донесли до нее главную мысль: он не потерпит, чтобы ему указывали, как себя вести и что говорить. Иногда Флори забывалась, что за человек перед ней. Он был обходителен, дружелюбен и скромен, – это усыпляло бдительность и расслабляло; но стоило немного осмелеть, ступить за границу дозволенного, и в нем раскрывалась другая сторона его личности. Разговаривать с ним было все равно что ходить по кромке льда: никогда не знаешь, что принесет следующий шаг.

Оранжевый свет лампы на миг превратил Ризердайна в бронзовую скульптуру. Затем его выразительное лицо ожило, и наваждение исчезло. Он нахмурился, нервно облизнул губы и произнес:

– Я отчасти виноват, что Рин выбрал вас целью своего злословия. – Он невесело усмехнулся. – В академии нас всегда сравнивали и ставили в пример друг другу, чтобы подстегнуть стараться лучше. Так что мы привыкли соперничать. На этом выросла наша дружба.

Он прервался, чтобы глубоко вздохнуть и выразить сожаление о том, что прошлое странным образом объединяло их как добрых приятелей и вечных конкурентов.

– Рину сложно находиться здесь и осознавать, что я сделал то, чего он не смог.

– Тогда почему бы ему не вернуться в Пьер-э-Металь и не повторить ваш успех?

– Он человек порядка. Часть системы. Его связывает намного больше обязательств, чем меня. Не всякое бунтарство – созидание. Иногда это влечет за собой лишь разрушения.

Флори замерла и внимательно посмотрела на Ризердайна: что он хотел сказать на самом деле? Ее не покидало ощущение, что в его словах скрыт иной смысл, а весь разговор затеян вовсе не для того, чтобы оправдать чье-то поведение. Он говорил так, будто разгадал ее мотивы и прочел мысли. Сложно было придумать более подходящий момент, чтобы завести речь о реформе. Она уже хотела задать свой главный вопрос, но Ризердайн опередил ее.

– Не думайте, что он это всерьез… Он злится на меня, а срывается на вас.

Ризердайн снова вернулся к тому, с чего начал. Подходящий момент был упущен.

– Будем считать, что я работаю громоотводом, – отшутилась она. Ей не хотелось вымещать обиду на Ризердайне. Что бы он ни говорил, его вины здесь не было.

– А я – та крыша, в которую не бьет молния.

Он примирительно улыбнулся и ушел, оставив кабинет в ее распоряжении.

Она просидела с бумагами допоздна и не помнила, как добралась до кровати и уснула, зато сразу поняла, что ее разбудило. Громкий стук и механический звонок прозвучали по очереди, потом одновременно, а следом к ним добавились бранные крики.

Нырнув в платье, Флори выскочила в коридор – и оказалась последней. С лестницы уже доносились торопливые шаги, из холла – беспокойные голоса.

Илайн, явившаяся среди ночи, была на взводе и выглядела растерянной. Заметив Ризердайна, она кинулась к нему навстречу и выпалила:

– Проблемы в Доме с эвкалиптом.

– Ты послала дежурного? – спросил Ризердайн, спускаясь.

– Да. И Флинн со мной. Боюсь, там что-то серьезное.

– Мы поедем с вами, – вызвался Рин: собранный и представительный, как обычно.

Илайн полоснула его взглядом.

– Это не ознакомительная прогулка.

– Брось, Ила, – второпях обуваясь, сказал Ризердайн. – Лишние руки нам не помешают.

– Вот именно, что «лишние», – пробормотала домтер, но спорить больше не стала.

Снаружи ждал автомобиль, а за рулем – Флинн, парень в пижаме и… шляпе. Видимо, новость застала его врасплох, и он, не успев сменить спальную одежду, попытался компенсировать это строгим головным убором. Не успели двери закрыться, как водитель нажал на педаль, и машина рванула с места. Флори откинуло назад и впечатало в сиденье. Они чудом никуда не врезались и, пролетев петляющие улицы, прибыли на место целыми и невредимыми.

Выбравшись, Флори сразу почуяла запах эвкалипта и мокрой земли, а затем увидела двухэтажное здание под куполом раскидистого дерева. С виду дом казался самым обычным – прямоугольный, с выпирающей вперед крышей, наполовину скрытой листвой. Однако, подойдя ближе и прислушавшись, можно было различить полухрип-полустон и треск досок, что доносились изнутри.

Во дворе суетились люди, где-то плакал ребенок, и в этой тревожной суете было сложно отличить жителей дома от простых зевак. Илайн ринулась сквозь толпу.

– Пропустите! Прочь с дороги!

Своим напором она проложила дорогу остальным. Один за другим они зашагали по живому коридору, ловя на себе взгляды. Нарастающая тревога чувствовалась в воздухе, словно надвигающаяся гроза.

– Безумный дом! Опасный дом! – доносилось из толпы. Вначале осторожным шепотом, потом громче и громче, переходя в истеричные возгласы.

– Внутри кто-то есть? – спросил Ризердайн, перекрикивая гвалт.

К нему подскочила босая женщина в пледе и заговорила сбивчиво, нервозно, глотая слоги. С трудом все же удалось понять, что безлюдь пуст.

Ризердайн кивнул и направился к дому, где уже работали Илайн и Флинн. Вооружившись десятком аптекарских склянок и щедро проливая их содержимое на землю, они обошли периметр.

Рин не спешил присоединяться к ним. Такие методы были ему неизвестны, и без своего портфеля, полного привычных инструментов, он не мог ничего предпринять. От представительного образа домографа остался только костюм, но даже в нем Рин выглядел потерянным и беспомощным.

– Не понимаю, что они делают.

– Используют масло шалфея, чтобы успокоить безлюдя, – объяснила Флори.

Он посмотрел на нее с недоумением.

– Откуда вы знаете?

– Прочитала.

– Делаете успехи!

Она проигнорировала его похвалу, обратив внимание на Флинна, который бросился к машине и вскоре вернулся с парой больших мотков веревки.

– Нужна твоя помощь, – сказал он Рину и, не сбавляя шага, бросил ему бобину.

Флори осталась одна на растерзание толпы, тут же обступившей ее. Гул недовольства, звучащий как рой пчел, прокатился среди зевак. Она хотела успокоить их, но получилось только разозлить.

– Эй, милочка, – крикнула женщина с суровым каменным лицом, – если он навредит моему дому, я вашу контору засужу.

Несколько человек поддержали ее одобрительными возгласами. Другие наперебой стали рассказывать о том, что слышали из окон плач. Флори попыталась объяснить, что это был голос самого безлюдя, чей вой и впрямь напоминал человеческий, и снова столкнулась с непониманием. От нее требовали действий, а не слов: что бы она ни говорила – все звучало для них неубедительно.

Не выдержав, Флори метнулась к дому, уже оплетенному веревками. Она огляделась по сторонам и, не найдя никого из своих, решила, что справится в одиночку. Ей не придется даже переступать порог, достаточно швырнуть пузырек с успокоительным внутрь безлюдя, чтобы он замолчал и больше не пугал людей. Ничего серьезного, что могло бы осложнить ситуацию или навредить.

Как же она ошибалась. Во всем: начиная с отношения делмарцев к безлюдям и заканчивая тем, что ее план достаточно продуман.

Флори беспрепятственно подкралась к двери, толкнула ее и швырнула на пол пузырек. В нос ударил резкий, концентрированный запах – неприятный, слезоточивый, совсем непохожий на тот, что обычно. Она отпрянула, но не успела ступить и шагу. Пол ушел из-под ног, затрясся и накренился. Не удержавшись, Флори упала через порог, едва не напоровшись на осколки, и кубарем вкатилась в холл. Она попыталась подняться на локтях, однако резкие наклоны, вибрации и перемещения опоры не позволили сделать этого. Вокруг стоял оглушительный грохот, с которым рушились вещи. Ползком она все же добралась до двери и обнаружила ее наглухо запертой.

Успокаивающая микстура дала обратный эффект. Раз хваленые методы домтер не сработали, стоило обратиться к старому, проверенному способу. У Флори не было с собой сандаловых благовоний, зато наверняка в доме хранились спички. Подгадав момент между накатывающими приступами безлюдя, она бросилась в ту сторону, где предполагала обнаружить кухню. Но длинный коридор привел ее в странную комнату – круглую, скудно обставленную мебелью. В центре, точно опорная колонна, возвышался бледный ствол эвкалипта, покрытый клочьями отслоившейся коры. Флори сразу поняла, что оказалась в хартруме: его выдали окна, подернутые пленкой, хриплое дыхание и ощущение живого существа.

Она отыскала спички на столике рядом с ингалятором, но зажечь их не получилось – отсырели. Воздух в комнате был настолько влажным и плотным, что в нем могли бы плавать рыбы, тогда как Флори ощущала себя жалким моллюском, выброшенным на берег. Кислорода не хватало, дышать становилось все тяжелее. «Нужно уходить», – подумала она, а тело решило по-другому. Обессиленно упало, покрылось игольчатой болью, задрожало, будто от лихорадки.

Флори не понимала, что с ней, хотела позвать на помощь, но с губ сорвался только слабый стон. Мучительно-медленно к ней пришла мысль, что всему виной воздух, и для спасения нужно пробраться к окну. Из последних сил она поползла к ближайшему проему, сокрушаясь над тем, что подоконники слишком высоки. С каждым новым движением дышать становилось больнее. Ее замутило, в ушах глухо зашумело. Флори продолжала пробираться за спасительным глотком свежего воздуха, но потом ее охватил ужас от мысли, что прямо здесь и сейчас ее жизнь может оборваться. Сквозь затуманенное сознание прорезался голос. Вначале он казался чужим и далеким, но потом обрел знакомое звучание. Ризердайн. Проваливаясь в обморок, Флори не различала слов и не осознавала, что происходит, а лишь улавливала отдельные ощущения: холодные прикосновения к коже, головокружение, дрожь… Пространство вращалось, словно дом был гончарным кругом, а она – податливой, мягкой, бесформенной глиной, попавшей в руки мастера. Чувство собственной бестелесности странным образом успокаивало. Если нет тела – умирать нечему. Невыносимая боль в легких отделилась от нее и постепенно потухла. Дальше пришла темнота.

Первое, что она ощутила, когда очнулась, была влажная прохлада травы. Флори лежала на спине, запрокинув голову к темному небу без звезд. Теперь тело казалось тяжелым, словно ее глиняную фигуру закалили в печи и оставили остывать. С трудом она перевернулась. Желудок свело судорогой, и ее стошнило. Тут же подоспел Флинн с флягой воды и пилюлей, которую Флори проглотила без раздумий. Как только стало легче, она спросила:

– Все живы?

– Да, обошлось.

Флори огляделась, но не увидела вокруг никого: ни толпы зевак, ни домографов, ни Илайн. Безлюдь, чьи окна были распахнуты настежь, остался где-то в стороне.

– А где остальные?

– Осматривают дом.

– Воздух в безлюде отравлен?

Каждое слово ощущалось камнем на языке: тяжелое, неудобное.

– Не воздух, почва. Эвкалипт работает как насос и впитывает влагу. Так яд попал внутрь. Похожее нападение уже случалось, но мы и подумать не… – Флинн осекся на полуслове.

Надеясь отвлечь ее, он полез в чемодан и, вытащив оттуда полоску бумаги, свернутую в несколько раз, протянул Флориане.

– Держи мятную пастилку.

Закинув ее в рот, Флори поинтересовалась, как скоро лекарство подействует.

– Вообще-то Риз велел показать тебя врачевателю.

– Ты и есть врачеватель.

– Домолог, – исправил он. – Я врачую безлюдей.

– Какая разница? Ты видишь, что я в порядке. Ну же, Флинн. – Она изобразила на лице подобие улыбки и протянула руку, чтобы он помог подняться с земли.

Уговоры сработали. Флинн не повез ее в лечебницу, но и к безлюдю не пустил. Флори пришлось согласиться, чтобы он вернул ее домой и передал под опеку Саймона.

В автомобиле ее снова замутило, и всю дорогу она думала лишь о том, как унять это мерзкое ощущение. Тем радостнее было снова оказаться в доме Ризердайна, в кресле у зажженного камина. После дождя ночь выдалась прохладной. Пролежав на мокрой траве, Флори продрогла и теперь тянулась к теплу, чтобы унять озноб. Вопреки слабости она не торопилась вернуться в постель, а устроилась в гостиной с намерением дождаться домографов.

Жар и треск огня убаюкали ее. Казалось, она закрыла глаза лишь на минуту, а когда вновь открыла их – обнаружила, что прошло немало времени. Поленья в камине почти догорели, и теперь прохладный воздух стелился по полу. Это ее и разбудило. Где-то поблизости была открыта дверь.

Поднявшись, Флори выскользнула в коридор и почти сразу нашла Ризердайна. Его остроплечая фигура застыла за прозрачной дверью, ведущей на веранду. Опершись на перила, он стоял не шелохнувшись, похожий на засушенного богомола под стеклом. Было в его неподвижности что-то печальное, безысходное. Едва подумав об этом, Флори испытала чувство вины. Если бы она не пошла на поводу у зевак, если бы не полезла к безлюдю в одиночку и не вела себя так самонадеянно…

Она хотела объясниться, но не нашла в себе смелости просто так нарушить уединение Ризердайна. Пришлось искать предлог, чтобы составить ему компанию. Чайник на плите был еще теплым, и Флори воспользовалась хитростью Саймона: тот всегда находил повод, чтобы неожиданно появиться там, где его не ждали.

Она осторожно проскользнула в приоткрытую дверь. Веранда представляла собой площадку в форме полукруга, выходящую на часть сада с апельсиновыми деревьями у изгороди. Воздух пропитался терпкой сладостью перезревших фруктов и неприятной горечью. Флори узнала запах и убедилась, что не ошиблась, когда увидела табачный дым, вьющийся вокруг Ризердайна.

– Как себя чувствуете? – внезапно спросил он, не оборачиваясь.

– Спасибо, уже лучше. Саймон заварил ромашковый чай. Я и вам принесла. – Она протянула чашку, объясняющую ее внезапное появление.

– Благодарю, но у меня есть это. – Легким жестом он продемонстрировал сигару и выпустил дым тонкой струйкой сквозь едва приоткрытые губы.

Резкий, бьющий в нос запах ассоциировался у нее с Прилсом, Гленном и другими богатеями Пьер-э-Металя. Ризердайн никак не вписывался в их компанию.

– Островной табак?

– Да вы знаток.

– Доводилось слышать. В наших краях островной табак – привилегия богачей.

– А в моих – способ успокоить нервы.

– Может, лучше попросить Илайн замешать успокаивающую микстуру и для вас?

Шутка показалась ей забавной, но лицо Ризердайна помрачнело.

– Кстати об этом… В безлюде вы использовали микстуру от Илайн?

Отпираться было бессмысленно, поэтому Флори кивнула. Наверняка они успели обсудить это без ее участия.

– Не делайте так больше.

– Что именно?

– Не используйте микстуры, не подумав о химических реакциях. – Его голос стал строгим, превратив дальнейшие слова в нотации: – Если бы можно было успокоить безлюдя обычной микстурой, мы бы так и сделали. Неужели вы думаете, что никто бы не додумался до этого? Но мы не применяем химические вещества там, где они могут создать опасное соединение. Поэтому мы работали снаружи.

Щеки Флори защипало от стыда.

– Простите, – с трудом выдохнула она. Кружка на блюдце нервно зазвенела, выдав дрожь в руках.

– Я объяснил вам это, чтобы предостеречь, а не обвинить. – Ризердайн выдержал паузу, затем потушил сигару о перила и, выпустив в воздух последнее кольцо дыма, добавил: – Как бы вы ни поступили, исход был бы тем же.

Забывшись, Флори сделала глоток чая, чтобы избавиться от сухости во рту, и лишь после вспомнила, что принесла чашку не для себя.

– Я так гордился этим безлюдем. – Его тон внезапно переменился, отрешенный взгляд устремился в глубину сада. – Мы построили дом для мальчика с астмой. Ради него семья переехала к морю, испробовала разные методы лечения, но ничего не давало результатов. И тогда они обратились ко мне. Не потому, что верили, а из-за отчаяния. И я доказал им, что безлюди могут помогать там, где остальные бессильны. А теперь это уничтожено. И дальше будет только хуже.

Слушать монолог Ризердайна было мучительно. Флори знала, как вслед за потерей приходило глубокое чувство вины оттого, что не удалось предотвратить беду. Эта червоточина разъедала сердце и становилась бездонной дырой.

– Безлюдь был обречен: нервная система поражена отравой, дыхание слабое. Я даже не попытался сохранить ему жизнь.

– Да-да, а еще вы виноваты в том, что появились на свет, обладаете пытливым умом, совершили прорыв в истории безлюдей, освободили лютенов и взвалили на свои плечи колоссальную ответственность. Как вас еще совесть не загрызла, м?

Губы Ризердайна дрогнули в полуулыбке.

– Это не отменяет того, что я…

– Прекратите! – перебила она. – Вы нужны другим безлюдям. Тем, кто еще жив и может стать новой мишенью. Скурите хоть весь урожай островного табака, продолжая оплакивать потерю, проблема так не решится.

Когда ее пламенная речь оборвалась, над ними зависла звенящая тишина, нарушаемая лишь сонным шелестом ветра. Флори оставила попытки утешить Ризердайна, а у него было бессчетное множество причин, чтобы промолчать.

Они долго стояли на веранде, созерцая небо, наливающееся бледно-розовым светом, а потом ладонь Ризердайна мягко накрыла ее озябшие пальцы, лежащие на каменных перилах. Это была отчаянная просьба о помощи. Он словно падал в пропасть и пытался найти спасение в чем угодно: в табачном дыме, скорби, прикосновении. Флори позволила его руке остаться. И когда Ризердайн крепче сжал ее пальцы, этого оказалось достаточно, чтобы выразить то, что он так и не смог облечь в слова.

Глава 5

Дом без дверей

Дарт

Зачеркнутые слова, смятая бумага, пальцы в чернилах, – вот лишь некоторые из причин, почему Дарт не выносил писем. Но он должен написать одно, вытащить из головы хотя бы несколько толковых фраз, достойных прочтения. Прошлые попытки не удались, сразу же обратившись в пепел, изодранные клочки или скомканные листы, а это послание-долгожитель продержалось уже неделю. Ежедневно он добавлял туда по паре строчек, а если настроение располагало, мог расщедриться и на большее.

Сегодня все благоволило ему: и погода, позволившая расположиться на веранде, и отсутствие дел, и ясный ум изобретателя, легко находивший нужные слова. Дарт едва поспевал за полетом мысли. Правая рука, перепачканная чернилами, скользила по бумаге, а левая рассеянно трепала Бо за ухо. Пес устроился в соседнем кресле, положив морду на плетеный подлокотник.

Внезапно ручка дрогнула, оставив на бумаге случайный росчерк. Мысль прервалась, вытесненная шумом в ушах. Когда он стал громче, Дарт встревожился. Личность изобретателя, выпавшая ему на частностях сегодня, прежде страдала от мигрени, и Бильяне стоило огромных усилий, чтобы ослабить приступы лечебными отварами. Шум в ушах был первым предвестником боли, – вспомнив эти ощущения, Дарт напрягся, приготовившись к худшему. Бо тоже насторожился. Вскоре стало ясно, что их обоих потревожил автомобиль, приближающийся к дому в облаке дорожной пыли. Дарт приободрился, поняв, что опасения не подтвердились, однако общество Рэйлинноэлы Хоттон было для него пострашнее мигрени.

Он судорожно сгреб бумаги, прежде чем госпожа без-пяти-минут-Эверрайн показалась из автомобиля, сияющего на солнце перламутром.

– Дартиэль, как здорово, что я застала тебя здесь! – радостно воскликнула она, когда оказалась у крыльца. Тонкие губы изогнулись, обнажая ослепительно-белые зубы.

«Она когда-нибудь прекратит коверкать мое имя?» – Дарт хотел спросить напрямую, да не рискнул признавать, что это задело его.

– Это конфетная фабрика, – сказал он, сам поражаясь тому, как спокойно звучит голос. – А я Дарт.

– Ох, прости. – Рэйлин приложила руку к губам, изобразив смущение. Из нее вышла бы скверная актриса.

Она стала подниматься по лестнице и вдруг застыла на полпути при виде охотничьего пса. Тревога вспыхнула на ее лице и тут же обратилась в презрительную гримасу.

– Убери его. У меня аллергия на шерсть.

– А аллергии на лютенов у тебя нет?

– Если только они не обращаются в каких-нибудь лохматых зверюг.

– И не задают глупых вопросов, – пробормотал он, будучи вынужденным исполнить просьбу и спровадить Бо в дом.

Всякий раз Дарту приходилось изображать учтивость, сдерживая себя напоминанием, что перед ним – будущая жена Эверрайна. Впрочем, он сомневался, что его позовут на эту свадьбу. Хотя бы потому, что не смогут заполнить в приглашении графу «фамилия».

Рэйлин поднялась на веранду и присела на краешек кресла, рискуя свалиться с него во имя собственного высокомерия. Она всегда выбирала полумеры, если хотела подчеркнуть презрительное отношение: держалась вежливо, но без любезностей; отвечала полуулыбкой; смотрела на собеседника, но вскользь, точно он был пустым местом; соглашалась на чаепитие, но даже к чашке не прикасалась, будто брезговала. В ее обществе Дарт чувствовал себя получеловеком, отчего каждая встреча с Рэйлин больше смахивала на пытку.

– Рин прислал письмо, – деловито сообщила она. – Он по-прежнему обеспокоен из-за Общины.

Им всем стоило опасаться слухов о том, что фанатики ждут нового лидера, который восстановит справедливость. Под справедливостью они понимали уничтожение безлюдей и арест лютенов, виновных в смерти их дражайшего главы. Его внезапная кончина сильно ударила по Общине, где все привыкли к властной руке, ведущей их по жизни.

Дарт так увлекся размышлениями, что перестал слушать Рэйлин и безнадежно запутался в ее речи, звучащей с частотой барабанной дроби.

– Можно взглянуть на письмо? – спросил он. – Не воспринимаю информацию на слух.

– Так слушай внимательнее, – небрежно пожав плечами, ответила Рэйлин и продолжила, пересказывая то, о чем Дарт знал и без нее.

Своим новым лидером Община видела сына почившего главы, и сама идея передать власть по наследству уже говорила об их далеко идущих, почти королевских, планах. Месть за отца была способна распалить жертвенный костер, и в нем фанатики хотели сжечь всех виновных.

– Слишком много недоброжелателей. Горожане жалуются на опасное соседство безлюдей. Фанатики требуют расправы над лютенами. Если так продолжится, это может в корне изменить отношение властей. Безлюди являются собственностью города. Пьер-э-Металь – как коробка спичек. Хватит искры, чтобы вспыхнуть.

– Знаешь, – перебил ее Дарт. – Я не доверяю красивым словам. Обычно ими прикрывают неприятную правду. – Он внимательно посмотрел на Рэйлин, и по одному движению опущенных ресниц понял, что оказался прав. – Так что оставим это и сразу обсудим: что нужно сделать? Рин дал задание? Или морской воздух вдохновил его написать мемуары?

Рэйлин недовольно поджала губы.

– Тебе стоит записать поручения. – Небрежным жестом она подтолкнула к нему ручку, брошенную на столе.

Дарт удивленно взглянул на Рэйлин. Едва сдержав эмоции, он в очередной раз напомнил себе, кто она такая. Однако статус невесты домографа не давал ей право командовать им. В рабочих вопросах она оставалась простым архивариусом – в должности на пару звеньев выше самих лютенов. Он пожалел, что сегодня на частностях ему выпал рассудительный изобретатель, а не порывистый пьянчуга, который хамил так же легко, как дышал.

– Под диктовку? Серьезно? – Он заставил себя усмехнуться, еще надеясь перевести все в безобидную шутку.

– Твое упрямство утомляет, – с тяжелым вздохом ответила Рэйлин. – Будь хорошим мальчиком и делай, что говорят.

– Я тебе не дрессированная собачка.

– Зато натаскан исполнять поручения, – хлесткие слова были как пощечина. На миг Дарт ошарашенно застыл, а потом ощутил накатывающую волну злости. Ему и раньше доводилось слышать издевки, но получить их от Рэйлин оказалось вдвойне унизительным.

– У лютена есть только один хозяин – безлюдь. Будешь приказывать мне, когда окаменеешь и обзаведешься хартрумом.

Щеки Рэйлин вспыхнули гневным румянцем, губы вытянулись кривой змейкой. Через пару мгновений ее лицо вновь приняло привычное выражение – спокойное, благодушное и едва ли не смущенное, как будто ей стало неловко. За этим могла разразиться настоящая буря, однако Рэйлин лишь тихо сказала:

– Понимаю, я раздражаю тебя. – Она чопорно разгладила несуществующие складки на платье. – Увы, нашей взаимной неприязни недостаточно, чтобы исключить общение. Мы работаем в одной сфере и связаны тем, что Рин доверяет нам.

Бла-бла-бла. Дарту захотелось закатить глаза.

– Не делай из себя заложницу обстоятельств, Рэйлин. Это я нахожусь на службе без шанса отказаться от нее. А ты можешь уйти в любой момент. – Он подался вперед, сократив расстояние между ними, и поинтересовался: – Зачем тебе должность архивариуса?

От его внимательного взгляда не ускользнуло, как Рэйлин передернуло от простого вопроса.

– Мы – единственные, на кого Рин может всегда положиться. Разве у нас есть выбор? – голос ее стал мягче и мелодичнее. – Я бы показала письмо, но так торопилась, что забыла его. Могла записать список поручений своей рукой, но у меня мудреный почерк. Поэтому, если тебе не трудно, запиши все сам. Пожалуйста.

Дарт оценил ее шаг к примирению и согласно кивнул. Они и так потеряли время на пустые пререкания.

Поначалу задание домографа казалось простым: Дарту следовало встретиться с одним человеком и кое-что выведать у него. Однако дело осложнялось тем, что речь шла о землевладельце Монке – обладателе влиятельного имени, отцовского состояния и заносчивого характера, о котором говорили чаще, нежели о его трудовых заслугах. Но самое важное в нем было то, что он знал Аластора Доу – их главную цель. По слухам, землевладелец приехал в Пьер-э-Металь с рабочим визитом, а свободное время коротал в увеселительных заведениях. Дарт понимал, что выловить Монке в элитных клубах и тавернах, закрытых для пришлых гостей, будет непросто, но еще тяжелее – выудить из него нужную информацию: такого не задобришь монетой, не припугнешь и не прижмешь к стенке; с таким не договоришься и не поболтаешь по-дружески.

– Что мы ищем? – спросил Дарт.

– Любые сведения об этом… Доу. – Рэйлин рассеянно пожала плечами. – Кто он такой, где живет и как с ним можно связаться, его жизненные обстоятельства и финансовое положение.

– Надеетесь от него откупиться?

– Рассчитываем понять, с кем придется иметь дело.

Дарт скептически посмотрел на нее, не будучи так уверен, что знания о загадочном наследнике Общины способны переломить ситуацию.

– Кстати о деньгах, – спохватилась Рэйлин. – Вот, возьми. – Она положила на стол бархатный мешочек, на вид полный монет, и лукаво улыбнулась: – Едва не сказала про твою нищету, но раз мы теперь лучшие друзья, то не буду тебя смущать.

Нахмурившись, Дарт молча сгреб подачку, желая лишь того, чтобы Рэйлин исчезла прежде, чем у него закончится терпение.

Оставив последнее слово за собой, она победоносно удалилась. Когда ее перламутровый автомобиль исчез из виду, Дарт отправился на постоялый двор, где остановился Монке. Монеты развязали языки местным работникам, и те охотно доложили, где пропадает их жилец. Монке выбрал для развлечений закрытый клуб «Сан-Порт» – о нем было известно лишь то, что заведение принимало самых почетных и богатых гостей, привлекая изысканными блюдами, элитным алкоголем и приватностью. Попасть туда могли только «избранные», оплачивающие ежемесячный взнос, а Дарт не имел никакого отношения к подобной роскоши, поскольку, как справедливо заметила Рэйлин, кошелек лютенов всегда пустовал. Они находились на обеспечении города и получали в распоряжение ровно столько, сколько хватало на еду и содержание безлюдя, что считалось одной из мер против побегов и бунтов. Ни накопить, ни потратить лишку с их скудным жалованьем было невозможно. Словом, двери «Сан-Порта» были закрыты для таких, как Дарт.

Он подумал о Рине и Рэйлин, предположив, что у кого-то из них есть доступ в клуб богачей. Однако от идеи пришлось отказаться: Эверрайн никогда не питал любви к подобным развлечениям и кичливости, а что касается Рэйлин… встречаться с ней еще раз Дарт решительно не хотел. Хватит с него на сегодня. Конечно, существовали и другие способы добраться до Монке; самый простой – подловить его на постоялом дворе. Однако чутье подсказывало, что люди болтливее и сговорчивее, когда отдыхают. К тому же появление в стенах «Сан-Порта» уже считалось гарантией доверия. Случайные люди туда не приходили, но Дарт собирался исправить это сегодняшним вечером и знал лишь одного человека, способного ему помочь.

Хмельной квартал в дневное время казался заброшенным: пустые улицы, безмолвие, закрытые ставни заведений, дремлющих перед началом новой рабочей ночи. По пути ему встретилось только двое – местный попрошайка и мусорщик, еще не закончивший смену. Его тележка уже была под завязку заполнена мешками, а он упорно пытался затолкать еще три. Один из них лопнул, выплюнув половину содержимого прямо в мусорщика, а тот зашелся грязными ругательствами. Его истошный вопль эхом разнесся на весь Хмельной квартал и преследовал Дарта до самой «Паршивой овцы». Юркнув за дверь, он погрузился в тишину таверны, вдохнул приторный запах солода и меда, от воздуха можно было уже охмелеть.

