Оглавление

Глава I

Меня зовут Толя. Я живу в Хлевнике. Почему это слово с большой буквы? Просто потому, что так называется наше поселение, которое было основано на пустошах России. А почему пустошах? Да потому, что мы живем в постапокалиптическом мире после ядерной войны, когда великие державы совершили взаимный обмен своими могущественными ядерными боеголовками и вся Земля обросла огромными грибами, которые можно было увидеть даже из космоса. Потому, что нам рассказывали «ветераны» — люди, жившие до взрыва, правительство не спешило с эвакуацией и спасли только людей, проживающих рядом со столицей, да и то не всех, эвакуация проходила в течение шести месяцев. Я не жил до сбрасывания бомб, но прекрасно знал это.

Мне двадцать пять лет, слегка худенький, среднего роста, с овальной головой и простым, беззаботным, слегка осуждающим взглядом. Жил я неплохо, как и все наши жители, но моя работа отличалась от всех остальных. Даже несмотря на наше приручение скота и умение вспахивать земли, все равно были нужны исследователи руин заброшенных городов. Ведь не каждый мог осмелиться отправиться в путешествие по заброшенному городу, в котором ползают, как тараканы, каннибалы, разбойники и бандиты, но для меня это не страшно, ведь я ходил по пустошам еще мальчишкой. Город, в котором я жил, не был так опасен, конечно, мы сталкивались с рейдами, но это бывало пару-тройку раз в год, а если я во время своего путешествия сталкивался с разбойниками, то мне удавалось улизнуть или же дать отпор. В общем, я был очень везучим в таких ситуациях.

И вот однажды, возвращаясь из своего похода, я встретил дядю Сэма. В нашем городе осталось всего два человека, живших еще до войны, и дядя Сэм был одним из таких. Ему было пятьдесят лет, с хорошей уложенной прической, в старой классической одежде: мокасины, белая рубашка, пиджак, брюки. С типичной американской физиономией. Всеми любимый дядя был главным источником нашей истории о России, он рассказывал, какая она была ужасная, что мы присваивали себе победы, которые заслужили американцы, всех во всем обвиняли. А мне было все равно на его слова, слушать это я не собирался, сказки от дядюшки Сэма неинтересны мне были. Я верил в другого человека, но о нем чуть позже.

Зато селяне стыдились того, кто они есть, что стали считать себя свиньями. Вот из-за чего наше село называется Хлевник — в нем живут свиньи.

Дядя Сэм сидел на скамейке у входных ворот и, как всегда, рассказывал истории о «великой Америке», что она была могучей, во всех победах выигрывала и так далее. Дети стояли и слушали его. Проходя мимо, он меня заметил.

— Хай, Том! Иди сюда, — позвал меня к себе.

Я, медленно поворачиваясь, подошел к дяде Сэму и малышам, окружавшим его:

— Я же просил тебя, не называй меня Томом, я тебе не книга, чтобы меня так называть.

— Come on. Как вы там говорили?.. Не гунди! Ну так как на сегодня улов?

«Опять! — подумал я про себя. — Вечно спрашивает, что я достал из города. Как найду безделушку, которая у них придумалась, сразу начинает трындеть, как будто у нас ничего, кроме серпа и молота, не придумано».

— Ничего особенного. Только пару микросхем, провода и какая-то штучка типа так называемого… телефона…

Дядя Сэм сразу поинтересовался, выпрямился на скамейке и протянул руку:

— Покажи ее мне!

Я сразу снял мешок со своей спины, открыл и достал эту прямоугольную штуку. Сверху на ней был экран, а внизу был круг, в центре которого была кнопка с треугольником и двумя палочками. Протянув ее Сэму, он сразу выхватил ее у меня из рук и начал разглядывать внимательно. После данного observations он сказал:

— Это плеер! — повышенным тоном, как будто Америку открыл, сказал он.

— А что это такое? — спросил один из находившихся рядом детей.

— На нем можно прослушивать музыку, но в нашем случае на нем можно и радио включить, и поиграть…

Как и всегда, дядя Сэм рассказывал о каком-то приборе, который мне неинтересен. Людей становилось вокруг него больше.

Я же, как и всегда, не хотел слушать нашего дедулю и, слившись с толпою, ушел показывать свою добычу на сегодня.

Наш «мегаполис» не был особо большим, были небольшие ворота, и от них тянулась дорога. Широкая. По краям стояли домики, а в конце мы построили ратушу. Это название придумал Сэм.

Идя по этой дороге, я встретил деда Митяя, он для меня был как родной отец: воспитывал, вырастил, сделал из меня настоящего мужчину. Единственный в нем недостаток был — это, как и каждому русскому человеку, страсть напиться в хлам. Ему было семьдесят пять. Из одежды были портянки, шапка-ушанка, валенки и рубаха, из которой выглядывала мужская волосатая грудь. На лице густая седая борода. Дед Митяй был настоящим мастером на все руки: строил дома, в которых мы жили; распахивал землю, на которой мы выращивали пшено и овощи; плел корзины, растил скотину, которой мы питались. Даже самогон умел гнать, поэтому он часто напивался, но, несмотря на это, он все равно мог и дверь починить, и дом построить. Дядя Сэм ненавидел его, ходил и говорил, что мы, кроме как водку жрать и самогон гнать, ничего не умели, даже наши горожане не контактировали с ним, больше Сэма слушали.

