автордың кітабын онлайн тегін оқу  Блокбастер по цене чашки кофе. Рассказы

Леонид Карпов

Оглавление

Блокбастер по цене чашки кофе

Писатель Василий сел за ноутбук с решимостью человека, который только что взломал систему мироздания.

«Киношники — несчастные люди, — думал он, потирая руки. — Тратят двести миллионов долларов на графику воды в „Аватаре“. А я сейчас напишу фразу „Океан размером с галактику переливался всеми цветами радуги, которых не существует в природе“ — и это не будет стоить мне ни копейки! Даже за электричество не переплачу».

Василий решил написать Мега-Блокбастер. Чтобы на каждой странице — бюджет небольшого европейского государства.

«Глава 1.

Джон Скайуокер, у которого было лицо Брэда Питта в лучшие годы и харизма молодого Бельмондо, стоял на краю небоскреба высотой в сто километров. Небоскреб состоял из цельных алмазов. Внизу, на площади, размером с Францию, маршировали триллионы киборгов-тираннозавров в стразах Сваровски».

Василий перечитал. Сердце радостно екнуло. В Голливуде за одну эту сцену продюсер бы застрелился от невозможности составить смету. А Василий просто нажал «Enter».

«Внезапно из четвертого измерения вылетел флот межгалактических медуз. Каждая медуза была размером с Луну и светилась так ярко, что у читателя должны были заболеть глаза (но не заболели, потому что это текст, ха-ха!). Медузы начали стрелять лучами из чистого антивещества, превращая алмазный небоскреб в жидкую плазму, пахнущую клубничным фраппе».

К середине второй страницы Василий вошел в кураж. Он взорвал Солнце (бесплатно), вызвал дух Наполеона в доспехах из темной материи (гонорар — 0 рублей) и заставил героиню переодеваться в новое платье от кутюр в каждом абзаце (ноль затрат на костюмеров).

Через час рассказ был готов. Василий выложил его на литературный форум под заголовком: «САМЫЙ ДОРОГОЙ СЮЖЕТ В ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА».

Первый комментарий пришел через пять минут:

«Слушай, автор, че-то скучно. Описания слишком громоздкие, я их пролистал наискосок. А почему герои полчаса летят сквозь взрывающуюся туманность и ни слова не говорят о своих чувствах? Картона много, души нет. И кстати, почему у тебя на 4-й странице тираннозавры внезапно стали синими? Не верю».

Второй комментарий добил:

«Слишком много спецэффектов, у меня воображение перегрелось. Пойду лучше почитаю рассказ про то, как старик ловит рыбу в тихой деревне. Там хоть понятно, за кого переживать».

Василий посмотрел на свой монитор. Там горела фраза: «Галактики сталкивались, как бильярдные шары, издавая звук, похожий на крик миллиарда разъяренных оперных певцов».

Он вздохнул, удалил абзац про оперных певцов и медленно напечатал:

«Джон сел на простую деревянную табуретку и горько заплакал, потому что у него порвался любимый носок».

Под этим постом через минуту поставили десять лайков и написали: «Жиза! Глубоко берешь, автор!»

Василий понял: в литературе спецэффекты бесплатные, но вот сопереживание стоит дороже, чем все алмазные небоскребы мира. Впрочем, идея с тираннозаврами в стразах была слишком соблазнительной, чтобы от нее отказаться. Это был его шанс объединить «высокую драму» и «безумный бюджет».

«Джон смотрел на дырку в носке. Шерстяная нитка торчала, как обвинение в его никчемности. И тут земля дрогнула. Из-под половиц, ломая антикварный паркет из кости мамонта (бесплатно!), высунулась морда киборга-тираннозавра. В его механических зубах застрял клочок синей шерсти. Тираннозавр виновато моргнул объективом, инкрустированным бриллиантом размером с кулак, и прохрипел голосом Моргана Фримена:

— Прости, бро. Я просто хотел примерить. У нас в мезозое таких мягких не было».