Темный коридор уводил вглубь служебных помещений, откуда выкатилась пивная бочка под управлением Здоровяка Бола.

– Лютер, рад видеть! – пробасил он, протягивая огромную ручищу, способную раздробить кости пальцев одним пожатием. На сей раз обошлось.

Однажды добродушный здоровяк услышал, что Дарт – лютен, и ошибочно принял это за имя.

– Хозяина ищешь? Так он в подсобке, за кухней. Раскладывает ловушки для крыс.

Кухни располагались в тупике за складами и пивными погребами. Дарт редко захаживал сюда и не сразу нашел путь в лабиринте петляющих коридоров. Наконец он достиг цели и оказался в просторном помещении. Без суеты работников и криков кухарки оно выглядело заброшенным. Хотя обнаружить признаки жизни все-таки удалось. Из-за двери, ведущей в подсобку, раздавались приглушенные звуки – и они, как ни старалась фантазия, совсем не вязались с охотой на крыс. Дарт попятился к выходу, решив, что заглянет позже. Уже в коридоре он услышал, как дверь подсобки хлопнула, и вернулся, поскольку дело было важное.

На кухне он застал Деса, чей внешний вид вмиг разоблачил его: лицо безмятежное, с блуждающей улыбкой, рубашка перекособочена из-за неправильно застегнутых пуговиц. Именно так выглядит человек, расставивший ловушки для крыс. Дарт невольно усмехнулся. Увидев его, Дес вздрогнул, будто привидение встретил, затем пробурчал приветствие и рассеянно взъерошил волосы, оставив на них муку, в которой были выпачканы руки.

– Охотишься на крыс?

– Иногда.

– Одна, кажется, тебя укусила. – Дарт провел рукой по своей шее.

– На себе не показывай, – в шутку пригрозил Дес и поднял воротник рубашки, пытаясь скрыть красное пятно, изобличающее его времяпрепровождение.

В этот момент хрупкая фигурка замаячила за его спиной. Дарт сделал вид, что не заметил ее, дав шанс остаться таинственной незнакомкой из подсобки, однако не всем удалось сохранять ясность мысли в такой нелепой ситуации.

– Простите, я спешу, – пролепетала блондинка, бочком протискиваясь между Десом и кухонным столом. – Работа ждет.

Дарт сразу узнал в ней местную стаканщицу Солу. Ее одежда была напрочь испачкана в муке – там, где блуждали руки несостоявшегося крысолова. Несколько следов имели четкий отпечаток его ладоней. Когда она, смущенно опустив голову, проскользнула мимо, Дарт успел шепнуть ей пару слов, после чего Сола судорожно принялась отряхивать платье.

– У меня к тебе дело, – повернувшись к Десу, сказал он как ни в чем не бывало. Дарт привык к выходкам друга и ситуациям разной степени неловкости, в которые тот втягивал его. Удивляться уже не приходилось.

Он кратко объяснил, зачем пришел, пока друг заново застегивал пуговицы на рубашке.

– Попасть в «Сан-Порт» не так просто, – ответил Дес. – Ты хоть представляешь, как работают такие заведения?

Пропустив справедливый вопрос мимо ушей, Дарт выдал главный аргумент:

– Завтра Монке уезжает. Это последний шанс его поймать.

– Ладно, к вечеру что-нибудь придумаю. – Дес устало вздохнул и, заметив замешательство Дарта, спросил: – Нужно сделать что-то еще, о чем тебе сложно попросить?

Дарт и впрямь сомневался, стоит ли озвучивать мысли, никак не касающиеся ни дела, ни его самого. Он никогда не читал другу морали и не следил за тем, как стремительно меняется его окружение. Порой он удивлялся, что какая-нибудь пассия оставалась с ним надолго, а потом случайно узнавал, что это были три разных, просто очень похожих между собой девушки. Он бы промолчал и сейчас, если бы Дес всю прошлую неделю не мучил его рассказами о прекрасной солистке бродячей труппы, что проездом оказалась в Пьер-э-Метале. Он ходил на выступления по всем тавернам и кабакам Хмельного квартала, переживал из-за ее отказов познакомиться, а когда она укатила в соседний город, поехал следом, чтобы в двадцатый раз послушать незатейливый репертуар, который к тому времени уже знал наизусть. Дарт наивно полагал, что другом движут искренние чувства, а теперь не понимал ничего.

– Не знал, что вы с Солой, – осторожно сказал он, не желая показаться навязчивым или любопытным.

– Мы не вместе, – коротко ответил Дес.

– А что с той певицей?

– Ее зовут Чармэйн.

– Рад за нее. Так что с ней? Я слушал рассказы о ней неделю и вправе узнать, чем все закончилось.

Вначале Дес рассеянно пожал плечами, как будто сам не знал финал этой истории, но все-таки ответил:

– Чармэйн научила меня не увлекаться приезжими девушками. Они появляются яркой звездой, ослепляют сердце, а в следующий миг исчезают, оставив тебя в темноте.

В этот момент в мыслях Дарта мелькнуло имя Флори, но он тут же одернул себя, словно подумал о чем-то запретном.

– В Пьер-э-Метале проще, здесь все знакомо и привычно, хоть и выбор ограничен, – продолжал Дес, скорчив гримасу мыслителя, что, как он рассчитывал, придало ему должной серьезности.

– Интересно, что ты будешь делать, когда в городе закончатся девушки?

– Перееду.

Они переглянулись и засмеялись, а потом так же дружно замолчали.

– Зря ты так с Солой, – неожиданно для самого себя выдал Дарт. Только он дал волю мыслям, как одна из них вырвалась словами, полными осуждения.

– Да ладно тебе, не драматизируй, – отмахнулся Дес, считая, что и на сей раз прикроется вольными взглядами на жизнь. – Я ей ничего не обещал.

– Ведешь себя как твой папаша.

В глазах друга вспыхнула обида.

– Эй, расслабься. И, кстати, про это. В «Платьях на пол!» еще надеются, что ты осчастливишь кое-кого своим присутствием. Тебя там частенько вспоминают.

– Да неужели?

– Спрашивают, что случилось, а я отвечаю, что ты запал на благочестивую девушку и теперь из кожи вон лезешь, чтобы ей соответствовать.

На миг Дарт потерял над собой контроль и не сразу осознал, почему вдруг Дес запрокинул голову назад и закрыл лицо руками. Затем тот подвигал челюстью, куда пришелся удар, и прокряхтел:

– И что это изменит, дружище? Она вернется и прыгнет в твои невинные объятия?

– Заткнись! – сквозь зубы процедил Дарт, сжимая кулаки. Первый раз он бил неосознанно, но сейчас находился на грани того, чтобы врезать снова. И, сделай он так, это было бы самое взвешенное решение в его жизни.

– По старой дружбе готов предоставить свое лицо, чтобы ты выместил всю злость и досаду. Ну же!

Едва сдержав новую волну гнева, Дарт развернулся, чтобы уйти. Кто-то должен был прекратить это.

– Лучше быть честным с каждой, чем врать одной, – бросил ему в спину Дес.

– Что? – Дарт застыл на пороге и обернулся. Смесь из самых разных чувств бурлила в нем, словно кипящее масло. Казалось, оно вот-вот прожжет тело насквозь и вскоре от него ничего не останется.

– Ты врешь, что сможешь смириться с правилами. Врешь, что готов быть для нее просто другом. Врешь, что согласен ее отпустить. Думаешь, это честнее?

– Да пошел ты! – только и смог сказать он, после чего вылетел в коридор как ошпаренный.

– Я уже в пути. Встретимся на повороте, – донеслось ему вслед.

Дарт не помнил, как вернулся домой. Ноги сами, по привычке, привели его в Голодный дом. Будь он с закрытыми глазами, в плену хмеля или как сейчас, – чувствуя себя слепым и пьяным одновременно, – Дарт всегда возвращался к безлюдю, точно сам состоял из железа и тянулся к магниту против собственной воли.

Бо, как обычно, встретил его у дверей и не успокоился, пока не привлек внимание. Усевшись на нижних ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж, Дарт позволил псу облизать ему лицо и уши. Не сказать, что в этом было что-то приятное, Дарт бы с радостью заменил подобные нежности на что-то более практичное: например, чтобы питомец замешивал угольную одурь и приносил ее в постель, спасая от похмелья. Правда, существовал риск, что пса с такими способностями тут же прибрал бы к рукам Дес.

Имя друга отозвалось зудящим в груди разочарованием. Ссоры с ним случались редко, но совершенно некстати. В минуту, когда Дарт нуждался в его помощи, их угораздило сыграть партию в «молчуна». Так в местных тавернах называли незатейливое развлечение. О нем обычно вспоминали под конец вечера, когда посетители становились смелее и безрассуднее. Суть игры заключалась в том, что двое соперников, определенных жребием, затевали словесную перепалку. Победителем становился тот, кто своим изобретательным оскорблением мог вынудить противника пустить в дело кулаки. Собственно, это зачастую и провоцировало драки в Хмельном квартале. Бывало, участники становились непримиримыми врагами и в жизни, превращая забаву в причину совсем нешуточной мести. Несмотря на последствия, развлечение нравилось всем. Зрителей привлекали не только зрелищность и накал страстей, но и разглашенные тайны, которыми щедро сыпали игроки. Дарт помнил, как однажды в «Паршивой овце» жребий выпал супружеской паре. Их словесная перепалка превратилась в грандиозный скандал с рассекречиванием таких пикантных подробностей, что партию пришлось прервать. Впрочем, это не спасло сам союз. Выдворенные из таверны, муж с женой продолжили ругань на улице, а наутро явились в контору, чтобы разорвать брак.

Ни Дарт, ни Десмонд в «молчуна» не играли, во многом из-за того, что боялись оказаться противниками. Если бы такое произошло, их дружбе наверняка пришел бы конец. Они знали друг о друге то, что принято помещать в платяной шкаф к остальным скелетам и запирать на ключ. И пусть опыта им недоставало, зато многочисленные партии, виданные в местных заведениях, сделали из них толковых игроков. Дес справился за пару ходов, безошибочно определив его больное место.

Флори. Как странно, что один человек может быть и главной слабостью, и главным источником силы. Подумав о ней, Дарт неосознанно поправил на шее цепочку с карманными часами, подаренными ею. Ему нравилось носить их на теле, ощущать тяжесть и холодное прикосновение металла, слышать мерное тиканье и утешать себя надеждой, что часовой механизм знает решение его проблем. Пару раз он и впрямь поверил в это. Впервые – когда решился проверить, поможет ли мелодия, заключенная в механизме, успокоить Тринадцатого. Тогда эксперимент провалился, и, если бы не Дес, все снова закончилось бы битыми зеркалами и стеклами. Долгое время Дарт боялся повторить попытку, но стремление подчинить себе способности одержало верх. В другой раз он не стал звать друга на помощь и рассчитывал только на себя. Помогла ли сила убеждения, или сама усыпляющая колыбельная из часов, но ему удалось подавить желание все крушить и ломать в поисках подходящих осколков. Он собирал их не для того, чтобы напасть на кого-то или причинить вред себе. Он защищался. Осколок под подушкой, под кроватью, в кармане – много осколков, способных отпугнуть тех, кто попытается на него напасть. В приюте ножей было не достать, пожаловаться – некому. Воспитанники кучковались, образовывали шайки, осознавая, что выжить здесь можно только вместе. Одиночкам вроде Дарта приходилось искать другие способы обороняться. Нездоровая тяга к осколкам стала въедливой привычкой и захватывала его разум всякий раз, когда частности выпускали Тринадцатого.

Сегодня, чтобы провернуть дело самому, снова придется рискнуть. Дарт задумался, какая из личностей справится лучше. Циркач слыл ловкачом и хитрецом, детектив обладал предусмотрительностью и подмечал детали, охотник добивался желаемого напористостью, художник больше полагался на собственное обаяние, изобретатель мог строить в воображении сотни грандиозных планов, но тушевался, когда дело доходило до реализации. Вот и сейчас Дарт, имея в арсенале такой выбор личностей, не знал, как ему поступить. Войти в «Сан-Порт» под видом выступающего циркача? Или надеть лучший костюм и отыграть роль одного из гостей? Проскользнуть тенью, как это сделал бы безделушник, или двинуться напролом, как предпочитал действовать охотник? Множество личностей только все усложняли: один план наслаивался на другой, и в итоге Дарт не мог выстроить в голове ничего дельного. Единственное, в чем он был уверен после долгих раздумий, – полагаться на изобретателя нельзя. Его стихия – чертежи устройств и тихое уединение, в реализации хитроумных планов он не силен. Ловкость циркача тоже вряд ли пригодится. От личности художника он также отказался, поскольку его обаяние привлекало девушек, а для расположения Монке вряд ли понадобилось бы. Охотник действовал слишком прямолинейно и резко, тогда как в деле требовалась осторожность или, как сказал бы Рин, деликатность. Доверять безделушнику тоже не стоило: он хоть и отличался проворностью, но мыслил как подросток, а подростку такое задание не доверишь. Вот так, исключая одну личность за другой, Дарт остановил выбор на детективе – у него была хорошая интуиция, он обращал внимание на детали и умел повернуть разговор в нужное русло. Идеальный вариант.

Дарт щелкнул кнопкой на часах, их крышка мягко откинулась, выпустив наружу печальную мелодию. Услышав первые ноты колыбельной, он судорожно вздохнул. Циферблат показывал шесть часов вечера. На подготовку оставалось немного времени. Как удалось выяснить, сбор гостей в «Сан-Порте» начинался в восемь, за час до открытия сцены. Следовало поторопиться.

Дарт встал со ступенек, потревожив дремавшего рядом Бо, и поднялся в спальню, чтобы переодеться. Детективу предназначался удобный костюм из тонкой шерсти, но сегодня, нарушив традицию, он выбрал одежду другой личности. Тоже костюм, но принадлежащий художнику. Джентльменская «тройка» досталась ему вместе с безлюдем, как и несколько других вещей: цирковой камзол, охотничья куртка, фартук повара и видавший виды полосатый халат. Весь гардероб не стоил столько, сколько один этот костюм, а тот ничуть не проигрывал дорогой одежде Рина, пошитой по индивидуальному заказу.

Дарту было плевать на стоимость обертки, в которую ему приходилось облачаться, но другие люди обращали на это пристальное внимание. Он всегда выбирал личность художника или хотя бы его наряд, если хотел вызвать доверие и заручиться поддержкой. Сегодня Дарт рассчитывал, что добротный костюм и сообразительность детектива сыграют в его пользу.

Он делал все нарочито медленно: копался в шкафу, подбирал рубашку, зацепив вешалку за дверцу, рассматривал пиджак, отряхивая его от воображаемых пылинок. Так он оттягивал момент обращения в другую личность. Процесс этот отнимал много сил и всегда проходил непредсказуемо. Порой после такой перемены у него кружилась голова, а бывали случаи, когда метаморфозы вызывали неприятную дрожь в теле, будто внутри переключался механизм, элементы которого резонировали от вмешательства.

Дарт предусмотрительно оставил костюм на вешалке и лег на кровать. Перевоплощаясь, лютены теряли сознание. Обморок длился пару секунд, но их хватало, чтобы перейти из одного состояния в другое. Дарт медленно опустил веки и сосредоточился на образе: циферблат частностей с двенадцатью фигурками и стрелка, скользящая по кругу. Раньше ему было достаточно перевести ее вручную, но теперь он старался не упрощать задачу, а учился самостоятельно, без помощи безлюдя, обращаться со своей силой. Его пальцы сжали часы на цепочке. Пусть они не спасали от появления Тринадцатого, но придавали уверенности. Дарт сфокусировал внимание на звуках: басовитое тиканье частностей, мерный ритм механизма на груди и глухой стук сердца. Когда они слились в один, он мысленно перевел стрелку на латунную фигурку в форме круга с лабиринтом внутри и потянулся к личности, которая была способна решить эту головоломку.

Детектив. Его образ имел четко очерченные границы и острые края. При соприкосновении с ним Дарт ощутил вспышку боли и погрузился в темноту. Когда он очнулся, то почувствовал на щеке что-то теплое и вязкое. Сел, стараясь дышать как можно глубже и ровнее, утер кровь. Каждое обращение сопровождалось резким скачком давления, что нередко вызывало кровотечение из носа. Телу требовалось привыкнуть к новым условиям.

На ватных ногах Дарт поплелся в ванну, чтобы умыться. Вначале личность детектива воспринималась как инородный предмет, помещенный в его голову, а потом ощущение медленно угасло.

Облачившись в свой лучший костюм, он покинул дом с тяжелым сердцем и нарастающим волнением. Интуиция подсказывала, что ничего не сработает, но упрямство твердило, что стоит хотя бы попытаться. В крайнем случае можно поменять личность на хмельного, знающего толк в применении силы и грабежах (Дарт надеялся, что ничего из этого ему не понадобится).

Здание «Сан-Порта» ничем не выделялось из общего архитектурного ансамбля, оправдывая статус особого заведения. Человек незнающий наверняка прошел бы мимо, даже не помыслив о том, что скрывается за тяжелыми деревянными дверьми. С виду здесь могла располагаться академия, городская контора или что угодно – все здания на Озерных землях выглядели солидно и роскошно.

От простых увеселительных заведений «Сан-Порт» отличало отсутствие вывески и суеты вокруг. Гости прибывали по одному или парами, выскальзывали из автомобилей и тут же ныряли в двери, распахнутые перед ними. Все происходило так быстро, что порой трудно было разглядеть лица.

Какое-то время Дарт наблюдал со стороны, пытаясь узнать кого-нибудь. Ему предстояло назвать подходящее имя, чтобы охрана его пропустила. Он начал вспоминать местных богачей: ему нужен тот, кто состоял в закрытом клубе, но сегодня на вечер не пришел. Горъюсты и рассудители, крупные фермеры, владельцы строительных компаний, промышленники, торговцы, землевладельцы, высшие чины, властители города… Он перебрал всех. Сегодня был выходной день, середина лета: в такое время фермерам не до развлечений, в отличие от торговцев; после Ярмарки они заработали столько, что могли себе позволить кутить остаток сезона. Горъюсты наверняка тоже прохлаждались, поскольку заседания проходили только в будни. Представители власти, получая деньги из городской казны, могли отдыхать в любой из дней и не вылезать из «Сан-Порта» неделями. Наверняка каждого завсегдатая знали в лицо, а значит, никто из городской управы не мог служить прикрытием. Предугадать действия остальных оказалось еще сложнее, поэтому Дарт выбрал личность некоего Горана Адамайна – фермера, владеющего пшеничными полями на юге Пьер-э-Металя.

Дождавшись, когда распахнутые двери проглотят очередную порцию гостей, Дарт решительно шагнул следом. На входе его встретили двое портье в униформе и кипенно-белых перчатках. Круглые фуражки-таблетки, держащиеся на головах при помощи резинки, носил весь обслуживающий персонал. Одинаковая форма и будто приклеенные улыбки делали портье почти близнецами – и действия их были столь слаженны, будто управлялись единым механизмом. Они в унисон поприветствовали Дарта и попросили представиться. С трудом он выдавил из себя присвоенное минуту назад имя и замер в ожидании, когда один из «близнецов» уткнулся в список участников. Заметив, как сквозь натянутую гримасу проступает искренняя растерянность, Дарт понял, что просчитался. Ну, конечно, разве ему могло повезти?

– Простите, – виновато сказал второй портье и, выхватив у напарника плашку со списком, поспешил исправить заминку. – Одну секунду…

Пока он водил пальцем по строчкам, губы его беззвучно двигались, проговаривая фамилии. К тому времени, как он дошел до последней, убеждаясь, что названной персоны там нет, за спиной Дарта скопилась небольшая очередь. Грузный мужчина, пыхтящий, как паровой котел, возмутился, что его заставляют ждать. Портье, не занятый списком, выкрутил улыбку на максимум и елейным голосом пообещал разобраться за пару секунд. Дарту следовало поторопиться.

– Это недоразумение, – попытался возразить он. За его спиной раздались недовольные возгласы. Дарт понял, что терпение гостей иссякает и они готовы без участия портье выдворить его вон. – Мой помощник должен был все устроить. И если это чья-то ошибка, то я…

– То вы пройдете по моему приглашению, дорогой друг, – раздалось позади Дарта.

Он обернулся и увидел, как сквозь недовольную толпу протиснулся Дес. Его волосы были непривычно прилизаны, а изысканный пиджак, под который забыли надеть рубашку, сверкал латунными пуговицами в два ряда.

– Добрый вечер, господин Гленн! – в унисон воскликнули портье. Список исчез за ненадобностью.

Дес ответил им легким кивком головы и, выудив из кармана пару монет, одну за другой подбросил их в воздух. Руки в белых перчатках взметнулись вверх, будто птицы, и ловко поймали монеты на лету. «Чудесно!» – буркнул под нос Дес и прошествовал мимо.

Дарту оставалось только засеменить следом, как послушной собачке, сопровождающей хозяина. Не успел он объясниться с другом, как их встретила другая служащая «Сан-Порта» – статная девушка с каштановыми волосами, туго затянутыми в хвост. В ней было столько гордости, что причудливую фуражку-таблетку она носила будто корону. Девушка проводила их за свободный стол, и в работу включились официанты. Язык не поворачивался назвать их, изысканно приодетых и учтивых, просто «стаканщиками» из таверн. Это были какие-то элитные стаканщики, эволюционировавшие до отглаженной формы и хороших манер.

Дарт растерялся, когда ему в руки вложили деревяшку с меню: названия блюд оказались незнакомыми и больше напоминали древние заклинания – длинные, труднопроизносимые. Прочитав это вслух, можно было ненароком вызвать демона. Богатого, очень богатого демона. Дарт не стал рисковать и выбрал единственное из известных ему наименований – сырный хлеб. Друг предостерегающе покосился на него и исправил ситуацию тем, что заказал две порции «чего-то там», не забыв про выпивку. Избавившись от официантов, чья услужливость граничила с навязчивостью, Дес склонился к Дарту и тихо проворил:

– Хватит делать испуганное лицо. Выглядишь так, будто здесь впервые.

– Зато ты, как я смотрю, местная знаменитость, – проворчал Дарт, припомнив, как портье сразу узнали в нем господина Гленна. Удивительно, что Дес, отказавшийся от фамилии отца, иногда пользовался ею. – И часто ты здесь бываешь?

– Захаживаю иногда, – уклончиво ответил Дес.

– И называешься фамилией, которую якобы презираешь?

– Меня давно знают тут как Гленна, – он пожал плечами. – С двенадцати лет я таскался за отцом по таким заведениям. Много где бывал, многое видел…

– Ты об этом никогда не рассказывал.

– Ну, это и не повод для гордости. – Дес цокнул языком и беспокойно заерзал на стуле, всем видом показывая, что тема ему неприятна.

Дарт умолк и обвел взглядом зал. Пол и стены были обшиты бежевым мрамором, в его глянцевой поверхности отражались огни люстр, низко свисающих с потолка. Свет искрился в бокалах, преломлялся в украшениях дам, озарял лица служащих, чьи улыбки сияли ничуть не меньше драгоценностей.

Дарт не удержался от вопроса:

– Ты же не платишь взносы за участие?

– Конечно нет, – фыркнул Дес. – Я не идиот, чтобы регулярно спускать кучу денег на то, чтобы мое имя не вычеркнули. Господин Гленн у них в списках есть, а я им так примелькался, что моя наглая рожа работает как пропускной жетон. Неловко признавать, но иногда я пользуюсь привилегиями отца.

– Чтобы поесть блюда с названиями, которых не выговорить?

– Чтобы встретить девушек с именами, которых не выговорить.

– Изобретательно.

Дес постучал указательным пальцем по виску. Он обладал особым видом сообразительности, помогающей ему находить выход из самых разных ситуаций и получать желаемое.

– Кстати, назвался ты неудачно, – заявил Дес, дабы сменить тему. – Адамайн уже не состоит в клубе. Неурожайный год сильно бьет по карману фермеров, и в первую очередь им приходится отказываться от сомнительных удовольствий вроде членства в «Сан-Порте».

– Дурак, – пробормотал Дарт, обращаясь к себе. – Мог бы и догадаться.

– Ага.

Они помолчали, пока официант выставлял на стол бокалы с пуншем. Тонкий хрусталь, в котором плескался темно-красный напиток, не имел ничего общего с дешевыми стаканами из таверн, но в руках Деса смотрелся так же уместно, как грубое мутное стекло. Он сразу опустошил свой бокал, а затем, спросив у Дарта разрешения, разделался и со вторым.

– Ну-с, – потерев руки в перстнях, сказал Дес. – Теперь я в деле. Кого мы ищем?

Дарт знал только фамилию и теперь ругал себя за то, что не удосужился расспросить о том, как Монке выглядит. Пришлось признаться, что в спешке упустил важный момент. Дес хмыкнул, одернул лацканы пиджака и жестом подозвал одного из официантов.

Спустя пару реплик они знали, что господин Монке сидит в противоположном конце зала и пришел сюда один.

– Как я его понимаю, – пробормотал Дес, на чьих губах снова заиграла хитрая ухмылка.

Они встали из-за стола и направились через весь зал в закуток перед сценой с опущенным занавесом. По пути Дарт судорожно пытался придумать, как начать разговор. Детектив, несмотря на способности, оказался не готов здраво мыслить в чуждой ему обстановке, да еще под любопытными взглядами гостей. Вероятно, завсегдатаи клуба разглядывали его, потому что не узнавали, а новенькие в любом сформировавшемся коллективе вызывали всеобщий интерес и затаенную враждебность.

Наконец, их путь завершился у большого стола, заставленного блюдами. Его занимал худощавый, будто бы сплющенный по бокам, молодой человек. На фоне щедрого застолья он смотрелся комично, поскольку слабо верилось, что этот дрыщ способен вместить в себя столько еды. Возможно, он кого-то ждал, но им повезло застать его в одиночестве, что увеличивало шансы на успех.

Монке владел землями на севере и управлял активами, перешедшими ему от отца. Толку от этого управления, по слухам, не было никакого, но богачи могли позволить детям любые игрушки. Теперь Монке дорос до того, чтобы изображать серьезного дельца, и, кажется, неплохо вжился в образ. Весь его вид излучал принадлежность к бомонду: каштановые волосы набриолинены, губы-линии капризно изогнуты, лицо надменно и холодно.

Заметив перед собой двух неопределенных личностей, Монке удивленно вскинул одну бровь. Вторая, с выбритой вертикальной полосой, осталась неподвижна.

– Монке, рад тебя видеть! – воскликнул Дес, словно приветствовал давнего знакомого, и без приглашения уселся напротив. Затем вальяжно откинулся на спинку стула, обозначив, что собирается задержаться надолго.

– Мы знакомы? – сухо отозвался Монке, не торопясь рассыпаться в ответных приветствиях.

– Скорее всего, нет. Хотя наши отцы прекрасно знают друг друга. Так что заочно мы с тобой товарищи. Сколько о тебе слышал, столько мечтал познакомиться.

Слова польстили Монке, и он заметно подобрел.

– Что ж, я могу осуществить эту мечту прямо сейчас. Даулеткерей Беккали Монке. А ваши имена, господа? – Он бросил взгляд на Дарта и снисходительно сказал: – Присаживайся.

Дарт, потрясенный его замысловатым именем, послушно опустился на стул рядом с другом.

– Дейлор Максимиллиан Гленн, – без запинки проговорил Дес. Удивительно, как легко он вернулся к настоящему имени, от которого пытался избавиться уже несколько лет.

– Кажется, я о тебе слышал. – Монке задумчиво постучал по столешнице, словно нарочно демонстрируя увесистые перстни на пальцах.

– Лесопильное производство. Крупнейшее на западе, – представился Дес, протягивая руку, унизанную перстнями попроще; никаких разноцветных каменьев, только холодная сдержанность червленого серебра.

– Землевладельцы. Крупнейшие владения на севере.

Они обменялись рукопожатием, стукнувшись перстнями, точно стаканами, по крайней мере, звучало очень похоже. Их знакомство происходило по всем правилам, принятым у богачей. Вначале следовало назвать полное имя, чтобы обозначить статус, – чем оно длиннее, тем больше капитал. Затем указывался род деятельности, чтобы собеседник понял, насколько полезным для него окажется эта встреча. Дальнейшее общение Монке и Гленна могло принести обоим неплохие перспективы: северные земли славились древесиной, особенно город Фористале, откуда и был родом Монке. Производственных мощностей для обработки не хватало, а потому большая часть сырья уходила прямиком на лесопилки. Дарт видел, как лицо Монке меняется, пока в его голове просчитываются выгоды. Хитрый взгляд вцепился в Деса, который представил Дарта. Вернее, он успел сказать только «А это мой…» и сложить губы трубочкой, чтобы назвать его другом. Дарт вовремя спохватился и перебил:

– Счетовод.

Это было больше похоже на правду. Личность детектива не обладала актерскими способностями, чтобы Дарт смог правдоподобно отыграть ровню этим двоим. Да и наскоро сочинить длинное имя, свое происхождение и влиятельного папашу он не успел бы. Потому оставалось притвориться кем-то, чей статус был ниже и оправдывал его поведение.

– Значит, выдаешь премию походами в элитные заведения? Чудак. – Узкие губы Монке искривились. – Но мне нравится.

Отныне Дарт перестал существовать в их разговоре. Имя его так и осталось неназванным, да и ни к чему им был этот мыльный огрызок. Он стал тенью, никем, что позволило ему пристально наблюдать за Монке, попутно раздумывая над тем, как выудить из него нужные сведения.

Десу отлично удавалась роль богатого сыночка – по правде, он и был им, даже если назло отцу отказался от своего имени и наследства. В обществе местного бомонда, в окружении надменной роскоши он держался легко и естественно, играя по правилам, усвоенным еще в детстве.

