автордың кітабын онлайн тегін оқу  Джордано Коперник из Галилеи. Рассказы

Леонид Карпов

Оглавление

Джордано Коперник из Галилеи

Марина томно прикрыла глаза, когда пальцы Игоря скользнули по корешку старой книги на полке. Атмосфера в его холостяцкой квартире была пропитана интеллектуальным флером и запахом дорогого крафтового эля.

— Знаешь, — прошептал Игорь ей в самое ухо, обжигая дыханием мочку, — я всегда восхищался людьми, которые не боялись идти против системы. Которые стояли на своем, даже когда весь мир твердил им «нет».

Марина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она любила умных. Ум — это самый сильный афродизиак, особенно когда он подкреплен легкой щетиной и уверенным взглядом.

— Ты про него? — она указала на старинную гравюру в массивной раме.

— О да, — Игорь подошел вплотную, прижимаясь грудью к ее лопаткам. — Джордано Бруно. Великий бунтарь. Он ведь первым сказал, что Земля вертится вокруг Солнца, и за это его сожгли на костре инквизиции. Но он не отрекся. Он горел за свои убеждения. Как я сейчас… горю от близости с тобой.

Марина на секунду замерла. В голове что-то тихонько щелкнуло, словно сбитая шестеренка в небесной сфере.

— Погоди, — мягко высвободилась она. — «И все-таки она вертится» — это же, кажется, сказал Галилей? Но его не сжигали, он просто… был под домашним арестом. И разве не Коперник все это придумал первым?

Игорь на мгновение запнулся, но тут же взял ситуацию в свои руки, точнее — за ее талию.

— Какая разница, детка? — его голос стал еще ниже и бархатнее. — Все они — грани одного великого порыва. Коперник, Бруно, Галилей… Это же святая троица астрономии. Один вычислил, другой прокричал, третий пострадал. Важна страсть. Важна энергия, которая заставляет планеты вращаться, а наши тела — притягиваться.

Он потянул ее на диван, и Марина почти сдалась под напором этой «космической» харизмы. Но отличница внутри нее, та самая, что когда-то выигрывала олимпиады по физике, вдруг подала голос.

— Игорь, — выдохнула она, когда он начал расстегивать верхнюю пуговицу ее блузки, — Николай Коперник был тихим польским каноником и мирно скончался в своей постели в 70 лет, едва успев подержать в руках свежеотпечатанный тираж своей книги. Джордано Бруно сожгли не за астрономию, а за то, что он верил в переселение душ и отрицал девственность Марии. А Галилей… он вообще был через сто лет после Коперника.

Игорь замер. Его рука, занесенная для нежного поглаживания, повисла в воздухе. В его глазах отразилась мучительная работа мысли: он пытался понять, является ли «переселение душ» чем-то, что можно использовать в прелюдии.

— Ну… — выдавил он, — они же все были бородатые. И в этих смешных беретах. В сущности это был один коллективный ученый, который боролся за то, чтобы нам сегодня было тепло… под одеялом.

Марина посмотрела на него. Она уже открыла рот, чтобы едко произнести: «Игорь, у Бруно на этой гравюре щеки гладкие, как твои обещания допить эль и пойти спать. Борода была у Галилея. Но ты продолжай, твоя фантазия заменяет тебе и зрение, и память».

Однако во взгляде парня было столько искреннего желания и столько же искренней путаницы между польским клириком и итальянским мистиком, что девушка промолчала. Она поняла, что для среднестатистического Игоря «Гелиоцентрическая система мира» — это просто красивая метафора для ситуации, где он — солнце, а все остальное должно вращаться вокруг его желаний.

— Ладно, — вздохнула Марина, сама расстегивая вторую пуговицу. — Будем считать, что ты — Бруно.

— Почему? — обрадовался он.

— Потому что ты несешь ересь с таким огнем в глазах, что я, пожалуй, согласна на инквизицию. Но чур, если начнешь отрекаться — никакой… как ее… десерции.

Игорь, так и не поняв, в чем подвох, уверенно перешел в наступление. В конце концов, какая разница, кто там вертится, если в этой комнате законы гравитации только что официально перестали действовать.

Полина Шарикова

На одной из улиц Москвы, в большой квартире врача-хирурга профессора Преображенского, продолжались удивительные эксперименты. В доме появилась Полина Шарикова — женщина с яркой внешностью и не менее ярким характером.

