автордың кітабын онлайн тегін оқу Стукин и Хрустальников. Банковая эпопея
Николай Лейкин
Стукин и Хрустальников. Банковая эпопея
© «Центрполиграф», 2023
© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2023
Глава I
Жених нужен
Заседание совета «Общества дешевого торгового кредита» уже кончилось, а директор Лавр Петрович Хрустальников все еще не уходил из комнаты заседания, хотя товарищи его, другие директора, давно уже отправились домой. Хрустальников закурил даже новую сигару и по-прежнему продолжал сидеть в кресле. Дымом затягивался он как-то особенно остервенительно и искоса посматривал на управляющего конторой общества, Ивана Алексеевича Беспутнова, сортировавшего решенные дела по папкам.
Хрустальников был толстенький, кругленький, очень бодрый старик с солидным брюшком и гладко стриженной полуседой головой. Полное лицо его отличалось крупными, сочными губами и маленькими бакенбардиками в форме перерезанной пополам сосиски. Беспутнов был тоже пожилой человек, но сухой, с мрачным, деловым, геморроидальным лицом и котлетовидными рыжеватыми бакенбардами.
Директор вздохнул, колыхнул брюшком, пошамкал губами и устремил взор на управляющего. Управляющий поймал этот взор и сделал нечто вроде собачьей стойки, как бы говоря: «Чего изволите?»
– У меня, Иван Алексеевич, до вас просьба есть… – начал директор.
– Сделайте одолжение, Лавр Петрович, – отвечал управляющий.
– Просьба моя совершенно частная и не относится до банковых дел. Вот видите ли, мне хорошего человека нужно.
– Человека-с? – переспросил управляющий, подвигаясь к директору.
– Да, человека… И непременно хорошего и холостого, – продолжал тот. – Я бы хотел кого-нибудь из служащих в нашем банке. Ведь у нас есть холостые?
– Более половины холостых.
– Ну, вот и отлично… Вы, как управляющий, всех их очень прекрасно знаете, так не можете ли мне порекомендовать? Но, прежде всего, чтобы он не был заносчив… Потом желательно, чтобы это был бедный человек, так как я хочу сделать ему добро.
– Вам, Лавр Петрович, для вечерних занятий?
– Нет, не для вечерних занятий. Мы постараемся его поставить так, что и не нужно ему будет вечерних занятий.
– То есть вы хотите нечто вроде домашнего секретаря? – допытывался управляющий.
– Да… Пожалуй, он может быть и моим домашним секретарем. Он может здесь служить по-прежнему, мы его повысим…
– Понимаю-с… Вы хотите, чтобы он был удовлетворен хорошим содержанием от общества и за это работал для вас, то есть секретарствовал?
– Совсем не то, Иван Алексеевич… Вот видите… Мне не совсем ловко обращаться к вам с просьбою о таких услугах, но, надеюсь, что во имя наших добрых отношений, вы не посетуете на меня.
– Все, что могу, я готов.
– О, очень и очень даже можете! – Директор затянулся сигарой, пошамкал губами и продолжал: – Вот видите, есть у меня одна девица, в судьбе которой я принимаю деятельное участие. То есть она не девица, но… Да нет, ежели хотите, то девица… Ее все считают за вдову, но это неправда, замужем она никогда не была, и мне именно замуж-то ее и хочется пристроить за хорошего человека.
– Вы желаете вашу даму выдать за одного из наших служащих? – подсобил директору управляющий.
– Да… Так вот, нет ли у вас жениха?
Управляющий задумался.
– Надо сообразить, – сказал он.
– Сообразите, пожалуйста, Иван Алексеевич, разузнайте, переговорите и представьте мне такого молодого человека. Впрочем, он может быть и не молодой, но только холостой, смирный и почтительный. Также не хотел бы я, чтоб он был пьющий. Понимаете… уж ежели благотворить, то благотворить достойному. Конечно, уж если мы не найдем трезвого, то можно взять и выпивающего, если он не буян, но все-таки хотелось бы, чтоб это был человек сколько-нибудь приличный. Девица-то уж очень хороша, так жалко, знаете… Она держит себя вполне и прилично, любит иногда почитать, может поговорить, манеры ее не вульгарны, есть кой-какие культурные привычки… Да вы ее знаете… Помните, в прошлом году в маскараде в Купеческом клубе? Помните? Я встретился с вами, предложил вам поужинать со мной, и с нами была дама…
– Матильда Николаевна? – спросил управляющий.
– Ну вот, вот… Ее-то мне и хочется выдать замуж.
– Я ее тогда считал вдовой.
– Да ведь это, в сущности, все равно. Это такие пустяки. Конечно, она, так сказать, больше вдова… Но по паспорту девица. Выдавая ее замуж, я, разумеется, ее награжу, буду даже ее отцом посаженым, так как, надо вам сказать, у ней нет таких приличных родственников, которые бы могли занять этот почетный пост. Так вот-с… Да, не хотите ли вы ее фотографическую карточку? С карточкой вам будет несколько удобнее предлагать ее молодым людям. Впрочем, опять-таки повторяю, что это может быть и не молодой человек, но непременно холостой. Вот ее карточка. – Директор полез в карман, вынул оттуда бумажник, а из него фотографическую карточку и, передавая ее управляющему, сказал: – Не правда ли, дама хоть куда?
– Красавица, – отвечал управляющий.
– А уж как избалована – ужас! Ну, вот видите, можно ли такую женщину выдать замуж за какого-нибудь скота?! Ведь это было бы святотатством.
– Вполне с вами согласен, – отвечал управляющий, любуясь изображением женщины.
– Ах да… Скажите тому, кого вы наметите в женихи, что я даю избраннику в день свадьбы тысячу рублей в руки.
– Хорошо-с… Я постараюсь.
– Можете прибавить, что ее я и после свадьбы не оставлю своим покровительством. И ее, и его. Его тоже не оставлю. Если же тысяча рублей ему покажется слишком малой суммой, то дайте ему заметить, что он может поторговаться при личных объяснениях со мной, и я что-нибудь прибавлю. Впрочем, прибавка к тысяче рублей и не составит расчета для жениха, так как это будет лишь единовременное вознаграждение, тогда как, кроме того, я могу обещать ему постоянное покровительство. Умный человек это сейчас сообразит. Так вот-с, Иван Алексеевич, в чем моя к вам всепокорнейшая просьба… Пожалуйста…
– Похлопочу, Лавр Петрович… – отвечал управляющий. – Мне очень приятно услужить вам.