Тем временем над сценой зажглись прожекторы, занавес поднялся, и перед зрителями предстали артисты, при виде которых Дес тут же подскочил на стуле, едва не свалившись на пол. Дарт тоже узнал труппу, на чьих выступлениях бывал не раз: вначале в «Паршивой овце», а затем и в остальных тавернах, куда его таскал друг, окрыленный чувствами к солистке. Она стояла в центре, похожая на фарфоровую статуэтку розовощекой пастушки. Ее природная красота не нарушалась ничем, являя очарование естественности: белые кудри, ниспадающие на плечи, кристально-голубые глаза в обрамлении длинных белесых ресниц, румянец на щеках и пухлые губы, которые она все время покусывала от волнения. Зато на остальных грима не пожалели: веки, густо подведенные сурьмой, у скрипачки и клавишницы губы накрашены алым, у музыкантов с аккордеоном и контрабасом – черным. Гитаристу и трубачу каким-то образом удалось избежать размалеванных ртов (вероятно, закончилась краска).

Дес тоже смотрел на сцену, но взгляд его не блуждал изучающе, а был прикован к Чармэйн – прекрасной, недоступной, неуловимой. От внимания Монке не ускользнула его заинтересованность.

– Ты знаешь их? – разочарованно спросил Монке, а потом капризно добавил: – Обещали новинку.

– Просто люблю музыку, – отозвался Дес и, наконец, оторвал взгляд от белокурой певицы.

– Какое приятное совпадение, я тоже! – Землевладелец довольно улыбнулся и, подцепив двумя пальцами моченую сливу, отправил ее в рот. – Угощайтесь. Я заказал полное меню, чтобы выбрать фаворита. Поможете?

Дес с радостью воспользовался приглашением и умыкнул со стола фаршированный гриб. Дарт к деликатесам не притронулся – из-за волнения он бы и куска проглотить не смог. К тому же головокружение после смены личности до конца не прошло, и он боялся, что от любой еды его стошнит.

С началом представления разговор пришлось прервать. Они сидели слишком близко к сцене и не смогли бы перекричать музыку. Мелодия началась с лиричной скрипки, затем ее поддержал ритм контрабаса, а следом вступили остальные. Мотив становился все задорнее, но никто не покидал своих мест и не пускался в пляс, даже когда скрипачка закружила по залу, умудряясь виртуозно играть и выделывать замысловатые па. В перерывах между партиями она успевала делать акробатические кульбиты, а в финале песни растянулась в шпагате. Как бы она ни старалась увлечь зрителей, их взгляды все равно возвращались к Чармэйн. Ее голос – звонкий, чистый, будто хрусталь бокалов, приковывал внимание. Когда она пела, брови ее трогательно складывались домиком, а руки упирались в узкую талию, стянутую корсетом.

Отвлекшись, Дарт упустил момент, когда сам стал объектом интереса. Ему не повезло сидеть с краю и попасть в поле зрения скрипачки, которая бесцеремонно запрыгнула к нему на колени и, продолжив играть партию, двинула плечом в скулу, да так, что он прикусил язык. Когда же назойливая артистка метнулась к новой жертве, Дарт с облегчением выдохнул и на всякий случай отодвинулся подальше, дабы оградить себя от дальнейших поползновений.

Труппа исполнила еще пару заводных песен и ушла под скудные аплодисменты. Прожекторы над сценой временно погасли, занавес опустился, официанты засновали по залу, и вечер снова превратился в чинный ужин. Веселье в представлении завсегдатаев «Сан-Порта» выглядело более чем странно и уныло. Неудивительно, что Дес предпочел этому шумный, безумный, разгульный Хмельной квартал.

– Прелестно, не так ли? – подал голос Монке, обращаясь к Десу, но тот проигнорировал его, занятый другими мыслями.

– Я на минуту, простите. – Он вскочил из-за стола и бросился мимо сцены к двери, за которой минуту назад скрылась вся труппа.

– Куда это он? – пробормотал Монке, хмурясь, как обиженный ребенок, чью игрушку отобрали.

– Поблагодарить артистов, – тут же нашелся Дарт. – Господин Гленн очень щедр.

– А ты, как я вижу, этим пользуешься?

– В смысле?

Монке ухмыльнулся и опрокинул в рот раковину с каким-то морским гадом. Дарт таких отродясь не видел, названия не знал и уж тем более не пробовал, хотя был уверен, что вкус окажется отвратительным. Прожевав, Монке промокнул губы салфеткой и лишь тогда удосужился ответить.

– Посещаешь с ним заведения, которые тебе не по статусу. Принимаешь угощения, за которые не сможешь заплатить…

Дарт почувствовал себя мелким моллюском на тарелке: его бы могли ткнуть вилкой и проглотить, не подавившись.

– Господин Гленн мой друг. И я благодарен, что его не смущает дружба с простолюдином вроде меня. Разве среди ваших приятелей нет обычных людей?

Это была непростительная дерзость, слишком грубый и неумелый намек.

– Есть, – помедлив, все-таки признал Монке. – В людях, как и в землях, я ценю ресурсы. А облагородить можно любую землю и любого человека.

– Ваш друг тоже из помощников?

– Нет.

Повисло неловкое молчание. Чтобы скрыть конфуз, Дарт потянулся к столу, отщипнул от виноградной кисти одну ягоду и проглотил целиком.

Десу хватило бы пары фраз, чтобы разговорить любого, а у детектива не нашлось ни слова, только неутешительный вывод: Монке осторожничал и не был расположен к откровениям. Дарт бросил отчаянный взгляд на дверь за сценой. Проклятие, где же его демоны носят? Стоило о нем подумать, как Дес вернулся, старательно пряча улыбку. Но все было столь очевидным, что не ускользнуло даже от нового знакомого.

– Тебе понравилась та блондинка, певичка? – внезапно спросил он. – Если хочешь, я куплю ее.

Дес опешил. Впервые его маска притворства дала трещину, и сквозь нее проступили истинные чувства: удивление, граничащее с презрением.

– Она певица, а не…

– Да брось, – перебил Монке. – Все они так говорят, пока не предложишь достаточно.

Вцепившись в стол, Дес был готов перевернуть его на человека, сидящего напротив, чтобы стереть с надменного лица гадкую самодовольную усмешку. Они были в шаге от провала, и Монке приближал этот момент каждым словом, жестом, поступком.

– Расслабься, дорогуша, – откинувшись на спинку стула, продолжал он. – Что случается в стенах «Сан-Порта», здесь и остается.

– Кстати, – вмешался Дарт, пытаясь своей наигранной веселостью закрыть брешь в их шатком приятельстве, – в Пьер-э-Метале полно мест для хорошего отдыха, и…

– И в одном из них тебя уже заждались. – Монке прогонял его, как блохастого пса, что путался под ногами.

– В самом деле. Поезжай, – поддакнул Дес. Вспышка гнева прошла, и теперь он снова выражал уверенность человека, у которого есть план.

Дарт встал из-за стола и, вежливо попрощавшись, ушел. И без личности детектива мог бы догадаться, что действует Монке на нервы. Единственный шанс что-то вызнать у него – удалиться и предоставить дело Десу, надеясь, что ему хватит ума и выдержки, чтобы не сорваться.

Дарт не стал ошиваться перед дверьми «Сан-Порта» и остановился поодаль, беспокойно следя за входом. Он прождал достаточно долго – так ему показалось. Ужин стали покидать первые гости. Каждый раз, когда двери открывались, Дарт надеялся увидеть друга, однако тот появился с другой стороны здания, где располагалась пожарная лестница. Оттуда он, кажется, и спустился. Шагнув из темноты под освещение газовых фонарей, Дес брезгливо сощурился и стремительно двинулся вниз по улице.

– Ты должен мне весь алкоголь этого мира. Понял? – выпалил он на ходу.

– Что произошло?

Дес не ответил, только ускорил шаг, едва не перейдя на бег.

– Ты в порядке? – спросил Дарт чуть погодя, когда они свернули в безлюдный проулок, где друг оставил ржавую колымагу.

– Нет, – мрачно отозвался он. – Я разбил бутылку дорогущего кальвадоса о голову дорогуши.

– Ты горюешь о кальвадосе или о Монке? – уточнил Дарт, забираясь в автомобиль. Кажется, им следовало поскорее уносить ноги. – Что с ним?

– Впитался в ковер, смешался с осколками.

– Надеюсь, ты не о Монке.

Дес устало вздохнул и закатил глаза.

– Он жив-здоров, просто немного разбит из-за испорченного вечера, но ты можешь вернуться к нему и утешить.

– Он что-нибудь рассказал?

– Кое-что предложил, – хмыкнул Дес и замолчал, предлагая угадать.

– Разделить с ним кальвадос и курительную смесь?

– Кальвадос, курево и официантку, которая их принесла.

– Отлично, – уныло пробормотал Дарт. – Все, что мы выяснили, это предпочтения Монке.

Дес завел мотор и осторожно тронулся с места. Руки в перстнях на погнутом обшарпанном руле смотрелись нелепо, особенно после слепящей роскоши «Сан-Порта». Зато теперь Дарт чувствовал себя в своей стихии разрухи и нищеты.

– Монке дал наводку, – с самодовольной усмешкой сообщил Дес, когда вырулил на дорогу. – Говорит, ей известно, где искать Доу. И ты не представляешь, кто она… Твоя хорошая знакомая, кстати. Лина.

Танцовщица из клуба «Платья на пол!», куда они изредка захаживали вместе. Она была там главной звездой и пользовалась особыми привилегиями: имела личную комнату и могла сама выбирать компанию на ночь, если того желала. Так Дарт с ней и встретился, а после они стали кем-то вроде приятелей. Благодаря Лине, показавшей ему все тайные ходы в здании, он придумал хитроумный способ удирать от следящих, что не раз выручало его. Проводя с ним вечера, она таскала из кухни бесплатный алкоголь, с любопытством расспрашивала о службе лютена и шутила, что их работа схожа тем, что отрицает чувства.

К тому моменту, когда Дарт и Дес добрались до Хмельного квартала, его улочки уже заполнились разгульными компаниями, торговцами и воришками, ищущими легкой наживы. Пару раз их грохочущая колымага едва не наехала на пьянчуг, которых так и тянуло под колеса, а один из них умудрился швырнуть в дверь бутылку, сопроводив бросок потоком отборной брани. Дес затормозил посреди дороги, намереваясь разобраться со смельчаком, и Дарту стоило огромных усилий угомонить друга.

– Ладно, – сдался он, – обещаю никого не бить, пока ношу этот пиджак.

Приехав на место, они пристроили машину в тупике между домами и направились на задворки, чтобы пробраться через черный ход. Однако сегодня судьба играла против них, и Дарт убедился в этом, когда обнаружил запертую дверь. Проклятие! Они обогнули здание и направились на мерцающий свет вывески, что зазывала прохожих в заведение с говорящим названием «Платья на пол!».

Веселье было в самом разгаре: играла музыка, смеялись люди, а вокруг клубился сладкий дым. У входа стоял вышибала. Ему уже накидали монет, и он, задобренный, без лишних расспросов пропустил Дарта и Деса наверх.

На втором этаже располагались «танцевальные комнаты», где посетители могли уединиться. Чтобы попасть туда, следовало преодолеть рубеж – дежурного, открывающего решетчатую дверь только после оплаты.

Коридор по ту сторону казался полосатым, будто расчерченным карандашными линиями. И фигура, занимавшая сразу три полосы, выглядела плоской, картонной. Но вот она задвигалась и превратилась в пожилую даму с брезгливым выражением лица. Оставалось догадываться, каким ветром ее сюда занесло. Обычно здесь дежурил амбал, способный в два счета разобраться с нарушителями порядка, что в подобных заведениях случалось нередко. А эта щуплая бабуля могла разве что настучать дебоширу тростью, припрятанной в углу как секретное оружие.

– Томный вечер, – прокряхтела она, подражая приветствию здешних девиц. – Кого надо?

– Лина из Пурпурной, – ответил Дарт.

– И? – то ли спросила, то ли икнула она и подозрительно сощурила крысиные глазки: маленькие, хитрые, чуть навыкате.

– Что «и»?

– А твой друг пока на коленках у меня посидит? – проворчала она сердито. – Кто вторая?

Пока Дарт думал, что ответить, Дес ляпнул:

– Мы вместе.

Пожилая дама смерила их двоих оценивающим взглядом, а затем изрекла:

– Рада за вас, но Лина никого не принимает. Выбирайте другую, мальчики.

Дес отпрянул от решетки, растеряв весь запал переговорщика, а Дарт, наконец, сообразил, как выйти из глупой ситуации.

– Она меня знает. Передайте, что к ней пришел Дарт.

– Дружочек, значит? – с хитрой, крысиной ухмылкой переспросила дежурная и поудобнее устроилась на стуле, явно не собираясь куда-то идти и о чем-то спрашивать.

Вместо этого она открыла шкатулку, лежащую у нее на коленях, – ящик для денег со встроенными в крышку счетами. Послюнявив палец, пожилая дама принялась деловито щелкать деревянными костяшками, подводя странные, одной ей понятные вычисления. Полученная сумма оказалась внушительной.

– Ого, как-то многовато, – присвистнул Дес, за что получил гневный взгляд с той стороны решетки.

– Вас тоже «ого, как многовато», – процедили ему в ответ. – Платите или проваливайте.

Дарт молча выгреб из кармана монеты, отсчитал и, просунув руку через прутья, высыпал все в шкатулку, которую ему нетерпеливо подсунули. После оплаты замок открылся, и дверь отъехала в сторону с грохотом вагонетки, промчавшейся по тоннелю.

– Дорогу найдете? – лениво спросила дежурная и довольно гикнула, когда Дарт ответил, что справится сам. Вдвоем с Десом они зашагали по длинному коридору со множеством дверей по обе стороны и вдогонку услышали предупреждение: – Если она откажет, деньги не верну!

Дверь в комнату Лины была выкрашена в пурпурный цвет, и раньше Дарт считал, будто это что-то значит. Он пытался найти закономерность или логику в распределении по цветам, пока не узнал историю о том, что для покраски использовали остатки материалов, купленные по уценке. Вот и весь секрет местного антуража. Куда интереснее дело обстояло с деревянными шкатулками, прикрепленными к дверям подобно почтовым ящикам. Так принимали монеты за анонимность. Заплативший мог быть спокоен, что его визит сюда останется тайным.

Дарт постучал и через несколько мгновений получил разрешение войти. В полумраке комнаты дым от благовоний выглядел воздушными лентами, что вились и таяли вокруг единственного источника света – громоздкого канделябра, вмещавшего больше десятка свечей. Он стоял у прикроватного столика, больше напоминавшего табуретку, а на самой постели в груде смятых тканей сидела Лина. Ее плечи торчали из-под простыни, в которую она куталась, точно в кокон, черные кудри были небрежно собраны на макушке, но несколько прядей спадали на лицо, отбрасывая причудливые тени.

При виде Дарта она радостно встрепенулась, но потом, заметив второго, сердито нахмурилась. Их приятельская встреча грозилась обернуться скандалом и позорным изгнанием за дверь. Лина могла себе это позволить.

– Я думала, ко мне опять эта карга приперлась. Хотела послать ее, а тут вы. Вот вы тогда и проваливайте!

– Мы пришли поговорить, – кротко вступил Дес, сама невинность. Дарт никогда не видел, чтобы друг так улыбался: мягко, почти застенчиво.

– Я не занимаюсь словоблудием, – фыркнула Лина и перевела укорительный взор на Дарта: – И не помогаю тем, кто вспоминает о моем существовании, только если ему что-то нужно.

Он почувствовал укол совести, но вовсе не из-за упреков, а потому что признавал свой обман. На самом деле не было веских причин, чтобы тащить Деса с собой, просто Дарт не хотел наведываться сюда в одиночку. Он подозревал, что Лина обижена его давним отсутствием, а объясняться с ней не собирался.

– Извини. – Дарт не нашел больше ничего, что мог бы сказать ей. – Можно войти?

Пауза. Острый взгляд. И, наконец, кивок. Лина была вспыльчивой, но отходчивой. Когда дверь закрылась за ними, первым делом она сказала:

– Слышала, решетка гремела. Вы что, заплатили этой карге? Чего ради?

– У нас деловой визит, – пошутил Дес, но Лина даже не улыбнулась.

– Мы ищем Аластора Доу.

– Кто вас прислал? – голос ее предательски дрогнул. – Следящие? Община? Папаша Монке?

– Сам Монке и прислал. Говорит, тебе известно, где пропадает ваш общий друг, – ответил Дес. Он уже освоился в комнате и расположился на ковре: вытянув ноги, прислонившись спиной к стене.

– Расскажи о нем, – попросил Дарт, по-прежнему стоя у двери. – Дело важное.

Она выдержала долгую паузу, задумчиво покрутила прядь у виска и, наконец, сдалась.

– Ладно. Я расскажу, потому что считаю тебя хорошим человеком, Дарт.

Лина строго посмотрела на него, будто предупреждая, что будет с ним, если он предаст ее доверие, и устроилась поудобнее, готовясь к долгому разговору.

– Я родом из Больи, маленькой деревни с той стороны холмов, – начала она. – В пятнадцать меня забрали из приюта и отправили работать в Общину. Там я и встретила Ала. В те годы его отец уже заправлял всеми и был одержим своей верой. Мы сбежали из Общины, как только смогли. Ярмарочные торговцы подобрали нас и привезли в Фористале. Мы бедствовали, пока я не попала в таверну танцовщицей, где меня заметил Монке. Он предложил работу в семейном поместье: вначале туда перебралась я, а потом и Ал. Мы согласились выполнять мелкие поручения всех домочадцев, зато получили крышу над головой и верного друга в лице Монке. Вы ни за что не поймете, что для каждого из нас значила эта дружба. Мы обрели дом, семью, свободу. То, о чем не могли мечтать сиротка из Больи, сын одержимого фанатика и мальчик в золотой клетке. – Она печально улыбнулась, а когда продолжила, из ее голоса исчезла прежняя теплота: – Наш Монке был одинок и несчастен. В их огромном доме не нашлось того, кто бы его выслушал и принял, пока он не встретил нас. Три года мы были неразлучны, а потом папаша Монке внезапно вспомнил о сыне. И знаете, что этому послужило? Появление богатой невесты.

Лина замолчала, сжав кулаки от бессильной злобы, вызванной этим воспоминанием. Ни Дарт, ни Дес не посмели поторопить ее или задать вопрос, и на время комнату заполнила вязкая тишина.

– Все эти «выгодные браки» похожи на разведение породистых собак, вы не находите? – вдруг спросила она, а затем пояснила: – Есть у богачей придурь. Они женятся на достойных, чтобы увеличить семейный капитал. Ложатся в постель, чтобы родить наследника. Стараются урвать побольше, чтобы сколотить приличное состояние для своих детей. А потом заставляют их делать то же самое…

Она яростно сверкнула глазами, в которых отражалось пламя свечей; казалось, что в самих зрачках танцует огонь.

– В таком браке нет ничего для удовольствия, все ради денег.

– Поэтому удовольствия ищут за пределами брака, – хмуро добавил Дес, явно вспомнив о своем отце.

Повисла неловкая пауза. Лина попросила напомнить, на чем она остановилась.

– Ах да, Монке… Всегда звала его по фамилии. Родители придумывали ему имечко в лихорадочном бреду; ни запомнить, ни выговорить. Лишь бы звучало богато. Так что я не удивилась, узнав, что ему нашли подходящую партию по той же логике. В новую семейную жизнь Монке мы не вписывались, и нас вырвали с корнем, как сорняки. Не он сам, конечно, а его папаша. Вот и все. Я вернулась в Пьер-э-Металь, Ал сбежал на юг. И уже два года мы не виделись.

Внимательно слушая историю, Дарт отметил, что Лина, равно как и Монке, почти ничего не говорит про Аластора. Если они были лучшими друзьями, то наверняка знали о нем гораздо больше, но намеренно скрывали, словно оберегали его.

– Почему вы разъехались по разным городам? – спросил Дарт. – Могли бы сбежать вдвоем, как уже делали.

– Это было бы предательством с нашей стороны. Монке такого не заслужил.

– И вы не пытались связаться? Узнать друг у друга, как дела?

– Изредка он шлет мне письма, – нехотя призналась Лина, понимая, к чему ведет разговор. – Мы читаем их с Монке, когда он приезжает проведать меня.

– Значит, у тебя есть адрес?

– Я его не выдам. Ал не хочет, чтобы его нашли. Я сообщила ему о смерти отца и о том, что в Общине снова заговорили о нем. Он даже на похороны не приехал. Его искали в Фористале, пытались поговорить с Монке и даже со мной. Но здесь я в безопасности, сюда они не придут. Так что пусть не стараются. Я не раскрою секрет, а он ни за что не вернется в Общину.

– Тогда помоги связаться с ним.

Лина помолчала. Поковыряла ногтем затертый угол гобеленовой обивки, торчащей из-под одеял и простыней. Несмотря на сомнения и осторожность, тернистый путь убеждений привел ее к верному решению:

– Хорошо. Я отправлю письмо сегодня же, раз это так важно. Что ему передать?

Аластор Доу был окутан тайнами, поэтому оставалось только гадать, какое предложение способно его заинтересовать.

– Напиши, что господин Эверрайн предлагает помощь и сотрудничество, – осторожно начал Дарт, надеясь, что Лина сама подскажет ответ.

– Деньги ему не нужны, – решительно заявила она.

Личность детектива беспокойно заворочалась в его голове, складывая деталь за деталью. Беглецам всегда нужны средства, если только у них нет богатого покровителя, который их обеспечивает. Поэтому Монке навещал Лину, а та отправляла Аластору письма. Хитроумная схема, чтобы скрыть свою дружбу.

– Речь не о деньгах. А о том, чтобы Община вас больше не беспокоила. Вас троих, – сказал Дарт.

Ее глаза наполнились влажным блеском, голос задрожал, и Лина, забывшись, в сердцах выпалила:

– Когда накопим достаточно, мы исчезнем! И все призраки прошлого останутся за дверью!

Дес кашлянул из темноты, привлекая к себе внимание.

– Извини, но призраки ходят сквозь стены. Так что дверь их тоже не остановит. Призраков надо изгонять. Вот с этим вам и предлагают помочь, чтобы Община, наконец, угомонилась. Верно, Дарт?

Он кивнул, подтвердив его слова. Лина замерла в задумчивости, глядя на танцующие огни, под которыми плавился воск свечей, а потом сказала:

– Приходи за ответом через неделю. Буду ждать тебя здесь. Одного.

Дес горестно вздохнул, подшучивая над ее условиями и тем, как быстро Дарт согласился. Дым благовоний пропитал одежду, въелся в волосы и вызвал головокружение. Дарт понимал, что, если задержится здесь хотя бы на минуту, Десу придется тащить его на себе.

– И что же, вы просто уйдете? – удивилась Лина. – Могу станцевать, если хотите.

– Хотим. – Тут же встрепенулся Дес.

– Мы спешим! – отрезал Дарт и бросил в него самый строгий взгляд, какой только мог изобразить. Дес капризно надул губы:

– Мне нужно снять стресс.

– Так и быть, отведу тебя к врачевателю, до-ро-гу-ша! – Дарт распахнул дверь и вытолкал друга из комнаты.

– Слово-то какое дурацкое, – скривился Дес, одергивая пиджак.

– Ты его часто используешь.

– Отрежь мне язык, если скажу это еще хоть раз.

В коридоре было свежо и прохладно, сквозняк разгонял дым благовоний, тянущийся из комнат. Где-то хлопала оконная рама, но даже этот звук не мог разбудить дежурную, чей забористый храп простирался на весь этаж. Они не стали ее тревожить и спустились по запасной лестнице, более привычной для Дарта.

Тайные коридоры и узкие пролеты привели их к двери черного хода. Кто-то задвинул металлический засов изнутри. Такое уже случалось после визита трубочистов, для которых и предназначались эти лестницы, пронизывающие все этажи от подвала до крыши.

– Ну и ночка выдалась, – протянул Дес и пнул пустую бутылку, попавшуюся под ноги. Та со звоном покатилась по булыжнику, и эхо, разбившись на осколки, разлетелось вокруг.

Они остановились на задворках, чтобы перевести дух.

– Что ж получается, Монке женат? – хмыкнул Дес.

– До тех пор, пока втихую не соберет приличный капитал, с которым можно потеряться.

– С чего ты взял?

Дарт устало вздохнул. Личность детектива только и ждала подходящего вопроса, чтобы поделиться догадками.

– Как думаешь, почему Лина вернулась в Пьер-э-Металь? Зачем ей так рисковать?

– Не знаю. – Дес рассеянно пожал плечами. – Это ты с ней тесно общался, вот и ответь.

Проигнорировав его подколку, Дарт принялся объяснять:

– Они следуют заранее оговоренному плану. Монке подчинился воле отца, чтобы постепенно вывести капитал и обеспечить себе безбедное существование после побега. Лина остановилась в Пьер-э-Метале, чтобы Монке, приезжая в город по делам, мог навещать ее тайно. А «Платья на пол!» как раз предоставляют эту анонимность. Даже если бы кто-то узнал о его визите, никто бы не посмотрел дальше простыней.

– Я что-то и сам дальше простыней не вижу. – Дес в замешательстве почесал нос.

– Монке встречается с Линой, чтобы отдать платежные бумаги, которые она переправляет Доу. Крупные суммы монетами не пошлешь, зато документы – легко. Она проболталась, что отправит письмо сегодня, но Плавучая почта не работает по ночам. Ее послания доставляют более надежным способом. Доу прячут вовсе не от Общины, в чем нас пытаются убедить, а потому что он – сокровищница. Вот где оседают деньги Монке. Сейчас Доу скрывается в каком-то южном городе. Если ответа ждать неделю, значит, он уехал недалеко. Это либо приграничный город вроде Лима, либо Делмар, куда переброшены самые быстрые суда.

Дарт закончил речь и выдохнул. Детектив в голове угомонился, и пульсирующая боль в висках отступила.

– Охренеть. – Дес присвистнул. – Ты меня почти убедил. Но ты видел ее слезы? Кажется, она боится Общину по-настоящему.

– Лина хорошая актриса, поэтому Монке и отправил тебя к ней. Она лжет намного искуснее, чем он. И это тоже часть плана.

Дес поднял руки, признав свое безоговорочное поражение, а Дарт медленно осел на землю, привалившись к стене. То ли на него резко нахлынула усталость, то ли виноградина, вставшая поперек горла с ужина в «Сан-Порте», перебродила и ударила в голову. Дарту было плевать, почему ноги больше не держат его.

– Эй, ты как? – Дес помог ему подняться и подставил плечо для опоры.

Так они добрались до автомобиля, забравшись в который Дарт смог, наконец, ненадолго расслабиться. Впереди ждала веселая ночка наедине с Тринадцатым, но он старался не думать об этом. Они ехали в молчании. Наверно, друг полагал, что Дарт задремал, однако спать было нельзя, иначе бы при пробуждении их ждал сюрприз в виде Тринадцатого. Он следил за дорогой из-под полуприкрытых век и больно щипал себя всякий раз, когда чувствовал, что проваливается в забытье. Он пытался договориться сам с собой, напоминая о пузырьке сонной одури, что хранился в левом кармане: «Протяни еще немного, – и получишь настоящий отдых».

Ему все-таки удалось продержаться, но силы покинули его, стоило ему переступить порог своего безлюдя. Карабкаясь по лестнице, Дарт пожалел, что отказался от помощи и отправил друга домой. Весомый аргумент «я справлюсь» иссякал с каждой преодоленной ступенькой. Дарт с облегчением выдохнул, когда завершил восхождение, и, опираясь на стену, добрел до спальни. Бо, следующего за ним по пятам, он предусмотрительно выпроводил из комнаты, поскольку боялся, что Тринадцатый может случайно навредить ему.

Замкнул дверь. Ключ спрятал в глубине шкафа. Теперь, чтобы выбраться из заточения, придется залезть внутрь, на что Тринадцатый вряд ли осмелится. С тех пор как приютская шайка закрыла его в шкафу на целую ночь, он с настороженностью относился к мебели с дверцами, что запирались на замки.

Управившись, Дарт разделся, рухнул на кровать и жадно приложился к пузырьку с сонной одурью. Один глоток, чтобы постепенно погрузиться в крепкий сон, второй – чтобы отключить сознание, третий – чтобы не пробуждаться как можно дольше.

Он закрыл глаза и медленно выдохнул, пытаясь успокоить частое сердцебиение. Но стало только хуже. В висках появилась тупая боль, словно голову сжали тиски. Он полежал так несколько минут, надеясь, что сонная одурь подействует. Бесполезно.

В тишине комнаты частности гулко дребезжали и звякали, будто бы нарочно мешая провалиться в дрему или издевательски хохоча противным, механическим смехом. Это действовало на нервы. Захотелось швырнуть в них чем-нибудь тяжелым, но под рукой не оказалось ничего, кроме пузырька сонной одури, который следовало поберечь.

Дарт сделал глоток. Потом, спустя время, еще. И еще. Потянувшись за склянкой в четвертый раз, он остановил себя. Слишком большая доза могла его убить, а он планировал очнуться завтра.

Неосознанно он потянулся к часам на шее и открыл их, позволив мелодии вырваться из недр заводного механизма. После того как Флори удалось успокоить Тринадцатого колыбельной, она решила, будто нашла к нему ключ. Поначалу Дарт тоже верил этому, а теперь знал, что дело вовсе не в мелодии. Ему нужна она. До нее он никогда не засыпал от ласковых прикосновений, не чувствовал себя таким спокойным и защищенным. Сейчас, когда ее не было рядом, навязчивая мелодия только раздражала, и Дарт боролся с желанием швырнуть часы в частности, чтобы заткнулись и те и другие.

