Оглавление

Эпиграф

О, как же велик и разнообразен весь тот ад, что мы создаём и желаем его себе же сами, день ото дня, всё искусно питая вокруг себя что угодно, за единственным исключением своей собственной истины, которая, как известно, не девается никуда, в отличии, от всей той внешней сплошь фрустрированной шелухи, что обыденно принято называть — реальность.

Предисловие

Всё же, как удивительно устроена жизнь, если, конечно, целиком брать во внимание всю её многогранность. Хотя само понятие жизнь в себе ничего целостного-то и не несёт. Вот, к примеру, где-то в городе вечером стоит человек, о чём-то думает, быть может, кого-то ожидает, он есть. И вот он стоит и глядит на окружающий его мир. Человек мыслит, чувствует, и он, как и любой другой, также находится в процессе проживания какого-то своего участка жизни, в котором, разумеется, имеются свои: сложности, радости, мечты и задачи. Он поднимает голову вверх и пред ним открывается картина: там десятки, сотни более или менее схожих окон многоэтажного дома. За каждым светлым или же, напротив, за таинственно тёмным оконцем, там отдельно друг от друга также одновременно существуют разные, а, главное, неповторимые жизни. Всё бы ничего, если бы не это само понимание, это осознание того факта, что жизнь каждого человека неповторима. Что во всём огромном мире нет больше ни у кого точно такого же взгляда и ощущения жизни. Схожие — есть, безусловно, есть, но идентичность — исключена. И так вот, ненароком вглядываясь в окна, человек начинает воображать, а вернее будет сказать, он, исходя исключительно из своего мироощущения, начинает предписывать тем или иным окнам и живущим за ними людям свои версии их судеб. А что если на мгновение представить, будто все те люди, пусть и неприметно, возьмут и вдруг посмотрят на него в ответ? Ведь у каждой пары глаз снова сложится своё индивидуальное виденье, своё представление об этом человеке. То есть, каждый из присутствующих на планете является некой бесконечной отдельно взятой вселенной. Да, тут можно легко тронуться умом, представив вдруг хоть бы на мгновение всю эту нескончаемую вереницу вариантов жизни, что, опять же, имеют обыкновение пластично менять свои виды за какие-нибудь там сотые доли секунды персонально в каждой голове. И снова бы всё ничего, если бы на первый план не взошёл ещё один неоспоримый аргумент, обдумав который, можно будет смело заключить, что каждый из нас, никто в действительности не знает, что такое жизнь! И состоит тот железный аргумент отнюдь не из великих тайн, а, напротив, в себе он содержит всё те же жизни, взгляды, чувства и поступки людей. Одно дело, если бы жизнь простейшим способом имела бы форму отрезка, то есть родился чистый лист, по прошествии лет, понаелозил там что-то, понакалякал, и благополучно кончился, но нет же, не всё так одномерно. Каждый рождённый в этом мире уже изначально в себе несёт какую-то историю, он имеет свой неповторимый мотив, и также каждый обладает каким-то своим спектром задач. Есть свои бонусы, преграды, покровители и враги, которые, как ни крути, как не анализируй критику чистого разума — всё равно не сыщешь тех причин, по которым эти самые благости, трудности или же нечаянные личности возникли на пути. И даже если прямолинейно опираться на причины, следствия и прошлые жизни — это будет неверно, а точнее, эта версия обусловлена границами. Время — вообще штука ненадёжная и ссылаться на время, как на основной фундамент, будет чересчур ограничено. Ведь ни память, ни сон, ни сознание — они никак не связаны со временем и его подопечным, человеческим телом. А прошлое, будущее, настоящее или параллельное — это уж точно территория вне логики линейного времени. И глядя в окно, или же попросту помня то место, где когда-то давно жил человек, в голове смотрящего возникает наслоение мира тех событий, он видит, помнит, чувствует всё, а стало быть, те события, тот мир, что он охотно ощущает внутри себя — он есть, он по-прежнему существует и будет существовать. Факт остаётся фактом — ничто никуда не исчезает.