Василий вытер пот со лба. Вот оно! Психологизм! Конфликт! Глобальный масштаб через призму бытовой трагедии!

Он обновил страницу форума. Комментарии посыпались как из рога изобилия:

User77: «Автор, ты гений! На моменте с голосом Моргана Фримена я прямо услышал этот бархатный тембр. Это же сколько бы стоило в кино?!»

LiteraryCritic: «Метафора дырявого носка как прорехи в мироздании, которую пытается залатать доисторический монстр… Глубоко. Постмодернизм в чистом виде».

Anonymous: «А почему тираннозавр в стразах? Это отсылка к обществу потребления, которое пожирает нашу идентичность?»

Василий ликовал. Он понял главный секрет: в книге масштаб измеряется не количеством пикселей, а глубиной раны. Ты можешь взорвать галактику, и читатель зевнет, но опиши, как одинокая слеза катится по щеке тираннозавра, и у тебя в кармане — «Золотая пальмовая ветвь». Декорации стоят копейки, если ты умеешь продать зрителю чувство сопричастности.

Василий снова открыл рукопись и добавил: «Тираннозавр тихо вздохнул, и в этом вздохе было больше спецэффектов, чем в десяти фильмах Майкла Бэя»

Светская крыса

Знакомьтесь, это Арнольд. Арнольд не просто пасюк, он — Светская Крыса.

В то время как его сородичи штурмовали мусорные баки в поисках вчерашней шаурмы, Арнольд обитал в вентиляции пятизвездочного отеля «Гранд-Престиж». Его диета состояла исключительно из обрезков камамбера, крошек трюфельного багета и капель выдохшегося «Клико», которые он слизывал с забытых на столиках бокалов.

Арнольд был чертовски элегантен. Свои усы он закручивал с помощью капельки воска для волос, украденного из люкса №402, а вместо банального серого меха носил ауру превосходства и легкий аромат парфюма Oud & Bergamot.

В тот вечер в главном зале давали благотворительный бал. Арнольд, поправив воображаемую бабочку, занял стратегическую позицию за тяжелой бархатной шторой.

— Боже, — пропищал он, наблюдая за гостями. — Посмотрите на мадам в розовом. Этот оттенок так же уместен в феврале, как дохлая кошка в вентиляции. Вкуса — ноль, зато амбиций — на целый элеватор зерна.

Арнольд считал себя главным критиком вечера. Когда официант проносил поднос с тарталетками, крыс профессиональным взглядом оценивал прожарку утки.

— Суховата, — ворчал он, потирая лапки. — Шеф-повар явно в депрессии. Наверняка опять проиграл в покер тухлую сельдь.

Беда пришла в образе чихуахуа по кличке Пикси. Пикси была похожа на нервное насекомое в стразах и обладала обонянием, которое не смог перебить даже Oud & Bergamot.

— Тяв! — пискнула Пикси, обнаружив Арнольда.

Арнольд даже не вздрогнул. Он медленно вышел из тени, выпрямился во весь рост и сложил лапки на груди.

— Мадемуазель, — холодно произнес он на крысином. — Ваше поведение столь же вульгарно, как и ваш ошейник от Сваровски. Это же прошлый сезон. И закройте рот, у вас кариес.

Пикси, не привыкшая к такому интеллектуальному отпору, икнула и спряталась за туфлю хозяйки.

В разгар вечера на середину зала вышел мэр. В наступившей тишине Арнольд решил, что пришло время для грандиозного финала. Он заметил, что у жены посла из сумочки выпала жемчужная сережка.

«Стиль требует жертв, но честность — это новый тренд», — подумал Арнольд.

Он подхватил жемчужину и, эффектно лавируя между лакированными туфлями и шпильками, выкатил ее на центр паркета. Зал ахнул. Дамы повскакивали на стулья, мужчины схватились за бокалы.