Он снова был безвольным и слабым, а потому возвращался к мысли, что нужно спрятать осколок под подушкой. Он хотел встать и разбить что-нибудь, однако тело его не слушалось: сделалось ватным и неподъемным, будто бы растворилось в постели. Может, оно и к лучшему, думал Дарт, разглядывая складки балдахина, нависавшего над кроватью грозовым облаком. Раньше это казалось ему уютным, а сейчас давило и мешало дышать.

Чтобы отвлечься, он позволил себе подумать о Флори. Сперва странные обрывки мыслей сбили его с толку, однако позже он осознал, что с ним творится то, чего никогда прежде не случалось: все личности перемешались и, получив разрешение, заговорили наперебой. Находясь на границе сна и яви, он отчетливо различал их голоса в голове.

– Когда она злится, ее глаза меняют оттенок и темнеют: словно зеленый виноград становится диким, – подмечал художник.

– Помнится, у пруда с карпами она расстроилась, что не успела загадать желание, – рассуждал изобретатель. – Мне бы стоило смастерить устройство для ловли карпов, чтобы она могла загадать столько желаний, сколько захочет.

– Брось, с таким характером она исполнит свои желания сама, – усмехался охотник.

– Потому что у нее острый ум, – подчеркивал детектив.

– И волосы пахнут так пряно, словно посыпаны мускатным орехом, – невпопад добавлял повар.

Музыкант невнятно напевал строчку из старой песни, которая отныне напоминала ему о Флори.

– Она похожа на цветущий сад: глаза цвета молодой листвы, румянец, словно лепестки пионов коснулись ее щек, и россыпь веснушек, будто пыльца одуванчика попала на кожу… – изрекал писатель, упиваясь лиричной многословностью.

– Ее безрассудная смелость поражает, – перебивал его смельчак.

– Она такая красивая, что я не осмелился бы ее поцеловать, – говорил трус.

– Она такая красивая, что я не мог устоять, чтобы не поцеловать ее, – заявлял циркач.

– Хочу научить колокольчик звенеть ее смехом, чтобы носить его на шее, – мечтал безделушник.

– Я хочу ее, – без тени стыда признавался хмельной.

На несколько мгновений все голоса сконфуженно замолкали. Потом паузу прерывал кроткий голос Тринадцатого:

– Когда она рядом, засыпать не страшно…

И все они засыпали – медленно, мучительно, погружаясь на самое дно сознания, снова обретая целостность.

Дарт и вправду уснул. Когда до него донесся стук в дверь и лай Бо, он с трудом разлепил свинцовые веки. Во рту еще ощущался вяжущий привкус сонной одури.

Стук повторился, к нему добавилось дребезжание стекол. Кто-то настойчиво ломился в дом, и безлюдю это явно не нравилось.

Выругавшись, Дарт принялся в спешке одеваться. За окном только начинало рассветать. В сумраке комнаты он не нашел брошенный на полу костюм и полез в шкаф, вместе с одеждой выудив оттуда и ключ. На ходу натягивая штаны и рубашку, Дарт прислушивался к ощущениям: голова раскалывалась, словно после попойки, но ни мыслей об осколках, ни желания разбить зеркало у него не было. Уже хорошо. Приободренный, он ступил на лестницу – и вдруг застыл, увидев в окне синий мундир следящего.

Прятаться или притворяться, будто дома никого нет, было бессмысленно. Его уже заметили. Дарт нервно сглотнул, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться. Он сунул босые ноги в ботинки, нарочно медля под пристальным наблюдением следящего. Затем приструнил лающего Бо, щелкнул замками и распахнул дверь.

Следящих было двое. Один седой и кашляющий, другой пацан-переросток, шмыгающий носом. Тот, что старше, грозно спросил:

– Даэртон?

Язык во рту онемел, и Дарт ответил кивком.

– Придется пойти с нами, – выдавил седой и зашелся в приступе басовитого кашля.

– Можно узнать, в чем де…

Он не успел договорить, потому что второй следящий сделал резкий выпад вперед и со всей силы двинул его ногой в живот, чего Дарт никак не ожидал. Не устояв на ногах, которые и без того еле держали его, он рухнул через порог. Внутренности обожгло болью, из груди весь воздух вышибло. Прежде чем он успел прийти в себя, его схватили за ногу и потащили.

В дом следящие не заходили – и правильно делали. Рискни они переступить порог безлюдя с таким враждебным настроем, непременно пожалели бы об этом. Кажется, их предупредили, что придется иметь дело с лютеном, из-за чего они с опаской отнеслись к дому и не церемонились с самим Дартом. Рывком его подняли на ноги и тут же заломили руки, чтобы он не смог сопротивляться. Даже будь он свободен, не смог бы. Из-за сонной одури он стал заторможенным и отупевшим.

Его потащили к служебному автомобилю. Когда Дарта заталкивали внутрь, он увидел, что позади уже кто-то сидит. В этот момент его тоже заметили и бодро приветствовали голосом Деса:

– Доброе утро, дорогуша!

Дарт понял, что за его шутливым обращением скрывается дельный дружеский совет: ни в чем не признаваться и молчать, будто тебе отрезали язык.

Глава 6

Живой дом, мертвый дом

Флориана

Несчастье, настигшее Дом с эвкалиптом, заставило Ризердайна отложить все прочие дела и заняться последствиями, что угрожали репутации всех его безлюдей. Семья, оставшаяся без крыши над головой, получила внушительную денежную компенсацию и оплаченные апартаменты в лучшем пансионате на побережье. Другого он предложить не мог. Чтобы вырастить нового безлюдя, потребовалось бы длительное время. К тому же Ризердайн опасался, что нападки на безлюдей продолжатся, и не хотел рисковать. Он поступил честно и по-своему безрассудно. Спустя неделю вопрос был решен, но отголоски случившегося продолжали его беспокоить.

Все это стоило Ризердайну нескольких сорванных сделок, десятка тревожных писем от домовладельцев, а также последних запасов спокойствия. В один из рабочих вечеров, разбирая выписки из счетов в конторе, где они теперь обосновались, он сорвался на Илайн. Повод был глупым, и никто не ожидал, что ее слова вызовут такую реакцию.

– Мы должны что-то предпринять. Так не может продолжаться, – вздохнула она, нервно постукивая карандашом по столу.

– Спасибо, что говоришь очевидные вещи, – отозвался Ризердайн, не отрываясь от бумаг.

– Я их говорю, потому что ты не делаешь очевидных шагов.

– Делать очевидные вещи – заведомо проигрышная стратегия. – Он метнул в нее ледяной взгляд, но Илайн это не остановило:

– Не делать ничего – еще хуже.

Ризердайн швырнул бумаги на стол и, порывисто вскочив, вылетел в коридор. Дверь громко захлопнулась за ним, и они вдруг оказались в звенящей тишине кабинета.

– А что я такого сказала? – пробормотала Илайн и взглянула на Флори, будто искала у нее поддержки. Та лишь пожала плечами.

Рин, невозмутимо продолжая заполнять документы для портовых перевозок, вдруг спросил:

– Знаете, какая надпись встречает суда в главном порту Делмара?

– «Проваливайте отсюда»? – мрачно предположила Илайн, не расположенная решать его загадки.

Рин изобразил на лице слабое подобие улыбки и процитировал:

– Шторм невозможно усмирить, его можно только переждать.

После этого все трое склонились над бумагами и занялись каждый своим делом.

Улицы Делмара, всегда похожие на торговые ряды, в выходной день становились бурным потоком, несущимся сквозь нагромождение лотков, палаток и тележек. Попав в эпицентр галдящей толпы, Флори окончательно убедилась, что не стоило отправляться на рынок в такое время. Ей пришлось взять Илайн за руку, чтобы не потеряться, но рвущиеся к прилавкам покупатели и настойчивые продавцы так и норовили пролезть между ними. Торговая улица тянулась дальше, а они повернули налево, в тихий проулок, образованный тыльными фасадами зданий.

– Этот город с ума меня сведет, – проворчала Илайн, обмахиваясь руками.

Флори любопытно оглядела место, куда они забрели. Вряд ли в таком закутке кто-нибудь додумается открыть лавку, а если и додумается – то быстро прогорит. Покатые крыши домов почти смыкались над узкой дорогой, создавая тень. У стен выстроились мусорные баки, один из них гремел и ходил ходуном. Кто-то упорно копошился в отбросах. Она подумала о котах и крысах, однако внезапно из горы объедков вынырнула грязная взлохмаченная голова – человеческая! Флори пораженно ахнула и отпрянула, когда поняла, что перед ней ребенок. Чумазое лицо и спутанные волосы не позволяли сразу определить, мальчик это или девочка. Илайн не то что не испугалась, но даже не удивилась и без колебаний сказала:

– Привет, милая. Вылезай оттуда, получишь монетку.

– Сначала покажи.

Малышка внимательно проследила, как рука нырнула в карман и вытащила обещанную деньгу. Убедившись, что ее не обманывают, она ловко выбралась из бака и, схватив подаяние, бросилась наутек. Илайн не пыталась ее остановить или догнать.

– Боится, что ее схватят, – вздохнула она.

– Разве в приюте хуже, чем на улице?

– Беспризорников ловят не с благими намерениями. И отводят их вовсе не в приюты.

Илайн одарила Флори все тем же скептическим взглядом, который не исчез даже после их примирения.

– У вас что, нет удильщиков?

Флори не слышала о них ни в одном из городов, где жила. И если беззаботная жизнь в Лиме могла оберегать ее от неприглядной действительности, то в Пьер-э-Метале она наверняка узнала бы об этом.

Илайн решительно зашагала вниз, и Флори последовала за ней. Дома здесь стояли так тесно друг к другу, что сливались в одну сплошную каменную гряду.

– Эти твари ловят беспризорных и продают как дешевую рабочую силу: в порты, на поля и фермы, на ткацкие фабрики и к безлюдям. Риз несколько лет добивался, чтобы в Делмаре запретили назначать лютенами детей. Так удильщики стали вывозить их в другие города. – Илайн завершила рассказ каким-то неизвестным словом, которое, вероятно, было местным ругательством.

Сквозной проулок вывел их в другой квартал – просторный и людный. Делмар снова надел маску богатого, пышущего жизнью города, но теперь весь его лоск казался обманом.

– Нужно переждать самое пекло. Пойдем-ка, – неожиданно заявила Илайн и, схватив Флори за руку, потащила к пестрой двери, где белой краской неаккуратно и неразборчиво написали название. За ней скрывалось шумное заведение, где наперебой звучали голоса, музыка и звон посуды.

Флори не стала возражать и напоминать, что они отправились в город по делам: Илайн собиралась заглянуть в лавку за химикатами, а она напросилась с ней, надеясь обзавестись удобной одеждой для работы. После ситуации с пузырьком микстуры домтер держалась дружелюбно, словно пыталась загладить вину.

– Здесь делают лучшие островные напитки. Вкуснее даже там не найдешь! – заверила Илайн и села, закинув длинные ноги на соседний стул. Флори досталось место напротив.

– Значит, ты – островитянка?

Уголки ее губ дрогнули.

– Да, я родилась и выросла на Ислу. Его относят к Делмару, но это словно другой мир. Вспоминая о нем, я иногда думаю, будто его вообще не существует.

– А твоя семья? Осталась на острове?

Тут настроение домтер переменилось. Она спустила ноги со стула и сцепила руки на груди, будто бы закрылась от неприятного разговора. Флори поздно спохватилась, что не стоило спрашивать такие личные вещи. Илайн имела полное право промолчать, но, в задумчивости покусав губу, все же ответила:

– У меня слишком большая семья, чтобы возить их с собой в дорожном чемоданчике, – голос ее стал ниже и тише. Флори пришлось склониться над столом, чтобы разобрать слова. – Нас в семье так много, что можно не поместиться. Собственно говоря, вот она я. Не поместилась.

Илайн развела руки в стороны, точно была фокусником, провернувшим обманный трюк. Но как бы она ни пыталась скрыть все за шуткой и игрой, в ее словах чувствовалась горечь. Флори уже пожалела, что завела эту тему. Могла бы спросить что-нибудь о безлюдях и работе или невзначай напомнить о вещевых лавках, которые они планировали посетить.

Их спасла стаканщица – пышная румяная женщина в белом чепце. Ее появление будто бы стерло неловкое молчание, и когда она ушла, Илайн вернулась к разго- вору:

– Местные зовут остров Осколком. Когда-то он был частью столицы, но после землетрясения часть суши откололась, и появился наш Ислу. – Она замолчала и выразительно посмотрела на Флори. Неизвестно, что Илайн прочитала на ее лице, но продолжила такими словами: – Я это тебе говорю, чтобы ты понимала, из какой дыры я родом. Пока материковый Делмар процветал, Ислу беднел и голодал. На такой земле почти ничего не растет. Торговлей на острове тоже не заработаешь. Ты либо пашешь на плантациях табака, не разгибая спины; либо добываешь вулканический туф; либо чинишь столичные суда. Больше там делать нечего. В общем, выжить на Ислу могут лишь мужчины. Ну а женщинам остается надеяться на трудолюбивого мужа и рожать сыновей. Чем больше в семье работающих рук, тем она богаче. Моей матери повезло родить после меня пятерых мальчиков. Думаю, в будущем она станет обеспеченной женщиной. Ну а я, чтобы не тащить благосостояние родных ко дну, при первой же возможности уехала.

– Откололась от семьи?

– Да, стала нищим островом. – Илайн усмехнулась, но уже не так весело, как прежде. – Думала, что в столице с работой попроще, даже для тех, кто ничего не умеет. Три года перебивалась случайными заработками, пока не встретила Риза. Он в свои двадцать уже мог похвастать хорошим образованием, амбициозной целью и парой безлюдей, приносящих доход. А я работала стаканщицей в таверне и была тупа как пробка.

Флори впервые слышала, чтобы Илайн говорила о себе столь нелицеприятные вещи. Образ самовлюбленной девицы стремительно таял, а какая-то другая – ранимая, искренняя, но сильная духом Илайн проявлялась все отчетливее.

– Как вы познакомились с Ризом?

– Да глупая история… – Илайн рассеянно поковыряла ногтем щербинку на деревянной столешнице. – Я подкармливала бродячих собак, и он, как оказалось, тоже. Однажды я его поймала с поличным и сказала, чтобы он нашел себе других подопечных, в соседнем квартале, например. Вот так и познакомились. Он тогда ничего не сказал и больше в нашем заведении не появлялся. А потом несколько недель спустя нашел меня, чтобы предложить работу. Вижу, говорит, у вас отлично получается дрессировать. Конечно! У меня пять младших братьев, и за всеми я приглядывала. Разве есть кто-то более подходящий на эту должность?

– Дрессировщица безлюдей, – догадалась Фло.

– Домтер, – она произнесла это с такой нежностью, словно ничего дороже в жизни не имела. Возможно, так оно и было.

Их прервала стаканщица, вернувшаяся с подносом. Пряный горячий аромат обжег нос, когда перед Флори поставили кружку. Сливочный напиток, щедро сдобренный пряностями, заставил позабыть обо всем.

– Островные зовут это молочным гейзером, – сказала Илайн, осторожно сдувая пенку, чтобы сделать глоток.

Нарушить ее идиллию не смог даже разносчик газет, который ввалился с улицы и тут же посеял хаос вокруг. Его короткие волосы стояли дыбом, глаза смешно таращились, а щеки раздувались, как каминные меха.

– Свежие новости! – горланил он, размахивая свернутой в рулон газетой. – Продовольствие дорожает! Читайте распоряжение градоначальника! А также рецепты будущего: суп из подошвы и лепешки из картофельных очистков. Колонка оракула с советами, как защитить дом от голода, и многое другое в новом выпуске «Делмар-Информер».

Посетители заговорили наперебой и, судя по фразам, доносящимся с разных сторон, их беспокоили вовсе не рецепты и советы оракула.

– А в чем дело? Западники опять зерно зажали? – спросила стаканщица, застыв между столами со стопкой грязных тарелок.

– Да читал я ваши новости, – пробасил амбал у винной стойки. – Ризердайн Уолтон закрыл фермы.

Волна возмущения прокатилась по залу.

– Нажрался, поди? – прогнусавил сидящий за соседним столом мужик и брезгливо сплюнул на пол.

– Да все они хороши, засади им в спину гарпун!

Люди кричали и кричали, сыпали ругательствами и кляли местных богачей, попутно успевая доставать из карманов монеты, чтобы купить газетенку.

Флори взглянула на Илайн и поразилась, каким суровым сделалось ее лицо. Казалось, она собирается с силами, чтобы устроить взбучку каждому, кто хоть словом обмолвился о Ризердайне. Желающих приобрести свежий выпуск «Делмар-Информер» было много, и всклокоченный паренек метался от одного стола к другому. Илайн молча наблюдала за суетой, откинувшись на спинку стула, как будто хотела сказать: «Это не моя забота». Когда разносчик газет подскочил к их столу, ожидая получить очередную монету, она лишь смерила его презрительным взглядом.

– Газеты для глупцов, – во всеуслышание заявила Илайн.

– Кто это там умничает? – пробасил амбал и угрожающе вытянулся в полный рост, скользя взглядом над головами посетителей, пока не нашел Илайн. Ее сложно было не заметить, тем более когда она жаждала привлечь внимание.

В тот момент Флори поняла, что скрывалось за напускным спокойствием Илайн. Как хищница, она выжидала подходящего момента, чтобы напасть. Ее глаза вспыхнули недобрым блеском. Точно передразнивая амбала, она так же медленно и неуклюже поднялась из-за стола:

– Специально для вас повторю.

Флори хотела ее остановить, но Илайн уже не слышала предостережений, а вскочила на стул и, оказавшись у всех на виду, продолжила представление.

– Спешу сообщить свежую новость: «Делмар-Информер» пишет чушь! А те, кто в нее верят, несусветные тупицы! – Гул голосов нарастал, но Илайн могла перекричать их все: – Да будет вам известно, Ризердайн Уолтон не закрывал фермы. Их отравили.

По залу прокатился нарастающий ропот. Сплетники не торопились принимать ее слова на веру, но желали поскорее обсудить новую версию произошедшего.

Флори поспешно отсчитала монеты за напитки, готовясь к тому, что покидать заведение им придется стремительно и не прощаясь.

– И теперь, – продолжала Илайн с театральным пафосом, – можете спросить у газетного оракула, до каких пор Лэрду будут сходить с рук его грязные дела.

Она собиралась сказать что-то еще, но Флори уже стащила ее со стула. Представление зашло слишком далеко.

– Что ты мелешь, пустословка? Давно по губам не получала? – пробасил амбал и сделал пару предупреждающих шагов в их сторону.

– Не трогайте ее, – вступился почтенный господин с сединой в волосах. Поймав на себе суровый взгляд амбала, он сразу сник и примкнул к нему в союзники: – Какой спрос со вздорной бабы?

В ответ оба получили от Илайн неприличный жест, который она изобразила свободной рукой. За вторую Флори тянула ее к дверям, мечтая поскорее скрыться. Повезло, что никто не пошел следом, и они, завернув за угол, остановились, чтобы перевести дух.

– Ты что натворила? – выпалила Флори. – Отравленные фермы, махинации власти… С ума сошла?

– Эти засранцы и мизинца его не стоят, а еще рты разевают! – Илайн гневно выпрямилась, поправляя одежду.

– Ты поступила необдуманно.

– Риз несколько лет потратил на то, чтобы заслужить доброе имя. И я не позволю каким-то пьянчугам говорить о нем гадости, – сквозь зубы процедила Илайн. – Не ты была рядом с ним, когда он создавал все это, и не тебе учить меня, как я должна защищать нашу работу!

Флори ничего не ответила, только обняла ее за плечи, как утешала младшую сестру. На мгновение показалось, что Илайн смягчилась и поддалась, но строптивый нрав возобладал, и она отпрянула, сконфуженно пробормотав:

– Ладно, забудь.

Они молча двинулись к торговым рядам, делая вид, что ничего не случилось. За пару часов скитаний в лабиринтах палаток и павильонов им удалось отвлечься.

– Это все несерьезно, – заявила Илайн, разглядывая в витринах легкие платья из поплина и юбки в рюшах. – Профессионалам нужна форма. Нечто уникальное, чтобы любому сразу было понятно, что перед ним – специалист. Одежда должна рассказывать, кто ты.

– Как твой комбинезон?

– Именно. Так что отведу-ка я тебя в ателье, чтобы тебе пошили подобающую форму. Но! – Илайн многозначительно подняла указательный палец. – Даже не надейся, что я позволю тебе носить комбинезон.

Когда она говорила про ателье, Флори вообразила простенькое помещение, где швея, манекен и ширма для примерки сражаются за каждый клочок пространства. Именно такой и была швейная лавка, принадлежавшая ее матери в Лиме. Воспоминания о крохотной комнате, полной тканей и разноцветных катушек с нитками, по которым маленькую Офелию учили различать цвета и считать, казались далекими и будто бы из чужой жизни.

Столичное ателье было лишено всякого уюта, поражая неуместной помпезностью просторного зала со сводчатыми потолками и колоннами. Ширмы здесь стояли в ряд, напротив с бойким стрекотом работал швейный цех, а пространство между ними занимали столы, где возлежали пухлые рулоны ткани. К ним-то первым делом и направилась Илайн, ища нечто особенное.

– Лучше выбирать одежду зеленого оттенка. Он притупляет агрессию безлюдей. Безопасность домографу не помешает, ведь так?

– Не видела, чтобы Риз ходил в зеленых костюмах, – пробормотала Флори. Не то что она ожидала обмана, но версия с успокаивающим цветом звучала издевательски.

Лицо Илайн при этом оставалось серьезным и сосредоточенным: ни единого намека на ухмылку.

– Он исключительный домограф и может делать в безлюде что угодно, хоть отбивать чечетку. То, как он чувствует безлюдей, это… природный дар. А мы с тобой просто зубрилы. – Она легонько толкнула ее бедром и подмигнула.

Флори отыскала среди пестрых тканей однотонный отрез бледного зеленовато-серого цвета, чтобы показать Илайн:

– Знаешь, как зовется у нас этот оттенок? Лягушка в обмороке.

– Да ладно, – неверяще хмыкнула Илайн. – Стесняюсь спросить, кому пришло в голову это проверять.

– А вот, гляди, цвет влюбленной жабы.

– Святые жабры! У вас что, культ квакающих?

Флори хихикнула. Удивление всезнайки Илайн ее забавляло.

– В Пьер-э-Метале даже рынок жабий.

– Дай-ка угадаю, – в задумчивости сказала она, постукивая пальцем по губам. – Потому что продавщицы там – жадные ведьмы в бородавках?

– Нет. Там и вправду продают жаб.

– Быть такого не может! – Илайн фыркнула, подозревая, что ее пытаются обмануть.

– В Пьер-э-Метале много полей, садов и плантаций. Жаб покупают, чтобы избавиться от вредителей.

Флори не только знала сей факт, но и воочию наблюдала, как все устроено: на пятачке земли за главной рыночной площадью выстраивали баррикады из деревянных ящиков, где держали живой товар, а сами лоточники носили суконные прихватки, чтобы не касаться жаб голыми руками.

– Болото этот ваш Пьер-э-Металь, – подытожила Илайн.

Ткань была выбрана, и Флори загнали за ширму, чтобы снять мерки. Даже жетон домографа подвергся замерам, поскольку Илайн пришло в голову сделать на жилете специальный кармашек, чтобы носить жетон на манер карманных часов. В тот миг, когда Илайн скрупулезно объясняла швее, как должно выглядеть готовое изделие, Флори подумала о том, что они с домтер и впрямь могли бы подружиться. Обстоятельства вынудили проводить вместе больше времени и терпеть общество друг друга, а инцидент с «Делмар-Информер» сплотил их.

Когда они вышли из ателье, уже вечерело. Жара начала слабеть, уступая свежему ветру с побережья. Воздух был сладок и свеж, как стакан холодного лимонада. Они неспешно прогулялись по широкой улице, разглядывая вывески и витрины, а потом снова нырнули в извилистый проулок, где скрывалась москательная лавка. Дверь ее была открыта, выпуская наружу едкий запах химикатов, и Флори невольно зажала нос рукой.

– Стой здесь, – сжалилась Илайн. – Чтобы новая одежда не провоняла.

Флори осталась дожидаться ее под аркой, ведущей на задворки, откуда тянуло сквозняком. Свертки и коробки с покупками, перевязанные бечевкой, она пристроила на каменном выступе, а сама устало прислонилась к прохладной стене. После серости Пьер-э-Металя архитектура столицы казалась слишком пестрой и вычурной, от нее рябило в глазах. Флори с тоской подумала о сдержанном облике Голодного дома, и в этот миг кто-то набросился на нее сзади. Крепкие руки обхватили ее и потащили в глубину арки. Флори не успела даже вскрикнуть, потная ладонь зажала ей рот. Нападавших она не видела, но быстро поняла, что их двое. Один прижал ее лицом к стене, другой пригрозил ножом, чтобы она даже не думала вырываться. А Флори не могла не то что пошевелиться, но даже вздохнуть, – с такой силой ее впечатали в холодный камень. Вначале она приняла атаковавших ее мужчин за уличных грабителей и пришла в ужас от мысли, что откупиться ей нечем: ни монет, ни дорогих украшений. Однако их не интересовала нажива.

– Будь так любезна, пташка, передай-ка своему домографу послание, – прорычал тот, что был вооружен. Острие ножа заскользило по ее виску, очертило изгиб уха, прошло вниз и остановилось у шеи, прямо на пульсирующей вене.

– Все, что от нас пытаются скрыть, мы забираем сами, – прохрипел второй. – Запомнила?

С трудом она смогла кивнуть.

– Вот умничка. А теперь лети, пташка.

Ее швырнули на землю, и она упала ничком, ладонями напоровшись на что-то острое. Нападавшие исчезли, словно призраки, – беззвучно растворились в пространстве, оставив после себя только страх и холод. Дрожа всем телом, она попыталась встать, но разбитые колени отказывались разгибаться. Такой ее и нашла Илайн.

– Святые жабры! – Она бросилась на помощь. – Ты цела?

Флори хотела ответить, но горло душили едва сдерживаемые слезы.

Она смутно помнила, как они добрались до дома Ризердайна. Дверь отворил Саймон и тут же разохался, закружил вокруг, наводя лишнюю суету, ничем особо не помогая. Илайн отослала его, чтоб позвал Риза, а сама, усадив Флори в гостиной, сбегала за йодом и бинтом. Обработать ссадины она не успела, потому что в комнату ворвались двое домографов – один испуганнее другого. Неизвестно, что сказал им Саймон и какую жуткую картину они успели представить. Обнаружив Флориану живой и целехонькой (сбитые колени спрятались под юбкой, а порез на ладони вряд ли можно было причислить к серьезной ране), они застыли в дверном проеме.

– На нее напали, – сказала Илайн. По пути ей удалось вызнать то немногое, что запомнила Флори. – И передали послание.

Все, что от нас пытаются скрыть, мы забираем сами.

Домографы повторили это друг за другом, точно каждый хотел попробовать слова на вкус. Горькие. Острые. Вяжущие.

– Нужно сегодня же отправить первого безлюдя, – подытожил Рин.

– Что-то здесь не так. – Ризердайн зажмурился и устало потер виски. – Не могли же они узнать о наших планах.

– Это я во всем виновата, – неожиданно вмешалась Илайн, и все взгляды обратились на нее. Она растерянно покрутила в руках склянку с йодом. – Сегодня в одной забегаловке… обсуждали новости и хаяли Риза за повышение цен на продовольствие. Я… просто не смогла промолчать.

На мгновение в комнате зависла тишина, нарушаемая лишь звоном посуды, доносящимся из кухни. Кажется, Саймон заваривал чай или прятал все хрупкие вещи подальше, предчувствуя назревающую бурю. Второе было бы намного разумнее.

– И что ты сказала? – спросил Ризердайн, мрачнея.

– Что это Лэрд отравил фермы.

– Вы же дали слово, – растерянно пробормотал он и замолк, когда Рин предупреждающе коснулся его плеча.

Они и без того были ослаблены, им стоило держаться вместе, сообща, а не размениваться на ссоры. Флори прочитала это в одном жесте, однако вряд ли остальные смогли понять его.

– Он распускает слухи. Порочит твое имя.

– Пусть, – небрежно ответил Ризердайн. – Я не буду ему уподобляться.

– Ты больше не имеешь права молчать! – выпалила Илайн, гневный румянец залил ее бледное лицо. – Это не только твое дело. На тебя работают десятки людей. Они не должны страдать из-за твоего благородства.

Ризердайн шумно выдохнул и покачал головой.

– Я молчу, чтобы не привлекать внимания к моему конфликту с Лэрдом.

– Разочарую тебя, но все только об этом и судачат, – фыркнула Илайн и сложила руки на груди.

– Им известна малая часть того, что происходит. Я не могу показать, насколько слаб. Если они узнают, то нападут всей стаей. Каждый, кто когда-либо пытался мне навредить, кто ждал момента, кто хотел урвать долю. Они объединятся и растащат безлюдей на куски. Этого ты хочешь?

– Я просто пытаюсь защитить тебя. Твое дело. Наших безлюдей. – Илайн вложила в эти слова всю нежность, на которую была способна. Никогда прежде ее голос не звучал столь мягко, почти умоляюще.

Ризердайн остался холоден и непреклонен.

– Нам всем нужно успокоиться, – попыталась вмешаться Флори, но ее, конечно, никто не услышал.

Казалось, эти двое вообще забыли о существовании остальных и растворились в споре, испепеляя друг друга взглядами.

– Ты не должен бездействовать! – продолжала Илайн, разозленная его молчанием. – А если у тебя в штанах чего-то не хватает, чтобы дать отпор Лэрду, так это твои проблемы!

Рин предупреждающе кашлянул, но было поздно.

– Ты права. Теперь это только мои проблемы. – В глазах Ризердайна появилось нечто пугающее, неестественное. Как будто бушующее море вдруг заледенело. – Потому что ты уволена.