Полина, как и ее неудачный предшественник, была сотворена из собачьей крови и плоти, но с добавлением женской обаятельности и капли загадки. Она быстренько освоилась в квартире научного гения и, казалось, привнесла в ее комнаты не только уют, но и немножко флирта.

— Профессор, — сказала однажды Полина. — Я что-то не понимаю. Пол у Вас мужской, а фамилия — Преображенский. Тут какая-то ошибка. Я буду звать Вас «профессор Преобрамужской».

Филипп Филиппыч раскрыл рот от удивления. Таких претензий к своей фамилии он за всю жизнь не слышал.

С первого дня наша героиня стала активно знакомиться со своей новой, человеческой натурой. Полина Шарикова с интересом разглядывала свою новую внешность в зеркале, примеряла платья, которые остались от прежней хозяйки квартиры, и даже освоила искусство макияжа. Наблюдая за ее экспериментами, профессор не мог сдержать улыбки. Он сказал:

— Полина, ты не только собака, но и самая настоящая женщина.

— Конечно, — ответила она, игриво улыбаясь и подмигивая профессору. — Разве в этом есть что-то плохое? Я могу быть и тем, и этим.

Полина, имея все черты своего предшественника, но с налетом женского обаяния и хитрости, быстро завоевала расположение окружающих. Она умела и громко о себе заявить, и пофлиртовать, когда это требовалось. Филипп Филиппович, наблюдая за ее проделками, весь расплывался в улыбке. Он понимал, что его опыт удался на славу.

Как-то профессор решил устроить прием, и в квартиру стали приходить гости. Первым явился доктор Борменталь. Увидев Полину в роскошном платье, он едва не упал в обморок. Женщина, облокотившись на стол, игриво произнесла:

— Доктор, а Вы не желаете проверить, как там у меня с сердцем? Я ведь больше не животное, а настоящая женщина!

Ассистент профессора смущенно потер затылок и попытался поменять тему, но Шарикова была неумолима.

Потом в дом заглянул некий Швондер, который всегда с огромным подозрением относился к экспериментам ученого. На вечер его никто не звал, но он пришел, да еще и в компании какой-то женщины, переодетой в мужчину.

— Что вам угодно, господа? — спросил хозяин квартиры.

— Во-первых, мы не господа! — перебила его пришедшая барышня сомнительной ориентации.

— Во-первых, вы мужчина или женщина? — задал уточняющий вопрос профессор.

— Какая разница, товарищ?! — сказал Швондер.

— Как какая разница?! — влезла в разговор Полина Шарикова. — Ничего себе заявление! Женщина в помещении может находиться в головном уборе, а мужчина — нет! Вот какая разница!

— Я женщина, — сказала гостья, поправляя кепку.

— Может, и Вы тоже женщина? — уставилась на Швондера Полина. — Если нет, скидавайте шляпу!

— Я мужчина, — с чувством собственного достоинства произнес управдом.

Вдруг он решил подлизаться к Полине и произнес восхищенно:

— Как же Вы изменились, товарищ Шарикова! Вы просто неотразимы! А ведь я Вас еще собакой помню.

Полина ответила:

— А я помню, как ты меня при каждом удобном случае сапогом по ребрам бил, — на глазах прекрасной Шариковой появились слезы. — Просто так бил — по ходу жизни. Так что я все еще могу кусануть, если потребуется! Шляпу сними, негодяй! Гав-гав!

Швондер, сделав оскорбленное лицо, поспешил ретироваться.

— Я бы этих швондеров душила-душила, — зло заявила Полина, щупая свой корсет, — душила-душила…

Вечер тем временем продолжался. Полина обводила взглядом собравшихся мужчин и замечала, что все они буквально тают от ее огромного обаяния. Женщина решила немножко пофлиртовать и, наклонившись к доктору Борменталю, шепнула:

— Знаете, милый, у меня есть тайна, которую я готова рассказать Вам одному…

Мужчина, затаив дыхание, ожидал, что же Полина скажет.

— На самом деле я люблю кошек! — громко произнесла наша героиня, и в комнате грянул дружный смех.

Но были в этой истории и подводные камни. Несмотря на свой женский пол, Полина все еще имела характер настоящей дворняжки. Она могла в любую секунду встать и сказать:

— А теперь я желаю, чтобы все начали танцевать!

И гости, удивляясь ее импульсивности, с радостью подстраивались под ее настроение.

Когда все разошлись, старый профессор Преображенский, уморившийся от веселья и смеха, подошел к Полине и произнес:

— Знаешь, ты не просто женщина, ты — мое главное научное достижение в жизни!