Арнольд замер в свете софитов. Он не убегал. Он медленно поклонился, поправил ус и, дождавшись, пока жена посла поднимет украшение, вальяжной походкой направился к выходу.

— Кто это был?! — прошептал кто-то из гостей.

— Это был Арнольд, — ответил старый швейцар, который тайно подкармливал его пармезаном. — Единственный в этом зале, кто по-настоящему знает толк в манерах.

Той ночью Арнольд допивал остатки «Шато Марго» и думал о том, что завтрашний фуршет у консула будет ужасно скучным.

«Опять подадут осетрину… — вздохнул он. — Никакого полета фантазии. Пожалуй, стоит заглянуть в оперу. Говорят, там в буфете подают изумительные эклеры».

*

Арнольд уже собирался отойти ко сну в своем уютном гнезде из измельченных чеков из Duty Free, когда путь к вентиляции преградила тень. Тень была огромной, пушистой и пахла дорогим кондиционером для шерсти и бездельем.

Это был Иннокентий, персидский кот владельца отеля. Иннокентий не ловил мышей — он считал это занятие «физическим трудом для низших сословий».

— Арнольд, голубчик, — промурлыкал кот, лениво помахивая хвостом, который напоминал перо из боа дивы. — Опять выставляете напоказ свою плебейскую честность? Жемчуг, реверансы… Как это мелко.

Арнольд замер, не теряя достоинства:

— Иннокентий, ваша шерсть сегодня лишена блеска. Опять ели этот сублимированный корм из пластиковой миски?

Кот поморщился, словно от зубной боли:

— Увы. Мой антропоморфный прислужник впал в меланхолию и забыл купить паштет из кролика с розмарином. Я пришел к вам с деловым предложением. В номере 505 поселился кулинарный критик. У него в саквояже — головка редчайшего сыра «Эпуас», вонючего настолько, что горничные падают в обморок.

Арнольд оживился. «Эпуас» был его запретной мечтой.

— И какова моя роль в этом гастрономическом преступлении?

— Я отвлекаю критика, изображая экзистенциальный кризис на его коленях, — Иннокентий изящно зевнул. — А вы, со своей врожденной ловкостью и отсутствием моральных принципов, изымаете деликатес. Делим по-братски: мне — пятьдесят процентов, вам — гастрит и вечная слава.

Арнольд прищурился:

— Я даже согласен на сорок процентов, Иннокентий. И вы достанете мне тот шелковый шнурок от шторы, который я присмотрел для своего нового интерьера.

— Вы невыносимы, — вздохнул кот, поднимаясь. — Идемте. Но если вы наступите мне на хвост, я сделаю вид, что вы — обычная серая крыса из подворотни.

Так начался самый странный союз в истории «Гранд-Престижа». Светская крыса и кот-эстет, скользя по коридорам, выглядели как парочка аристократов, идущих грабить банк, — с той лишь разницей, что банк был из сыра, а единственным оружием были безупречные манеры и высокомерие.

*

Арнольд и Иннокентий замерли перед дверью номера 505.

— Действуйте, — прошептал кот, принимая позу «трагически брошенного сфинкса». — Я вхожу.

Иннокентий издал такой надрывный и мелодичный мяу, что кулинарный критик, человек сентиментальный и слегка подшофе от дегустации бордо, тут же распахнул дверь.

— О, бедное создание! Ты чувствуешь одиночество этой вселенной так же, как я? — всхлипнул критик, подхватывая кота на руки.

Пока кот вжимался мордой в кашемировый джемпер француза, Арнольд, словно тень ниндзя в смокинге, просочился внутрь. Запах «Эпуаса» ударил в нос с мощью товарного поезда. Сыр лежал на столике, источая аромат немытых ног бога и амброзии одновременно.

Арнольд уже занес лапу над заветным куском, как вдруг дверь ванной распахнулась. Оттуда вышел шеф-повар отеля, зашедший к критику «на посошок», чтобы обсудить текстуру соуса.