– Что? – едва смогла выдохнуть Илайн.

– Ты оглохла? – тихо, почти шепотом проговорил он. – Я сказал, что ты уволена.

– Нет.

– Прости? – Он удивленно изогнул бровь.

– Ты не можешь выгнать меня. Не сейчас, когда тебе нужна поддержка.

– У меня есть помощники.

– Эти двое из Пьер-э-Металя? Им ты доверяешься больше, чем мне?

Она говорила так, точно их здесь не было. Флори и Рин невольно переглянулись, дабы убедиться, что еще распознаются человеческим зрением.

– Может, ты забыл, но это я нашла тебя избитого на стройке. Я позаботилась о тебе. Я разыграла сценку с разъяренным безлюдем, чтобы объяснить твои синяки.

Флори вспомнила их первую встречу с Ризердайном, когда приняла его свежие ушибы за последствия борьбы с безлюдем. Что ж, Илайн отлично справилась с представлением, чего нельзя было сказать об ее умении хранить секреты.

Ризердайн опешил. Его челюсть сжалась от напряжения, кожа на острых скулах натянулась, и казалось, что они вот-вот прорвут ее – как металлическое перо рвет тонкую бумагу. Достаточно одного неосторожного движения.

– Пожалуйста, остановись, – хрипло выдохнул он.

– Ты молчишь, потому что боишься показаться слабым, и Лэрд это знает. Он будет бить до тех пор, пока тебя не прикончит. А потом заберет то, что останется от твоего дела. Вот как поступают с теми, кто избегает драк.

– Хватит! Прекрати! – не выдержал он.

Флори метнулась к Илайн, чтобы уберечь ее от большей глупости. То же самое, кажется, попытался сделать Рин, схватив Ризердайна под локоть. Они опоздали и не смогли предотвратить неизбежное.

– Что ты пытаешься скрыть, Ри? Все давно наслышаны о том, как тебе в глотку затолкали ржавый ключ! – бросила Илайн сгоряча и тут же закрыла рот ладонью, словно это могло вернуть сказанное обратно.

Ризердайн отшатнулся, будто от пощечины. Он был поражен, растерян и унижен. Осознав, что натворила, Илайн с ужасом уставилась на него.

– Прочь из моего дома, – сказал он тихо, будто бы стыдясь своих слов.

Возникшее молчание – тяжелое, гнетущее, – поглотило их. Спустя минуту внутренней борьбы Илайн развернулась, чтобы уйти. Флори хотела последовать за ней, но та не позволила.

– Будь здесь. И не позволь ему разрушить то, что осталось. – Илайн бегло коснулась ее руки и выскользнула из гостиной.

Они слышали, как затихают ее шаги; слышали ее голос, когда она попрощалась с Саймоном; слышали, как за ней закрылась дверь, – и с этим звуком что-то оборвалось: внутри Флорианы, между Ризом и Илайн, в самом доме.

– Мы едем в порт. Отправим безлюдя сегодня же, – сказал Ризердайн. Он весь дрожал, точно его прошиб лихорадочный озноб.

– Это может быть ловушкой, – попыталась отговорить Флори, а он даже слушать не стал. Вихрем промчался мимо и взлетел по лестнице.

– Вам лучше остаться, – вместо него ответил Рин.

Она не стала перечить, внезапно ощутив невероятную усталость. Тело заныло, напомнив о каждом ушибе и ссадине. Флори опустилась в кресло и отвернулась к камину. В топке не осталось ничего, даже золы.

Чуть погодя, проводив домографов, к ней присоединился Саймон: уселся напротив и помог забинтовать руку. Раны Флори уже обработала сама, не рассчитывая на чье-то участие. Она вспомнила, как после падения в Паучьем доме ее уложили на мягкие перины; как хлопотала над ней сестра, как Дарт осторожно касался ее, поправляя одеяло, думая, что она спит. А Флори лежала неподвижно, едва дыша, и боялась, что он уйдет, если заметит, что она очнулась. Но сейчас их не было рядом, и никто не мог ее утешить.

Всю ночь Флори ждала, когда домографы вернутся из порта, о чем пожалела наутро. Голова казалась чугунной, в глаза – будто песка насыпали. Она поморщилась и села в постели.

Комнату заливал яркий солнечный свет, на стенах танцевали силуэты деревьев. Прежде она не заставала здесь театр теней, поскольку не имела обыкновения спать до полудня. Флори позволила себе неспешно собраться: надела новые вещи, уложила волосы, постояла перед зеркалом, привыкая к измененному облику. Потом вспомнила про вчерашнее платье, что следовало отправить в стирку, и принялась освобождать карманы. Мятные пастилки, которыми угощал Флинн, четвертинки монет, клочок бумаги из ателье… – среди этой мелочи не хватало единственной ценной вещи. Ее именной жетон исчез.

Она обыскала всю комнату: заглянула в шкаф, перетрясла постель, обшарила пол, заглянула под кровать и даже ванную осмотрела. Может, обронила где? Или забыла в ателье? Нет, вряд ли. Она бы заметила это. Значит… жетон украли, когда напали на нее.

Флори выскочила из комнаты и бросилась к двери, ведущей в спальню Рина. Постучала раз, другой, потом не выдержала – ворвалась внутрь, но никого не застала. Конечно, кто же засиживается в спальне до обеда? Гневя себя за глупость, Флори спустилась на первый этаж. В гостиной никого. Столовая и кухня пусты. Неужели домографы еще не вернулись? Она позвала Ризердайна, затем остальных. Никто не ответил, словно целый дом вымер.

Обнаружив на кухне дверь на задний дворик, она выглянула на улицу, где Саймон, насвистывая, чистил рыбу к обеду. Поблескивая чешуей, застрявшей в усах, он сказал, что Ризердайн в кабинете наверху, а дальше Флори не дослушала, поскольку спешила поделиться важной новостью.

Дом отражал всю одержимость Риза работой, а потому кабинеты занимали большую часть его пространства. Флори проверила три из них, но все оказались пусты. Она уже собиралась спуститься, когда заметила в конце коридора пятно света. Проверила – и не ошиблась. За поворотом скрывалась лестница, ведущая на крышу. Поднявшись, Флори оказалась в закутке, образовавшемся между пролетом ступеней и дверью из темного дерева. Сложно было придумать более уединенное место для работы.

Преисполненная нетерпения, Флори позабыла о приличиях и, не стучась, распахнула дверь в просторную комнату с треугольным потолком, нависающим над странным интерьером. Книжный стеллаж у стены набит разными пузырьками и склянками, будто из лаборатории. Солнечный свет из окошка-люкарны озаряет широкий стол, заваленный заметками и чертежами, рядом с ним стоит ванна на гнутых ножках в форме львиных лап, а в ней – Ризердайн: голова запрокинута, глаза закрыты, острые плечи торчат над водой. Неподвижный, бледный и будто бы не живой. От этой безумной мысли по коже Флори побежали мурашки. Она уже хотела броситься на помощь, когда дверь за ее спиной захлопнулась, и Ризердайн, вздрогнув, повернулся на звук. Прежде чем их взгляды успели встретиться, Флори ринулась прочь, но неожиданно натолкнулась на преграду и ушибла плечо. Дверь была заперта.

– Это все безлюдь, – с нервным смешком сообщил Ризердайн. – Просто шутка. Подождите немного, он откроет, когда ему надоест.

– Шутка? – возмущенно фыркнула Флори, не находя ничего смешного в этой жутко нелепой ситуации. Она ведь и впрямь испугалась, что с Ризердайном что-то случилось. А он, подражая своему безлюдю, насмехался над ней.

– Согласен, с чувством юмора у него беда.

Не собираясь задерживаться здесь, Флори с усилием подергала ручку еще раз, признала невозможность выбраться из ловушки и сникла.

– Если постоите, не оборачиваясь, я помогу, – голос Ризердайна звучал мягко и, должно быть, успокаивающе, однако на нее подействовал как раздражитель.

Она слышала плеск воды и мягкий шорох ткани, постепенно осознавая всю неловкость своего положения, а потом напряглась, почувствовав приближение Ризердайна. Он нервно кашлянул, дав знак, что ей можно поворачиваться. Осторожно, точно ожидая подвоха, Флори оглянулась через плечо; приметив на нем рубашку и брюки, она облегченно выдохнула, хотя продолжала сгорать от стыда. Если бы к ее щекам поднесли свечу, фитиль тут же бы вспыхнул. На лице Ризердайна тоже появилась краска – два красных пятна на скулах. Смущенным он не выглядел, так что, скорее, это был румянец от горячей воды в ванне. Откуда только она здесь взялась…

По милости безлюдя они оказались заперты, что вынудило их завести разговор.

– Извините, что без стука. – Флори задумчиво осмотрела комнату, словно искала возможность сбежать отсюда иным способом. – Я думала, это кабинет.

– Так и есть.

– С ванной?

– И письменным столом. – Действительно! – Что вас смутило?

– Ваш вид.

– Я уже одет, а вы все стесняетесь.

Она так растерялась от его замечания, что позабыла, для чего пришла.

– Вы ворвались так, будто хотели сказать что-то срочное, – напомнил Ризердайн и вопрошающе поднял брови.

– У меня украли жетон. Вчера, когда напали.

Он вздохнул, устало смежил веки, словно собираясь сказать: «Как же мне все надоело». Фраза идеально подходила случаю, но так и не прозвучала. Вместо этого он проговорил:

– Нужно предупредить Рина, чтобы охрана его конторы была начеку. Я пошлю письмо немедленно.

В растерянности она захлопала глазами, будто только что проснулась. От внезапного осознания внутри нее будто что-то треснуло.

Ризердайн заметил, как она взволнована, и поспешил объясниться:

– Утром мы отправили в Пьер-э-Металь первого безлюдя. Рин вынужден вернуться, чтобы подготовить место для остальных.

– Но…

Флори так и замолкла, не договорив. Клубок из мыслей в голове и клубок из чувств в груди не давали рассуждать здраво. Она не имела права упрекать Рина. Он все делал правильно: помогал товарищу, спасал безлюдя, возвращался домой. А Флори снова оказалась одна в незнакомом городе. Ее будто бы лишили опоры, выбили из-под ног лестницу.

– Флориана? – окликнул ее встревоженный голос. – Вам плохо?

Она застыла, не зная, что сказать: ложь будет слишком очевидной, а правда потребует дальнейших откровений, на которые она не способна. Ризердайн протянул ей руку, точно предлагая помощь, но Флори отпрянула, и прикосновения не случилось. Он изобразил кривую улыбку, чтобы не выглядеть обиженным.

И тут замки на двери щелкнули. Возможно, безлюдь решил, что два потерянных и одиноких человека – слишком много для такой маленькой комнаты.

Глава 7

Отчий дом

Дарт

Лина была мертва. Дарту пришлось повторить это несколько раз, чтобы по-настоящему осмыслить произошедшее. Утром ее нашли в Пурпурной комнате: задушенную в постели, с застывшим на руках воском, натекшим от догоревших за ночь свечей. Место и обстоятельства убийства были описаны следящим столь подробно, что Дарта замутило.

Кандалы на запястьях тянули вниз, и когда он попытался выпрямиться, то чуть не сверзился со скамьи, привинченной к полу. Напротив него за аскетичным столом, закрепленным тем же бесхитростным способом, сидел следящий с рыхлым обескровленным лицом, напоминавшим вареный картофель, какой в дешевых тавернах подавали к выпивке. Дарт старался на него не смотреть, борясь с приступом тошноты. На вопросы отвечал через силу, благо ему достаточно было говорить «да» или «нет».

– Ранее задерживался?

– Да.

– Судим?

– Нет.

– Состоишь на службе лютеном?

– Да.

– Значит, фамилии у тебя нет?

– Нет.

– Что «нет»? Фамилии нет?

– Да.

Следящий раздраженно рыкнул и сжал кулаки, обтянутые серой кожей и оттого похожие на булыжники. Дарт понимал, что, если продолжит в том же духе, ему наверняка влетит этим самым булыжником по ребрам. По лицу следящие не били.

Покончив с формальными вопросами, синий мундир приступил к разбирательству самого дела, и жонглирование односложными ответами продолжилось.

– Был вечером в «Сан-Порте»?

– Да.

– Попал туда по приглашению Гленна?

– Да.

– С тобой был друг, Десмонд Говард, он же Гленн-младший?

Бессмысленно было отрицать очевидное, поэтому:

– Да.

– И в клубе «Платья на пол!» были вместе?

– Да.

– Тамошняя дежурная утверждает, что в комнату убитой вы пошли вдвоем.

Ну, раз так ему доложили, то:

– Да.

– И долго вы там пробыли?

Простые вопросы закончились, и Дарту пришлось приложить усилия, чтобы ответить:

– Мы не засекали время.

– Хотя бы примерно, – раздраженно сказал следящий. – Пять минут? Десять?

Дарт посмотрел на него с легким недоумением и криво усмехнулся:

– Вы нас как-то недооцениваете, капитан.

Он не мог объяснить, зачем это сказал. Так необдуманно и дерзко шутил только хмельной. Дарт напрягся, поняв, что странные метаморфозы его силы продолжают преподносить сюрпризы. Не хватало только, чтобы посреди допроса в нем проснулась личность, которая доставляла кучу проблем и все портила. В любом случае лучше прикусить язык и не дерзить, о чем ему и намекнул следящий:

– Еще одна подобная выходка – и будешь веселиться за решеткой, понял?

Дарт кивнул и был вынужден подобрать более подходящий ответ.

– Около часа.

– Вышибала не видел, чтобы вы покидали клуб.

– Мы… воспользовались черным ходом.

– Спешили покинуть место преступления?

– Мы никого не убивали.

– Может, не хотели убивать? – пожал плечами следящий. – Нередко убийства случаются по неосторожности. Особенно в стенах борделя.

Он озвучил это так просто и небрежно, словно речь шла о прогнозе погоды: «В течение дня в Пьер-э-Метале солнечно. Ветер юго-западный. В борделях – жарко, облачно, возможны убийства». Дарта передернуло.

– Мы ее не убивали, – повторил он, стараясь вложить в голос как можно больше твердости. – Когда уходили, она была жива и собиралась отправлять письмо. Вы нашли его в комнате?

– Нет. Но пальцы у нее и впрямь были в чернилах.

– Значит, она успела отправить его. Найдите того, кому она передала письмо. Возможно, он последний, кто видел ее живой.

– И что за контора, по-твоему, принимает почту по ночам?

– Ваша задача выяснить это, капитан.

Ни один мускул не дрогнул на рыхлом «картофельном» лице, но по тому, как сипло задышал следящий, Дарт понял, что разозлил его.

– Послушай-ка сюда. Уловка с письмом хороша, но я на нее не поведусь. У вас двоих были аресты, оба какие-то мутные… Исходные данные, как видишь, неважные. Что имеем по фактам? Вы с дружком решили развлечься. Вначале прошли по чужому приглашению в «Сан-Порт», хлебнули лишку, а потом заявились в бордель. Никто не видел, когда вы ушли, потому что вы предусмотрительно воспользовались черным ходом. Внятных объяснений у вас тоже нет, поручиться за вас некому. А теперь ты сидишь здесь, заторможенно отвечая на мои вопросы, от тебя несет какой-то травяной настойкой, из чего я делаю вывод, что ночью ты был в дымину пьян.

– Это сонная одурь, – пробормотал Дарт, хотя не рассчитывал, что подобное сойдет за оправдание.

– Ее экстракт входит в состав галлюциногенных, так что помалкивай, а не то припишу тебе до кучи.

– Спасибо за совет, – мрачно сказал Дарт.

– Что ж, продолжим, – кивнул следящий. – Допускаю, ты можешь даже не осознавать, что натворил. Такое часто бывает.

– Я совершенно точно знаю, что не убивал Лину.

Впервые в этих тюремных стенах прозвучало ее имя. Следящий называл ее «убитой», «жертвой» и «шлюхой». Ужасные слова, уже от их навязчивого повторения становилось тошно. Дарт облизал пересохшие губы и тихо добавил:

– Мы давно знакомы и были… приятелями.

– Допустим. А что твой друг с липовым именем? Может, это он ее случайно придушил? Если подтвердишь, отделаешься легким испугом.

– Он здесь ни при чем.

Следящие не хотели найти преступника, куда важнее им было назначить виновного. Будут ли это двое дураков или только один из них – неважно. Главное, отчитаться, что дело раскрыто. Вот и все, что им нужно.

– Но придется что-то решать. – Следящий задумчиво постучал пальцами по столу. – Залог, как я понимаю, тебе платить нечем?

– Откуда у лютенов деньги? – ответил Дарт, закипая от злости.

Следящий не зря начал с двух важнейших вопросов: кто он и есть ли у него фамилия. Отсутствие фамилии говорило о том, что у него нет семьи, способной внести залог. Статус лютена означал, что Дарт не сможет откупиться сам. Если бы следящий нашел хоть один шанс обобрать обвиняемого, допрос прошел бы совсем в другом ключе.

– Кто вас знает, демонов? – хмыкнул он в ответ. – Может, у вас есть влиятельный покровитель из белокаменного замка.

Вне всяких сомнений, речь шла о домографе и его конторе. Значит, история о первом оправданном лютене, избежавшем виселицы, снискала популярность среди следящих. В таком случае шансов выбраться из этой передряги у Дарта нет. Засадить его за решетку стало для них делом принципа.

– Кто нашел Лину? – спросил Дарт, желая как-то увести разговор подальше от Эверрайна. На удивление, следящий охотно ответил:

– Утром к ней заявился посетитель, дежурная пошла, чтобы позвать ее. И обнаружила в комнате труп. – Еще одно жуткое слово, сказанное безучастным тоном.

– Утренний посетитель? Вам не показалось это странным? – Дарт догадывался, что это был Монке. От него же скорее всего следящие узнали о «Сан-Порте». Дес представился настоящим именем, так что выйти на его отца было несложно.

– Мне кажется странным, что ты слишком много болтаешь, – предупреждающе ответил следящий.

– И вы просто так отпустили его, не проверив, не причастен ли он?

– Это я должен задавать вопросы, дружок. Так что закрой пасть и не рассказывай, как мне работать.

Дарт успел убедиться, что следящие отлично знают свое дело. Живот еще крутило после удара при задержании, а на рубашке остался грязный след от ботинка. Уроды.

Не успели они продолжить, как в камеру заглянул тот самый шмыгающий пацан-переросток, что оставил отпечаток ботинка на память.

– Разрешите, капитан?

Следящий смерил его недовольным взглядом, встал из-за стола и вышел. Вернувшись, он приказал Дарту следовать за ним и привел в комнату, уже меньше напоминавшую пыточную. Здесь хотя бы обзавелись окном и обычной мебелью. На одном из таких обычных стульев сидел Дес с разбитой и опухшей губой.

– Смотрю, с тобой тоже мило побеседовали, – не удержался Дарт. В ответ друг невесело усмехнулся и, скользнув взглядом по рубашке с отпечатком подошвы, понимающе вздохнул.

– Будете много болтать – уйдете отсюда немыми, – пригрозил капитан с нескрываемой злостью.

– Да брось ты, Нобэрр. За них уже заплатили, – сказал седовласый следящий, в кабинете которого они оказались. Судя по всему, это был новый тюремный командир. Присмирив цепного пса в синем мундире, он обратился к задержанным: – Что ж, с вами вопрос пока закрыт. Подозрений мы не снимаем, но отпускаем под залог. Советую затаиться и вести праведный образ жизни, дабы не попасться еще на чем-то. Иначе залог уже не поможет. Вам ясно?

Дарт и Дес молча закивали.

– Вот и славно, – хмыкнул командир. – Нобэрр, сними оковы с наших гостей и проводи до машины. Не хочется задерживать занятого человека. – Он как-то неоднозначно усмехнулся, что придало его словам налет издевки.

Дарт с облегчением выдохнул, когда с его рук сняли кандалы, и потер затекшие запястья. Вдвоем с Десом их выставили за дверь, но провожать не стали. Получив свое, капитан Нобэрр потерял к ним всякий интерес.

Не говоря друг другу ни слова, они миновали коридоры с низкими, давящими потолками, прошли холл и, наконец, оказались на улице.

– Вот дерьмо! – выругался Дес, увидев автомобиль, поджидающий их прямо у дверей.

– Придется ехать с ним, – чтобы смириться, Дарт проговорил это вслух.

– И выслушивать, какие мы тупицы.

– Ну, тебе не впервой.

– Пойдем, – хмыкнул он и отплатил тем же: – Не упускай шанса почувствовать себя сыном богача.

Так же, как и его друг, Дарт не горел желанием садиться в машину господина Гленна. Их предыдущая встреча прошла при совершенно иных обстоятельствах. Тогда Рин пригласил Гленна на переговоры, запер дверь и пригрозил серьезными обвинениями.

Сегодня хозяином ситуации был господин Гленн. Ледяная строгость, исходящая от него, накрыла их, едва они оказались на заднем сиденье автомобиля.

– Привет, – небрежно бросил Дес, пытаясь держаться легко. Он мог обманывать себя, что у него хорошо получается, но Дарт отчетливо слышал, что голос друга дрожит.

– Добрый день, господин Гленн, – подхватил Дарт, избрав вежливый тон.

– У нас тут вышло недоразумение… – начал Дес, но отец перебил его жестом. Он просто поднял руку, сверкнув увесистым перстнем на пальце, и Дес тут же замолк. Никому еще не удавалось заткнуть его так быстро.

– Позже, – сухо сказал Гленн, и это было последнее слово, произнесенное за всю дорогу.

Когда кованые ворота распахнулись, Дес нервно заерзал. Весь его вид кричал о том, что он подумывает удрать, едва автомобиль остановится. Место, куда их привезли, явно внушало ему совсем не те чувства, которые должен вызывать родительский дом.

Прежде Дарту не приходилось бывать здесь, и он загляделся на бронзовые статуи по обе стороны уличной лестницы. Минуя дверь с вырезанными в дереве инициалами, он поразился тщеславию хозяина, а затем и вовсе потерял дар речи, нырнув в море золота. Оно было повсюду: на окнах, вазах, зеркалах, мебели, на рамах, обрамляющих картины, и даже на потолке в виде вычурной люстры в несколько ярусов.

В гостиной ждала госпожа Гленн. Когда они вошли, женщина встрепенулась и бросилась к Десу с объятиями.

Дарт впервые лицезрел семью друга в полном составе и сейчас невольно отметил, что даже внешне Дес не перенял у отца ничего: ни хмурого взгляда исподлобья, ни квадратного подбородка, ни тонкогубого рта. Зато он был поразительно похож на мать. Вот только общие черты выражали разные эмоции. Дес, как всегда, хитро шнырял глазами и защищался лукавой улыбкой, а на лице госпожи застыло сплошное волнение.

Глава семейства со снисходительным видом понаблюдал за проявлением материнской любви, а потом без намека на чувства произнес:

– Оставь нас, Мэйбер. Это мужской разговор.

– Будем обсуждать сигары, виски и всякое такое… – с нервным смешком сказал Дес, нехотя отстраняясь от матери. Напрасно он пытался смягчить слова отца, чье суровое лицо выдавало все его мысли.

Госпожа Гленн бросила на супруга печальный взор и, не смея перечить, покинула комнату.

– А вот теперь обсудим, что произошло. Сядьте.

И они послушно, как двое цирковых псов, исполнили команду. Широкий диван с подушками, заменяющими спинку, казался слишком мягким и неудобным для тела, привыкшего к тюремной скамье. Это был обманчивый уют, не стоило расслабляться.

Гленн подошел к стоявшим на столе бутылкам и налил себе бренди. Прежде чем заговорить, он осушил стакан, и Дарт подумал, что Дес был похож на отца сильнее, чем могло показаться на первый взгляд.

– Как ты узнал, что меня арестовали? – спросил он, опережая нотации.

– Следящие сами нашли меня. Интересовались, кто прошел по моему приглашению в «Сан-Порт». Заодно уточнили, нет ли у тебя второго имени… Десмонд Говард. – С отвращением произнес господин Гленн и плеснул в стакан еще. – Позорище.

Дес цокнул языком и закатил глаза.

– Меня ничуть не расстраивает, что ты втихую пользуешься моим членством в клубе. Развлекайся в «Сан-Порте», сынок. Это куда безопаснее, чем таскаться по падшим девицам и попадать из койки за решетку.

– Ты же не думаешь, что мы могли…

– Убить ее? Нет, ну что ты. – Гленн усмехнулся и сел напротив, пристроив на колене стакан. – Посмотрите в зеркало. Единственные, кого вы можете угробить, так это самих себя.

– Боюсь, ты опоздал с нравоучениями.

– Я лишь хочу посоветовать, чтобы вы поосторожнее выбирали развлечения на ночь. Хотя бы иногда думайте головой.

Дес наигранно вздохнул, словно раскаиваясь.

– Жаль, что нельзя научить тому, чем не владеешь сам, правда?

Гленн смерил сына гневным взглядом, но не нашел что ответить, поэтому обратился к Дарту:

– А ты? Тебе тоже не нужны мои нотации?

– О нет, – отозвался Дарт любезно. Он был искренне благодарен ему за спасение, а потому хотел проявить хотя бы немного уважения. – Я с удовольствием послушаю вас.

– Прямо-таки с удовольствием? – обиженно хмыкнул Дес. У него был такой вид, словно он готов забиться в истерике и капризно заорать, что так нечестно. – Желаю достигнуть пика наслаждения!

Он вскочил с места, чтобы гордо удалиться, но отец остановил его одним словом:

– Сядь!

Дес замер, словно раздумывая над тем, во что ему обойдется непослушание.

– Тебе придется меня выслушать, или отправишься обратно в камеру. А я еще доплачу, чтобы тебе хорошенько вправили мозги.

– А ведь он не шутит, – хмыкнул Дес, обращаясь к Дарту, и плюхнулся обратно.

Гленн опрокинул в себя остатки крепкого напитка и смерил их двоих гневным взглядом:

– Где хотя бы толика благодарности за то, что я вытащил вас из-за решетки?

– Спасибо, па. Я все верну. Не хочу оставаться у тебя в долгу.

– Уверен, что сумма тебе по карману?

– Сколько? – небрежно спросил Дес, откинувшись на диванную подушку, точно владел несметными богатствами, храня их в подвале таверны и доплачивая крысам за охрану.

– Тысяча…

– Верну.

– За каждого!

– Вот дерьмо, – пробормотал Дес и сразу как-то сник.

А после их ждал нудный монолог о том, как подобает вести себя взрослому, разумному мужчине. И Дарт в целом мог бы со всем согласиться, если бы наставления не звучали из уст Гленна. Зная многочисленные истории из жизни этого «проповедника», Дарт едва сдерживался, чтобы не отвесить какой-нибудь едкий комментарий. Десу тоже было тяжело: он нервно трепал узел повязки, скрывающей запястье, и старался не смотреть на отца.

Их спасла госпожа Мэйбер. Она вошла в гостиную, неумело держа поднос с чайным сервизом. Если бы дело и впрямь касалось чая, его бы подала одна из золотых жужжащих пчелок – служанки ждали за дверью, и еще минуту назад Дарт слышал, как они увлеченно перешептывались, забыв о приличиях. Госпожа Мэйбер просто искала повод, чтобы появиться.

– Смотрю, вы все уладили, – сказала она невозмутимо, игнорируя гнев супруга, который прервался на полуслове. – Самое время выпить чаю, мальчики.

Ее мягкий голос и домашняя суета сгладили острые углы их разговора. Она вручила каждому по чашке, а потом села рядом с сыном, словно обозначив, чью сторону заняла. Гленн остался на своем диване в одиночестве.

– Скажи-ка мне, Дарт, – хмурясь, снова заговорил он, – ты тоже так общаешься с родителями?

– У меня нет родителей, господин Гленн. Как большинство лютенов, я из приютских.

– Оу, мне жаль.

Пожалуй, это был первый случай, когда тон Гленна прозвучал по-отечески ласково, а сам он хотя бы изобразил какое-то подобие сочувствия. Но уже в следующий миг на его лице вновь проступила надменная гримаса, предназначенная сыну.

– Вот видишь. Ты не ценишь то, что у тебя есть родители и дом. Все устраиваешь протесты. А для кого-то семья – непозволительная роскошь.

– Семья – это не портреты в золотых рамах, па-па, – последнее слово Дес произнес по слогам, будто дразня его.

Гленн раздраженно вздохнул и закатил глаза к потолку.

– Ты невыносим…

– О, мое любимое начинается. – Дес легонько толкнул Дарта в плечо, все еще надеясь заручиться дружеской поддержкой, однако тот не собирался участвовать в семейных разборках.

– Иногда я отказываюсь признавать, что положил жизнь к ногам этого неблагодарного олуха, – заявил Гленн куда-то в пустоту, не обращаясь конкретно ни к кому, но желая, чтобы все его услышали.

– Увы. Иметь одного ребенка – все равно что идти на охоту с одним патроном. Никаких гарантий, нет права на ошибку и велик риск остаться ни с чем, – парировал Дес, с вызовом глядя на отца. Они сидели друг напротив друга и зачем-то пытались прикрыть чувства обидными словами, будто вели нескончаемую партию в «молчуна».

Ощутив, как стремительно развивается конфликт, госпожа Мэйбер вновь попыталась вмешаться и многозначительно кашлянула, точно подавала сигнал о спасении.

– Благодарю вас за помощь, но мне пора, – сказал Дарт и вернул чашку на поднос. – Служба не ждет.

Гленн безучастно кивнул, точно считал свое молчание суровым наказанием для них. Дарт не стал его разочаровывать.

– Дес, ты со мной?

– В моем доме его зовут Дейлор Максимиллиан! – сердито рявкнул Гленн. Вид у него был такой, словно он собирался плеснуть горячим чаем Дарту в лицо.