И вот, подойдя ко мне, шатавшийся по сторонам, как будто побывал на американских горках, спросил:

— Здорово, Тольчик! Что, опять этот американец тебя доставал своими безделушками?

— Ну да, — с улыбкой ответил я.

— Ясно… а что-нибудь нашел из того, что я тебя просил?

— Нет… — печальным голосом сказал я.

— Ясно… ну, будь здоров!

Я попрощался с дедом Митяем и пошел в бакалейную лавку. Подойдя к входу, я открыл дверь и вошел. Она ничем особенным не отличалась: обычная лавка с разбитыми витринами и различным хламом: инструменты, одежда, техника, даже оружие, слегка старое и поломанное.

Подойдя к витрине, я увидел торговца.

Когда он поднялся, он посмотрел на меня самым простым взглядом и поприветствовал меня:

— Привет, Толик!

— Привет…

— Что на сегодня?

Я, сняв и открыв сумку, вывалил ему все свое барахло, которое собрал.

Он внимательно начал разглядывать все, что я принес с пустоши.

— Так-с… посмотрим… часы, микросхемы, провода… книга, — он начал читать название и автора книги. — Анатолий Буденный, «Самогон», — потом он ее отправил к книгам, которые пылятся у него на полках уже много лет.

Какое-то время он рассматривал мои вещи, после чего провел расчеты в журнале и сказал:

— Я могу дать за все это 450 рублей, плюс проценты.

— Давай.

Бартер подошел к сейфу, открыл его и начал считать мои деньги. Я забрал деньги и попрощался с ним. Выйдя из лавки, я пришел к себе домой.

Дом мой стоял у самого края главной площади города. В центре нее стояла ратуша, высокая, полностью белая, сверху которой находился флаг. Что же насчет моего дома? Он построен из железных листов, без окон — самая настоящая коробка. Внутри было достаточно комфортно для меня: в углу стояла кровать, а рядом располагалась тумбочка. На противоположной стороне комнаты стоял по центру стены стол. Письменный. Около двери была вешалка.

Войдя в дом, я повесил сумку, снял с себя все обмундирование: противогаз, ремень с ножом и ПМ, биту и положил рядом с тумбочкой. Закрыв дверь на петлю, я сел за стол, подвинул к себе журнал, который лежал на углу стола, открыл его, положил деньги и стал писать отчет за сегодняшний день. Во время того, как я писал его, кто-то постучался в дверь.

— Кто там? — громко спросил я находящегося за дверью.

— Толя! Это я, открой, пожалуйста, — ответил мне с той стороны женский нежный голос.

Эта была Дуня. Дядя Сэм называет ее Дункан, но мне нравится называть ее Дуня. Она была девушкой слегка застенчивой, запуганной. Она была младше меня на год, худенькая, с заделанной косой и красивым личиком. Дядя Сэм мне всегда говорил, что это моя baby, но я терпеть не мог так называть ее. Он постоянно твердил нам про то, как строились отношения у них на Родине, но я слушать не хотел, но Дуня старалась подчиниться американским нормам и пыталась прислушиваться к ним. Мне было противно слышать из уст «Дункан», что дядя Сэм говорит дельные вещи. А какие это вещи? Активная жизнь, в которой приветствуются зверство, пошлость, не думая о том, что когда-нибудь захочется завести маленького человечка и что для этого надо будет вкладывать огромную любовь. В основном все молодые пары прислушивались к его словам, но я был против этого. Терпеть не мог эту «любовь по-американски».

Открыв дверь, я увидел Дуню, которая стояла в поневе, потрепанной футболке с надписью World War III Veterans Won’t, на шее — платок, а на ногах — кеды. В одной руке была тарелка жареного стейка, на краю которой были вилка и нож, а в другой руке простая кружечка воды с хорошим и ржаным куском хлеба.

— Я подумала, ты есть, наверное, хочешь, — прервала она минутную тишину своим нежным голосом.

— А… да! Конечно. Проходи, — сказал я и, отойдя от прохода, дал ей зайти.

Дуня прошла ко мне в дом, подошла к столу и поставила мой ужин на стол. Я же, закрыв дверь, подлетел к столу, сел и стал с аппетитом есть мясо. Дуня же облокотилась на стол, наклонилась ко мне и стала с улыбкой наблюдать, как я ужинаю.

— Приятного аппетита.

— С-спасибо, — ответил я с набитым ртом.

— Как сегодня…

Поняв, что хочет узнать Дуня, я перебил ее:

— Тихо, спокойно. Ни с разбойниками, ни с каннибалами, ни с кем не сталкивался.

— Толя… может, ты к нам?