Полина, игриво улыбнувшись, сказала:

— А Вы, профессор Преобрамужской, не забывайте, что я по-прежнему могу быть и собачкой, если потребуется!

Когда Полина обвыклась с человеческой жизнью, она устроилась на работу в ветеринарную службу. Вскоре женщина пригласила коллег на тематическую вечеринку, где все должны были явиться в костюме какого-нибудь животного. Она решила, что так она сможет лучше понять характеры своих новых знакомых.

Позвала она и доктора Борменталя, который нарядился барсуком. Надо отметить, что это было первое квадроберское мероприятие в молодом советском государстве.

Теперь Полина жила в своей небольшой квартирке. Сама Шарикова, разумеется, выбрала наряд собачки — с хвостом и ушками, но с изюминкой. Ее платье, сделанное из тончайшего шелка, обтягивало ее фигуру так, что все прелести были напоказ.

Началась вечеринка весело. Коллеги танцевали, смеялись и обсуждали свои «звериные» образы. Шарикова накрыла стол с угощениями и предупредила:

— Только кости не выбрасывайте.

Хозяйка, в своей роли, притягивала взгляды всех мужчин. Она игриво виляла хвостиком и подмигивала, приводя их в волнение и смущение.

Когда вечеринка достигла своего апогея, Шарикова решила организовать «собачью» игру. Хозяйка предложила всем игрокам по очереди исполнять команды, будто они настоящие питомцы. Мужчины, посмеиваясь, выполняли приказы хозяйки «лежать», «сидеть» и даже «кувырок». Шарикова же командовала с такой страстностью, что у «питомцев» загорались глаза.

— А теперь, — сказала Полина с озорной улыбкой, — кто принесет мне «косточку»?

В этот момент доктор Борменталь поднялся и с серьезным лицом направился на кухню. Мужчина вернулся с французской булкой, держа ее в зубах как настоящую кость. Полина не смогла удержаться от смеха, но в ее очах зажглось нечто игривое.

— Молодец, барсучок! Теперь за это ты получишь от меня «поцелуй»! — произнесла женщина.

Она наклонилась к нему и шутливо лизнула его щеку.

Доктор покраснел, а остальные гости захохотали. Тут Шарикова поняла, что ее опыт удался. Она, во-первых, развеселила всех, во-вторых, разожгла искру сладострастия, которая парила в воздухе.

Вечер продолжался, и Полина, будто настоящая собачка, ловила каждый шанс поразвлечься. Она танцевала, кокетничала и играла, а ее коллеги, забыв про стеснение, стали открываться.

К концу вечеринки, когда настроение у всех было приподнятое, Полина, с хитренькой улыбкой, произнесла:

— Знаете, порой быть животным — это нормально. Главное — помнить, что даже собаки имеют свои желания и секреты!

Все дружно засмеялись, а Полина, со сверкающими глазами, увидела, что ее эксперимент прошел не только весело, но и раскрыл новые перспективы в отношениях с приятелями. В конце концов, оставаться немножко животным — что может быть приятнее?

Хозяин жизни

Арсений Геннадьевич зашел на территорию пятизвездочного отеля в Анталье так, будто это он его спроектировал, построил и лично оплатил счета за электричество. На его груди, в районе солнечного сплетения, гордо сиял золотой зажим для галстука, хотя самого галстука (как и рубашки) на Арсении Геннадьевиче не было — только волосатая грудь и бездонная уверенность в завтрашнем обеде.

У Арсения Геннадьевича все было «схвачено». Это была не просто жизненная позиция, это была его биологическая функция.

На ресепшене он не стал заполнять анкету. Он просто положил на стойку руку с тяжелыми часами и сказал:

— Девочка, мне номер, чтоб море в окно залетало, а вайфай ловил даже в бассейне под водой.

Через пять минут он уже шел к лифту с ключом от президентского люкса, хотя бронировал «эконом с видом на стену прачечной».

В баре у бассейна Арсений Геннадьевич показал высший пилотаж. Пока обычные туристы робко толпились у стойки, пытаясь выговорить «ван бир, плиз», Геннадьич просто поднял один палец вверх. Бармен, опытный турок по имени Мехмет, моментально считал ауру. Через секунду перед Арсением стоял запотевший бокал, тарелка с элитными орешками и личный вентилятор.

— У меня все схвачено, — подмигнул он ошалевшему немцу в панамке.