– И уж будьте добры поторопиться и дать поскорее ответ, потому – такое обстоятельство, что время не терпит. Надо непременно в начале будущего мясоеда и свадьбу сыграть, а то нехорошо будет венчаться. Некрасиво… Ему самому некрасиво. Теперь еще это пока незаметно, а ежели отложить до февраля, то будет очень заметно. Надо, знаете, чтобы и для глаз… Можете вскользь упомянуть, что и крестить ребенка я буду. На ребенка тоже тысячу рублей. Конечно, это мелочи, и я об них мог бы уговориться лично с избранником, но все лучше, если вы наперед скажете. Да и удобнее это, когда третье, не заинтересованное лицо говорит. Также объясните, что обстановка у ней прелестная. Прошлый год Лизере ей всю квартиру омеблировал.
– Скажу, всенепременно скажу, Лавр Петрович.
– Ну-с… Так вот… Стало быть, уж я на вас в надежде. Директор поднялся с кресла и взял в руки шляпу.
Управляющий поклонился.
– Ах да… Вы таким, которые заносятся и имеют фанаберию в голове, не предлагайте, не стоит, – прибавил директор.
– Я уж знаю, кому предложить. У меня есть такой на примете. Его долги одолели.
– Ну вот, вот… И если заметите, что он не прочь и поддается, то сейчас же назначайте ему прибавку к жалованью, чтобы он знал, что это должно составить ему значительную выгоду по службе. Прощайте, Иван Алексеевич.
– Прощайте, Лавр Петрович.
– Стало быть, послезавтра я могу ожидать ответа?
– Полагаю, что я успею к тому времени.
– Даже, может быть, уж и представите его мне для личных переговоров?
– Если он будет согласен, то непременно.
– В крайнем случае вы пустите в ход строгость. Что, мол, так и так… Иначе мы вас должны будем упразднить. Знаете, это иногда помогает.
– Да уж я знаю, как…
– Ну, то-то… Ведь недаром вы у нас считаетесь Соломоном. Так до свидания, Иван Алексеевич. – Директор пошел к дверям и остановился. – Ах да… – спохватился он. – Вы упомянули как-то об увеличении вам кредита по вашим личным счетам… Так мы…
– Да… Я просил… Потом, у меня есть вексель в двадцать восемь тысяч… – проговорил управляющий.
– Так мы подпишем об увеличении… Я попрошу всех. И насчет векселя… Он, кажется, долгосрочный?
– На двадцать четыре месяца.
– Ну, все равно… Прощайте. Жду ответа.
Директор вышел в другую комнату.
Глава II
Наметил
Иван Алексеевич Беспутнов, управляющий конторою «Общества дешевого торгового кредита», ходил по комнатам конторы, заложа руки под фалды визитки, хмурил брови и олимпийски посматривал по сторонам. При его приближении артельщики в кассах как-то усерднее принимались считать деньги и процентные бумаги, изо всех сил стукая пальцами по денежным билетам и листам; кассиры с пером за ухом или в зубах непременно лезли за какой-то книгой и внимательно начинали ее перелистывать; приемщики и контролеры рассыпались в любезностях перед стоящей у решетки публикой; конторщики пригибались к реестрам и ведомостям и необычайно бойко набрасывали в графы цифры; писцы, шедшие за справками в другие отделения, не шли, а летели и считали непременным своим долгом натолкнуться на что-нибудь, дабы показать свое рвение к делу. Все старались поставить на вид, что они работают, не жалея пота, крови, не щадя живота своего. Какой-то коротенький старичок из конторщиков даже сделал страдальческое лицо, встал с места и начал растирать руками поясницу.
Управляющий между тем остановился перед одной из конторок и стал расправлять свои котлетовидные бакенбарды. Сидевший за конторкой конторщик усиленно стукал на счетах правой рукой и водил по бумаге, на которой были изображены цифры, левой рукой. Это был пожилой уже человек, в потертой и порыжелой жакетке и с плюгавенькой бородкой на серо-лимонном лице. Волосы его стояли как-то вихрами. Вся фигура имела забитый, жалкий и вместе комический вид. Управляющий вынул из кармана носовой платок и звонко высморкался.
– Будьте здоровы, Иван Алексеевич… – обернулся в его сторону конторщик, шаркнул ножками, поклонился и опять защелкал костяшками счетов.
Управляющий улыбнулся.
– Что вы желаете мне здоровья? Я и не думал чихать, – сказал он.
– Виноват-с… Мне показалось, что вы чихнули.
– Господин Парфенов, кажется? – спросил его управляющий.
– Стукин-с, моя фамилия Стукин, – отвечал конторщик.
– Ах да… Стукин. Так, так… Я перепутал. Ведь вы холостой?
– Холостой-с… Совершенно холостой…
– То-то, я помню, что вы холостой. Мне нужно с вами поговорить, господин Стукин… Вы оставьте работу и приходите сейчас ко мне в кабинет, но сделайте это так, чтобы заметно не было. Я жду…
Управляющий медленно повернулся на каблуках, заложил руки под фалды визитки и направился мерными шагами к себе в кабинет, а конторщик как-то весь съежился и стал перебирать бумаги.
«Ну… Верно, браниться будет. Должно быть, в кассу представлена моя расписка портному, а кассир и показал ее Ивану Алексеевичу, – думал он. – Господи! Как бы не согнал с места… Говорят, у него уйма кандидатов».
Через пять минут Стукин входил в кабинет управляющего. Войдя, он незаметно перекрестился. Управляющий перебирал какие-то бумаги и делал вид, что не замечает вошедшего. Стукин стоял у двери и наконец слегка кашлянул.
– Ах, это вы, Стукин? – поднял голову управляющий. – Я хотел поговорить с вами вот о чем… Господин главный кассир говорил мне… но я не знаю, насколько это справедливо…
– Виноват-с, Иван Алексеевич… Я уплачу-с… Все уплачу… Я не знаю, зачем только портной это сделал… Я всегда ему плачу и только последние два месяца… – перебил его Стукин.
– Какой портной? Какие два месяца? – вскинул на него глаза управляющий. – Я никакого портного не знаю.
– Изволите видеть, я сшил себе у портного платье в долг…
– Ах да, да… Но про портного я не знаю, я не слыхал. Мне наш старший кассир говорил вообще, что вы нуждаетесь, и я, видя ваше старание, хотел помочь вам в ваших стесненных обстоятельствах. Ведь вы холостой?
– Совершенно холостой, но у меня сестра – вдова с ребенком на моем попечении, вот я отчего… А жалованья получаю всего сорок рублей в месяц. Как тут жить?
– С этого месяца я велю вам выдавать по шестидесяти рублей.
– Очень вам благодарен, Иван Алексеевич. Я заслужу…
– Если вы холостой, то можете вполне заслужить.
– Холостой-с, то есть как есть холостой… Никого у меня нет-с… и никогда я этим не занимаюсь-с… В этом будьте покойны, Иван Алексеевич. Ежели вам кто-нибудь сказал об этом, то наврал-с… Помилуйте, из каких мне средств?.. Ведь вы сами знаете, дамы требуют и подарков, и все эдакое… Вот вам крест святой…
– Не божитесь, не божитесь. Я верю… Скажите, как вас звать?