И в этот момент я стал куда серьезней:

— Дуня! Я же говорил тебе, не пойду я в город работать ни фермером, ни сторожем, ни дворником, никем. Мне моя работа по душе. Если бы не я, то мы бы скопытились уже давно. Я постоянно приношу что-то: книги, предметы сельского хозяйства, электронику и много чего другого!

— Но…

— Никаких «но». Я все сказал!

Дуня же резко встала из-за стола, развернулась и пошла к выходу. Около него она остановилась, повернулась резко ко мне и заговорила:

— Дурак! Я же за тебя волнуюсь! Каждый день думаю: «Как мой Толя? Все с ним хорошо? Только бы вернулся домой». А ты… ты… — в этот момент Дуня заплакала и убежала, оставив за собой дверь открытой.

«Мда… как же забавно все выходит после каждой такой ссоры», — подумал я и пошел относить посуду к месту выдачи пищи.

Конечно, я понимал, что поругаться с Дуней — это нехорошо, но мне не привыкать, мы довольно часто ругаемся по этому поводу. И несмотря на это, живем душа в душу.

Придя к месту выдачи, я вернул посуду, и, когда был готов оплатить свой ужин, мне сказали, что все уже оплачено.

«Какая же она добрая и заботливая», — подумал я про Дуню и пошел домой. У входа меня остановил дядя Сэм.

— Эй, Том! Я сейчас видел Дункан, вся в слезах бежала домой. Вы опять поругались? — сердито спросил он.

— Да, но не опять, а снова.

— Эх… вот не можете вы нормально общаться. Одна из часто встречаемых проблем в русских семьях — не можете нормально жить и постоянно ругаетесь, деретесь, избиваете друг друга по пьяни. Вот если бы вы с ней…

— Дядя Сэм! Во-первых, это наше личное дело с Дуней, ругаемся мы или нет. И во-вторых, я с вами разговаривал по поводу нас с ней.

— Ok, friends! Но это же неправильно — вот так постоянно ругаться. Вон Николосы (так он называл семью Николаевых), бери пример! Каждый день они это делают, и все хорошо.

— Мы с Дуней не такие, нам хватает друг друга и без «этого»! И вообще, меня Николаевы не интересуют. Спокойной ночи!

— Доброй…

Как же меня бесили эти нравоучения от дяди Сэма. Постоянно говорил мне, как нам надо существовать с ней, а мы не маленькие, чтобы слушать эти нравоучения, хоть нас и ругали, чтобы мы не прислушивались к нему. Считали его Исой!

Придя домой, я написал отчет, лег в кровать и заснул.

Вот она, моя жизнь…

Глава II

Проснулся я от солнечного света, пробивающегося через щели стен моего дома. Ранним утром. Я вышел на улицу и увидел красивый оранжевый рассвет. После того как я осмотрелся и не увидел на улице ни души, я пошел к главному источнику воды нашего города — небольшому источнику, или, как он еще называется, — роднику. Вообще, он был еще до войны здесь, но так легко мы его не оставили. Мы понимали, что радиация могла проникнуть в почву, и поэтому нам пришлось его слегка… модернизировать. Дед Митяй поставил пару фильтров, которые я нашел на развалинах города.

Подойдя к источнику с умывальными принадлежностями, мылом и тряпочным полотенцем, я стал принимать гигиенические процедуры. Только толку от него нет никакого. Организм все равно не очистишь от радиации. После я отнес свои вещи домой и пошел за своим завтраком. Во время приема пищи мимо меня прошла Дунечка. По лицу ее было видно, что она все еще обижена…

В этот момент у меня промелькнула мысль дяди Сэма. Но я отбросил ее в сторону сразу же после того, как вспомнил слова деда Митяя: «Преданность и доверие — путь к настоящей любви». Тем временем как дядя Сэм говорит какие-то неуместные вещи типа: «Перед сном думайте о ней, после сна тоже». Я сразу задался вопросом: «Неужели любовь — это диктатура?» То есть мне нужно думать насильно о ком-то. Именно «о ком-то». Ведь речь даже не о любимом человеке, а просто о том, что «думать о ней». Или вот еще один пример: «Самый главный страх — надоесть тому, кто тебе дорог». Подумать о таких словах, и сразу кажется, что человек просто общается с объектом своего воздыхания и не пытается сделать каких-либо намеков или шагов, чтобы быть рядом со своим человеком. Куда важнее то, что если вы любите друг друга, то вы никогда надоедать не будете. Мне кажутся подобные цитаты просто тупостью — тупостью, которая появилась за счет привлечения культуры дальних краев, чьи слова — «демократия», при этом поменявшиеся миллионы взглядов и идей за жалкие две тысячи лет. Молодых, даже очень молодых это привлекало, и они всегда хотели стать частью тех краев, но могут ли они еще вернуть ту жизнь, которую любили те, кто до нас жил, те, кто распахивал поля на протяжении всей той жизни, которую они прожили на нашей земле. Кто никогда не любил «высоких» и пытался сделать их ниже, а их это не волновало, их волновало только то, чтобы в наших краях не было чужаков, которые расхаживали в наших краях словно хозяева. Таких мы отправляли всегда в те края.