Глава первая

Вечер августа близился к закату, он ласково дышал теплом и приятно обнимал каждый переулок города. Плавя оконные стёкла, Солнце, следуя своему небесному расписанию, вновь чётко разделяло проспект на две противоборствующие стороны. Евгений, развалившись в стареньком кресле, сидел молча и, закинув руки за голову, он с какой-то умиротворённой улыбкой наблюдал через окно как от кирпичного дома, что напротив, отражается свет. Время от времени где-то в квартире, попеременно, то из кухни, то из спальни доносились весьма едкие, но не столь громкие порывы негодования жены. Она снова от него собиралась уходить и в этот очередной раз, наверное, уж навсегда. Лет им было около сорока и, как поговаривали все, кому не лень из всезнающего окружения: мол, они подошли к черте и теперь совместно переживают кризис среднего возраста. «Ну, разве тут поспоришь?» — порой ехидно отмахивался Евгений, глядя каждый раз на ватагу народных экспертов жизни. Тут, пожалуй, стоит немного рассказать о самом этом семейном конфликте, ну, и, конечно же, поведать о личности каждой стороны в отдельности. Евгений был худощав, имел средний рост, лицом он был сух и в целом, за исключением пронзительных глаз, он был малопривлекательным человеком. Взгляд его был действительно глубок, в котором, как всегда говорила его жена Таня, можно запросто утонуть. За всю свою жизнь Евгений так и ни разу не склонился к стороне с гордым перечнем каких-либо настоящих мужских профессий. Окончив давным-давно музыкальное училище, он по-прежнему оставался верен лишь одной, им любимой эстрадной стезе. Евгений, без лишней скромности, был весьма талантливым музыкантом, отчего биток народу в их совместном с женой маленьком клубе был гарантирован всегда. Конечно, назвать данное заведение — клубом, в привычном для современного общества смысле, будет несколько опрометчиво, так как по факту это был джаз-бар в центре города, который базировался по соседству с автосервисом и с вполне законной возможностью как следует пошуметь. И, продолжая тему законности, здесь будет уместным вставить несколько слов о второй половинке, о Татьяне. И, прежде чем начать описывать её безупречный женский образ, следует упомянуть о её особом норове, который как раз пришёлся под стать её профессии. Татьяна — оперативный сотрудник МВД в звании: капитан. Отсюда, соответственно, и исходил, в рамках традиции родины, полный карт-бланш на ведение этого небольшого бизнеса. По характеру Татьяна была дерзка, активна и порой излишне решительна, а такие понятия, как чувства и нежность, для неё были за семью печатями. Иногда, конечно, этого всего тонкого и женского ей очень не хватало, и она знала об этом, но каждый раз, когда в ней что-то такое просыпалось, наружу также проступал и её кованый стержень и, не спрашивая, вновь уводил её восвояси — в дебри злых и угловатых законов жизни. Женя для неё, как раз таки и являлся отдушиной, неким пристанищем для души, где она могла, пусть и изредка, но всё же полноценно ощутить себя понятой, чувственной женщиной. На этом, собственно, изредка их брак и дрейфовал. Периодически, вспыльчивая Татьяна, нервно изголодав и нуждаясь в том заветном тепле, вновь смягчалась и примыкала к их семейному очагу, где на несколько дней и закрывалась от всего мира. Надо отметить, что вся та жгучая страсть Тани была также отображена и в её внешности. Она была до безумия красива. Стройна подтянута, и каков бы ни был её гардероб, а ввиду её оперативной службы, её облик зачастую был повседневно сер, всё равно, черты её лица могли значительно украсить даже самую последнюю безнадёгу. Тонкая бровь, острый взгляд, слегка пухлая волнующая нижняя губка, чёрен волос, нежные плечи и манящий волевой аромат женщины. Да, признаться, эти черты сводили с ума многих, но, как водится, у любой розы имеются и свои шипы, и таковым феноменом для всех являлся её порой необузданный характер. В тот мягкий вечер в их так называемой семейной идиллии было всё, как и полагается тому быть на пике: Таня истерила, металась по квартире, и была явно чем-то недовольна. Евгений же, при всём при этом фоновом раздрае, продолжал по-прежнему молча сидеть и просто смотреть в окно, совершенно не обращая внимания на яд импульсивных выпадов жены.