К обеду «все включено» столкнулось с «все схвачено» в лобовую. Шведский стол обычно напоминает поле битвы, но когда к подносам подошел Геннадьич, очередь расступилась сама собой. Шеф-повар, который до этого с гордостью выдавал по два кусочка форели в одни руки, при виде Арсения лично вынес из кухни целую рыбину, украшенную петрушкой в форме герба города Воронеж.

Даже лежаки подчинялись его воле. Пока другие отдыхающие вставали в шесть утра, чтобы кинуть полотенце на шезлонг, Геннадьич выходил к морю в полдень. И о чудо! Самое козырное место в тени пальмы всегда было свободно. Ходили слухи, что лежак сам приползал туда из другого отеля, как только наш герой открывал глаза.

Вечером на анимации Арсений Геннадьевич сидел в первом ряду. Когда аниматор объявил конкурс «Мистер Отель», наше герой даже не встал со стула. Он просто посмотрел на ведущего. Ведущий заикнулся, извинился и сразу вручил Геннадьичу бутылку шампанского, признав его победителем досрочно и навечно.

Засыпая на шелковых простынях, Арсений Геннадьевич лениво думал: «Хорошо все-таки в этих отелях… Все включено. Но только для тех, у кого все схвачено».

А где-то внизу, в лобби, администратор судорожно пытался понять, почему в системе бронирования на месте фамилии Геннадьевича написано просто: «Хозяин жизни. Не спорить».

Мастера бабуллинга

Антонина Петровна сидела на скамейке у третьего подъезда в позе затаившейся пантеры, чье изящество слегка подкорректировали годы и лишний вес. В руках она сжимала веер — не ради прохлады, а чтобы эффектно захлопнуть его в момент кульминации.

Рядом, в облаке аромата валерьянки и старой пудры, замерла Зинаида Степановна. Они ждали жертву.

— Идет, — прошипела Зинаида, поправляя на плечах шаль так, будто это было вечернее боа.

Из серебристого внедорожника вышел Артем — тридцать лет, подтянутый торс под тонким льном рубашки и вечная улыбка человека, который еще не знает, что такое гипертония.

— Добрый вечер, дамы, — бархатисто произнес он, проходя мимо.

Антонина Петровна медленно, с тягучей грацией опустила очки на кончик носа. Ее взгляд прошелся по его бедрам так бесстыдно, что у Артема на мгновение перехватило дыхание.

— Ишь, вырядился, — пророкотала она низким голосом. — Рубашечка-то… тоненькая. Все видно, небось?

Артем замер, почувствовав, как по спине пробежал странный холодок.

— Просто лен, Антонина Петровна. Дышит.

— Знаем мы, как у вас там все дышит, — подхватила Зинаида Степановна, подаваясь вперед. Ее глаза за стеклами очков блеснули. — Вчера в два часа ночи к тебе девица заходила. В юбке такой короткой, что я даже модель ее колготок определила. Ден сорок, не больше.

— Это коллега, мы проект доделывали, — попытался оправдаться Артем, чувствуя, что краснеет.

— Доделывали они, — Антонина Петровна с сухим стуком захлопнула веер. — Слышали мы, как у вас там что-то стучало. Ритмично так.

Она поднялась со скамейки. Ее тяжелое бедро коснулось колена Артема — якобы случайно, но с пугающей уверенностью. Она приблизилась к его уху, обдав ароматом мятного леденца.

— Ты, Артемка, парень видный, — прошептала она. — Но ты помни: мы все видим. Мы за каждым твоим шагом следим.

Артем, чувствуя себя неловко, кивнул и почти побежал к двери подъезда.

— Сбежал, — довольно ухмыльнулась Зинаида Степановна, доставая семечки. — Видала, как он покраснел?

— Видала, — довольно вздохнула Антонина Петровна, снова раскрывая веер и обмахиваясь с видом победительницы. — Хорош. Завтра скажу ему, что у него под дверью странно пахло казенным домом. Пусть понервничает.

— Жестокая ты, Тоня. Это же чистой воды буллинг.

— Буллинг, Зиночка, это для детишек в Интернете, — Антонина Петровна посмотрела на окна третьего этажа и поправила выбившийся седой локон. — А мы тут серьезными вещами занимаемся. Это, дорогая моя, бабуллинг.

Мужчина или нет?

Аркадий Павлович считал себя человеком «старой закалки», что в переводе с пенсионного на русский означало: он все еще мог починить кран, прочитать газету без очков (прищурившись до хруста в висках) и сохранять вертикальное положение в очереди за кефиром.