После завтрака я побежал домой, собрал вещи и побежал дальше исследовать руины разваленного крупного города.

Пройдя свой типичный маршрут, безопасный маршрут, обозначенный на карте, я проник в руины.

Из-за того, что город огромный, исследование одного здания было очень долгим. Но когда-нибудь я обойду весь город, и придется уходить дальше, соответственно, из города сбегать придется не на день, а на два или три дня. Дуня, конечно, не одобрит эту затею, но я надеюсь, что она сможет меня понять. Ведь она у меня такая хорошая. Всегда заботится, бывает даже, стоит мне занервничать или разозлиться, она своими ласковыми худенькими ручками возьмет мою голову, приложит к груди и начнет гладить. И все как рукой снимает. Бывает, я засыпаю в таких случаях, и она сидит по одному или по два часа в таком положении, чтобы не разбудить меня. Иногда я удивляюсь ее силе и терпению, которых не хватает даже иностранцу.

Зайдя в здание, которое я продолжал исследовать еще вчера, мне попалась первая квартира с номером 21 на двери. Когда я вошел в квартиру, то увидел старые двери и стены с облезлой краской. Вроде такое состояние стен у всех домов и квартир, но эта квартира казалась старее всех остальных, как будто в ней жили люди лет сто назад. Квартира была небольшой: кухня, ванная и две остальные комнаты. В ванной был стиральный порошок и, как было написано, «ополаскиватель рта». Чуть ниже было написано: «Средство номер один против микробов в полости рта».

Пройдя в конец квартиры, то есть в последнюю комнату, у которой были деревянные полы, я стал искать что-то полезное. При поисках я нашел тетради и много ручек. На стенах висели полки с обгорелыми книгами. Но одна из них была целая, и, листая ее, я нашел тысячу рублей. Конечно же, я ее положил себе в карман с улыбкой на лице. После обыска я решил было уйти, но, уходя, я обо что-то споткнулся и чуть не упал.

— Ах… да чтоб тебя… — и я начал ругаться, смотря на место, где споткнулся.

Когда я смотрел на место своего «падения», то заметил, что местами на полу щели, словно они были напилены специально. Разглядев их как следует, я понял, что их можно снять. После снятия досок в полу образовалась дыра в форме квадрата. В дыре лежала книга.

Была она зеленого цвета, на обложке — рисунок с зеленым человеком и яркой улыбкой большой головы, а уши — как дудки. Справа от него был рыжий кот со шляпой на голове, а справа — животное, похожее на осла. Я усмехнулся, посмотрев на такую картину.

Я открыл книгу и начал пролистывать страницы, на них были написаны ручкой тексты, а сверху цифры наподобие 24.05.2020. Развернув лицевой стороной, я увидел:

«XXI вв. Летопись».

Глава III

«„Летопись“ — интересное название», — подумал я и стал с еще большим интересом просматривать страницы.

Я просмотрел страницы, разглядывая в них что-то особенное, но ничего не увидел в них важного, как будто истина находится за дверью под замком, а ключа от него нет.

Я закрыл книгу, положил ее себе в сумку и продолжил ходить по развалинам дома и находить что-нибудь полезное.

Постепенно солнце садилось все ниже и ниже, и когда я понял, что начинает темнеть в доме, то решил закруглиться и пошел домой.

Улов был хороший. Нашел часы карманные, коробку с ювелирными украшениями, открытки, ноутбук, тысячу рублей и… «Летопись».

Через три часа я был уже у ворот нашего города, который был слегка освещен фонарями. У ворот я заметил Дуню, сидящую на скамейке. По ходу, она ждала меня.

Как только она подняла глаза в мою сторону, то резким движением вскочила с места, побежала и на бегу обняла меня.

— Как же я волновалась за тебя! Почему ты так долго не возвращался? Ты хоть понимаешь, что я за тебя волновалась? Дурак… — говорила она сквозь слезы, которые хлынули у нее, когда она обняла меня. Она долго ругалась, но даже когда я перестал слышать ругательства в свой адрес, то слышал всхлипы и чувствовал, как моя кофта становилась сырой от слез Дуни.

— Ты меня это… прости… за вчерашнее.

— Глупый… глупый… — поговаривала она ласково.

Так мы стояли около пяти минут, пока она не начала зевать.

— Дуня, пора домой идти, — сказал я, как будто будя маленькую девочку.

— Пойдем, — и, взяв меня под руку, пошла домой.

Проводя Дуню до дома, я пошел к торговцу, но он был закрыт, и тогда я пошел к себе домой. Дома я разделся и лег спать.

Мне снился довольно странный сон. В нем был мудрый старец в темном монашеском облачении, занятый написанием какой-то работы, приглядевшись к тому, над чем он работает, я разглядел ту самую зеленую книгу, которую я нашел под полом одной из квартир города. Он на секунду оторвался от работы, задумавшись над текстом. Седобородый старик с глубоким орлиным взглядом выглядел как святой — с нимбом над головой на фоне арки, как в церкви.