– У короткоименных на это аллергия, – попытался отшутиться тот.

– Вот видишь, па, никому не нравится твоя скороговорка, – сказал Дес, уходя.

Гленн выдал в ответ кислую гримасу и на вежливое прощание Дарта никак не отреагировал.

Госпожа Мэйбер проводила их до ворот и напоследок попыталась по-матерински вразумить Деса:

– Не обижайся на отца, милый. Он искренне переживает за тебя. И по-своему любит.

– И я его обожаю, мама, – с сарказмом ответил Дес. – Пошлю ему открытку с признаниями.

– Десми, ну хватит, – сконфуженно пробормотала она. Сейчас ее голос источал столько нежности, сколько не смогло бы вместить в себя ни одно из его настоящих имен. Пожалуй, господин Гленн разозлился бы еще больше, услышь он, как супруга зовет сына «чужим» именем.

На прощание они обменялись вежливыми улыбками, каждый с облегчением принимая момент расставания.

Оказавшись за воротами, Дес решительно зашагал вниз по улице. Он знал район Зеленых холмов так же хорошо, как Дарт – тоннели безлюдей. Дорога то спускалась, то поднималась, взмывая вверх многоступенчатыми лестницами. Это была другая сторона района богачей – не помпезные кварталы с роскошными фасадами домов, а потайные закутки, лазейки и утопающие в зелени подворья. Благодаря Десу удалось сократить путь, хотя и пришлось преодолевать заборы, газонные лужайки, чьи-то сады и даже частную пристань.

Пройдя через арку, скрытую зарослями дикого винограда, они оказались на улочке рядом с Серпом – пешеходным мостом.

Половину пути они говорили о пустяках и не касались того, что с ними произошло. Но, преодолев многолюдный мост и оказавшись на тихих улочках, где их не могли подслушать, они осмелились обсудить то, что действительно их волновало.

– Как думаешь, кто убил ее? – спросил Дес и пнул камень, попавшийся под ноги.

– Спроси позже, когда буду детективом.

– Что, если это с подачи папаши Монке? Узнал об их плане и…

Дарт покачал головой. Обычно такие совпадения порождали неверные версии, к которым усиленно подбирались подходящие факты. Рин говорил о таких «прав по неправильной причине».

– Скорее всего в этом замешана Община, – предположил он. – Мы знаем, что они ищут Доу. И раз он не горит желанием заявлять о себе, то его пытаются разыскать любыми способами.

– Община – это поселение религиозных фанатиков, а не преступная банда.

– А ты что-нибудь знаешь об их религии?

Дес стушевался. Они и впрямь не имели представления о том, что творилось за каменными стенами Общины. Лина назвала ее «гиблым местом», а сын главы выбрал скитания, лишь бы не оставаться там. Это уже говорило о том, что не добродетель скрывается в крепости на окраине города. Дарту довелось побывать в ее пределах, пробравшись туда во время Ярмарки под видом артиста. И хотя на первый взгляд Община казалась безобидным поселением инакомыслящих, корни проблемы уходили намного глубже. Разжигание розни и слепая ненависть к безлюдям, использование детского труда, из-за чего множество сирот стали рабами на полях, нажива под видом благотворительности, жадность и беспринципность их лидера – разве этого недостаточно, чтобы осознать опасность Общины? В конце концов, именно она вскормила Элберта и насытилась бы сама, не прояви их глава недальновидную жад- ность.

Возможно, Дес подумал о том же, потому что в итоге сказал:

– Ты прав. Мы ничего не знаем.

И всем было удобно не знать: власти, простым горожанам, благотворителям, тем, кто отправлял сирот «на перевоспитание», и самим жителям Общины. Каждый видел в ней свою иллюзию. Для властей это было поселением, которое кормило себя само. Для простых горожан – сосредоточением ненависти к безлюдям, не чуждой многим. Меценаты находили в Общине отражение собственной благодетели, а все последователи, заточившие себя в крепости, думали, что обрели дом. Но Община была чем‐то другим. Возможно, более страшным и опасным, чем кто-либо мог себе представить.

– Что будешь делать? – спросил Дес чуть погодя, когда они уже подбирались к Хмельному кварталу.

– Попробую узнать, через кого Лина передавала письма. Если она так быстро отправила послание среди ночи, значит, искать стоит кого-то поблизости.

Проснувшись, Дарт по одной головной боли и бранным мыслям, наводняющим его разум, понял, что на частностях ему выпал хмельной. Не лучшая кандидатура, чтобы решать дела, однако перебирать личности и снова упражняться со своей силой он не хотел. Организм еще не оправился после недавних обращений.

Он бы с удовольствием провел этот день в постели, а вместо того заставил себя плестись в ванную и бодриться холодным душем.

Потом Дарт вспомнил, что он лютен, и наведался в хартрум, дабы проверить, как поживает старина безлюдь. Он открыл дверь и заглянул в темную комнату с круглым витражом вместо окна. Поверхность стекла тут же подернулась пленкой, и безлюдь обратил единственный глаз на Дарта.

– Ты как тут?

– Отвратительно. Наблюдаю за тем, как ты нарушаешь…

– Пошел ты к демонам, – бросил Дарт в темноту и захлопнул дверь. Слушать истерики безлюдя он не собирался и выбрал компанию Бо.

Устроившись на ступеньках, Дарт в задумчивости жевал кусок черствого хлеба, пока пес патрулировал двор и лаял на стрекоз, облюбовавших заросли репейника. Совать нос в колючки Бо не стал, уже наученный горьким опытом, и презирал их с безопасного расстояния. Осмотрительности у него оказалось больше, чем у самого Дарта, который влип в серьезные неприятности и теперь планировал, как усугубить свое положение.

У него из головы не выходило это злосчастное письмо Лины, их единственная зацепка. Если она отправила его, то Доу должен ответить через несколько дней. Тогда у Дарта есть время, чтобы понять, как организована переписка, и напрямую связаться с ним. Если же послание перехватили убийцы, то они знают, где искать Доу, и уже на шаг впереди.

Потом он вспомнил о третьем. Монке одним из первых узнал о смерти Лины и наверняка захотел предупредить друга об опасности. И раз уж действовать ему приходилось в спешке, он мог забыть о предосторожности и послать письмо сразу из Пьер-э-Металя. Дарту следовало наведаться в Плавучую почту и проследить вчерашние отправления, чтобы подтвердить или опровергнуть свои доводы. Если повезет, то один из этих путей приведет к Доу. Если же нет… Дарт распишется в собственном бессилии и напомнит господину домографу, что он простой лютен, а не следопыт.

Контора Плавучей почты располагалась у причала, втиснутого между мостами. Перейдя Серп, как всегда заполненный прохожими и торгашами, Дарт оказался в холмистой части города. Взгляд его невольно заскользил по взгорью, которое раньше было обезображено Паучьим домом – жутковатым сооружением, сколоченным из смоляных досок. Сейчас на его месте осталась только проплешина, не успевшая зарасти травой. После всех преступлений, совершенных при помощи безлюдей, домографа вынудили избавиться от опасных экземпляров. Так с лица города были стерты Паучий дом, Ящерный дом, Ползущий дом и Дом иллюзий. Уничтожение безлюдей немного успокоило горожан и власти, позволив остальным спокойно существовать на землях Пьер-э-Металя. Но теперь, кажется, затишью пришел конец. Дарт подозревал, что Община не упустит шанса воспользоваться уязвимостью безлюдей, а хмельной был не прочь внести в этот процесс немного беспорядка лично от себя.

С этой мыслью он толкнул дверь конторы и шагнул к деревянной стойке, за которой возился служащий – паренек с прилежно уложенной набок челкой. Типичный образ клерка дополняли очки и белый воротник рубашки. Худыми ручонками, как будто созданными специально для того, чтобы перекладывать письма, он именно это и делал: рылся в ящике, полном зеленых конвертов.

– Вы отправить или получить? – кинул клерк заученную фразу.

– Спросить.

Зная личность хмельного, Дарт старался контролировать каждое свое движение. Но, подойдя к стойке, не смог отказать себе в удовольствии опереться на нее локтями, точно собирался перелезть на другую сторону. Клерк нахмурился, расценив это как покушение на территорию.

– Часы консультаций до полудня, – отчеканил он.

Дарт вытянул губы трубочкой и шумно выдохнул. Говорят, это должно успокаивать, но ему не помогло. Он оглядел помещение: деревянные ящики на колесах для перевозки посылок, стеллажи с ячейками для конвертов, распределенных по цветам, стойку, за которой прятался до поры до времени смелый клерк, и круглую стеклянную вазу с букетом ромашек.

Дарт собрал остатки вежливости и произнес:

– Не могли бы вы оказать любезность и позволить взглянуть на журнал вчерашних отправлений. Кажется, мой помощник отправил письмо не туда. Хочу убедиться, что все в порядке.

– Назовите адрес, я проверю регистрацию, – заявил клерк, потянувшись к пухлому журналу с записями. Отдавать его он не спешил, а Дарт не мог дотянуться, не перевалившись через стойку.

– Я же говорю, что адрес может быть перепутан. Откуда мне знать, что было в голове у этого кретина…

– Тогда назовите город.

Проклятие. Дарт молча буравил служащего взглядом, пытаясь совладать с собой и придумать подходящую отговорку.

– Какое направление у письма? – переспросил клерк раздраженно, не дождавшись ответа.

– Направление письма не знаю, но могу подсказать твое, – сквозь зубы процедил Дарт. Ну вот, опять хмельной все испортил. – Просто дай сюда.

Не внемля его вежливой просьбе, упрямый клерк убрал журнал на место.

– Это служебные документы. Если вопросов больше нет, освободите помещение, уважаемый.

– Ладно, – пробормотал Дарт. – Тогда до свидания.

Он прошел к выходу, но передумал. Перевернул табличку стороной «закрыто», задвинул засов изнутри и вернулся к стойке.

– Я вам уже все сказал, – проворчал клерк и отвлекся от конвертов, которые снова скрупулезно перебирал.

– Так вы еще не знаете, о чем я хочу спросить, – примирительно сказал Дарт, опершись на стойку. Он дернулся, зацепил локтем вазу и с удовольствием проследил, как она рухнула на пол, разбившись вдребезги.

– Ах! Простите.

Дарт сделал вид, что бросился сметать осколки. На самом деле он бегло осмотрел их, выбирая тот, что побольше да поострее, и подхватил один, длинный, с угрожающе острым краем. Когда Дарт выпрямился, то обнаружил клерка, любопытно заглядывающего через стойку. Идеальный момент, чтобы…

Он схватил его за воротник и стащил на пол. Сделать это было несложно, поскольку парень так неуклюже пытался вырваться, что свалился сам. Дарт лишь задал верное направление. Одной рукой он прижал клерка к полу, а вторую приставил к горлу, чуть повыше белого воротничка.

– Вот что, уважаемый, – выпалил Дарт, тяжело дыша. Несмотря на щуплый вид, клерк сопротивлялся отчаянно, и требовались усилия, чтобы удержать его. – Не дергайся, твою мать! – рявкнул он, сильнее вдавливая парня в пол. – Или хочешь стать конвертом из Лима? Мм?

Парень нервно сглотнул, наверняка вспомнив, что письма из Лима доставляются в красных конвертах. В кроваво-красных.

С осколком у горла клерк оказался услужливее настолько, что проводил Дарта за стойку, открыл журнал и стал читать вслух, водя пальцами по строчкам. На его счастье, вчерашним утром было немного писем. К сожалению, Монке среди них так и не встретился. Тогда Дарт потребовал читать графу адресатов, но никакого Аластора Доу, понятное дело, там не нашлось. Загадка оказалась сложнее, чем он себе представлял. Возможно, стоило вернуться к ней, будучи детективом.

– Рви страницы, – потребовал Дарт.

– Это же документ… – промямлил клерк, не желая идти на такие жертвы.

– А это осколок, которым можно перерезать горло. Показать как? – Он угрожающе приблизил острый обломок к шее, не обращая внимания на то, что сам порезался.

Больше клерк не сопротивлялся и вырвал страницы из журнала с перечнем последних отправлений.

– Большое спасибо, – любезно сказал Дарт. – Приятно, когда тебя понимают.

Затем он резко толкнул клерка на пол и бросился прочь из конторы, все еще сжимая осколок в руке. Когда Дарт выскочил на улицу, рядом никого не оказалось, чему он несказанно обрадовался, а следом выругался, почувствовав, как по пальцам течет кровь от пореза. Он выбросил осколок в воду канала и поспешил в «Паршивую овцу».

В обеденное время таверна напоминала сонную муху: едва жужжащую, почти недвижимую. В основном зале сидело несколько человек, забредших на обед. Они тихо переговаривались, стучали ложками по дну тарелок, зачерпывая похлебку (или что там подавали сегодня?), и почти сливались с окружением.

За винной стойкой, ограждающей зал от стены, куда встроили четыре бочки с краниками, сидели двое. Третий – стаканщик – стоял по другую сторону и с интересом следил за играющими в кости.

Дарту пришлось прервать их партию. Дес встретил его радостным возгласом, а вот второй игрок, разнорабочий с кухни, скорчил кислую гримасу, когда Дарт бесцеремонно согнал его с места.

– Надо поговорить, – выпалил он, наблюдая, как меркнет улыбка Деса. Не задавая лишних вопросов, друг отправил подчиненных «погулять», а сам подсел поближе.

Дарт выложил перед ним лист, добытый в почтовой конторе, и объяснил, что нужно сделать. Слушая его, Дес несколько раз менялся в лице, а потом выразил мысли, не стесняясь в выражениях. Он подхватил журнальный лист и потряс им в воздухе:

– Здесь около сотни пунктов. Хочешь, чтобы я проверил всех отправителей? Да ты спятил.

– Только отправления в южные города. Чем ты слушал?

В ответ друг цокнул языком, выражая недовольство.

– На это уйдут сутки, если я начну прямо сейчас.

– Вот и займись делом.

– Сегодня не могу. Труппа Чармэйн согласилась сыграть здесь вечером.

– Ты видел их выступление раз двадцать. Ничего не случится, если пропустишь одно.

– Нет, – категорично заявил Дес и сложил руки на груди. – Только не сейчас, когда Чармэйн, наконец, ответила мне взаимностью.

– После того, как встретила тебя в «Сан-Порте»? Какая молодец. – Дарт усмехнулся и заметил, как в глазах Деса вспыхнул мрачный огонь.

– Зато Фло ничего от тебя не надо.

– Не смей говорить о ней! – выпалил Дарт, уже жалея о том, что позволил себе комментарий в адрес Чармэйн.

– Ладно. – Дес пожал плечами. – Но ты как-то не вовремя о правилах вспомнил. Из-за этого я не могу сообщить о письме, которое прислала тебе та-чье-священное-имя-нельзя-произносить-своим-поганым-ртом.

– Отдай его.

– И не подумаю. Ведь я тебе ничего не говорил, как ты мне велел.

– Отдай – иначе силой отберу.

– Да когда меня пугал твой кулак? Просто попроси. Скажи «пожалуйста».

Он дразнил его, как лающего пса за забором.

– Лучше скажу, чтобы ты шел к демонам.

– Что ж. Уйду – прихвачу письмо. Ищи-свищи меня потом.

– Отдай, – закипая от злости, повторил Дарт. Личность хмельного, которую он подавлял в течение дня, все отчетливее проступала в его сознании.

– Ты в шаге от письма…

– Пожалуйста, – сдался он.

Дес самодовольно усмехнулся и вытащил из-за пазухи синий конверт. Почта Делмара! Если бы Дарт знал, что все это время друг держал послание при себе, точно бы не стал церемониться и вытряхнул бы его, как кошелек с монетами.

Он в нетерпении разорвал конверт, пытаясь унять дрожь в руках, удивляясь, что хмельной при своей неотесанности может быть таким сентиментальным.

Письмо оказалось коротким – намного меньше того, что Дарт писал уже две недели. Оно начиналось с нескольких сдержанных строк об архитектуре Делмара, его погоде и климате. Неизвестно, на кой демон сдалась метеосводка ему – жителю Пьер-э-Металя. Путевые заметки выглядели как насмешка, учитывая, что лютены были привязаны к безлюдю и не могли покидать город. Потом Флориана как бы невзначай упомянула о практике у столичного домографа и призналась, что пока работа дается ей непросто, а обстоятельства вынуждают задержаться на неделю, а то и больше. Но хуже всего, писала она, дела обстоят с местной кухней, где умудряются делать из рыбы даже десерты. «Как же я скучаю…» – многообещающе начиналось следующее предложение, обрываясь в конце страницы. Дарт в нетерпении перевернул лист и прочитал: «…по рогаликам и сырным пирогам». Проклятие, да она издевается! Он с такой силой сжал клочок бумажки, что смял его по краям. Порвал бы в клочья, если бы любопытство не пересилило.

Дарт продолжил читать, сцепив зубы. Еще оставалось несколько предложений, способных все исправить. Или окончательно испортить. После ностальгии по выпечке Флориана вспомнила о сестре и призналась, что беспокоится о ней. Это было прелюдией к тому, чтобы попросить его, Дарта, навестить Офелию в Хоттоне и приглядеть за ней.

Конец.

Он растерянно уставился на последнюю точку, за которой начиналась пустота неисписанной страницы, заскользил взглядом по невидимым строчкам, будто всерьез верил, что сейчас буквы проявятся и сложатся в тайное послание – слишком личное, чтобы стать частью формального письма.

Конечно же, ничего подобного не случилось.

Это было все, что хотела сказать ему Флориана.

Он не сразу расслышал, что кто-то зовет его по имени. Голос этот был размытым, далеким и гулким. Дарт оторвал взгляд от письма и увидел перед собой обеспокоенное лицо Деса.

– Эй, дружище? – повторил он и, когда Дарт кивнул, спросил: – Что пишет Фло? Все в порядке?

Вероятно, вид у него был такой, что Дес успел представить ужасные новости. Разве мог Дарт признаться, что столь глупо отреагировал на сообщение о булочках и дождике в Делмаре. Ладонь сама сжалась в кулак, превратив письмо в комок бумаги.

– Мне нужно выпить, – прохрипел Дарт, позволив личности хмельного воспользоваться случаем. – Что-нибудь покрепче.

Без лишних вопросов друг организовал графин орехового ликера. Сола, эта симпатичная белокурая стаканщица, с которой недавно развлекался Дес, взгромоздила поднос на стол и задержалась, рассчитывая, что ее личность еще кому-то интересна. Она покрутилась перед ними, не зная, что сказать или сделать, дабы привлечь внимание, а после так и ушла ни с чем.

Это всего лишь письмо, думал он. Тогда почему ему так больно от того, что от каждой строчки сквозит холодным безразличием? Она могла бы написать что-то личное, трогательное или хотя бы спросить, как он поживает… А вместо этого прислала сводку новостей и очередное поручение.

В раздумьях Дарт опустошал одну рюмку за другой. Он не остановился, пока рот не свело от сладкого привкуса ликера, а хмель не шибанул по голове, точно деревянная дубина. Незаметно стол опустел, а потом Дарта подхватили под руки и куда-то повели.

Позже он обнаружил себя лежащим на бархатной софе в комнате для важных персон. Уличных окон здесь не было, отчего Дарт не понимал, как долго проспал. Судя по тому, что голова по-прежнему казалась набитой ватой, прошло немного времени.

В помещении было тихо и прохладно, если не сказать уютно. Он не торопился уходить, а позволил себе поваляться, пока к нему не пришла внезапная идея. Ему стоило поговорить с Рэйлин: в красках описать, чем обернулись поиски Доу, предупредить, как опасно связываться с Общиной, и объяснить, что без господина домографа им не справиться. Одним словом, он задумал руками Рэйлин вернуть в Пьер-э-Металь Рина, а вместе с ним и Флориану.

Этим вечером Рэйлин была чуточку дружелюбнее, чем обычно, – хотя бы чаю предложила. Дарт оценил сей широкий жест, но все равно отказался. Он пытался сосредоточиться на мыслях и не упустить ничего важного. Хмельная голова соображала с трудом и требовала крепкого сна, а он вместо этого уже битый час разглагольствовал о поисках Аластора Доу.

В гостиной, где они сидели, стоял свежий букет красных лилий, которые, по мнению Дарта, были созданы природой для пыток. Тяжелый, пряный запах цветов затопил всю комнату, и с каждой секундой дышать становилось сложнее. Хотелось схватить это сосредоточение зла и выкинуть в окно.

Рэйлин, напротив, держалась совершенно расслабленно. Завернутая в кипенно-белый шелк, она напоминала заснеженную скалу: сидела не шелохнувшись, не говоря ни слова, точно язык примерз к нёбу. Рэйлин не спешила паниковать и звать на помощь Рина. При каждом упоминании его имени она почему-то все больше каменела.

– Мы не справимся одни, – напрямую заявил Дарт, потеряв терпение. Как оказалось, плести интриги он не умел. Оставалось надеяться на силу убеждения. – Нужно, чтобы Рин вернулся. Как можно скорее.

– Он не вернется, – отрезала Рэйлин. Ее уверенность пугала.

– Почему ты так думаешь?

– Он говорил, что уезжает на несколько дней. Потом обещал приехать через неделю. А теперь написал, что останется в Делмаре на неопределенный срок. – В голосе Рэйлин слышалась обида, злость, разочарование. Все то, что он уже испытал сегодня, читая послание от Флорианы.

– Возможно, планы поменялись, – предположил он, успокаивая заодно и самого себя. – Дела такая вещь, что…

– Брось, Дарт. Мы оба знаем, какие у него дела.

– Я не знаю. Он мне писем не пишет.

Рэйлин недовольно фыркнула и дернула плечами.

– Девчонка прилипла к нему как репей. Уж конечно, Рин для нее – счастливый билет в будущее, эта пигалица своего не упустит.

– Ее зовут Флориана. – Дарт нахмурился, не желая слушать пренебрежительный тон, каким Рэйлин озвучивала бредовые догадки.

– Какая разница, – бросила она. – Важно то, что мой жених отложил свадьбу, чтобы уехать с ней в Делмар.

– Вот и закати истерику ему. Я здесь ни при чем.

Он вскочил с дивана, намереваясь немедленно уйти, и все же что-то заставило его остаться. Какая-то колючая мысль, горькое осознание в глубине души. Дарт помнил, с каким волнением и трепетом Флориана ждала встреч с Эверрайном и с каким разочарованием отреагировала на новость, что он помолвлен. Несмотря на это, она была благодарна Рину, доверяла ему и именно с ним уехала в столицу, откуда отправила то злополучное письмо…

Словно бы продолжая его мысли, Рэйлин заявила:

– Ты наивный болван, если думаешь, что между ними ничего нет.

– Они в Делмаре всего две недели, а ты уже с ума сходишь.

Рэйлин горько усмехнулась и тоже встала, словно хотела уравнять шансы в споре. Похожая на призрак, она скользнула к нему и внезапно оказалась так близко, что он больше не смог игнорировать ее гладкую оливковую кожу, капризный излом губ и черные как смоль завитки волос, обрамлявшие беспристрастно красивое лицо. Она медленно склонилась к Дарту и прошептала:

– Спорим, мне хватит для этого одной ночи?

Ему не пришлось спрашивать, что она имеет в виду. Все стало очевидным, когда Рэйлин притянула его к себе и поцеловала, не мимолетным касанием губ, а требовательно, с вызовом, будто это было очередным неукоснительным поручением. Впервые Дарт был готов ей подчиниться, и когда хмель, дурманящий запах лилий и горячая волна желания лишили его остатков разума, он ответил на поцелуй – крепко, почти грубо. Руки заскользили по ее телу, словно ища опору, чтобы удержать равновесие.

– Не здесь. Нас могут увидеть, – шепнула Рэйлин и увлекла его за собой. Ему было все равно куда: хоть на крышу, хоть в подземелье, хоть на самое дно.

Она оказалась предсказуема и банальна, не сумев подыскать в огромном доме ничего лучше, чем кровать. Шелковый плед на ней был ледяным и скользким. Такими же казались пальцы Рэйлин, пока она возилась с его рубашкой. Каждая следующая расстегнутая пуговица сопровождалась навязчивым голосом в его голове:

Ты не должен.

Не должен.

Не должен.

Не…

На четвертой пуговице он сдался и позволил себе погрязнуть в ощущениях собственного тела: прикосновениях, напряжении, внутреннем жаре, способном выжечь весь этот мерзкий, как змеиная кожа, шелк. Но где-то в глубине сознания продолжала истерично пульсировать одна и та же мысль: Остановись. Проклятие, как же ему не хотелось останавливаться. Он так разозлился на себя, что слишком крепко сжал пальцы, отчего Рэйлин коротко ахнула.

Дарт отстранился и убрал руку, чувствуя накатывающее головокружение. Тело прошибло мелкой дрожью, а в ушах зашумело, словно он нырнул в ледяную воду. А потом, не успев понять, что с ним происходит, он провалился в темноту.

Очнулся Дарт от тычков в плечи, грудь, под ребра, сопровождаемых оглушительным визгом. Он терпел, пока не осознал, что под его отяжелевшим телом извивается и бьется в истерике испуганная Рэйлин. Дарт сделал над собой усилие, чтобы подняться на локтях, перенеся вес на руки.

Несколько мгновений он заторможенно наблюдал, как Рэйлин пытается выбраться, а потом заметил, как белоснежный шелк ее одеяния покрывается пятнами. В слабом свете прикроватных ламп они выглядели как чернильные кляксы.

– Простите, – виновато пробормотал Дарт, прикладывая ладонь к кровоточащему носу. Только сейчас до него дошло, что случилось.

Он умудрился сменить личность и свалиться в обморок.

– Слезь с меня! – заверещала Рэйлин, брезгливо отталкивая его, и он перекатился на бок. Она тут же вскочила с кровати, запахивая халат, хотя Дарт не успел толком ничего увидеть. Только коснуться. И то за это отвечали руки хмельного. – Чем ты болен? Это заразно?

– Ни… ничем, – прохрипел Дарт, все еще пытаясь остановить кровь из носа. У него ничего не получилось, пока Рэйлин не принесла ему клочок ваты. – Не переживайте, это просто давление.

– Не переживать? О, это неверно описывает мои чувства. Я вовсе не переживаю. Я… обескуражена. Возмущена. Шокирована. И…

– Разочарованы? – подсказал он, чем привел Рэйлин в бешенство. Она схватила со стола подсвечник и швырнула в Дарта. Он едва успел увернуться, и латунный снаряд, на полпути обронив огарок свечи, угодил в мягкую спинку кровати.

– Придурок! – взвизгнула Рэйлин.

– Извините, – снова пробормотал он, одной рукой держа вату, а другой пытаясь застегнуть пуговицы на рубашке. Больше всего на свете ему хотелось немедленно сбежать отсюда, но он понимал, что если попытается встать, то грохнется в обморок опять. Чтобы оправиться от обращения, Дарту требовалось несколько минут покоя, и все это время ему предстояло сгорать от стыда, медленно осознавая всю абсурдность ситуации. Он оказался в доме друга, в постели с невестой друга, с которой едва не… Мысль прервалась, потому что кровь хлынула сильнее.

– Не могли бы вы подать еще ваты? – спросил он гнусаво, зажимая переносицу.

Рэйлин метнула в него гневный взгляд (благо не подсвечник) и снизошла до помощи. Она принесла целый рулон и бросила его рядом с Дартом, боясь подходить к нему ближе, словно до сих пор считала заразным.

– Надеюсь, этого хватит.

Она поспешно отошла и отвернулась к окну, чтобы не смущать Дарта и не смущаться самой, хотя вряд ли в данном случае имело значение, смотрят они друг на друга или нет.

– Рэйлин, простите меня, это все последствия смены личности…

– Мне плевать, – одернула она резко.

– Нам не стоило…

– Это я уже поняла.

– Простите, что не оправдал ожиданий.

Рэйлин гневно вздохнула.

– Да заткнись ты, наконец! И, пожалуйста, не помри на моей кровати.

– Я могу спуститься на пол.

– Умирать на полу тоже не надо, – смилостивилась она. – Просто прекрати болтать, соберись с силами и проваливай. Забудем об этом как о легком недоразумении.

«Легкое недоразумение», – как будто они случайно столкнулись лбами, когда склонились в приветственном поклоне.

Он не стал спорить и послушно прилег на подушку, чтобы поскорее оправиться после обморока и сбежать от позора. Да будь проклят хмельной, который довел его до такого. Кажется, не ту личность он держит в комнате под замком.

Шелковый плед неприятно холодил кожу, и Дарту мерещилось, что он лежит на дрейфующей льдине, уносящей его в океан. Постепенно он успокоился и, наконец, осознал, что впервые смог переключить личности так быстро и безо всякой помощи. Сегодня ему не потребовались ни частности, ни карманные часы. Только отчаянное желание поскорее убрать из головы хмельного, потерявшего контроль над собой. Все произошло так внезапно, что Дарт не успел выбрать замену. Если бы выбирал, то доверил решение проблемы детективу или охотнику – первый был серьезен, второй до умиления весел. Кто-то из них точно бы придумал, как выйти из ситуации. Но сейчас всем заправлял безделушник. Дарт чувствовал его стыд как свой, отчего оба были совершенно потеряны, не зная, как себя вести и что говорить. Да и что тут можно сказать?

Он отвлекся, услышав странный звук. Взглянув на Рэйлин, он заметил, как ее плечи слегка подрагивают, словно от плача. На самом деле она безостановочно хихикала, как истеричка.

– Вы смеетесь надо мной? – спросил он. У него не было сомнений, что так и есть.

– Нет. Я смеюсь над собой. Какая же я несусветная дура, что втянула нас в эту глупую ситуацию!

– Согласен. Ситуация – дура, вы – глупая.

Она снова засмеялась. Уже без истерики или издевки. По-доброму.

– Ты странно себя ведешь. Как…

– Ребенок?