– Игнатием Кириловым…
Управляющий взял листик бумажки и написал на нем карандашом: «Игнатий Кириллович Стукин».
– Что вы стоите, Игнатий Кириллович? Садитесь, пожалуйста… – прибавил он.
– Ничего-с, я постою, Иван Алексеевич.
– Садитесь, садитесь. Мне с вами поговорить надо, а я не люблю разговаривать, когда передо мной стоят. Вот так. Вы курите? Курите, если хотите. Вот вам и папироска.
Стукин и ушам своим не верил. Он робко сел, но до папироски не дотронулся.
– Скажите, отчего вы не женитесь? – задал ему вопрос управляющий.
– Хе-хе-хе, Иван Алексеевич, – захихикал Стукин. – Доходы не позволяют.
– Вздор. Женатому человеку несравненно выгоднее жить. Вы не тратите деньги ни на трактир, ни на…
– Да я и так, Иван Алексеевич… У меня сестра – вдова…
– Ну а если бы я вам предложил невесту с приданым?
– Годы уж ушли, Иван Алексеевич. Ведь мне сорок семь… Хорошая невеста за меня не пойдет, а…
– Напротив, я вам предлагаю красавицу… Красавицу и с приданым. Желаете ее видеть, так вот ее портрет. Зовут ее Матильда Николаевна.
Управляющей вынул из кармана фотографическую карточку красивой женщины и подал ее Стукину. Стукин посмотрел и захихикал.
– Шутить изволите, Иван Алексеевич, такая за меня не пойдет, – сказал он.
– А я вам говорю, что пойдет; пойдет и приданое принесет, деньги, которые поступят прямо к вам в руки. Вы, Игнатий Лукьяныч…
– Кирилыч-с…
– Вы, Игнатий Кирилыч, молитесь Богу… Молитесь… Над вами восходит звезда. Да-с. Вы знаете нашего директора Лавра Петровича Хрустальникова?
– Как не знать-c… Особа известная…
– Так вот-с, эта особа обратила на вас свое милостивое око и желает вас облагодетельствовать.
– Господи! Да за что же такое счастие? Они меня совсем не знают.
– Не знают, но я на вас указал. Он просил указать достойного, и я указал на вас… Да что вы не курите? Курите. Вот и я закурю.
Стукин взял папироску и стал ее закуривать.
– Не с того конца, не с того конца… – остановил его управляющий.
– Виноват-с… Это с радости… Такое неожиданное счастие!
– Именно счастие, и я очень рад, что вы умеете ценить его, – подхватил управляющий. – Ну-с, будем говорить прямо… Я экивоков не терплю. Эта дама, которую вы видите на фотографической карточке, принадлежит нашему директору Хрустальникову. Она его дама. Он женат, но вы понимаете, что человек не может быть без привязанностей. Так вот, эту-то даму он и желал бы пристроить, выдать замуж. Он просил меня сыскать ей жениха, и мой выбор пал на вас.
Стукин хотел затянуться папироской, сунул ее в рот не тем концом, ожегся и стал отплевываться.
– Так желаете, Лукьян Семеныч? – спросил управляющий.
– Игнатий Кирилыч-с…
– Да… Игнатий Кирилыч… Так желаете, Игнатий Кирилыч?
Стукин отвечал не вдруг.
– Об этом надо подумать, Иван Алексеевич.
– Думать тут нечего. Вы получите в день свадьбы тысячу рублей на руки, а ежели сумеете понравиться Хрустальникову, то, может быть, и больше. Кроме того, вы будете иметь протекцию в лице директора, будете жить в хорошей обстановке при красавице-жене. Итак, решайте, и тогда я вас завтра же представлю Хрустальникову.
– Я должен посоветоваться с сестрой-с, Иван Алексеевич, – отвечал Стукин.
– О таких предметах с сестрами не советуются.
– Умом пораскинуть надо.
– Я не понимаю, что тут раскидывать? Вы человек нуждающийся, а выгода явная. Вот, наконец, ежели бы вам предлагали жениться на каком-нибудь уроде, а то вам предлагают красавицу…
– Так-то оно так, но ведь я полагаю, что Лавр Петрович будут по-прежнему…
– Что по-прежнему?
– Да будут по-прежнему и ездить к ним-с… то есть к оной даме…
– А что ж из этого? Какие глупые предрассудки! Это еще даже и лучше. Ревновать, что ли? Как это глупо! Вы, очевидно, мой милый, не знаете света. Это нынче в моде, в порядке вещей… Вы даже, напротив того, должны впоследствии все возможное делать, чтобы Хрустальников не охладел к этой даме. Неужели вам неприятно быть в таких близких отношениях с вашим директором?
– Как неприятно? Даже очень приятно…
– Ну, то-то… Ах да… Он обещался быть и посаженым отцом невесты, и, кроме того, отцом крестным будущих детей. На ребенка две тысячи… – перечислял все выгоды управляющий. – Так согласны? – спросил он.
– Право, уж не знаю, Иван Алексеевич… – заминался Стукин.
– Вы глупы, Парфенов… Я вас считал умнее.
– Стукин-с.
– Ну, Стукин. Для глупости что Стукин, что Парфенов – все одно. – Управляющий начинал сердиться. – Чего вы пепел-то папироски на пол сорите? Пепельница есть… – возвысил он голос.
– Виноват-с, – отвечал Стукин и погасил папироску.
– Ну-с, можете идти. И дайте мне завтра решительный ответ.
– Слушаю-с. Я полагаю, что я буду согласен.
Стукин поднялся с места.
– Еще бы не согласиться! Ведь это только дурак какой-нибудь… Ну-с… В случае согласия будете перечислены на шестидесятирублевый оклад и получите пятьдесят рублей единовременного предварительного пособия, а не будете согласны, так у меня и кандидат на ваше место имеется. Идите.
Стукин поклонился, как-то съежился и задом вышел из кабинета.
Глава III
Налаживается
В директорской комнате «Общества дешевого торгового кредита» сидел сам директор Лавр Петрович Хрустальников, пыхтел и курил сигару, колыхая кругленьким брюшком. Перед ним в почтительной позе стоял конторщик правления общества Игнатий Кириллович Стукин. Плюгавенькая фигурка его на сей раз была облечена в черную сюртучную пару, несколько повытертую по побелевшим швам, и на шее был повязан темно-синий новый галстук. Сапоги, хоть и с заплатками, но были тщательно вычищены. Даже вечно торчащий вихор на голове был примазан гвоздичной помадой, запах которой сейчас же давал себя знать в комнате. Стукина только что сейчас ввел в директорскую управляющий правлением общества Иван Алексеевич Беспутнов.
– Сам я вам не нужен, Лавр Петрович? – спросил упр авляющий.
– Нет… Дайте нам маленький тет-а-тет с мосье… – Директор остановился, заглянул в лежащий перед ним лист бумажки и сказал: – С мосье Стукиным.