Он опирается на массивную деревянную стойку, украшенную резными деталями. На ней расположились канцелярские предметы древнего времени: большая чернильница, перья, перочинный ножик, свитки пергамента.

На старике ряса и темный плащ с капюшоном. Я сосредоточился на лице старца. Оно кажется очень мудрым и принадлежащим знающему человеку, сознающему лежащую на нем ответственность перед кем-то. Но перед кем, я не имел понятия.

Потом вокруг все начинает кануть в темноту, и посреди этого мрака все еще сидел старец, работающий над книгой.

Вдруг из мрака выбегает мужчина в черном костюме, с галстуком, причесанный, но лица невозможно было разглядеть, потому что на него не мог падать свет, и поэтому оно было очень темным. Настолько темным, что создавалось чувство, как будто в области лица была абсолютная пустота.

Безликий подбежал к старику и оттолкнул его так, что тот отлетел и упал. Первый же начинал дико рвать страницы в книге одну за другой.

Дедушка же подбежал к нему и пытался его остановить:

— Сынок! Остановись! Прошу тебя! — умолял он его, но безликий все равно вырывал страницы в книге, а в некоторых просто зачеркивал что-то и писал. — Родненький! Вы же себя погубите, неужели ты хочешь, чтобы твои дети и внуки на те же грабли, что и ты, наступали, — поговаривал старец, — это же история!

Но тот не отвечал.

Старик держался за руку безликого и пытался его отодвинуть от стойки, но тому, по ходу, было все равно. В этот момент мужчина схватил несколько страниц разом и разорвал их одним рывком. И вся бумага медленно, словно перышки, отщипанные от птицы, падала на пол. Безликий же переписал еще пару страниц, закрыл книгу и ушел с ней во мрак.

Старец же, ползая на коленях, подбирал страницы, лежащие на полу.

— Что ж ты наделал? Окаянный, — печальным голосом сказал он и опустился на колени. — Что ж ты наделал… внучок… — В последнем слове ощущалась такая большая обида — настолько, что и словами невозможно передать.

Глава IV

Я открыл глаза и сразу приподнялся с кровати. Мои глаза сразу бросились в сторону «Летописи». «И что же в тебе заложенного такого, что ты мне начинаешь сниться?» — подумал я. И ведь действительно, что может быть такого особенного в обычной книжке? Хотя ценность она может и нести, не на полке же ее нашел, а под полом. К тому же ее точно кто-то туда положил. Не могла же она сама туда попасть. В общем, следуя цепочке, можно сделать вывод, что книга может иметь ценность, раз так надежно спрятали ее.

После этих размышлений я решил, что пора подниматься, и встал с кровати в ту же минуту. В этот момент постучали в дверь.

— Кто?

— Толя, это я, — сказал мне тот самый ласковый голос, который я узнаю из тысячи.

Я подошел к двери, открыл ее и впустил Дуню к себе домой. На сегодня у меня была ржаная каша и чай из кольчия. Кольчий — это такое растение, которое появилось у нас на окраинах пустоши. Листья его были как листья мяты, только колючие, а на самом верху находился фиолетовый цветок, у которого самые крайние лепестки были белого цвета. В целом из него и делался чай. Сам цветок горьковатый, но, заваривая его, получался хороший аромат. Вообще, кольчия мы выращивали очень мало, поэтому и цена на него большая, да и спрос на него был довольно большой. Не всем ведь хотелось одну воду постоянно пить. Так что, когда я почувствовал запах данного напитка, то понял, что сегодня мне придется разориться.

Дуня поставила мой завтрак на стол, а сама села на кровать. Я же навалился на еду и стал уплетать ее за обе щеки.

— Ты сегодня не собираешься уходить в город? — прервала молчание Дуня.

— А что?

— Просто ты обычно уходишь очень рано, а сегодня спал так долго.

И правда, на улице светло, а я всегда ухожу засветло.

«Да ну эти вылазки. Устрою себе выходной», — подумал я и высказал свои мысли Дуне.

— Вот и правильно! Отдохни сегодня.

После того как тарелка стала пустой, а чай был выпит, я взял кружку с тарелкой и с Дуней отправился к месту раздачи всех завтраков, обедов и ужинов.

По пути мы встретили дядю Сэма…

— Hi, Tom, — отозвался.

— И тебе не хворать, Александр, — заявился в этот момент дед Митяй.

— А… Мэтью. Что, пить нечего? — с каким-то сарказмом ответил дядя Сэм.

— Пить у меня всегда есть! Просто я сегодня работаю, поэтому и не хватаюсь за стакан.

— Доброе утро почетным ветеранам нашего города, — с задором я решил поприветствовать Сэма и Митяя.

— Здорово, Тольчик.

— Здравствуй, Том, а вы, я вижу, помирились, — с лукавой улыбкой произнес американец. При этом он сделал акцент на слове «помирились».

Дуня сразу засмущалась и опустила голову.

— Ты чего детей дурному учишь? Это их дело! Чего суешься? Без нас разберутся, — заступился дед Митяй.