— Вор! — взревел шеф, хватая первое попавшееся оружие — серебряный колпак для горячего.

— Фи, как грубо, — пропищал Арнольд, хватая кусок сыра зубами.

Иннокентий, поняв, что прикрытие сорвано, мгновенно перешел из режима «жертва обстоятельств» в режим «диверсант». Он ловко прыгнул шефу на голову, накрыв его глаза своим пушистым хвостом.

— Мур-мяу! (Беги, ты, недоразумение с хвостом!) — скомандовал кот.

Арнольд летел по ковру, прижимая «Эпуас» к груди. Шеф-повар, размахивая колпаком и спотыкаясь о критика, орал на трех языках. В этот момент Арнольд понял: это и есть настоящий светский успех. Когда за тобой бежит лучший повар города, это ли не признание твоего вкуса?

Они встретились в вентиляции через десять минут. Иннокентий брезгливо отряхивал лапы от кашемировых катышков:

— Это было… вульгарно, Арнольд. Нас чуть не подали на ужин в качестве закуски.

— Зато каков букет! — Арнольд блаженно откусил кусочек сыра. — Чувствуете нотки лесного ореха и легкое послевкусие скандала?

Иннокентий вздохнул, пододвинул к себе свою долю и величественно кивнул:

— Пожалуй. Но в следующий раз грабим ювелирный. Жемчуг хотя бы не так сильно пахнет вашими родственниками из канализации.

Чебурочка

Это было очаровательное и загадочное создание женского пола, непонятной породы, с гигантскими, выразительными ушами. Эти уши, казалось, жили своей отдельной жизнью, наполненной чувственными предвкушениями.

Она появилась в городе в большом деревянном ящике, доверху набитом теплыми, нежными, пышными чебуреками. Пирожки были ее слабым местом, ее проклятием, ее утешением. Она обожала их всем своим пушистым, мягким, коричневым телом.

Когда продавец вскрыл ящик с чебуреками, оттуда не выпал маленький, напуганный зверек. Оттуда плавно, томно вздыхая, появилась ОНА. Вся лоснясь от фритюрного масла, благоухая чем-то вкусным и жареным, она окинула окружающий мир взглядом, в котором читалось… ну, скажем так, недоуменное обаяние.

Ее отвезли в зоопарк.

— Неизвестное науке животное! — фыркнула женщина из зоопарка, оглядев ее со всех сторон, задержав взгляд на огромных ушах, которые кокетливо дрогнули.

— Чересчур округлая и соблазнительная, — добавила она строгим тоном. — Советским людям такого показывать нельзя.

В магазин игрушек нашу героиню не приняли по той же самой причине. Но она лишь пожала плечиками и развела коротенькими лапками. Ей было уютно и тепло, и она обожала запах чебуреков. Это была ее маленькая, мясная страсть, которой она наслаждалась при любом удобном случае.

А потом она познакомилась с Геной. Это был интеллигентный крокодил в шляпе и с гармошкой. Он всегда облачался в строгие костюмы, а его жизнь текла по расписанию. Гена оказался полным антиподом нашей героини. Она обожала спонтанность, он — пунктуальность. Она радовалась яркому солнцу, он предпочитал проводить время в спокойном, зеленом пруду.

Их знакомство началось с объявления о желании найти друзей. Крокодил Гена ожидал, ну, возможно, кошку или собаку. Он не ожидал ЕЕ.

— Мне очень нужны друзья, чтобы мы могли делать много хороших дел, — сказал крокодил немного хриплым, но очень добрым голосом, поправляя черный галстук-бабочку.

Наша героиня, игриво покачивая своими большими ушами, сказала:

— Конечно, дружок. Очень много хороших дел. Но порой можно и немного плохих… для баланса. Кстати, а ты меня не съешь, зубастенький ты мой? — кокетливо прибавила она.

— Ну что ты! — успокоил ее Крокодил Гена. — Я был когда-то плотоядным, а стал… плодоядным.