Однако в свои шестьдесят пять он начал подозревать, что его мужское естество потихоньку превращается в антикварный комод: вид солидный, полировка блестит, но ящики выдвигаются со скрипом, а внутри только нафталин и старые квитанции.

Все изменилось, когда в квартиру напротив въехала Элеонора. Элеонора была женщиной возраста «опасного цветения» — когда лепестки уже полностью раскрылись, а нектар стал крепостью в сорок градусов.

Однажды вечером в дверь Аркадия Павловича постучали. На пороге стояла она в шелковом халате, который держался на честном слове и одной-единственной пуговице, явно изнемогавшей от ответственности.

— Аркадий Павлович, — промурлыкала она, и в этом звуке было больше вибрации, чем в его старом холодильнике «Бирюса». — У меня на антресолях застрял старый чемодан. Он такой тяжелый, такой… неподатливый. А я такая… слабая.

Аркадий Павлович выпрямил спину так резко, что где-то в районе поясницы раздался звук лопнувшей струны.

— Не важно, Элеонора, сколько мужчине лет, — провозгласил он, стараясь не смотреть в глубокое, как Марианская впадина, декольте. — Он или мужчина, или нет. Показывайте ваш чемодан.

В спальне Элеоноры пахло ванилью и чем-то греховным. Чемодан действительно застрял под самым потолком. Аркадий Павлович взобрался на шаткую табуретку.

— Осторожнее, я вас подстрахую, — шепнула Элеонора, положив ладони ему на бедра.

Через брюки Аркадий Павлович почувствовал, как его «антикварные ящики» не просто выдвинулись, а буквально вылетели с петель. В коленях задрожало, но не от старости, а от высокого напряжения, которое внезапно подали в его подстанцию.

Он ухватился за ручку чемодана. Тяжелый. Тянул вниз, как прожитые годы. Аркадий поднапрягся. Мышцы, о которых он забыл еще при Брежневе, вдруг отозвались упругим жаром.

— Тяните, Аркадий… тяните его на себя, — выдохнула Элеонора прямо ему в поясницу.

С победным рыком Аркадий рванул чемодан. Табуретка под ним зашаталась, и он, не выпуская добычи, рухнул назад — прямо в мягкие, как зефир, объятия соседки. Они приземлились на широкую кровать. Чемодан с грохотом упал рядом, явив миру свое содержимое: кружевное белье, которое в полете выглядело как стая экзотических бабочек.

Аркадий Павлович лежал, придавленный Элеонорой, и чувствовал, что пульс в его висках выстукивает марш «Прощание славянки», переходящий в танго.

— Вы настоящий лев, — прошептала она, перебирая пальцами его седые, но все еще густые вихры. — Такой напор… Такая твердость… характера.

Аркадий Павлович посмотрел в ее горящие глаза и понял: паспорт беззастенчиво лжет. Внутри него все еще жил кавалерист, готовый к затяжным маневрам.

— Знаете, Элеонора, — сказал он, аккуратно перехватывая ее за талию и чувствуя, как внутри разливается первобытная уверенность. — Чемодан — это только начало. У меня в запасе еще много… инструментов.

И, судя по тому, как Элеонора погасила лампу, ремонт предстоял капитальный, долгий и с неоднократным повторением пройденного материала. Потому что возраст — это просто цифра, а мужчина — это состояние, которое никаким валидолом не испортишь.

С наступающим нетерпением!

Снег валил хлопьями, превращая предновогоднюю Москву в нарядный торт с белковым кремом. Марина и Лена сидели в крошечной кофейне, спрятавшись от суеты за панорамным окном. Воздух между ними был пропитан ароматом корицы, какао и тем специфическим женским напряжением, которое возникает аккурат тридцатого декабря.

— Я в тупике, Лен, — Марина обреченно перемешивала пенку на латте. — Что подарить Игорю? Галстуки он не носит, парфюма — на три жизни вперед, а дрель у него уже такая, что сама может построить дачу и уйти в отпуск.

Лена, чьи глаза всегда искрились чуть больше дозволенного приличным замужним дамам, отставила чашку.

— Ой, не делай из этого трагедию. Я давно вывела формулу: дарю ему то, что потом может пригодиться мне. В прошлом году подарила ему шелковые простыни цвета «ночной океан». Он, конечно, хмыкнул, но спим-то мы на них оба. А кожа на этом шелке, знаешь ли, выглядит… возбуждающе контрастно.

Марина вздохнула и поправила выбившуюся прядь.