Управляющий юркнул за дверь.
– Стукин, Игнатий Кирилыч… – продолжал директор, взглянув снова на лист бумаги, и прибавил: – Простите, мой милейший… Имена и фамилии – это мое несчастие… Никогда не могу их удержать в памяти. В лицо-то вас я уже давно знаю, давно заметил, года три-четыре наблюдаю вас как прилежного работника, всегда усердно…
– Я служу в правлении всего только второй год, – перебил его Стукин.
– Второй? Неужели? – вскинул на него глаза директор. – А мне казалось, что вы уже у нас лет пять трудитесь… Ну, все равно. Так вот-с, Игнатий… Знаете что? Я вас буду называть просто мосье Стукиным. Надеюсь, что вы мне это позволите.
– Сколько угодно, Лавр Петрович… Неужели я?..
– Так вот-с что, мосье Стукин… Надеюсь, Иван Алексеевич передал уже вам всю суть дела, иначе бы я не имел удовольствия видеть вас перед собой. Да что вы стоите? Садитесь, пожалуйста.
– Ничего-с, Лавр Петрович, я постою…
– Садитесь, садитесь… Если уж я хочу вас приблизить к себе, то с какой же стати?.. Я хочу быть с вами sans façons[1]. Так Иван Алексеевич передал вам?
– Передал, Лавр Петрович, – отвечал Стукин, садясь на кончик стула.
– И вы изъявляете желание жениться на Матильде Николаевне?
– С удовольствием, Лавр Петрович, но я желал бы прежде все-таки познакомиться с Матильдой Николаевной.
Стукин слегка захихикал.
– Само собой, само собой… Я назначу день, и вы приедете к ней. Даже сам свезу вас к ней… Вы явитесь ко мне, я вас свезу и представлю ей. Раскаиваться не будете… Девица прекрасная, любезная, веселая… Я ее знаю чуть не с детского возраста… Конечно, капризы, свойственные всем женщинам, у ней есть, но какая же женщина без капризов… К тому же не скрою от вас, что она в таком положении… Она… У ней должен быть ребенок. Я потому говорю так с вами откровенно, что полагаю в вас найти просвещенный взгляд на вещи. Ребенок будет обеспечен. На ребенка в день рождения я положу две тысячи… Так вот-с… Да… Что я хотел сказать? Ах да… Относительно просвещенного взгляда на вещи. На ваш поступок я смотрю не иначе как на гражданский подвиг… как… Вы из любви к человечеству желаете дать имя ребенку… Женясь на Матильде, вы, так сказать, становитесь… Ну да вы меня понимаете… Судите сами, кто может кинуть камнем в эту женщину? Она увлеклась мной, она бросилась в мои объятия… Взгляд назад – и уже ошибка непоправима. Она привязалась ко мне… Конечно, я сам должен был бы поправить мою ошибку… Но как я могу это сделать? Я женат. И меня нельзя винить… Жена моя проживает всегда большую часть года за границей, а я один, один, как травка-былинка, один, как… – Директор заколыхал брюшком и начал отдуваться. Крупная, сочная нижняя губа его выпятилась. – Протяните мне вашу руку, Стукин… Вы благородный человек, – сказал он наконец, сам взял руку конторщика и пожал ее. – Я вам скажу, Матильда – это святая женщина. Вы увидите в ней друга, вы… Ах да… Я забыл вам сказать… Как только это все устроится, я вас сделаю своим домашним секретарем.
Стукин привстал и поклонился.
– Вы останетесь служить у нас в правлении, – продолжал директор, – но будете в то же время моим секретарем. Жалованья я вам положу шестьдесят рублей в месяц. Занятия самые ничтожные… Так, иногда по вечерам что-нибудь написать, куда-нибудь съездить по моему поручению. В правлении вы также будете повышены. Вы теперь сколько получаете?
– Сорок рублей, но господин управляющий уже обещал мне шестидесятирублевый оклад.
– Сто рублей будете получать. Даже со временем больше… – сказал директор, спохватился и прибавил: – Разумеется, ежели только вы сумеете понравиться Матильде Николаевне и состоится ваш брак с ней. Но я надеюсь, во всяком случае, ее уговорить. Повторяю, она капризна… Она видала много людей… Она бывала и за границей со мной, она объездила почти всю Европу, но все-таки вы можете ей понравиться.
– Вы мне, Лавр Петрович, скажите только, что они любят, – перебил его Стукин, – так я постараюсь…
– Она любит все прекрасное, все изящное, – отвечал директор.
– Может быть, стихи-с?.. Так я этого не умею. Иной, знаете, умеет это к каждому слову и кстати, а я…
Директор нахмурил брови и сказал:
– Какой вы глупый! Да что вы, ее за горничную считаете, что ли?
– Виноват-с, Лавр Петрович…
– Да как же… Вдруг вы эдакие слова! Стихами это только писаря с горничными разговаривают. Прежде всего вы должны держать себя при ней тихо, скромно.
– Помилуйте, да разве я смею в чужом доме?
– Потом я бы советовал вам обратить внимание на вашу внешность… Одевайтесь получше.
– Помилуйте, Лавр Петрович, из каких доходов? Я вот тут летом сшил себе серенькую парочку у портного, да и посейчас не могу ему уплатить.
– Я вам дам на костюм, сейчас дам… Вот возьмите семьдесят рублей и купите себе в магазине готового платья темненькую визитку, хорошие брюки и жилет. В этой паре вы и поедете со мной к Матильде Николаевне. Да не надевайте этого противного синего галстука, а наденьте простой узенький черный галстук. Да подстригитесь немножко. Зачем это у вас сзади такие космы? Все это надо долой. Также недурно бы вам и бороду обрить. Вы так будете несколько моложе. Усы и бакенбарды можете оставить.
– Слушаю-с…
– Так обрейте. Если бы еще у вас была настоящая борода, то отчего ее не оставить, а то у вас что-то такое, как бы молью выеденное. Да седину-то фиксатуаром черным покрасьте. Такой фиксатуар есть. Вот вам деньги.
– Премного вам благодарен, Лавр Петрович. Когда прикажете быть готовому, чтобы к ним ехать?.. То есть к оной даме…
– Да чем скорее, тем лучше. Вот, например, хоть бы послезавтра вечером.
– Я готов-с.
– Ну и отлично. Да преобразитесь же, смотрите, к этому времени. Ко мне вы можете явиться с портфелем. Будто бы с делами. Вы мой адрес знаете?
– Помилуйте… Кто же его не знает!
– Ну так ступайте и занимайтесь. До послезавтра. Да до поры до времени не хвастайте и никому не рассказывайте.
– Зачем же я буду рассказывать? Я понимаю-с.
Директор подал Стукину на прощанье руку и прибавил:
– Прощайте. Теперь я вижу, что вы благородный человек с возвышенными взглядами и враг предрассудков.