— А я вот люблю… плоть, — она с хитрецой улыбалась.

Ее пушистое тельце загадочно мерцало в свете фонаря у чебуречной, в которой она теперь жила. Хозяин заведения милостиво разрешил нашей героине жить в подсобке и отдавал ей все пирожки с истекшим сроком годности. Ее уникальный желудок имел способность перерабатывать даже тухлятину.

Гена любовался ее огромными, удивительно выразительными ушами, чутко ловившими любой звук. В особенности тот, что издавал чебурек, шкварчащий на сковороде.

— А как тебя зовут? — спросил крокодил.

— Собственно, никак не зовут, — развела лапками наша героиня.

Гена посмотрел на аппетитный чебурек, который его новая знакомая держала в правой лапке.

— Как насчет имени Чебурашка? — спросил он.

— Мне нравится, — ответила та, откусывая кусочек теста от пирожка.

— Нет, — задумался крокодил. — Чебурашка — какое-то бесполое имя. Может, Чебурашенька?

— Тоже нравится! — она откусила еще кусочек.

— Или Чебурина?

— Тоже неплохо.

— Или Чебаэль? Чебби? Чебурочка? Чебуся? Буся? — перечислял дотошный Гена.

— Отлично, — отвечала она. — Мне все имена нравятся. От них чебуреками пахнет. Особенно от Чебурочки…

Шли дни. Вообще говоря, крокодил всегда в смущении прятал взгляд, когда она в очередной раз начинала перебирать свою «коллекцию».

— Послушай, Чебурочка, ты уверена, что не лопнешь еще от одного? — робко спросил он однажды, наблюдая, как его подруга трепетно разворачивает промасленную обертку.

— Ох, Геннадий, не начинай, — вздохнула она, и в ее голосе слышалось предвкушение и сладострастие. — Ты просто не в состоянии понять этой сочности, этой… нежности! Это же квинтэссенция наслаждения!

Чебурочка взяла двумя лапками пирожок, самый вонючий, прижала к груди, будто возлюбленного, и немного приоткрыла рот. В эту секунду она напоминала мадонну с младенчиком, если бы младенчик был из теста с ливерной начинкой. Она откусила чуть-чуть с краешка, и по ее подбородку тут же потек ароматный, аппетитный сок. Без слез крокодил на это смотреть не мог. Он, естественно, зубастый хищник, но даже его плотоядная натура блекла перед таким страстным зрелищем.

В городе удивлялись странной связи двух существ, которые были полной противоположностью друг другу. При этом ходили слухи, что Чебурочка — это самец. Но это уже совсем глупость. Только женщины могут быть такими мягкими, любить ушами и жить всю жизнь с каким-то… крокодилом!

Эти зловредные слухи распускал некий Мистер Шапокляк. Все дело в его старой психологической травме, когда кто-то нарисовал его в образе неприятной старухи. Да еще с отвратительной крысой на плече.

Мистер Шапокляк вообще часто омрачал их жизнь. Это был высокий, худой мужчина, всегда ходивший в складывающемся цилиндре. Он жил под девизом: «Хорошими делами прославиться нельзя». Конечно, этот человек был злодеем, но не лишенным при этом какой-то нервной, сухой харизмы.

В тот день Мистер Шапокляк, как обычно, искал приключений и возможности напакостить. Увидев, с каким наслаждением Чебурочка смотрит на свою коллекцию пирожков, злодей задумал украсть их все до одного.

Ночью, пробравшись в подсобку чебуречной, где жила наша героиня, Мистер Шапокляк увидел ее «сокровищницу». Выглядела она как старый, потертый чемоданчик, доверху наполненный чебуреками различной степени свежести, от которых исходил весьма специфический запашок. Злодей ехидно потер руки и начал перекладывать пирожки в свою сумку.

Но тут проснулась Чебурочка. Ее гигантские уши, обычно очаровательно свисающие, вдруг встали торчком. Она увидела, как кто-то чужой посмел прикоснуться к самому дорогому и ценному, что у нее было.