— Нет, Лен, я серьезно. Я хочу подарок именно для него. Чтобы он почувствовал себя… ну, не просто мужем, который выносит мусор, а Мужчиной. Чтобы у него глаза загорелись, как в тот вечер на катере в Черногории!

Лена внимательно посмотрела на подругу. Взгляд Марины был мечтательным и немного голодным.

— А, — протянула Лена, и в ее голосе зазвучали бархатные нотки. — В таком случае, дорогая, забудь про полезность. Купи ему… исключительное неудобство.

— Что? — Марина нахмурилась.

— Купи ему очень дорогие, очень узкие итальянские брюки из тончайшей шерсти. Или атласные боксеры на размер меньше, — Лена наклонилась вперед, понизив голос до заговорщического шепота. — Понимаешь, в чем фокус? Мужчина в одежде, которая слегка… э-э… ограничивает его свободу, меняется на глазах. Он начинает двигаться медленнее, осторожнее. Каждое движение становится весомым. Он постоянно чувствует присутствие ткани на своей коже. Это создает внутри него такое напряжение, которое ищет выход.

Марина прикусила губу, воображая Игоря в чем-то подобном.

— Но он же будет злиться, что ему тесно!

— В том-то и прелесть, глупенькая! — Лена тихо рассмеялась. — Он будет злиться, ерзать в кресле и поглядывать на часы. К полуночи, когда шампанское ударит в голову, единственным его желанием будет — избавиться от этого «подарка». А так как праздник общий, помогать ему в этом будешь ты. И поверь, когда ты начнешь расстегивать эти чертовски тугие пуговицы, он оценит твою заботу так, как не оценил бы ни одну дрель в мире.

Лена подмигнула и добавила:

— Это подарок, который мужчина сначала ненавидит, а через пять минут после того, как его сняли, объявляет лучшим в жизни. Потому что ничто так не распаляет страсть, как долгожданное освобождение из красивого плена.

Марина молчала минуту, глядя на то, как тает снежинка на стекле. Потом она решительно схватила сумочку.

— Пошли.

— Куда?

— В тот бутик на углу. Кажется, я видела там одни невыносимо узкие брюки цвета «мокрый асфальт». И к ним, пожалуй, нужна очень сложная рубашка… с огромным количеством мелких, капризных пуговиц.

Лена довольно улыбнулась. Она знала: этот Новый год у Марины будет очень, очень долгим. И совершенно точно — нескучным.

Эффект штампа

Он смотрел на нее и чувствовал, как внутри закипает сладкое предвкушение. Сегодня был их «день икс» — годовщина, которую они решили отметить в декорациях былого безрассудства.

Он помнил, как три года назад, когда она была просто его девушкой, каждый вечер превращался в тактическую операцию. Они вжимались друг в друга в лифтах, едва дотерпев до этажа, и ее кружевное белье, случайно выглядывавшее из-под джинсов, действовало на него сильнее, чем объявление о выплате годовой премии. Тогда все было пропитано острым ароматом запретности и спешки.

— Ну что, детка, — шепнул он, подхватывая ее сзади и вдыхая знакомый аромат духов, — вспомним молодость?

Она, облаченная в то самое шелковое платье, которое когда-то заставляло его забывать собственное имя, обернулась. В ее глазах вспыхнул знакомый огонек. Она медленно провела ладонью по его груди, спускаясь к ремню. Он сглотнул.

— Прямо здесь? — выдохнула она, кивая на кухонный стол. — Как в тот раз, когда у тебя еще были соседи по коммуналке?

— Именно, — он подхватил ее под бедра. Сердце колотилось в ритме бешеного драм-н-бейса. Он уже представлял, как она улыбнется, вспоминая все те моменты, которые он, казалось, знал наизусть, но по чему так отчаянно скучал в режиме «сон-работа-ипотека».

Он прижал ее к столешнице. Она выгнулась, ее пальцы запутались в его волосах. Градус ностальгического напряжения в кухне мог бы вскипятить чайник без электричества. Воздух стал густым как нуга.

И тут она замерла. Ее взгляд, только что туманный от воспоминаний, вдруг сфокусировался на чем-то за его плечом.

— Послушай… — прошептала она.

— Да, любимая? — он начал покрывать поцелуями ее шею.

— Слушай, ты фильтр в аквариуме промыл? Он же гудит.

Он замер. Романтический туман в голове развеялся, обнажив суровую реальность.

— Ну какой фильтр? Мы же… у нас же…

— И посмотри на смеситель, — продолжала она, уже не так томно, а скорее с интонацией прораба. — Опять капает. Я вчера просила прокладку поменять.