Стукин вышел из директорской комнаты далеко не таким, каким он вошел в нее. Обыкновенно как-то съежившийся, голову он теперь держал прямо и гордо. На губах сияла какая-то глуповато-таинственная улыбка, серые глаза косились то направо, то налево. Он походил на обтрепанного петуха, пожелавшего вдруг подраться. Вернувшись к своей конторке, он даже мурлыкал себе под нос какие-то куплеты.
– Вы были сейчас в директорской комнате? Что вы там делали, Игнатий Кирилыч? – спрашивали его сослуживцы.
– Хрустальников меня к себе призывал.
– Лавр Петрович? – удивились они.
– Да, Лавр Петрович. Что же тут удивительного? Мы с ним давно знакомы.
– Давно?
– Да лет пять.
– О чем же он с вами разговаривал?
– Ах ты господи! Да просто поручил устроить ему одно дело.
На губах Стукина мелькала какая-то таинственная улыбка. Он запер конторку и стал сбираться уходить, хотя еще занятия в конторе не кончились.
– Куда вы?
– Домой. Надоело что-то сидеть. Впрочем, хочу еще зайти в «Палкин» трактир и закусить чего-нибудь, – отвечал Стукин. – Как окончите занятия, приходите туда. Я вас попотчую водкой и карасями в сметане. Караси в сметане – прелесть что такое!
Двое сослуживцев выпучили глаза.
– Ну, Игнатий Кирилыч, верно, дело хорошее поручил вам Хрустальников.
– Да… Очень и очень недурное… – отвечал Стукин, прибавил: – Так приходите же, я жду, – и стал уходить из конторы.
Без церемоний (фр.).
Глава IV
К невесте едут
В назначенный час и день конторщик правления «Общества дешевого торгового кредита» Игнатий Кириллович Стукин входил уже в подъезд директора того же общества Лавра Петровича Хрустальникова. Бульдогообразный и рослый швейцар, увидя тщедушную и плюгавенькую фигурку Стукина, облеченную в коротенькую выеденную молью шубенку и замасленную драповую шапку, дерзко спросил:
– Вы куда?
– К господину Лавру Петровичу Хрустальникову, – отвечал Стукин.
– С черной лестницы… Да к тому же теперь генерал и не принимает. Он только что пообедавши.
– Ну, меня-то он примет, – подмигнул Стукин и продолжал идти далее.
– Позвольте… Да вы что за особенный?
– Я? Я секретарь его, и мне приказано прийти сегодня, в этот час.
– Секретарь? – протянул швейцар, косясь на шубенку и шапку Стукина. – Что у него прежде никаких секретарей не было! Да куда же вы лезете? Вам сказано: с черной лестницы.
– Как с черной лестницы! Видишь, у меня портфель с делами.
– Портфель… Да ведь с портфелями и всякие шляющие дровокаты ходят. Ну ступайте, коли вы секретарь и с делами. А только смотрите, как бы чего не вышло. Он не любит, кто к нему с парадной лестницы… Да снимите здесь калоши, а то у нас по коврам не приказано…
– Чудак-человек… Как я тебе сниму калоши, если я без калош? Я никогда не ношу калош.
– Секретарь и без калош! Странно… Ну идите.
Стукин направился вверх по лестнице. Швейцар дал звонок. В бельэтаже перед Стукиным отворилась дверь. На пороге стоял лакей во фраке.
– Як Лавру Петровичу… Они приказали… Моя фамилия Стукин, – произнес Стукин.
– Пожалуйте… Ждут.
Стукин повесил на вешалку шубенку и спросил:
– Куда идти?
– А вот сейчас доложу, – отвечал лакей, отправился, доложил, вернулся и провел Стукина в кабинет.
Лавр Петрович Хрустальников сидел у себя в кабинете и помещался в кресле-качалке. Он только что сейчас пообедал и курил сигару. Перед ним на маленьком столике стояла недопитая чашка кофе и опорожненная ликерная рюмка. Лицо Хрустальникова было красно, глаза полу-прищурены. Видно было, что он хорошо пообедал. Завидя Стукина, он воскликнул:
– А! Стукин!.. Ну, вот и отлично. Батюшки! Без бороды! Покажись-ка, покажись, как ты преобразился. Подойди к лампе-то… Вот так… Знаешь что, братец ты мой? Ты с бородой был интереснее.
– Да ведь вы сами же, Лавр Петрович, изволили приказать…
– Да, я полагал, что ты будешь покрасивее несколько, но уж теперь ты совсем на обезьяну похож… Или нет, не на обезьяну, а как это животное-то?.. У тебя нос как-то неприлично вытянулся вперед, на манер утюга… Да, утюг… совсем утюг…
Язык Хрустальникова несколько заплетался. Стукин опешил. Он не ждал такого приема. Хрустальников заметил это и поправился.
– Ты, братец мой Стукин, прости, что я с тобой так фамильярно и называю тебя «ты», – начал он. – Откровенно говоря, наши отношения так тесны, что иначе и нельзя. Ты не сердишься?
Стукин несколько оправился и отвечал:
– Помилуйте, Лавр Петрович, да разве я смею!..
– Ну, то-то… Я сейчас вижу, что ты добрый и простой малый. Повернись-ка, повернись-ка еще раз передо мной… Да… физиономия твоя подгуляла. Знал бы я, так не велел бы тебе брить бороды. Ну да наплевать! Нам с лица не воду пить. Ты знаешь, Стукин, эту пословицу: «Нам с лица не воду пить»?
– Как же не знать-то-с? Отлично знаю.
– Верная пословица… Удивительно верная. Да, русский человек остер и удивительно меток в своих определениях. Я всегда это говорю. Ты это зачем же завился-то? Понравиться Матильде хочешь? Ах, шельма!
– Да ведь вы сами же…
– Да-да-да… Против этого я ничего… Но должен тебе сказать, что понравиться ей очень трудно. Она женщина с развитым вкусом. Да и вообще… Ах, ежели бы ты знал, Стукин, что это за женщина! Она вся соткана из нервов. А тело! Ты видал ли Венеру Медицейскую? Нет, она не Венера Медицейская, она полнее, круглее, но формы, я тебе скажу!..
Стукин захихикал.
– А вот познакомлюсь-с, – начал он, – да понравлюсь-с, так…
– Что?! – крикнул на него Хрустальников и погрозил пальцем. – Смотри у меня!
– Да ведь сами же вы желаете, чтобы я сочетался с ними законным браком.
– Верно. Но об этом законном браке с тобой будет еще обширный разговор по пунктам. Ну да что об этом говорить! Это у тебя какое платье?
– Новое-с. У Корпуса купил на ваши деньги. Вы изволили дать семьдесят рублей, а заплатил я семьдесят два рубля. Два рубля передержки.