— Ну конечно, сами, и так не следили за их воспитанием, will you teach me now?

— Меня не волнует, что ты сказал на своем арабском, но я как-нибудь сам разберусь с ними. А тебя поучать еще нужно, несмотря на твой костюмчик, я пережил больше, чем ты. Вспомни, как ты перепугался, когда я на тебя не специально, — он выделил это слово, — направил дуло пистолета. При этом я даже не собирался стрелять, я просто хотел тебя напугать.

В этот момент Дядя Сэм весь покраснел и, по ходу, почувствовал себя униженным и подавленным.

— И ничего я не испугался, — невозмутимо и с приподнятым подбородком возразил американец, — просто это было внезапно.

— Ага, конечно, у Сулеймана просил помочь тебе еще. Чуть ли не ныл.

— Это потому, что я боялся, что ты можешь нажать на курок. Now excuse me, they are waiting for me.

После этих слов Дядя Сэм ушел по своим делам.

— Дед Митяй, а когда это такое происходило между вами? — поинтересовался я.

— Да когда я Дуню на воспитание взял. Он начал паясничать, что нечего мне давать детей на воспитание, ну я и припугнул его тогда.

— Ясно.

Дед Митяй думал уже уходить, когда я его остановил:

— Дед Митяй!

— Шо тебе, дите?

— Можно я зайду к тебе вечерком?

— Ты дурак, что ли? Конечно, можно! Буду ждать с удовольствием.

— Хорошо, тогда жди сегодня гостя.

После этого диалога мы разошлись по своим делам. Дуня ушла на поля, а я же ушел домой, сел за стол. Достал книгу и стал пристально рассматривать ее.

«Как странно, а ведь она ручной работы. Она не похожа на те книги, которые я находил. Мне почему-то она кажется детской, но все же. Что же в ней может такого быть?»

В этот момент я решил открыть ее и начать читать первые страницы:

«Здравствуй, мой юный читатель. Сейчас ты открыл самую настоящую библию истории — летопись! В ней я буду повествовать все события времен, в которых я жил. Никакого вранья, никаких преувеличений, никаких преуменьшений — только то, что было. К сожалению, в мое время было легко редактировать политические события настоящих и прошедших времен. Но редактирование — это не главная часть всех историй. Самое главное — что было и что усвоили. Я же хочу с тобой поделиться тем, что мы усвоили и усваиваем. Ведь наша история богата и в ней найдется доказательство того, кто мы есть на самом деле. Конечно, нельзя повернуть время вспять и исправить все, но можно учиться хотя бы на том, что произошло

19.02.2014».

На этом первая запись закончилась.

«Довольно необычное приветствие. По ходу, будет что-то интересное происходить», — подумал я. Что же может писаться в «Летописи»? Какие события могли быть в те времена? Нам вроде дядя Сэм уже все рассказал… А если нет? Что, если американец от нас что-то скрывал. А что, если дед Митяй расскажет правду? Но почему тогда он ничего не рассказывал? Наверное, потому, что мы никогда не интересовались. Только и делали, что слушали дядю Сэма, а сами даже не подумали спросить у нашего деда, как все было. Вот и думай потом, почему все так плохо у нас!

Глава V

Вечером я собрался и пошел к деду Митяю в гости. Подойдя к двери дома, я постучался. Через минуту он открыл мне дверь.

— О, Тольчик, заходи, — радостно пригласил он меня.

Пройдя через порог, дед Митяй схватил мои плечи и стал целовать мои щетинистые щеки своими сухими губами, а потом обнял меня.

— Давай проходи, не стесняйся, будь как дома.

Чуть дальше от двери стоял в длину стол. На столе стояла свеча, которая освещала все содержимое стола: тарелка с салом, хлебом и нарезанными овощами.

— Садись, — отрезал он.

С двух сторон от стола стояли два табурета. На один сел я, а на другой дед Митяй. Как только он сел, то сразу засунул свою сильную руку под стол и достал бутылку самогона, а после потянулся за двумя железными стаканами, один из которых протянул мне. Потом дед Митяй открыл бутылку и начал разливать содержимое в наши стаканы.

— Дед Митяй, я…

Не успев сказать, дед Митяй остановил меня своей ладонью и взял свой стакан с самогоном. Я последовал его примеру.

— Давай за тебя, Толя. За тебя — парнишку моего.

Мы чокнулись стаканами и выпили самогон, который слегка обжигал горло и грудь.

— Давай-ка еще одну.

Он налил нам еще немного бродячего. В этот раз мы выпили за то, чтобы у нас с Дуней все было хорошо. Когда дед Митяй выпил, он сразу задал вопрос:

— Что у вас с Дуней произошло, что она вчера опять как надутый индюк ходила?

— Да опять хотела попытаться отговорить меня от моего, так сказать, промысла.

Митяй только отмахнулся:

— Бабы, что с них взять. Ты не обращай внимания на это, ее понять-то можно, переживает. Но и она должна понимать, что ты благое дело делаешь.

— А она это не понимает, — возразил я.

— Что с них взять? Дуры… но красивые.