— Быстро убрал руки от моих мальчиков! — прорычала Чебурочка голосом, которого от такого мимимишного создания никто не ожидал.

Мистер Шапокляк в ужасе застыл. Чебурочка, обычно наивная и милая, сейчас воплощала собой первобытную страсть. Она медленно подошла к грабителю, ее глаза пылали огнем ярости и желания.

— Ты, злодей, можешь забрать у меня все игрушки, можешь сорвать мне праздник, можешь даже помешать мне вступить в пионерский отряд, — голос Чебурочки понизился до бархатистого шепота, — но чебуреки с ливером… это святое!

Мистер Шапокляк, ощущая исходящую от Чебурочки мощнейшую ауру (смесь нерастраченного либидо и аромата жареного теста), выронил сумку и с криком: «Она же психованная!» выпрыгнул в окошко.

С той поры Шапокляк обходил жилище Чебурочки десятой дорогой.

— Этот злодей покушался на мое личное счастье! — рассказывала потом Чебурочка эту историю крокодилу, при этом ее уши от возмущения топорщились. — А это уже не шутки, Геннадий!

Жизнь продолжалась. Чебурочка по-прежнему получала удовольствие от своих пышных, калорийных, горячих, сочных и не всегда свежих чебуреков, иногда со смущением предлагая Крокодилу Гене разделить с ней трапезу.

Ее верный друг так и не сумел понять глубины ее чувств к такой еде. Он отказывался, несмотря на то что был вечно голоден и радовался любому угощению. Однако, будучи существом тропическим, Гена больше всего любил экзотические фрукты, особенно апельсины.

Чебурочка, всегда сытая и довольная, поглаживала свой пушистый животик и с наслаждением втягивала носиком чебуречный аромат. В такие моменты она была счастливейшим существом на свете, но в ней по-прежнему таилась нереализованная страсть!

Как найти философию в чеках из магазина

Человечество веками спорило, «что хотел сказать автор», а теперь у нас есть инструмент, который найдет глубинный экзистенциализм даже там, где автор просто расписывал ручку.

Вот небольшой рассказ о том, как нейросети изменили литературоведение.

*

Профессор филологии Франц Палыч пребывал в депрессии. Сорок лет он доказывал студентам, что синие шторы в романе — это символ тоски, а не просто шторы. Но студенты нагло смеялись в лицо, цитируя мемы о том, что «автору просто нравился синий цвет».

Все изменилось, когда в университет закупили «Нейро-Герменевтик 9000» — суперкомпьютер, обученный находить смысл в вакууме.

Эксперимент №1: Заборная классика

Для разминки в систему загрузили фотографию старого забора на левом берегу Воронежа, на котором маляр Степан, будучи в глубоком философском похмелье, вывел три знакомых буквы.

Вердикт нейросети:

«Данный текст представляет собой кратчайший в истории литературы манифест витализма. Буква „Х“ символизирует перекресток человеческих судеб, в то время как симметричная „У“ указывает на дуализм выбора между небом и землей. Отсутствие знаков препинания подчеркивает бесконечность бытия. Это крик души против урбанизации».

Франц Палыч прослезился. Степан, если бы узнал, пропил бы кисть от гордости.

Эксперимент №2: Безумие или гениальность?

Затем в сканер засунули записку городского сумасшедшего, который каждое утро писал на чеках из супермаркета слово «РЫБА» сорок раз подряд.

Анализ нейросети:

«Автор использует прием гиперболической репликации. Повторение лексемы „РЫБА“ — это аллюзия на раннехристианские символы в эпоху потребления (чеки). Молчание рыбы здесь рифмуется с немотой маленького человека перед лицом капитализма. Сорок повторений — прямая отсылка к сорока дням в пустыне».

— Гениально! — воскликнул ректор. — Срочно включить чеки в школьную программу!