– Стоит ли об этом разговаривать! Два рубля передержал – я тебе их и отдам. Получай два рубля… Вот тебе трехрублевая бумажка… двух рублей у меня нет. Ну да лишний рубль ты возьми себе на папироски. Повернись-ка еще! Платье ничего… По платью и сзади ты совсем приличный человек… А вот спереди… Главное, нос… Нос у тебя совсем неприличный. Послушай, Стукин… Обрей свой нос.
– Помилуйте, Лавр Петрович, да разве это можно?
– Отчего же нельзя? Нынче отлично режут носы и приставляют новые. Я тебя отдам хирургу. Хирург тебе старый нос отрежет и новый приставит.
– Это уж невозможно-с, – отшучивался Стукин и при этом глупо-преглупо улыбался.
– Отчего невозможно? Ну а если тебя попросят? Если тебя сама Матильда Николаевна попросит? Тогда ты должен согласиться. Ведь женщина – все. И какая женщина-то! Кожа – атлас, глаза – бархат! Придвинься-ка ко мне… Что это у тебя из-за жилетки выпятилось парусом? Сорочка…
– Это не сорочка, а манишка-с.
– Послушай, разве можно такие манишки носить? Ведь у тебя все парусом выпятилось вперед. Надо переодеться. Сейчас мой лакей даст тебе свою сорочку надеть, а эту манишку сними. Я дал бы тебе мою сорочку надеть, но я вдвое толще тебя. И как отрепана у тебя твоя манишка!.. Какие-то усы у ней. Нет, в таком виде нельзя являться перед Матильдой. Алексей! – крикнул Хрустальников лакею. – Дай ты вот этому человеку надеть свою сорочку. Он тебе возвратит потом. Смотри же, Стукин, не зажиль сорочки.
– Что вы, Лавр Петрович…
Лакей принес сорочку.
– Ну, надевай… Надевай здесь… Вот тебе диван, сядь и надевай… – указал Хрустальников. – Ты надевай, а я буду смотреть. Да… Нос у тебя черт знает какой! Какой-то святочный, маскарадный… Впрочем, может быть, это и хорошо. Не правда ли, Стукин? Ведь иногда нос…
– Что это вы, Лавр Петрович, так уж очень мой нос расхаиваете? – обидчиво произнес Стукин. – Ведь вы и раньше изволили его видеть.
– Врешь, он был не такой, совсем не такой. Он у тебя вдруг ни с того ни с сего вырос. Послушай! Ты его поливал, что ли?
– Помилуйте, да разве носы поливают?
– Все нынче поливают, все нынче удобряют. И носы тоже…
– Не слыхал, Лавр Петрович.
– Мало ли, ты чего не слыхал! Ты глуп, Стукин, очень глуп. Впрочем, прости, прости. Это я так… – спохватился Хрустальников и прибавил: – Ну, вот теперь отлично, теперь сорочка вполне приличная. Ну, однако, пора… Поедем к Матильде Николаевне. Она ждет. Алексей! Или Григорий! Кто там? Дай мне зельтерской воды! – крикнул он лакею и снова обратился к Стукину: – Ты умеешь ли, Стукин, прилично раскланяться перед дамой? Покажи-ка мне, как ты войдешь и поклонишься. Сделай репетицию. Не стыдись, не стыдись. Чего ты?.. Ну?!
Стукин прошелся по ковру кабинета и поклонился.
– На манер медведя ученого, – сказал Хрустальников. – Ну да ничего, сойдет. Бывает, что люди и хуже кланяются.
Он начал пить зельтерскую воду, выпил и прибавил:
– Однако, я сегодня отлично пообедал. Алексей! Сюртук!.. – крикнул он, сбрасывая с себя халат. – Едем, Стукин! Стукин… Вот и фамилия твоя какая-то тоже неприличная. Не знаю, как уж тебя я буду и представлять?.. Вдруг ошибешься? Скажешь фамилию-то да и ошибешься, пропустишь букву «т», ну и выйдет неловко.
– Что вы, Лавр Петрович!.. – застенчиво сказал Стукин.
– А что? Конечно же, неприличная. А эта статья важная… Не знаю, согласится ли еще Матильда Николаевна быть мадам Сукиной. Она женщина ох какая щекотливая!
– Зачем же так произносить?
– Да ведь ошибиться можно. Алексей! Перчатки и шляпу!.. Едем, Сукин! – крикнул Хрустальников. – Впрочем, может быть, ты хочешь выпить на дорогу стакан вина для храбрости? – спросил он Стукина. – Выпей, выпей… Ты будешь развязнее. Дать ему стакан вина!
Лакей принес графинчик коньяку. Хрустальников заставил Стукина выпить.
– Пей, пей… Не стыдись, – прибавил он. – Я теперь живу на холостом положении. Жена за границей. Ну, едем!
Они вышли в прихожую и начали надевать шубы.
– Эх, шубенка-то у тебя как подгуляла! – сказал Хрустальников.
– Плоховата-с, – отвечал Стукин. – Вот если бы ваша милость была…
– Сделаю, сделаю, сумей только устроить так, чтобы Матильда Николаевна не смотрела на тебя как на черта.
– Постараюсь, Лавр Петрович.
Они сходили с лестницы.
– Ах ты, Сукин, Сукин! – сказал Хрустальников. – Знаешь, впрочем, ведь такая фамилия была среди аристократии. Генерал один был с такой фамилией. Ты это чего сморщился-то? Обижаешься? Ты, брат, не обижайся. Это я так, любя… Ты благороднейший человек, господин Стукин, ты делаешь подвиг. Женитьба твоя на Матильде будет высоким подвигом человеческим! Давай руку. Вот так. Видишь, я… я жму твою руку. Ну, отойди теперь немножко от меня… Швейцар смотрит.
Через минуту они ехали в карете.
Глава V
У невесты
Карета подъезжала к подъезду на Разъезжей улице. Из нее вышли Лавр Петрович Хрустальников и Игнатий Кириллович Стукин. Банковый туз Хрустальников привез ничтожную двойку – Стукина – к невесте. Они вошли в подъезд. Швейцар подобострастно поклонился Хрустальникову.
– У меня изволите, Лавр Петрович, свою шубу оставить? – спросил он.
– Нет, наверху. По всей вероятности, я долго там пробуду. У себя Матильда Николаевна?
– У себя-с… Сегодня днем только прокатиться выезжали. Господин! Вы к кому? – крикнул швейцар Стукину. – Оставьте внизу калоши.
– Он со мной, со мной, – отвечал Хрустальников. – Вот что, брат Стукин… – шепнул он. – Послушай, так и хочется назвать тебя Сукиным, – прибавил он в скобках. – Ну да это ничего. Вот что, брат Стукин… Ты уже познакомься как-нибудь с швейцаром. Тебе часто придется здесь бывать, по всей вероятности, а он человек строгий. На возвратном пути ты дай ему рубль, что ли. Зачем же ты портфель-то с собой несешь?
– Да ведь вы сами велели прийти с портфелем.