— Это да, — согласился я с Митяем.

После моих слов он начал разливать третий стакан для себя и меня. Мы с ним молча чокнулись и выпили. Со стола я взял кусочек сала, понюхал его и положил себе в рот.

— Так ты что хотел? — спросил меня Митяй.

— Да я тут спросить хотел. Что такое летопись?

На какое-то мгновение дед задумался, как будто этот вопрос дал ему углубиться очень далеко в свое сознание.

— А ты откуда услышал это слово? — спросил он так, как будто я узнал его секрет.

— В книжке прочитал.

— М… ясно.

В этот момент он достал небольшую плоскую коробочку и достал из нее сигарету. Он ее закурил и смог заговорить со мной только через минуту.

— Это книга, которая повествует исторические события того времени, которые происходили, когда она писалась. Простыми словами, в нее записывается то, что происходило в то или иное время. Описывались эти события довольно подробно. На Западе она называлась хроникой, а летопись — это наше русское название.

В этот момент я слегка ужаснулся. Я никогда не видел, чтобы дед Митяй так аккуратно излагал свои мысли, ведь он всегда выражался обычным языком, но сегодня я понял, что он может и довольно грамотно излагать свои мысли. Мне даже показалось, что это и не он сейчас говорит, а «умный дед Митяй», граф, так сказать. От удивления у меня даже улыбка на лице вытянулась.

— А ты откуда так хорошо разговаривать научился? — спросил я.

— А ты думал, я могу толь колхозным языком выражаться?

В этот момент я ничего не смог ответить, я только смотрел на него и молчал.

В этот момент дед Митяй подошел к окну и смотрел на луну, которая сегодня горела довольно ярко на небе.

— А я и позабыл это слово как-то. Лежит у меня в словарном запасе и пылится, — с ухмылкой сказал он, — это правда, Толя, которую мы утеряли после войны, которую утеряли в наше время. Если бы больше интересовался бы у меня о прошлом, то не сидел бы сейчас с разинутым ртом и не говорил: «Какой ты умный, дед Митяй».

— Так ты никогда и не рассказывал, — возразил я.

— Признаюсь, моя вина есть тоже, но ты-то мог, что ли, хоть раз спросить! Да что там ты — вы! А вы только этого американца слушаете. Как в одном довоенном фильме говорилось: «Рожу наел, а теперь учит, как жить, гад». Хотя сам моложе меня на двадцать пять лет. Да я ему в отцы гожусь с такой разностью в возрасте.

В этот момент во мне пробудилась совесть. Мне не сказать, что было очень сильно стыдно, но все равно неприятно на душе. Даже как-то… некомфортно. В этот момент у меня потекли слезы из глаз, и я сквозь слезы встал, подошел к Митяю, повернул его лицом к себе и сказал:

— Прости меня, дед Митяй.

В этот момент он обнял меня и ответил:

— И ты меня тоже прости, дурака старого, я ведь тоже не всегда могу быть правым.

После этого мы с ним сели за стол и долго общались, попивая самогон и кушая сало с хлебом. После душевного разговора я с ним попрощался и пошел домой. Самогон мне ударил в голову, и меня качало из стороны в сторону от него. Идя по дороге, я встретил дядю Сэма, сидящего на скамейке около своего дома. Смотрел он на меня недовольным взглядом. Но мне было как-то все равно, потому что мне было хорошо. Подойдя к своему дому, я увидел Дуню. Она сидела на табуретке и, по ходу, ждала меня. Как только она увидела меня, то сразу побежала придерживать меня. Донеся меня до кровати, уложила меня, а сама присела рядом и поглаживала.

— Толя, как же так тебя угораздило напиться с дедом Митяем сегодня?

— Был повод, — промямлил я.

— Какой же?

— Очень важный…

— Эх… ну ладно, спи тогда, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, душенька моя, — через силу проговорил я пожелание ей.

После слов у меня отключилась голова и я заснул.

Глава VI

На следующий день я проснулся ближе к обеду. Было у меня похмелье. Серьезное. Я никогда бы не подумал, что оно может быть от самогона. Голова будто готова была лопнуть от любого шороха.

— Проснулся? — спросил меня ироничный и в то же время ласковый голос.

«А нет — может», — подумал я, когда этот шум проник мне в уши и раздался настоящим громом.

Голос я услышал со стороны стола, и я повернулся к нему. Это была Дуня, она протянула мне железную чашку. Я вырвал чашку из рук Дуни и жадно стал пить содержимое. Как оказалось, это был самогон. Повернувшись к Дуне, я смотрел на нее недоумевающим взглядом, откуда у нее самогон?

— Дед Митяй заходил, сам как ходячий мертвец ходит. Принес немного самогона, чтобы ты опохмелился. И прошу тебя больше не пить, — ласково сказала Дуня.

— Хорошо.

Я допил самогон, а кружку вернул Дуне.

— Толя, тебе поесть принести?

— Дунечка, я ценю твою заботу, но не надо. Я как-нибудь сам. Хорошо?

— Хорошо, — сказала Дуня.