— Ты меня вообще слышишь? Нет? — она подошла вплотную и зло уставилась на него.

— Знаешь, точно такой же закат в последний раз я видел в детстве. Всё те же краски, оттенки, всё тот же тёплый отблеск кирпича и окон дома, что напротив.

— Ты о чём вообще? — Таня злилась, но всё же сдерживала себя. В последнее время, она стала замечать, как в её муже что-то кардинально начало меняться, и это, разумеется, стало её серьёзно настораживать, так как она была не в курсе дел, а по своему нраву, она всегда должна была быть главенствующей и знать всё и о всех. По крайней мере, снаружи, стоя у второго кресла с чайным столиком, беспокойства на счёт своего мужа она не подавала, — Жень, я с кем разговариваю? Всё! Надоело! Я ухожу! — она резко повернулась и порывисто ринулась в прихожую, где в режиме ожидания уже стоял собранный чемодан.

— Да…, точно такой же закат! И точно такой же вид, как там в детстве! — Женя не реагировал, и говорил он о своём закате в каком-то совершенно отстранённом тоне, — да! Точно такой же. А главное, знаешь, и ощущения ведь такие те же, словно бы я сейчас сквозь время снова оказался в той точке, где когда-то…

— Нет, ну, это уже наглость! — с буйством вновь влетела Таня и швырнула в мужа его же наглаженной рубашкой, висевшей на спинке стула, — я тебе говорю, что я ухожу от тебя! Всё! Надоело! А тебе хоть бы хны! Ты бы хоть зад свой поднял, сказал бы хоть что-нибудь! На прощание!

— Я прекрасно знаю, что у тебя сегодня поздним вечером поезд и ты едешь в командировку. Всё я помню, — Таня замерла. Вероятно, ей просто хотелось внимания, оттого и шалили нервы. Внутри ей внезапно вдруг захотелось, чтобы её как маленькую капризную девочку взяли и прижали к себе, успокоили, но всё же эти безымянные эмоции были у неё внутри и наружу они не собирались. Женя, разумеется, знал этот её фокус, но, тем не менее, с места он не сдвинулся, как это было ранее и всегда. Он всё также отвлечённо продолжал сидеть в кресле и смотреть в окно с какой-то немой, замершей на лице улыбкой. Таня тихонько присела рядом.

Именно эта его таинственная задумчивость и стала основной причиной для её уже столь регулярной настороженности. И ладно бы, если это было просто какое-то мужское равнодушие, размышляла она, но нет же, всё было с точностью до наоборот: холода нет, претензий тоже нет, также скандалы почти сошли на нет, особенно те, что на счёт всех её рабочих полицейских засад. «Да, и взгляд у мужа стал какой-то более тёплый, что ли. Что такое? Что это ещё за новшества такие неизведанные?» Но сколько бы Таня не мучила голову, всё равно, что аналитика, что женская логика, и даже интуиция — не могли ей дать ответы на происходящее. И, поняв, что эмоции сегодня не сработают, она перешла на достаточно редко используемый в мире отношений формат, в котором, как раз таки, ничего не нужно: ни придумывать, ни изображать.

— А если бы я и вправду ушла? А? Жень, ты бы так и сидел, вперившись в окно? Что с тобой, Жень?

— Красиво… закат стёкла оконные плавит. Странное…, знаешь, очень странное чувство, — он, наконец, повернулся к жене. Таня, замерев, не знала, что ей делать? В его глазах не было ни беспокойства, ни раздражения, в его взгляде она вновь обнаружила ту глубину, ту самую бездну, что временами закрадывалась в его творческую жизнь, и которая так неистово её манила к себе, манила настолько, что она просто была готова растворяться в ней без остатка. Да, явление то было нечастым, собственно, как и должно быть в расписании