– Так ведь то ко мне. Это для того, чтобы люди видели, что будто ты ко мне по банковым делам шляешься. А зачем же сюда-то портфель? Ты мог бы его у меня в квартире оставить. Ну зачем тебе здесь портфель? Ты, брат, ужасно глуп, посмотрю я на тебя. Ну, иди… Вот, брат, на какой лестнице придется тебе жить, если дело с Матильдой Николаевной уладится. Хороша лестница? А квартирка какая у ней! Прелесть. Не знаю вот только, которую каморку она тебе отдаст.
– Это под кабинет-с? – спросил Стукин.
Хрустальников посмотрел на него, как-то двусмысленно улыбнулся и сказал:
– Да, под кабинет. Однако, посмотрю я на тебя, и глуп же ты, Стукин, – прибавил он. – Ну да ничего. Хоть и говорят, что простота хуже воровства, но мне она нравится. В данном случае она лучше. Ты, кажется, обиделся? – спросил он. – Ты, брат, не обижайся. Что же, глупость – ведь уж это от Бога. А все-таки я и за глаза и в глаза тебе скажу… – Хрустальников остановился около темной дубовой двери в третьем этаже и тяжело дышал, переводя дух. – А все-таки я тебе, Стукин, и в глаза скажу: ты благородный человек, ты делаешь подвиг, ты сознательно хочешь прикрыть грех женщины и дать имя ее будущему ребенку. Черта прекрасная. Ну, суди сам, чем виноват невинный младенец? Дай сюда твою руку… Я пожму.
Хрустальников одной рукой взял Стукина за руку, а другой нажал пуговку электрического звонка.
Горничная отворила дверь. Из комнат квартиры послышался звонкий лай маленьких собачонок. Через минуту они высыпали в прихожую. Их было три. Они звенели бубенчиками своих ошейников и прыгали на Хрустальникова. Хрустальников снял с себя шубу и стал натравливать собачонок на Стукина.
– Чужой, чужой… Кусь его, кусь… – тряс он Стукина за фалду визитки.
Стукин ежился. Собачонки хватали его за брюки.
– Что вы, Лавр Петрович, да разве можно так… – говорил Стукин. – Ведь они могут…
– Что могут? Ну чего ты боишься? Съедят, что ли? Разве в состоянии такие маленькие собачки съесть такого большого дурака? Ну, пойдем.
Они вошли в гостиную, устланную мягким ковром. Под большим розовым бумажным абажуром горела лампа. Собаки продолжали лаять на Стукина.
– Лавр Петрович! Это вы? – послышался женский голос из смежной комнаты. – Послушайте, что вы собак-то дразните!
– Я, Матильдочка, не один. Я привез к тебе одного человечка, – отвечал Хрустальников, кладя на пианино свою шапку. – Можно нам обоим войти?
На пороге показалась красивая, рослая, полная молодая женщина в светло-синем кашемировом капоте, вышитом белым шелком. Это был тип русской, неправильной, но симпатичной красоты. Женщина имела густые русые волосы, неподведенные настоящие брови, добрые серовато-голубые глаза, несколько припухшие от обильного сна. Вообще косметики еще не были пущены во весь свой полный ход. На вид ей было лет двадцать восемь.
– Здравствуй, Матильдочка… – начал Хрустальников, подошел к ней, взял за руку и хотел поцеловать.
Матильда Николаевна, увидав постороннего человека, несколько попятилась.
– Что вы! Что вы! – заговорила она.
– А что? При нем-то уж будто и поцеловать нельзя? При нем все можно, – отвечал Хрустальников, взял Матильду Николаевну за подбородок и поцеловал ее. – Ну, Матильдочка, позволь тебе представить: вот это будущий директор «Общества дешевого торгового кредита» Алексей Кирилыч Стукин.
– Игнатий Кирилыч… – поправил Стукин.
– Да, то бишь Игнатий Кирилыч… Ну да ведь это все равно… Алексей, Игнатий… Одним словом, Стукин, будущий директор… Чего ты, Матильдочка, смеешься? Я говорю: будущий… Лет через двадцать пять, через тридцать мосье Стукин наверное будет директором нашего банка… ежели только доживет… – сказал Хрустальников и захохотал. – Тебе сколько лет, Стукин? – спросил он.
– Хе-хе-хе… Шутник вы, Лавр Петрович, – захихикал Стукин.
– Ну, сколько же, однако? Не стыдись, говори. Что тебе свои годы скрывать? Ведь ты не баба.
– Сорок пять-с…
– Ну, вот видишь… Через тридцать лет тебе будет семьдесят пять, ты разбогатеешь, захватишь в свои руки доброе количество наших акций и будешь директором. Кланяйся же Матильде Николаевне. Ну, расшаркивайся, расшаркивайся, как я тебя давеча учил. Вот так. Дай ему, Матильдочка, поцеловать ручку. На, целуй… Вот так… Хороша ручка-то? Хороша? Чего ты улыбаешься? А посмотри, повыше-то какая! Посмотри, локоток-то какой!
– Да что вы, Лавр Петрович… – с неудовольствием отдернула руку Матильда Николаевна, но Хрустальников успел уже отвернуть рукав капота и показать Стукину ее руку.
– Хороша? – приставал он к Стукину.
– Очень прекрасная-с… Уму помраченье.
– Ну, то-то. Однако, брат, я теперь вижу, что у тебя губа-то не дура. Ты тоже понимаешь толк в апельсинах. Ну, Матильдочка, теперь пои нас чаем… Пои и будь с гостем поласковее. Это тот самый Стукин, который и о котором… Ну да ты знаешь.
Они вошли в роскошный будуарчик.
– Садись, Стукин… Что же ты стоишь? – сказал Хрустальников, сел на диван и закурил сигару. – Вообще при нем прошу не стесняться, – обратился он к Матильде Николаевне. – Ну, Стукин, рассказывай нам что-нибудь.
Стукин сидел на кончике стула и глупо улыбался.
– Что же я буду рассказывать, Лавр Петрович? – отвечал Стукин.
– Как что? Что знаешь, то и рассказывай. А не умеешь рассказывать, так пой. Ну, спой что-нибудь. Спой какой-нибудь чувствительный романс Матильде Николаевне.
– Я не пою-с.
– Как не поешь? У Матильды Николаевны вон даже собачонка Путька поет, когда Матильда Николаевна на пианино заиграет. Путька поет, а ты петь не умеешь? Вздор!
– У кого угодно из служащих спросите, что не умею петь.
– Ты часто бываешь в опере?
– Редко-с… Помилуйте, Лавр Петрович, из каких доходов?
– А вот ежели Матильде Николаевне ты понравишься, если звезда твоя взойдет, то и доходы твои поправятся. Знаешь, Мотичка, он даже бороду обрил сегодня, чтобы тебе понравиться.