Она неуверенно кивнула и нахмурилась. Очевидно, подобное предположение ей не понравилось. Еще бы. Томный вечер обещал ей неотесанного мужлана – грубого и решительного, а в итоге на кровати сидел задохлик с ватой в носу. Что ж, Рэйлин жаждала новых ощущений – и она их получила.

– В первые минуты после обращения всегда так, – признался Дарт. – Потом эта личность словно бы растворяется в моем сознании. Похоже на осадок в бутылке.

Он принялся лепетать что-то еще, пытаясь объяснить перемены в себе и тот конфуз, что случился между ними.

– Вот оно как. Не знала твоей особенности. – Она произнесла это так, словно речь шла о болезни, но Дарту было не до обид. Единственное чувство, которое он испытывал сейчас, – всепоглощающий стыд.

– Можно умыться?

Приглашающим жестом Рэйлин указала на дверь, ведущую из спальни в ванную комнату, где Дарт плеснул в лицо холодной водой, пригладил волосы и застегнул рубашку вплоть до верхней, самой неудобной, пуговицы. Несмотря на то, что внешний вид удалось поправить, он по-прежнему чувствовал себя отвратительно. И дело было не только в смене личности.

За время его отсутствия Рэйлин успела переодеться. Ее шелковый халат, что Дарт умудрился запачкать собственной кровью, оказался брошенным на полу у кровати, небрежно скомканным, похожим на сугроб. Почему-то Дарт был уверен, что этой вещи Рэйлин больше никогда не коснется.

Не прощаясь, он прошмыгнул к двери, но требовательный оклик поймал его на пороге. Дарт был вынужден остановиться и обернуться. Рэйлин стояла у окна, обхватив себя руками, как будто ей было холодно от самой себя.

– Не рассказывай Рину о нас, – выпалила она и тихо добавила: – Пожалуйста.

В ее глазах читалась отчаянная просьба. Дарт картинно нахмурился, будто собирался ответить отказом, а потом спросил с невозмутимостью, которой научился у друга:

– А разве между нами что-то было?

Глава 8

Связанный дом

Ризердайн

Свежий выпуск «Делмар-Информер» подали к завтраку, что окончательно испортило Ризердайну аппетит. Газету положили перед его тарелкой, между рыбным паштетом и бруском сливочного масла, словно вместо хлеба, и свернули так, чтобы главную новость можно было прочесть сразу. Старания не прошли даром, и Ризердайн, едва сев за стол, увидел перед собой весь текст.

Ризердайн Уолтон: нелюдь из безлюдя

Небезызвестный хроникам изобретатель, а ныне – амбициозный делец Ризердайн Уолтон уже не скрывает притязаний на власть в столице. Несколько недель назад он прекратил поставки продовольствия с безлюдских ферм, чем спровоцировал дефицит продуктов и рост цен на рынке. Из достоверных источников стало известно, что причина столь резкого решения кроется в желании Уолтона занять место градоначальника. И пока нынешний хранитель делмарского ключа у власти, жителям столицы придется затянуть ремни. О том, кто одержит победу – дерзкая молодость или благородная мудрость, читайте в предсказании Оракула на четвертой странице.

Его имя в статье повторили трижды, в то время как Лэрда упомянули косвенно, дабы не запятнать знаменитую фамилию «хранителя делмарского ключа». Газету напечатали и распространили позавчера, в рыночный день. Так горожане узнали о сплетнях быстрее: один прочитал, пересказал другому, обсудил с третьим. Значит, Лэрду недостаточно разрушить дело безлюдей, он хотел уничтожить имя Ризердайна. И что толку от выступлений Илайн, когда в газетах его выставили мелочным, алчным и жестоким дельцом, рвущимся к власти. Кто поверит, что фермы пострадали из-за самого Лэрда? Он избрал самый надежный вариант уничтожения: тихий, незримый и почти недоказуемый, точно яд, медленно отравляющий организм. Если бы он поджег фермы – все увидели бы дым; если бы вмешался в торговлю – это не осталось бы незамеченным. Но его план был выверенным, хладнокровным и точным, чтобы медленно избавиться от безлюдей, а потом и от самого Риза.

Нелюдь из безлюдя – вот кем его нарекли газетчики.

– Никакой прессы в моем доме! – выпалил Риз, сметая со стола все, до чего мог дотянуться. Грохот был такой, будто разом разбились все окна. Осколки посуды, разлитый чай, столовые приборы и газетные страницы перемешались с едой на полу.

Саймон прибежал на шум.

– Ни единой газеты! Ни единой новости! Знать об этом не хочу! Понял?!

– Как скажешь, Риз, – невозмутимо ответил он, утирая руки полотенцем, перекинутым через плечо. – Но ее принес не я.

Ризердайн сразу смолк и застыл в смятении.

– Это сделала я, сынок. – В столовой появилась Ма, как всегда в своей неподражаемой манере: со строгим лицом и гордой осанкой.

– Я не знал, что ты приехала.

Риз тут же почувствовал неловкость. Он повел себя как капризный мальчишка, не сумев совладать с собой и учинив беспорядок.

– Прости, дорогой. – На лице матери проступила примирительная улыбка. Она никогда не злилась на него. – Я приехала без предупреждения, но ситуация не оставляла времени на формальности.

Ма кивнула на газету, лежащую в луже разлитого чая, и тогда Риз понял, что заставило мать нагрянуть так внезапно. Он ни словом не обмолвился ей о неприятностях, в которых погряз, и запретил Саймону, ее верному доносчику, рассказывать что-то об этом.

– Подумать не могла, что буду узнавать о проблемах сына из газет.

– Да брось, – Риз запнулся и нервно почесал висок. – Просто небольшие сложности на работе.

– Если от небольших сложностей у тебя такая истерика, то это уже проблема.

Риз не нашел что ответить. Пока он молчал, Ма расположилась за опустевшим столом, чопорно поправила залом скатерти, как будто этого хватило, чтобы навести порядок, и проговорила:

– Как понимаешь, я бы не сорвалась к тебе из-за единственной заметки. – Ма бросила на него пронзительный взгляд. – О тебе и раньше говорили всякое. Приписывали романы, и будь правдой хотя бы один из них, я бы уже нянчила ораву внуков. – Она вдруг замолчала, ожидая реакции, но, так и не получив ее, продолжила: – Еще помню скептические статьи о реформе, сплетни о том, что ты запираешь женщин в безлюдях, язвительные заметки о твоих неудачах, остроумные, по мнению тупоголовых художников, карикатуры…

– В газетах пишут чушь. – Он постарался, чтобы его слабый аргумент прозвучал убедительно.

– Утром на рынке мне не продали овощи. – Кажется, Ма хотела добавить что-то еще, но деликатно промолчала. Риз не стал заставлять ее повторять то, что говорили о нем местные. – Люди верят газетам, даже если в них написана чушь.

Не подавая виду, что услышанное его встревожило, он предложил матери отдохнуть после дороги. Напрасно Риз пытался перевести тему. Ма всегда виртуозно справлялась с его уловками и возвращала разговор к тому, что хотела обсудить.

– Саймон сказал, что моя комната занята. И что там девушка.

– Надеюсь, он рассказал и то, что Флориана здесь по работе, учится на домографа.

Он бросил взгляд на Саймона, который уже орудовал метлой, убирая осколки. Но даже его пышные, лихо закрученные усы не смогли скрыть плутоватой ухмылки. Что же наплел этот старый лис?

– Я ни в коем разе не вмешиваюсь в твою жизнь. Но я не могу спокойно сидеть, зная, что ты в беде, – продолжала Ма. – Тебе угрожают, дорогой?

Он покачал головой – считай, не соврал. Ему ведь не поступало прямых угроз от Лэрда, хотя все происходящее кричало о том, что дальше будет только хуже. Он не хотел ничего объяснять.

– Значит, разговоры о той драке – лишь сплетни?

– Это была не драка, мама. Меня просто избили. – Она уже собралась задать следующий вопрос, но Риз ее опередил: – И про ключ тоже правда. Именно поэтому я прошу тебя уехать из города в безопасное место.

– Ты спятил? Как я оставлю тебя одного в этом кошмаре?

– Я не один.

– Маригольд, он прав, – внезапно в их разговор вступил Саймон.

То, что он назвал ее полное имя, удивило Риза. Внутри семьи к ней обращались не иначе как Ма: первый слог ее нескладного имени и ласковое сокращение слова «мама». В остальных случаях она была для всех госпожой Уолтон, дочерью зажиточного торговца, чьи деньги позволяли давать детям длинные имена, но чья фамилия изобличала их скромное происхождение. В обществе Уолтонов пренебрежительно звали «спекулянтами», что сделало их изгоями и среди богачей, и среди простого люда. Риз в очередной раз напомнил себе об этом, пока Ма и Саймон спорили.

– Как ты собираешься его защитить? – продолжал мажордом. – Нападешь на Лэрда с вязальными спицами?

– Спасибо за идею, Саймон. Так и сделаю! – фыркнула Ма.

– Так мы ничего не решим, – бросил Ризердайн, и оба тут же замолчали.

В доме стало так тихо, что были слышны шаги наверху. Риз подумал о Флориане, которая до сих пор не спустилась к завтраку. После той нелепой встречи в кабинете она старалась его избегать и, казалось, вообще не покидала комнату.

Преисполненная гордого протеста, Ма спросила:

– Как далеко мне нужно уехать? Хафн подойдет? Наведаюсь в гости к твоей тетке…

– Нет. Слишком близко.

– Может, тогда спрятаться в катакомбах? – Она нахмурилась. – Риззи, ты меня пугаешь.

– Поезжай туда, где нет родственников и знакомых. Куда-нибудь подальше.

– Святые жабры, ты что, в ссылку меня отправляешь? – Ма всплеснула руками. – Я чокнусь одна в незнакомом городе, да еще зная, что ты здесь, в опасности… Нет-нет. Если я и заберусь так далеко, то лишь с сопровождающим. Саймон, не составишь мне компанию?

От нежданного приглашения мажордом впал в ступор и стал похожим на часового на посту, только вместо ружья у него в руках была метла.

– Я бы с радостью, но Ризу нужно помочь…

– Решено! – перебил тот, согласный избавиться от двоих «помощников» разом. – Поезжайте вместе. Саймон, без тебя дом не развалится. Я управлюсь здесь за пару недель и тоже укачу куда-нибудь на время, пока все не уладится.

– Ты уверен? – спросил Саймон. По одному его взгляду стало понятно, что он не разделяет оптимистичный настрой Риза. Да он и сам в них не верил, молол чушь, лишь бы успокоить Ма.

– Уверен, – солгал Риз. Он понимал, что если Лэрд прознает о безлюдях, которых вывозят в Пьер-э-Металь, то перейдет к более жестким мерам.

– Что ж, тогда я предпочту Лим, – сказала Ма. – Слышала, улицы там имеют цветочные названия, а каждой семье положено выбирать растение-оберег для дома. А еще там есть чудный театр с легендарной постановкой. Все костюмы выполнены из цветов. Представляете?

Она все говорила и говорила, совсем не заметив, как в столовую вошла Флориана.

– Слышала, вы собираетесь в Лим? – спросила она, усаживаясь за стол. Ма замолкла и взглянула на нее, будто на диковинку: не предвзято, не оценивающе, а почти восхищенно, как будто одно появление девушки рядом с ее сыном заставляло материнское сердце трепетать от восторга. Флориана не смутилась и продолжила: – Если позволите, я могу подсказать самые уютные места в городе.

– Вы, что же, бывали в Лиме?

– Я там выросла.

Настала очередь Риза удивляться. До этого момента он полагал, что Флориана – уроженка Пьер-э-Металя, которая прожила в суровом городе, чудом не утратив кротости и мягкости. Теперь же все встало на свои места. Она была настоящим воплощением Лима: его изящной архитектуры, светлых, благоухающих цветами улиц, мягкого нрава местных жителей и теплого климата. В какой-то момент Риз поймал себя на том, что наблюдает за Флорианой с безмятежной улыбкой, словно, наконец, нашел решение сложной головоломки.

Из-за визита Ма и ее поспешных сборов в Лим пришлось отложить дела до обеда. Проволочки всегда нервировали Риза, а сейчас и вовсе вызывали тихую панику. Он чувствовал, как время стремительно утекает, приближая его к неизбежному финалу, и пытался уберечь от него хотя бы своих безлюдей.

За пару недель им удалось подготовить к перевозке несколько домов. Рассчитывать на спасение могли лишь те, что расположены на возвышенности, неподалеку от железнодорожных рельс или вблизи песчаного берега, по которому поедут полозья. На каждое перемещение у них была одна ночь, чтобы проскользнуть незамеченными. В прошлый раз им это удалось: безлюдя спрятали под полосатым шатром и провезли на паровом грузовике, размалеванном как цирковой фургон. Даже если бы и нашелся очевидец этому, он загляделся бы на яркие вывески и никогда не догадался, что за груз прячется под куполом передвижного цирка. Эту смелую идею предложила Илайн – по части притворства ей не было равных. Она могла скрыть что угодно, конечно, если того хотела. Жаль, что воплощать задумку пришлось уже без нее.

Цирковые артисты частенько заявлялись в столицу, однако провернуть такое во второй раз казалось рискованным. Используя то, что безлюдь стоял на побережье, они решили поставить его на полозья и протянуть по песчаной дороге к самой кромке воды, а потом загнать на борт баржи.

Дом накрыли парусиной, для надежности обвязав канатами, и превратили в некое подобие корабельной конструкции, чье появление на берегу не вызвало бы вопросов. В документах груз предназначался для Эверрайна-старшего с тем расчетом, что его влиятельное имя упростит процедуру проверки. Они тщательно подготовились и все продумали, оставалось лишь закрепить веревки и дождаться баржу под управлением шкипера Диллона. Они условились встретиться у заброшенного пирса сразу после полуночи, и, хотя времени оставалось предостаточно, Ризердайн нервничал. С первым безлюдем ему помогали Илайн и Рин, а теперь осталась одна Флориана – она не могла управлять безлюдем, как Илайн, и плести крепкие узлы из канатов, как это делал Рин.

Карабкаясь на крышу, Ризердайн старался не смотреть вниз и молился о том, чтобы не грохнуться в обморок. Смешно подумать, но страх высоты тянулся за ним с самого детства. Возможно, все из-за его неумения расставаться со старыми вещами.

Флориана осталась внизу, скрепляя веревки чугунными крюками. Работа требовала усилий, однако ничего легче Риз предложить не мог. Она справлялась с задачей не хуже техников и ни разу не подала виду, что ей тяжело.

Когда с обвязкой дома было покончено, они позволили себе отдых и, выбравшись за пределы ограждающего щита, переместились на берег – высматривать баржу. Солнце медленно клонилось к горизонту, обещая еще пару часов томительного ожидания. Возвращаться домой Риз не хотел. Здесь, у заброшенного пирса, рядом со своим безлюдем, ему было гораздо спокойнее.

– Извините, что нагружаю вас сложными заданиями, – сказал Риз, усаживаясь рядом с Флорианой, которая возилась с кожаными перчатками, пытаясь снять их. – Обычно работа домографа спокойнее…

– Я не ожидала, что будет легко, – коротко ответила она, пожав плечами, и отправилась к воде, чтобы ополоснуть руки.

Риз больше не совершал попыток заговорить, пока Флориана не сделала первый шаг.

– Что умеет этот безлюдь?

– Выращивает золото.

– Выращивает? – переспросила она, смешно изогнув брови. Наверняка думала, что он смеется над ней.

Прежде чем пуститься в объяснения, Риз достал из кармана портсигар – нечищеный, изъеденный заскорузлой ржавчиной, покрытый вмятинами и царапинами. Внутри он бы пуст и казался почти невесомым.

– Дедушкин портсигар, – гордо представил Риз. Флориана неуверенно кивнула, как при неловком знакомстве. – Достался мне по наследству.

Она покосилась на невзрачную жестянку в его руках, уже утвердившись во мнении, что ей рассказывают небылицы.

– Любой безлюдь начинается с ресурса в его основании, так определяется сила дома. Пять лет назад я зарыл золотой портсигар в землю и построил над ним безлюдя. Когда в его стенах образовались золотые жилы, я смог приумножить истраченный ресурс.

– Значит, безлюдь выкачал из портсигара все золото?

Риз кивнул, подтвердив догадку. Флориана быстро схватывала, достаточно было подтолкнуть, выдать простейшую подсказку, полунамек – и ее глаза вспыхивали, озаренные идеями. В академии она бы наверняка оказалась в списках любимчиков у профессоров.

– Давно следовало перестроить безлюдя и подбросить ему новую золотую вещицу, да времени никак не находил. Теперь не отвертеться, – с горькой усмешкой сказал Риз.

Они снова замолчали, будто их голоса мешали наблюдать за закатом. Небо менялось каждую минуту, напоминая калейдоскоп. В детстве Риз подолгу изучал причудливые узоры, воображая их витражами круглых окон, куда он заглядывал.

– Как ваши безлюди обходятся без лютенов?

На сей раз он оказался не готов к вопросу и помедлил с ответом. Объяснить бы все, да так, чтобы не сболтнуть лишнего, – задача не из простых.

– Дома должны за кого-то держаться. Лютены – это своего рода якорь, который помогает им устоять на месте, не поддавшись течению времени. Большинство моих безлюдей созданы и выращены искусственно. Те, что образовались естественным образом, по-прежнему связаны с лютенами. Но они больше не слуги, не рабы и не заключенные. Просто смотрители.

– И у каждого безлюдя свой лютен?

– Зависит от характера дома. Кому-то из лютенов и с одним приходится сложно, а кто-то управляется с целым десятком. – Он осекся от укола тревожной мысли. – Почему вы спрашиваете?

Флориана невинно захлопала ресницами.

– Стремлюсь изучить как можно глубже природу лютенов и безлюдей. Это плохо?

– Скорее странно. – Говорить с ней строго и нравоучительно было испытанием. Чтобы не видеть, как на ее лице проступает разочарование и обида, Риз отвел взгляд. – Судьбы лютенов в наших городах слишком разные, чтобы применять такие знания в Пьер-э-Метале. Я бы на вашем месте спросил что-то о работе домографа.

– Ладно, – фыркнула Флориана, даже не пытаясь скрыть, что оскорблена. Извиняться Риз не стал. Иначе в качестве примирительного жеста ему пришлось бы провести целую лекцию, а он слишком устал. К тому же у нее были припасены и другие вопросы: – Тогда расскажите, как определяете, что дом – безлюдь. По словам Рина, домограф должен… – Тут она запнулась, пытаясь подобрать изящную формулировку.

– Быть счастлив в любви? – подсказал Риз, с удовольствием наблюдая, как она смущается. – О да, безлюди такое сразу чуют. Безодиночество для них как лакмусовая бумажка. Стоит какому-нибудь счастливчику появиться на пороге – и безлюдь выдает себя, даже если хотел притвориться обычным домом.

– Но вы определяете безлюдей как-то иначе? – напористо продолжила она.

Риз усмехнулся. Это был бы оригинальный способ вывести его на откровения о личной жизни, но Флориана явно не питала к нему того интереса, чтобы ее заботило, одинок ли он. Так что вопросы проявляли дотошность старательной ученицы – только и всего.

– Я убежден, что профессиональные способности не должны зависеть от чувств.

Риз прервался, не желая объяснять, как пришел к таким выводам. Слишком длинной и сумбурной получилась бы речь.

Он привык, что жизнь меняется непредсказуемым образом. В шестнадцать казалось, что его чувства долговечнее, чем море Делмара. Но не прошло и года, как его иллюзии потерпели крушение и затонули на дне. Девушка, которую он любил, предпочла выйти замуж за успешного мужчину, едва выпал такой шанс. Долгое время Риза преследовала мысль, что он смог бы удержать ее, если бы хоть что-то собой представлял.

В академии он усердно учился, дабы стать кем-то более важным и значимым. Там он познакомился с Элен. Дисциплины давались ей нелегко, но с поддержкой Риза она благополучно преодолевала трудности, а взамен таскала ему книги из библиотеки, где подрабатывала. Эти отношения, выросшие из дружбы и поддержки, казались непоколебимыми и крепкими, как делмарские горы. Но они разрушились, едва учеба закончилась. Элен исчезла. По слухам, она вернулась в родной город, где для нее придержали место архитектора. Для взлета к вершинам карьеры ей не требовался балласт в виде дотошного всезнайки, в которого Риз превратился.

Следующий год он провел, постигая тайны безлюдей. В округе ему попадались только рассказчики местных поверий и легенд, поэтому Риз расширил географию поисков и исследовал весь материк, путешествуя на грузовых баржах. Денег с него не брали, поддерживая тягу к знаниям. Чужая добродетель привела Риза в дом судовладельца, где он встретил его дочь, Мари. Она не разделяла одержимости безлюдями и презрительно кривила губы при одном упоминании о них. Когда Риз увлекался и заводил речь о своих изысканиях, она зевала от скуки. А говорить о другом он не мог – все мысли тогда занимала идея изменить отношение к безлюдям и лютенам. Однажды он вернулся из затяжной поездки, а Мари попросту не пустила его на порог, заявив, что не намерена терпеть это и дальше. «И еще, – сказала она напоследок, по обыкновению поморщившись, – от твоей одежды несет старьем и плесенью». Так, вероятно, пахли заброшенные дома, где он проводил исследования. Больше Риз к Мари не приближался, даже когда его костюмы пропитались запахом изысканных парфюмов, которые он смог позволить себе с первых заработков.

Мельничные безлюди на побережье были началом его дела. Так он распорядился дедушкиным наследством. Утрата близкого человека что-то надломила в нем, разрушила ощущение семьи, и Риз отчаянно нуждался хотя бы в иллюзии, что она есть. Мельницы дали работу первым освобожденным лютенам.

Благодаря смелым идеям, отчаянности и безрассудству Риз за короткое время достиг успеха, закрепив его строительством Механического дома. Фамилия спекулянта не помешала ему войти в круг знатных богатеев, удостоенных приглашения на благотворительные вечера. На одном из них Риз встретил Патрицию – дочь господина Армеля, больше известного в кругах как «мраморный человек». Она жила в Марбре, но расстояние не стало помехой чувствам. Романтические письма, редкие встречи и тайная связь, так и оставшаяся неразглашенной. Если бы господин Армель узнал, что его дочь состоит в отношениях с инженером без имени и рода, Ризердайн не избежал бы проблем. Но, видимо, они искусно скрывали влюбленность. В редкие встречи на благотворительных вечерах они разыгрывали на публике холодное безразличие друг к другу, а потом незаметно ускользали с ужина, чтобы уже не притворяться. Риз знал Механический дом наизусть, каждую комнату и каждый тайный уголок, где они могли побыть наедине. Но и эта безумная история закончилась внезапно – одним письмом, в котором Патриция сообщила, что помолвлена с другим. Он был каким-то крупным промышленником с громким именем, звучащим для ее отца куда убедительнее, чем фамилия Уолтон. И Патриция, сколько бы признаний в любви она ни отправила почтой, сколько бы пылких слов ни слетело с ее уст в минуты близости, подчинилась воле господина Армеля.

Так происходило всегда: стоило Ризу решить, будто жизнь, наконец, обрела прочный фундамент и крепкую форму, как неукротимый смерч настигал его, оставляя после себя лишь руины и обломки. Постепенно он свыкся с мыслью, что стремление к постоянству и определенности влечет за собой новые болезненные разрушения. Он построил крепость внутри себя, и одиночество сделало его другом для безлюдей, пока остальные домографы играли роль раздражителей и строгих управленцев, призывающих живые дома к порядку. Риз не нуждался в таких дешевых уловках.

Конечно, он не стал рассказывать душещипательные истории, а ограничился лишь короткой фразой, объяснявшей все: «Личной жизни свойственно меняться». Это был ненадежный помощник. Нельзя полагаться на одни лишь чувства. Вот и все, что ей нужно усвоить.

Размытый ответ Флориану явно не устроил. Не выдержав пытливого взгляда, Риз устало вздохнул и уступил. Настал его черед задавать вопросы.

– Что вы чувствуете, когда оказываетесь в безлюде?

– Кажется, ничего, – помедлив, сказала она. – Я полгода прожила в безлюде, даже не подозревая об этом.

– Занятно, – Риз присвистнул. Он не стал говорить, как опасно находиться в неизведанных пространствах. Наверняка столь очевидная истина была ей известна. – Моего безлюдя вы тоже не услышали.

Она кивнула, да так и оставила голову склоненной, будто стыдясь собственного невежества.

– Пойдемте-ка со мной.

У них был не один час в запасе. И поскольку бесцельно просиживать на берегу порядком утомило обоих, следовало подыскать более интересное и полезное занятие.

Они прошли вдоль кромки воды, перебрались через заброшенный пирс, стараясь заранее вычислить прогнившие доски, и спустя пару минут набрели на небольшое строение. Оно стояло в отдалении от воды и все равно покрылось налетом соли и плесени.

Лет десять назад здесь задумали сделать сторожку береговой охраны. Здание кое-как соорудили, посадили туда ворчливого следящего в отставке, и пару лет он исправно гонял местную детвору, собирающую на берегу коралловый известняк. Когда промышленники прибрали к рукам здесь все до последнего камня, надобность в охране исчезла, и здание опустело. Теперь оно просто торчало посреди песчаного берега.

Риз рассказывал об этом, пока Флориана медленно обходила помещение. Руками она ничего не трогала, предусмотрительно спрятав их в карманы брюк. Похвальная привычка для будущего домографа.

– Что чувствуете? – спросил Риз, когда решил, что осмотр затянулся.

Даже в сумерках было видно, как Флориана напряглась. Она застыла посреди комнаты и прикрыла глаза – вылитая прорицательница, обратившая внутренний взор в само будущее. Какое-то время он позволил ей действовать самой, с интересом наблюдая, что еще она выкинет, однако ничего, кроме задумчивой статуи, так и не дождался.

– Вы должны изучать пространство, а не свой внутренний мир, – не сдержался Риз. – Ну же, Флориана, где ваш холодный ум?

– Минутку, только сбегаю за своей головой. Кажется, оставила ее остывать в воде, – огрызнулась она. Поразительно, как одной фразой он смог обратить робкую тихоню в раздражительное создание.

– Открою вам секрет. Мы познаем пространство через органы чувств. Слышали о таких?

– Слух, зрение, обоняние, осязание, вкус, – пробормотала она, а потом возмущенно фыркнула. – Мне что, надо потрогать стены и лизнуть пол?

– Если вам того захочется, удержать я вас не смогу, – все так же насмешливо продолжал Риз. – Но на всякий случай предупреждаю, что полы здесь из неотесанных досок. Можно загнать занозу.

Флориана метнула в него уничижительный взгляд. До сего момента она никогда не позволяла себе такой дерзости.

– Вы нарочно меня сбиваете.

Она не просто слушала, а цепко хваталась за каждое слово, выискивая скрытый смысл или очередную остроту.

– Что ж, приступим. – Риз прислонился к дверному косяку, чувствуя, как под его плечом трухлявое дерево проседает, будто губка. – Любой безлюдь всегда дышит. И это становится очевидным, если слушать внимательно. Визуальный осмотр помогает зацепиться за детали: трещины на стенах могут быть нервными окончаниями, окна – видящими глазами, плесень – защитным слоем, подобным коже. Кроме того, у каждого безлюдя есть запах. Стоит уловить его хотя бы раз – и вы его ни с чем не спутаете. То же самое справедливо сказать и о вкусе, воздух в безлюдях совершенно определенно имеет особый привкус. Любое прикосновение для безлюдя – это раздражитель. Ваши ноги, стоящие на полу, руки, что касаются стен, вызывают у дома реакцию. Чуткое восприятие домографа способно ощущать вибрацию, дрожь или покачивание безлюдя. Когда вы осмотрите сотню домов, у вас разовьется интуитивное чувство. Это вопрос практики и опыта.

– Слишком сложно, вы не находите?

– Полагаете, найти взаимную любовь проще? – с вызовом спросил он, будто считал ее виноватой в сердечных трудностях. – А сохранить ее на долгие годы, чтобы не терять профессиональные навыки в моменты расставаний?

Здесь Флориана явно растерялась, не зная, что ответить.

– Предлагаю вам исследовать здание и вынести вердикт: безлюдь это или нет. Можете использовать любые инструменты и уловки. А я пока побуду на улице, чтобы вас не сбивать.

Он вышел из сторожки, сел на песок и приготовился ждать. У них в запасе было много времени, но Флориана освободилась довольно быстро.

– Вы пропустили красивый закат, – сказал Риз, когда она показалась на пороге. – Что узнали?

– Полагаю, вы привели меня к безлюдю, – голос ее звучал неуверенно, выдавая, что ничего она так и не узнала, а просто выбрала наугад один из вариантов.

– Как вы это поняли?

– Воздух соленый и едкий. Полы движутся, – загибая пальцы, перечислила она и на этом затихла, как будто считала, что назвала достаточно аргументов.

– Соленый привкус от морского воздуха. Полы проседают, потому что доски сгнили. Что-нибудь еще? – Флориана покачала головой. – Неудивительно, потому что это не безлюдь.

Он объявил это с таким торжеством, будто только что выиграл спор и сорвал куш. А Флориана выглядела точь-в-точь как человек, который одним неверным решением лишился целого состояния. Столько драмы – и все из-за какой-то заброшенной сторожки на берегу.

– Вы забыли одну важную вещь, – назидательно продолжил Риз. – История. Обстоятельства. Говорил же, нельзя полагаться на одни чувства.

Флориана демонстративно сложила руки на груди, словно бы замкнулась от его нравоучений. Несмотря на воинственный настрой, спорить она не стала, позволив ему договорить.

– Безлюдями становятся заброшенные дома, а здесь никто не жил. Надеюсь, урок удался, и вы вспомните о нем в следующий раз.

– Благодарю, – пробурчала Флориана, подразумевая явно что-то иное.