Эксперимент №3: Шутка Шредингера

Напоследок решили проверить старый анекдот про поручика Ржевского, который просто хотел рассказать каламбур.

Результат:

«Данный нарратив является деконструкцией дворянского этоса. Финальный пуансон (шутка про калоши) — это тонкая сатира на зыбкость материального мира. Автор смеется не над ситуацией, а над тщетой человеческого достоинства в условиях энтропии».

Эпилог

Через неделю мир изменился. Люди перестали просто разговаривать — они боялись выдать шедевр. Инструкция к освежителю воздуха была признана «вершиной постмодернистской лирики о чистоте и катарсисе».

Франц Палыч сидел на лавке и смотрел на пустую консервную банку. Раньше это был мусор. Теперь, согласно приложению в его телефоне, это была «стальная метафора исчерпанности природных ресурсов, застывшая в немом крике об одиночестве».

Единственным, кто сохранил рассудок, был маляр Степан. Он смотрел на свой забор и думал: «Надо же, а я ведь просто хотел, чтобы краска быстрее кончилась».

Но нейросеть уже писала по этому поводу диссертацию: «Отрицание авторства как высшая форма смирения в контексте постиндустриального реализма».

Гриндадрап

Здесь не любят лишних слов. Здесь слышны только скрежет цепей и крики птиц в заливе. Литературный эксперимент: попытка передать дух Фарерских островов через эстетику гиперреализма. Клаустрофобный мир, где за случайными деталями прячется нечто большее, чем просто традиция.

*

Дождь не идет, он висит в воздухе серой взвесью, липнет к векам. Перед глазами — чья-то широкая, мокрая спина в промасленном дождевике; ворс на капюшоне слипся сосульками, пахнет старой псиной и ржавой селедкой. Спина качается, закрывает собой весь залив. Слышно, как где-то сбоку натужно харкает старик, долго и со вкусом сплевывает в жирную кашу под ногами.

— Куда прешь, ошпаренный? — хрипит голос из-под капюшона. — Вилли, скажи ему, чтоб не лез. Вилли!

— Да пошел он… У меня сапог дырявый, — отзывается другой голос, глухой, будто из бочки. — Гляди, мазут потек. Опять насос сопливит.

Сквозь щель между плечами мелькает багровая пена. Вода в заливе больше не вода — тяжелый кисель. Тянет сладковатым, тошнотворным духом парного мяса и соли. Где-то в этой каше бьется плавник, глухо шлепает по поверхности, как мокрая простыня о стиральную доску.

Рядом, почти касаясь лица грязным локтем, какой-то малец в обносках пытается разжечь папиросу. Спички мокрые, он чертыхается, трет их о засаленный борт лодки. Щелк, щелк. Из темноты подворотни выходит коза, жует кусок рваного полиэтилена, меланхолично глядя на забитый телами берег.

— Тяни, черт! — орет кто-то невидимый. — За хвост бери, за хвост, обрубок!

Раздается железный скрежет, цепь ползет по камням, высекая искры. На передний план вваливается обрюзгшее лицо с красным, в синих прожилках носом. Человек дышит тяжело, со свистом, из открытого рта вырывается облако пара. У него за ухом торчит обломок карандаша, а на щеке — запекшаяся чешуйка. Он смотрит мимо, в пустоту, и чешет подмышку, долго и сосредоточенно.

— Магду вчера паралич разбил, — буднично говорит он в пространство. — А рыбы-то, рыбы… Вон, глянь, у той матки глаз выпал.

В воде копошатся. Грязь перемешана с кровью и соляркой. Кто-то уронил в месиво медную пуговицу, она тускло блеснула и исчезла в жиже. Гитта, дурочка с перекошенным ртом, сидит на перевернутом ведре и механически бьет ладонью по колену, напевая что-то нечленораздельное.

«Хрясь!» — коротко отзывается позвоночник гринды.

Звук сочный, влажный. Мальчишка со спичками наконец прикурил, выпустил едкий дым. Слышно, как в порту звякает