– Да полноте вам, Лавр Петрович, оставьте… – остановила Хрустальникова Матильда Николаевна. – Вы холостой или вдовый? – обратилась она к Стукину.
– Как есть холостой, самый настоящий холостой-с. Вот уж Лавр Петрович наводили справки, – отвечал Стукин.
– Одни живете?
– С сестрой-с… Сестра у меня вдова… Но сестру можно и побоку, если ей дать двадцать рублей в месяц.
Она папиросы набивает. Очень многие из наших конторщиков у ней покупают.
– Нет, Стукин, нет, это неинтересно. Ты об чем-нибудь другом… – перебил его Хрустальников. – Ты лучше позабавь чем-нибудь Матильду Николаевну.
– Ей-богу, уж не знаю, Лавр Петрович, как позабавить.
– Расскажи какой-нибудь анекдот.
– И анекдотов не знаю. Разве рассказать вам, как я тонул в прошлом году в Фонтанке?
– Ну вот, вот… Расскажи… Пьяный?
– Я, Лавр Петрович, не пьянствую. Я вина пью самую малость.
– Отлично, отлично! Этим ты можешь снискать расположение у Матильды Николаевны. Так рассказывай, Стукин.
– А вот мы лучше перейдем в столовую. Самовар уже готов. Там мосье Стукин нам и расскажет, – перебила Матильда Николаевна.
– Лив самом деле, – согласился Хрустальников. – Снимайся, Стукин, с якоря и пойдем в столовую. Ты вот что, Мотичка, ты нам хереску бутылочку достань хорошенького. Он хоть и мало пьет, а хереску перед чаем выпьет. Это развяжет у него язык. А то он сидит словно язык проглотил. Так вели хереску.
– Сейчас. Я и сама с вами полрюмки выпью. У меня что-то под ложечкой щемит… – отвечала Матильда Николаевна.
– Ах ты, моя добрая и послушная цыпочка! – проговорил Хрустальников, привлек к себе Матильду Николаевну и поцеловал. – Не смущайся, Стукин, не смущайся, – прибавил он. – Это я на правах отца. Ну, пойдем, пойдем в столовую. А какой, брат, у меня здесь херес, так просто пальчики оближешь! – Хрустальников причмокнул.
Они отправились в столовую.
Глава VI
У невесты за чаем
Хрустальников и Стукин пили чай у Матильды Николаевны. Висевшая с потолка лампа приятным светом озаряла опрятный томпаковый самовар вазочкой, чайный прибор и бутылку хереса на подносе, окруженную рюмками тонкого дорогого хрусталя. Матильда Николаевна разливала чай, Хрустальников сидел по левую руку от нее, глумился над Стукиным, глупо острил и так усердно хохотал, колыхая объемистым брюшком, что то и дело заставлял лаять маленьких собачонок, приютившихся за столом.
– Что это вы сегодня какой-то особенно веселый? – спросила Матильда Николаевна. – Хохочете, как какой-нибудь…
Она не договорила.
– Пообедал, матушка, хорошо пообедал, – отвечал Хрустальников. – Были у меня три нужных человека, так вот с ними…
– То-то я слышу, что от вас так вином пахнет, да и глаза, и язык…
– Выпил, действительно, выпил. А что за беда? У кого совесть чиста, тот может всегда себе дозволить… Правду я говорю, Стукин?
– Совершенно справедливо, Лавр Петрович, – откликнулся Стукин.
– Вот и с ним выпил, с этим одром, – продолжал Хрустальников, указывая на Стукина. – Кажется, выпил? Или не пил?
– Не пили-с. Вы только меня одного попотчевали.
– А не пил, так теперь выпью. Я, брат, тобой не гнушаюсь, ты человек покладистый… Да, три нужных человека пришли к обеду, и один нужный человек – после обеда. Слышишь, Стукин, ведь это я тебя называю нужным-то человеком. Нет, какова честь! Стукин, козявка, – нужный человек для Хрустальникова. Только ты этим не гордись. Ну, давай выпьем хересу перед чаем. – Хрустальников налил три рюмки и чокнулся со Стукиным. – Нет, честь-то, честь-то какая тебе! Директор Хрустальников чокается с тобой, – прибавил он.
– За здоровье Матильды Николаевны, – проговорил Стукин и выпил рюмку залпом.
– Да разве хересом пьют здоровье? Какое же это здоровье хересом! – перебил его Хрустальников. – И выпил залпом, словно водку… Да разве такой херес залпом пьют? Ведь этот херес дороже тебя самого. Его смаковать надо, пить понемножку. Вон англичане пьют даже через соломинку.
– Помилуйте-с… Если за здоровье такой дамы, то чего же жалеть!
– Скажите на милость! «За здоровье такой дамы»… Каков? Ах ты, ерошка! И наконец, как ты смеешь ее дамой называть, если она девица?
– Все равно, за здоровье такой прекрасной девицы дорогого хереса жалеть не следует.
– Да я не жалею, а я только указываю на твое невежество по отношению к тонкостям вкуса. Ведь уничтожил рюмку благородного вина, как свинья апельсин, даже не расчухавши.
– Лавр Петрович… Зачем так? – остановила Хрустальникова Матильда Николаевна.
– Что «Лавр Петрович»! Я дело говорю. Ну, пей еще рюмку, да пей с чувством, с толком, с расстановкой.
– Боюсь… Впрочем, ежели Матильда Николаевна прикажут?
– Пейте, пейте, Стукин, – сказала Матильда Николаевна.
– Тогда уж позвольте ручку в знак согласия.
Матильда Николаевна протянула руку.
– А поцеловать можно? – спросил Стукин и, получив утвердительный ответ, взасос поцеловал руку Матильды Николаевны.
Хрустальников всплеснул руками.
– Каков подлец?! Я от него и не ожидал такой прыти! – воскликнул он. – Да ты, брат Стукин, совсем галантный кавалер и таким манером можешь даже совсем отбить у меня Матильду Николаевну.
– Да ведь сами же вы…
– Что я сам?
– Сами же вы сказали, что я должен понравиться Матильде Николаевне.
– Ты? Ты… понравиться? Да разве ты можешь понравиться с твоим вихром на голове, с твоим утюгом вместо носа! – снова воскликнул Хрустальников, но тотчас же спохватился и, понизив голос, прибавил: – Ах да… То есть ты совсем в другом смысле… Ну-ну-ну… Пей… Так как же, Матильда Николаевна, понравился тебе господин Стукин?
– Конечно, с первого раза трудно сказать, но ничего, он человек хороший, добрый, смирный. Только уж вы, Лавр Петрович, очень его затормошили. Вы, мосье Стукин, заходите ко мне чаще. Заходите как-нибудь почаще…
– Каково? Что я слышу! Боже мой, что я слышу! – всплескивал руками Хрустальников.
– Заходите, заходите… – ласково кивала Стукину Матильда Николаевна. – Вам утром некогда, вы заняты, так заходите вечерком,