Они двинулись обратно в тишине и темноте. Сумерки стали густыми и черными, как смола. Только вдалеке, прячась за горой, мерцал сигнальный прожектор маяка, и казалось, будто над вершиной сияет золотой венец. Риз видел эту картину не впервой, но всякий раз испытывал благоговейный трепет. Он исколесил материк вдоль и поперек и теперь мог утверждать, что Делмар по праву считался столицей, даже после того, как утратил официальный статус. Некогда существовавшая страна превратилась в суверенные города, но Делмар сохранил свое величие. В этот момент Риз зацепился ногой о трухлявую доску пирса и едва не упал. «Вот тебе и величие».

Когда они вернулись на прежнее место, Флориана решилась задать очередной вопрос. Видимо, все никак не могла смириться, что ошиблась.

– И какой же у безлюдя запах? И вкус воздуха?

– Сложно описать.

– Ну, вы уж попытайтесь. Профессионалам и не такое под силу, – едко сказала Флориана. Он был и рад прекратить обмен язвительными фразами, но процесс оказался необратим. Она поймала его на слове, поразила тем же оружием, и теперь ждала, что он скажет.

Ризу никогда не приходилось обсуждать работу в таких деталях. Ощущения, позволявшие ему вычислять безлюдей, не поддавались точному описанию. Он не задумывался о том, что они значат для других. В его понимании безлюди вызывали в нем те же чувства, что и дом отца. Но как объяснить это тому, кто там не был? Все равно что слепцу рассказывать о цвете. Риз попытался отыскать образы, знакомые каждому. В доме отца пахло пылью, миндальной мукой, старым пергаментом и жженым деревом. Он вдыхал смесь ароматов, и воздух, опускаясь в горло, приобретал отчетливый привкус – сухой и сладкий, будто ему набили рот корицей. Это можно было считать признаком ветхости дома или особенной чертой запертых пространств, но даже в изъеденных плесенью безлюдях вместо кислого запаха сырости стоял тот самый, сухой и сладковатый.

Удовлетворив любознательность, Флориана надолго замолкла. Теперь ничто не отвлекало Риза от мрачных мыслей. Чем ближе время подходило к назначенному часу, тем сильнее он нервничал, тем больше сомнений и страхов всплывало со дна той бездны, что поглотила его. Уж лучше было отвечать на вопросы, нежели мучиться тревожным ожиданием. Дважды он возвращался к безлюдю: дергал за веревки, проверяя прочность узлов и креплений, водил рукой по просмоленной парусине, убеждаясь, что нет зазоров и прорех. Увлекшись, чуть не свалился в яму – его спасло лишь то, что он схватился за веревку.

Ризу казалось, что прошла вечность, прежде чем на горизонте вспыхнули огни баржи. Вскоре до берега донесся ее глухой рокот, нарастая с каждой минутой и став оглушительным, когда баржа пристала к старому пирсу. На фоне судоходной громадины причал выглядел хлипким, как щепка. Такой бы не выдержал вес дома, поэтому служил не грузовой площадкой, а лишь ориентиром для шкипера. Тот остановил баржу у самого мелководья, рискуя брюхом зацепить дно. В их плане было столько сложностей и допущений, что в любой момент все могло пойти наперекосяк. Ризу оставалось лишь надеяться на успех и молиться Хранителю, в благосклонности которого он уже успел усомниться.

В предрассветный час грузовой порт оказался на удивление многолюден, что заставило Риза спрятаться в ближайшей прокуренной забегаловке, еще не закрывшей двери с ночи. Он выбрал место у окна, откуда мог наблюдать за причалом и баржей. Флориана осталась там, чтобы помочь с документами и встретиться с доверенным лицом, сопровождающим Золотой дом до Пьер-э-Металя. Риз полагался на ценовщика Лоурелла, который умело обращался с безлюдями и имел надежные связи среди портовых следящих. И пока другие решали его дела, сам Риз ждал, забившись в угол, точно крыса. Многие в городе знали его в лицо, а после статьи в «Делмар-Информер» и имя было на слуху. В порту наверняка нашлись бы те, кто вычислил его в толпе, попытался заговорить или окликнуть. Одна случайная встреча – и о присутствии Риза судачил бы весь порт. Чтобы не рисковать, он спрятался среди пьянчуг, успокаивая себя тем, что поступает осмотрительно, но мысли возвращались к словам Илайн, считавшей, что его осторожность – признак слабости.

Музыка в забегаловке давно стихла. Вместо нее звучали храп спящих, утонувших в выпивке, и пьяный бубнеж тех, кто еще держался на плаву. Стаканщик за стойкой взирал на всех с одинаковым безразличием и елозил по подносам сальной тряпкой, которая уже не делала поверхности чище, а лишь добавляла слой грязи на них.

Он ждал долго, и это уже начало действовать ему на нервы. Когда же на другой стороне улицы появилась Флориана, Риз поспешил выйти ей навстречу, чтобы она не видела, в какой помойке он коротал последние пару часов.

– Все в порядке? – нетерпеливо спросил он.

С мягкой успокаивающей улыбкой Флориана заверила, что волноваться незачем, и повела его к каменной лестнице, откуда открывался вид на порт. Издалека все баржи казались одинаковыми, но одна из них выделялась грузом, похожим на огромный валун. Они немного постояли, провожая судно с безлюдем, а потом медленно зашагали выше, чтобы попасть на следующую улицу. Поднявшись, они оказались в другой, еще спящей, части города. Пекарни только открывались, но запах свежего хлеба уже витал в воздухе.

Только сейчас Риз позволил себе помыслить о сытном завтраке и мягкой постели. Тело начинало подозревать, что его использовали без отдыха, – и наливалось тяжелой усталостью. Голова раскалывалась от тупой боли в висках, и громыхание тележки, которую волочили по булыжнику, лишь усиливало неприятное чувство. Когда мусорщик остановился, чтобы опустошить бак, Риз услышал нарастающий гул, вначале приняв его за шум в ушах, а затем различив топот и голоса. Идущая впереди Флориана тоже насторожилась и замедлила шаг.

Из-за угла в проулок высыпали дети: неуправляемая толпа, истерично кричащая лишь одно слово: «Уды! Уды!» Клич тревоги означал, что удильщики вышли на охоту. Они считались преступной бандой, поэтому формы не носили. Тем не менее их можно было отличить по одежде бежевых или рыжих оттенков, позволяющей оставаться незаметными на фоне улиц. Риз огляделся. Две фигуры скользили по крышам, карауля тех, кто попытается улизнуть поверху, а третья преследовала беспризорников в проулке. Наверняка поблизости прятались и другие; обычно удильщики охотились вместе, окружая добычу и создавая капкан. Оружия они никогда не применяли, поскольку дети нужны были им живыми и невредимыми, однако менее опасными удильщики от этого не становились.

Когда мимо промчались двое ребят постарше, Риз понял, что должен что-то предпринять. Времени на раздумья не оставалось, и он опрометчиво бросился наперерез бандиту, надеясь задержать его, но в следующее мгновение пожалел об этом. В проулке показалась еще одна фигура: она двигалась быстрее и стремительно нагоняла беглецов. Риз не обладал особой силой, секретными трюками или оружием, чтобы обезвредить двух удильщиков. Все, на что он мог рассчитывать, – внезапность. Отчаянный рывок к тачке мусорщика, сильный толчок – и громоздкая конструкция с грохотом снесла преследователя с ног. Второй оказался проворнее и вильнул в сторону, уйдя от столкновения. Риз не успел отпраздновать маленькую победу, поскольку уцелевший удильщик бросился прямо на него. Грудную клетку обожгло от резкого удара. Риз отшатнулся и едва не упал.

– С дороги, ублюдок, – прохрипел нападавший, выдав яростную гримасу, отчего шрам, проходящий по диагонали, от левой брови к правой скуле, зазмеился на коже. Это было женское лицо. Внезапное открытие остановило Риза, готового нанести ответный удар. Он помедлил лишь мгновение, но удильщица использовала шанс и атаковала первой.

Боль, вспыхнувшая на его руке, подействовала отрезвляюще. Риз ошибался. Удильщики носили оружие, и сейчас он убедился в этом, заработав порез ножом. Будь она опытной убийцей, хватило бы одного удара, чтобы прикончить его. Больше не испытывая судьбу, он скользнул влево и удивился, что противница не последовала за ним. Обернувшись, Риз увидел, как она валится с ног. Флориана, о которой в пылу схватки он совсем позабыл, стояла рядом и выглядела потерянной, будто это не ее рука сжимала горлышко бутылки, разбитой о голову удильщицы.

На миг улица погрузилась в звенящую тишину. Беспризорники затаились где-то, силуэты исчезли с крыш, пустившись на поиски добычи. Мусорщик тоже куда-то подевался. Его тележка, пущенная в расход, лежала колесами вверх и походила на гигантское насекомое в горе отходов, откуда, злобно рыча, выбирался первый обезвреженный удильщик. Когда в его руке блеснуло лезвие, Флориана вскрикнула: «Бежим!» – а затем схватила Риза за рукав и потянула за собой.

Рядом с ними оказалась дверь, ведущая на пищевой склад. В углу, между мешками с мукой и крупами, прятался напуганный мусорщик. Видимо, Флориана заметила, куда он прошмыгнул, и последовала за ним. Им повезло, что никто не видел их внезапного появления, и когда они выскочили со склада, кухарка лишь прикрикнула, приняв их за праздношатающихся разнорабочих. Они промчались мимо, и вслед посыпались ругательства и угрозы лишить жалованья. Ее брань внезапно сменилась испуганным криком, и Риз понял, что удильщик гонится за ними.

Они выбрались через центральный вход, на оживленную сторону улицы, и снова юркнули в какую-то дверь. На этот раз она привела их в зал столовой.

– Для посетителей закрыто! – гаркнула женщина, расставлявшая стулья. Одним из них она преградила дорогу, полагая, что это их остановит.

– Проверка! – бросила Флориана и проскользнула мимо прежде, чем работница столовой успела оправиться от шока.

Они беспрепятственно проскочили кухню и склад. Дверь запасного выхода оказалась заперта, но засов задержал их лишь на несколько мгновений.

Затем Флориана отыскала овощную лавку, мастерскую портного и булочную. Пекарь, вышедший на задворки с дымящей трубкой, едва не проглотил ее от удивления, наблюдая, как парочка наглецов скрывается за дверьми его лавки.

– Воры! – истошно заверещал он и бросился вдогонку, но Риз успел накинуть дверной крючок, что позволило выгадать еще немного времени.

Флориана провернула свой хитрый трюк несколько раз. Она прошла как игла, петляя по глади улиц и прокалывая слой за слоем, а Риз проследовал за ней, точно нить. Так они прошили насквозь два квартала и остановились, лишь когда нашли подходящее укрытие. Им стала каменная плита, подпирающая перила лестницы, чьи ступени уходили вниз, к берегу. Конструкция по обе стороны имела полукруглые изгибы, напоминающие крылья. На них водрузили скульптуры в виде рыб с позолоченной чешуей. Место, привлекающее взор, позволило им самим стать незаметными и перевести дух. Вдвоем они устало осели на землю, прислонившись к холодному камню.

– Сумасшедший! – выругалась Флориана, тяжело дыша. Волосы ее растрепались, щеки стали пунцовыми от бега.

– Я пытался спасти детей, – отозвался он, мысленно признавая, что это не оправдание его поступку.

– А в итоге мне пришлось спасать нас двоих, Риз, – огрызнулась она.

– Премного благодарен.

– Тише ты! – шикнула она, даже не заметив, как перешла границу, которую долго и упорно воздвигала между ними. Риз пораженно уставился на нее. Он был рад избавиться от длинных имен и обходительных обращений на «вы», но предпочел бы более приятный повод для этого.

Они замолкли, прислушиваясь к тому, что происходит на улице: ни торопливых шагов преследователя, ни испуганных возгласов прохожих, увидевших человека с ножом в руке; лишь безмятежный гул утреннего города. Пока они тревожно ждали, Риз размышлял о том, какую глупость совершил. В стычке с удильщиками ему повезло отделаться порезанным рукавом и царапиной на руке. Он рисковал не только собой, но и жизнью Флорианы. Не было в этом ни логики, ни чести, ни геройства – сплошное безумие, жалкая попытка противостоять тем, кто отравлял собою город. Но злодеи остались несокрушенными: Лэрд так и продолжит уничтожать безлюдей, а удильщики – охотиться на беспризорников.

Наконец Флориана облегченно выдохнула, признавая, что им удалось скрыться от преследователя. Риз решился нарушить молчание:

– Признаю, идея побега сработала гениально! Как тебе такое в голову пришло?

Он никак не мог свыкнуться с мыслью, что эта хрупкая, кроткая девушка не растерялась в минуту опасности и вытащила их из передряги.

Флориана бросила на него взгляд, полный лукавства.

– Научилась у одного опытного беглеца.

Глава 9

Дом ключей

Дарт

Жонглирование личностями не прошло бесследно. Вторые сутки Дарт не мог прийти в себя и спасался сном. Когда среди ночи его разбудил звонок, он накрыл голову подушкой, лишь бы не слышать дребезжание колокольчика. Следом добавился лай Бо, потом – настойчивый стук. Однако с постели Дарта поднял возмущенный гул самого безлюдя, которому не доставляло никакого удовольствия получать тумаки от незваного гостя.

За дверью оказался коренастый мужчина в строгом костюме, с лицом как будто бы знакомым и в то же время неразличимым. Дарт потер заспанные глаза, пытаясь сосредоточиться и вспомнить, где видел этого человека.

– Госпожа Хоттон прислала за вами машину. – Одна его фраза все прояснила и вместе с тем запутала сильнее. От удивления Дарт сразу же проснулся и вытаращился на водителя Рэйлин.

– Я никуда не поеду, – заявил Дарт и демонстративно сложил руки на груди. Если Рэйлин воспринимает его вещью, которую ей могут привезти по первому требованию, она заблуждается.

– В домографной конторе беспорядки. Госпожа Хоттон просила передать, что ей нужна помощь.

– Что там могло случиться? Фонарь перегорел? – проворчал Дарт. Ситуация отдавала дешевым фарсом. Он уже хотел захлопнуть дверь, когда получил внезапный ответ:

– Взлом. Возможно, что-то украли.

Дарт тихо выругался. Для полного счастья ему не хватало разве что проблем с конторой. Он почти не сомневался, что происшествие связано с поисками Аластора Доу. Вероятно, так Община ответила на их слабые детективные потуги. Проклятие, во что же они вляпались…

Он думал об этом по пути, готовясь встретить толпу следящих, опрашивающих свидетелей, однако автомобиль, подъехав к белесому зданию конторы, остановился на совершенно безлюдной, темной улице. Лишь на втором этаже горел свет в окне. И в этом мрачном безмолвии было что-то тревожное. Входные двери оказались заперты и нетронуты, что противоречило представлениям о взломе и ограблении. Хмурясь, Дарт открыл замок своим жетоном и попал в холодный мраморный зал. Гулкое эхо шагов преследовало его, пока он шел к лестнице и поднимался на второй этаж. Здесь звуки скрадывались узкими коридорами и стенами, обитыми деревом.

У дверей архива Дарт наткнулся на обломок перекладины, а вскоре нашел и остальную лестницу, разбитую в щепки, словно здесь орудовали топором.

В помещении, где он оказался, теперь с трудом можно было узнать сам архив. Полки стеллажей опустели, а их содержимое застилало пол. Картонные папки, бумаги, сшивки, журналы и свернутые в рулон чертежи – все было измято, разорвано и покрыто маслянистыми пятнами. В воздухе стоял густой и резкий запах керосина. Очевидно, хранилище собирались поджечь, но не успели. Из разбитого окна тянуло сквозняком. Осколки покрывали широкий мраморный подоконник, стол архивариуса и пол. В окружении погрома, примостившись на уцелевшем стуле, сидела Рэйлин, нервно покачиваясь вперед-назад, точно игрушка на пружине.

Увидев Дарта, она встрепенулась, со слезами бросилась к нему и обхватила руками за плечи, будто не могла устоять на ногах без опоры. Придерживая ее за локти, чтобы она и впрямь не упала в истерике, Дарт попросил объяснить, что произошло. Пришлось дожидаться, пока Рэйлин уймет всхлипы и сможет выдавить из себя хотя бы пару слов.

– Здесь кто-то был… Двое… – Всхлип. – Или трое. В темноте не различишь. – Судорожный выдох. – Я была в коридоре, когда услышала звук разбитого стекла. Пока добежала сюда, они выбрались через окно.

– Что-нибудь пропало?

– Разве тут можно что-то понять?

Ответ находился прямо перед ними: груда изуродованных документов, покрывающих пол. Возможно, злоумышленники хотели просто навредить домографу, оставить предупреждение? Тогда бы устроили простой поджог. Вместо этого они перевернули архив вверх дном, значит, что-то искали.

– Они могли что-нибудь украсть? – спросил он иначе.

Рэйлин досконально знала все бумаги, книги и ведомости, просиживая здесь сутками напролет, и не оставила их, даже когда в помощницы ей записали Флори. Поразмыслив немного, она могла хотя бы предположить, что ценного хранилось в архиве. Однако, глядя на ее заплаканное лицо, Дарт понял, что сейчас Рэйлин не в состоянии рассуждать здраво. Зато он еще не потерял способность мыслить и сразу заметил одну странную деталь.

– Когда это произошло?

– Час назад или около того…

– И что ты делала здесь в такое время?

Ее руки, до сих пор лежащие у него на плечах, дрогнули. За этим последовал истеричный вздох. Чувствуя, как Рэйлин дернулась, пытаясь отвернуться, он лишь крепче сжал ее локти.

– Кто ты такой, чтобы я отчитывалась перед тобой? – фыркнула Рэйлин, и ее лицо исказилось, снова став надменной маской. Слезы разом исчезли, будто впитались кожей.

– А кто я такой, чтобы решать твои проблемы?

– Это не только мои проблемы, – сквозь зубы процедила она. – Это проблема для всех нас.

– Тогда объясни, что ты здесь делала.

Глаза Рэйлин стали похожи на угли: черные, блестящие, горящие. Если бы взглядом можно было поджечь, от Дарта осталась бы лишь кучка пепла.

– Чего ты добиваешься?

– Скажи правду, или Рин обо всем узнает.

– Узнает о чем? – зло прошипела Рэйлин. – Как ты едва не оказался в постели со мной, его невестой, в его доме? – Интонацией она подчеркивала каждое слово. Правда, произнесенная вслух, оказалась намного хуже и постыднее, чем он себе представлял. И пока Дарт стоял, пылая от позора, голос Рэйлин продолжал вколачивать в него гвозди. – Давай, расскажи ему все. Выпиши себе билет на виселицу, кретин!

Рэйлин оттолкнула его от себя. На ее лице вновь отразилась та смесь разочарования, презрения и жалости, какой она удостаивала Дарта прежде.

– Не жди от меня помощи. Я не нанимался тебя утешать и прикрывать твою ложь. И когда Рин вернется, я…

– Что-то расскажешь мне? – спросил знакомый голос за спиной.

Внезапное появление Рина потрясло их обоих. Дарт в ужасе оцепенел, гадая, какую часть разговора он слышал, а Рэйлин, изумленно ахнув, бросилась к нему, уже заливаясь горькими слезами. Сейчас ее истерика оказалась как нельзя кстати, отвлекая внимание и тем самым избавляя Дарта от необходимости отвечать.

Глядя на этих двоих, он с разочарованием осознал, что пойман в ловушку. Что бы он ни сказал, Рин примет сторону невесты. А она, несомненно, сможет придумать убедительный рассказ. Даже если правда вскроется, ей все сойдет с рук. Будто бы в подтверждение его мыслей Рэйлин жалостливо забормотала о том, как испугалась, когда столкнулась с налетчиками. Слушая, Рин мрачнел все сильнее и обводил взглядом разгромленный архив, пока не остановил взгляд на Дарте, точно требуя объяснений.

– Меня здесь не было, – ответил он коротко, полагая, что этого достаточно.

– Что заставило тебя вернуться, дорогой? – проворковала Рэйлин, пытаясь завладеть его вниманием.

– Предчувствие, – отозвался Рин, ласково смахивая слезы с ее щек.

Дарт едва сдержался, чтобы не рассмеяться в голос. Наблюдать со стороны, как они обманывают друг друга, было забавно. Он точно знал, что существовала лишь одна причина его приезда – важные дела. Все, что когда-либо совершал домограф, имело под собой логичную основу, лишь изредка к этому прилагались чувства. Возможно, Рэйлин и сама понимала, что Рин лукавил, но была не в том положении, чтобы уличать благоверного в обмане. Так они и стояли: обнявшись, взращивая между собой и вокруг колючие побеги лжи.

Пользуясь моментом, когда эти двое поглощены друг другом, Дарт медленно направился к выходу, но стоило ему сдвинуться с места, и Рин окликнул его:

– Постой. Нужно поговорить.

Рэйлин тут же снова завелась, повторяя нытье слово в слово; даже не потрудилась придумать что-то новое. Рин пообещал отвезти ее домой, чтобы она отдохнула и выспалась. Возразить госпожа без-трех-минут-Эверрайн не могла, дабы не разрушать старательно выстроенный образ жертвы.

– Я побуду здесь, пока ты занят, – подхватил Дарт. Если Рэйлин не хочет, чтобы их разговор состоялся, необходимо всеми силами добиться обратного. Ей назло. – Вызову охрану, попробую разобрать уцелевшие документы.

Рин согласно кивнул и увел Рэйлин. Без них в комнате стало тихо и спокойно, даже невзирая на общий бардак.

Первым делом Дарт вызвал охрану, воспользовавшись трубкой в кабинете Рина, уже не удивляясь, что Рэйлин не сделала этого сама. Ночного сторожа в конторе не было, никогда не возникало угрозы, что кому-то в голову взбредет грабить архив, напичканный чертежами и прочими бумагами. Защитой от взломов служили жетоны: ими сотрудники открывали двери, ими подтверждали свою личность. Тем больше вопросов вызывало появление воров в стенах конторы. Дарт находил лишь два объяснения этому: либо они украли чей-то жетон, либо кто-то впустил их сам. Так и не получив объяснений от Рэйлин, явившейся сюда среди ночи, Дарт был склонен полагать, что дело не обошлось без нее. Но кидаться столь серьезными обвинениями без доказательств он не мог.

В задумчивости Дарт обошел кабинет домографа в поисках улик. Казалось, что здесь ничего не тронуто, однако всякий, кто сталкивался с педантичностью Рина, заметил бы чужое вмешательство. Здесь что-то искали, хоть и старательно пытались скрыть. Дверцы шкафа кое-где закрыты не до упора, книги на полке стоят неровно, папки сложены небрежно, документы в них торчат углами наружу, корреспонденция, которую всегда складывали аккуратной стопкой, рассыпалась конвертами по столу. Дарт просмотрел их и отметил, что порядок нарушен. В отсутствие Рина письма копились на его столе в хронологическом порядке: от самой ранней даты внизу до самой поздней наверху. Однако со штампами на конвертах вышла какая-то путаница. Кто-то перетасовал их, будто колоду карт. Возможно, и разгром в хранилище служил лишь для отвлечения внимания, когда на самом деле целью было нечто другое.

Слишком много вопросов вызывала эта неурядица. Беспокойство не позволило Дарту сидеть на месте, и все время до возвращения Рина он провел, разгребая архив – а точнее то, что от него осталось. Многие чертежи и бумаги были залиты керосином или изодраны в клочья. Проще найти то, что уцелело, чем перебрать все.

Рин вернулся вместе с вызванным охранником, чье лицо перекосилось при виде беспорядка, учиненного грабителями. На миг Дарт обрадовался, что уборку архива поручили не ему, но один взгляд на домографа напомнил, что должность лютена ничем не лучше. Без слов Дарт понял, что ему нужно поторопиться и следовать за ним.

Оставив охранника устранять последствия погрома, они покинули контору. Автомобиль стоял у самого входа, и как только дверцы захлопнулись, Рин сухо, без всяких эмоций сообщил:

– Рэйлин мне все рассказала.

Дарт в оцепенении ждал, что последует за этим, и пока длилась пауза – долгая, мучительная, в его воображении отчетливо проступала картина будущего: его сажают за решетку, обвиняют в нарушении Протокола, выводят на помост виселицы, накидывают на голову мешок с надписью «предатель»… Он представил это с такой ясностью, что почувствовал удушье.

– Спасибо, что помогаешь с поисками Доу, – продолжил Рин. Его голос звучал глухо, будто из колодца. – Важно связаться с ним раньше, чем он получит предложение от Общины.

– Возможно, через несколько дней мы получим ответ, – хрипло отозвался Дарт и откашлялся, все еще борясь с фантомным удушьем.

– Надеюсь, он доверится нам, – сказал Рин, барабаня пальцами по рулю. До сих пор автомобиль не тронулся с места. – Мы не можем допустить, чтобы Община получила нового лидера. Если это произойдет, безлюди пострадают. – Тут он замолчал и задумчиво почесал подбородок. – Месть сына за смерть отца – достойное прикрытие, чтобы развязать вражду. Это в духе религиозных оправданий: прикрыть нетерпимость праведным делом.

– Доу сбежал из Общины много лет назад и не собирается туда возвращаться. Да он даже на похороны отца не приехал! И уж тем более не станет им помогать. Все решится в нашу пользу без нашего вмешательства.

– Ты меня не понял, – нахмурившись, сказал Рин. – Я хочу найти его, чтобы убедить принять предложение Общины.

Услышанное так потрясло Дарта, что вопрос встал комком в горле и вместо слов вырвался непонятный звук, похожий на смешок, хотя ему было вовсе не до смеха. Скорее наоборот, захотелось забиться в истерике.

– Я уже лишился нескольких домов, – напомнил Рин. – Если позволю Общине и дальше диктовать условия, безлюдей уничтожат моими же руками.

– И чего ты хочешь?

– Развалить Общину изнутри. Сейчас самое время сделать это: она ослаблена и уязвима, ищет поддержки в новом лидере. Если нам удастся посадить туда своего человека, он уничтожит все прежде, чем фанатики притронутся к безлюдям.

– Амбициозно, – хмыкнул Дарт в ответ. – И давно ты это придумал?

– Действую по ситуации, – мрачно сказал Рин, умудрившись толком не ответить на вопрос.

Он завел мотор, как бы обозначив, что разговор окончен, и медленно вырулил на дорогу. Какое-то время Дарт молча смотрел в окно, пытаясь угадать, куда они направляются. Перебрав разные варианты, постепенно отметая один за другим, он предположил, что маршрут вел прямиком в порт. Когда они остановились у ржавого контейнера, качающегося на волнах, Дарт с нервным смешком спросил:

– Собрался меня утопить?

– Не думал, что по твоим плоским шуткам можно скучать, – поддел его Рин, выбираясь из автомобиля.

Они оказались на другом берегу и могли наблюдать за работой порта издалека. Но в воздухе все равно пахло мокрой древесиной, железом и мазутом. Слышался лязг грузовых кранов – их длинные шеи медленно поворачивались на фоне сереющего перед рассветом неба.

Рин зашагал по каменному пирсу и привел Дарта к странной конструкции под металлическим куполом. С виду это напоминало простой грузовой контейнер, но Дарт сразу почувствовал неладное. Вначале он не мог объяснить ощущения, но потом, подойдя ближе и протянув руку, понял, что страх не его собственный, а принадлежит тому, что находится внутри. Под ржавым панцирем скрывалось что-то огромное и… живое.

– Безлюдь? – ахнул Дарт.

– Делмарский безлюдь, – не без гордости заявил Рин. Вот что заставило его вернуться. Он привез из столицы экземпляр искусственно выращенного безлюдя, проявляющего больше разума, чем местные дома. – Мы вынуждены взять на обеспечение несколько безлюдей Ризердайна, пока он не уладит дела.

– А где остальные? – Дарт огляделся по сторонам, но не заметил больше ни безлюдей, ни конструкций, под которыми их могли прятать.

– Их вывезут в течение пары недель. Мы сможем переправить шесть домов. Для них нужно найти надежное укрытие. Есть идеи?

– Я лютен, а не домограф. Лучше посоветуйся с Флори. – Долгое время Дарт держался, чтобы не задавать волнующий его вопрос, но больше не мог молчать: – Как она?

– Думаю, что в порядке. – Рин замялся, прежде чем добавить: – Она осталась с Ризердайном.

– В каком это смысле?

– Значение какого слова тебе нужно прояснить?

– Почему она осталась… в Делмаре?

– Много причин. – Рин пожал плечами. – С какой начать?

– Можешь не утруждаться, – бросил Дарт и отвернулся, не желая показывать разочарование. Однако и этой минутной слабости оказалось достаточно, чтобы Рин сделал правильные выводы.

– Извини, не хотел тебя огорчать, – пробормотал он. – Но ты говорил, что между вами ничего нет…

– Мы друзья. Я интересуюсь, как дела у моего друга. Или лютенам теперь и дружить запрещено?

– Да-а-арт, не кипятись. Учись скрывать эмоции, мало ли что. – Рин успокаивающе похлопал его по плечу, и Дарт вдруг почувствовал себя задиристым псом, которого хозяин пытается усмирить напоминанием о том, каким суровым окажется наказание. – Вспомни, что случилось с Ви.

– Ты отправил ее на виселицу. Сделаешь то же самое со мной?

Повисла долгая пауза, точно домограф раздумывал, какой приговор вынести. В итоге он сказал:

– Нет. И мне жаль, что ты так думаешь.

– Ты сам вынуждаешь меня.

– Успокойся и выслушай! – одернул Эверрайн и добавил уже примирительно: – У меня есть для тебя предложение.

– Да неужели? – мрачно спросил Дарт. – Кажется, это называется поручением.

В ответ Рин покачал головой и обреченно вздохнул, словно не было на свете участи печальнее, чем его.