Но перед тем как она ушла, я задал ей вопрос:

— Дуня, скажи, а ты кому веришь?

Она посмотрела на меня недоумевающим взглядом:

— В смысле?

— Дяде Сэму или Митяю?

Дуня потупила взгляд в пол и задумалась.

— Не знаю, если ты про мир до нас, то я как-то их особо не слушаю.

— Но ведь мы потомки тех, кто жил до того, как произошло «это».

— А ты сам кому веришь? — встречно спросила Дуня.

— Не знаю, но скажу одно: что память о тех, кто жил до нас, должна быть. Потому что если произойдет беда, то может выплыть наружу факт того, что это когда-то происходило. Учитывая наше положение. Человек навряд ли сможет жить правильно, потому что его постоянно охватывает какая-то нечисть. Не знаю, что это за нечисть, но она может разрушать человека изнутри и становиться все больше, что приводит к тому, что она выходит наружу и показывает свое объевшееся лицо. Поэтому, наверное, этот некий и написал ее, чтобы люди могли хотя бы по памяти хорошо жить и делать добро другим людям, но это никому особо не нужно, потому что люди глупы еще для этого, чтобы понять.

От этих размышлений моя голова только начала еще сильней болеть.

— Ты про что? — с любопытным лицом спросила меня Дуня.

— Я… да так… мысли вслух… перепил, по ходу, вчера.

Дуня посмотрела на меня с подозрением.

— Я, пожалуй, пойду.

— Да, конечно. Приходи вечером, если что.

— Конечно, приду, глупый.

На этой достаточно милой ноте мы попрощались.

Спустя пару часов голова моя прошла и я мог нормально соображать. Когда я встал с кровати, то мне на глаза попалась «Летопись». Я решил взять книгу в руки и стал читать следующую запись:

«Сегодня был подписан договор о том, что Крым присоединяется к России. Конечно, Украина недовольна была этим и протестует на том, что Крым — не часть РФ. Да и многие страны не соглашаются с этим. Хотя этот полуостров был нашим почти всю историю. Сначала там правили наши князья, потом он был частью Тмутараканского княжества, после чего стал отдельным ханством, но главным событием был 1783 год, когда он присоединился к Российской Империи. По сути, этот полуостров был закреплен за нами еще тысячу лет назад, а все только и говорят, что это не наши земли. Хотя украинцы тоже дураки (я не про народ, конечно же), ругают нас, проявляют к нам нацизм, хотя когда была Великая Отечественная, то в окопе мы вместе сидели и делились последним куском хлеба, и у нас был общий враг, и спали мы под одной шинелью, и никакие американцы не освобождали Запад от фашистских захватчиков. А только мы… вместе.

18.03.2014».

Интересно, что за Крым? Я, конечно, слышал что-то о войне с фашистами от дяди Сэма, но так подробно и не разузнал от него. А про Крым никогда ничего не слышал.

«Я думаю, надо спросить у дяди Сэма про Крым».

Я отложил книгу, обулся и вышел из своих хором. Город, как всегда, был в движении и занимался своими делами. Я же, пройдя шагов двадцать, увидел, как Сэм сидит на лавочке около дома, на которой я видел его вчера ночью. Подойдя к нему, я поздоровался:

— Доброе утро, дядя Сэм.

— Good morning, мой дорогой друг. Как вчера погулял? — спросил он меня с неприятной насмешкой.

— Да хорошо, а что спрашиваешь?

— Я? Да так. Интересно.

— Мы можем к тебе пройти и побеседовать?

— Да, конечно, Том!

Дядя Сэм встал с лавочки, подошел к двери и открыл ее своим ключом. Мы прошли к нему домой, и, когда я зашел, я был довольно удивлен. У стены стоял камин, а напротив него два деревянных стула. Перед камином расстилался красивый коврик. На стенах висели полки, на которых лежали книги и артефакты, которые я приносил с пустошей. Не все.

Дядя Сэм сел на стул и предложил сделать мне то же самое.

— Ну, Том, зачем пожаловал? — прервал молчание американец.

— Я к тебе с вопросом по твоей теме, ты же знаешь про жизнь и историю тех, кто жил до бомб?

— Ну знаю, — ответил старик серьезным тоном.

— Расскажи про Крым и как он оказался во владении России.

— У… тут даже нечего говорить. Забрали, и все!

— Это как? — с недоумением спросил я. — Вот так легко?

— Да, — отрезал Сэм.

— Хочешь сказать, что даже переговоров не потребовалось, совещания или вмешательства армии?

Дядя Сэм сразу задумался и ответил спустя минуту:

— Армию направили.

— Как это направили?

— Вот так. Пришли войска ваши и заявили, что эти земли наши.

— Но ведь там правили наши князья.

Сэм посмотрел на меня удивительным взглядом.

— Когда это было?

На это я не мог ничего возразить. Американец, заметив это, подхватил инициативу:

— Если не знаешь, что говоришь, man, то и не пытайся спорить.

— Так ты сам не до конца разъясняешь, дядя Сэм, — я начал повышать постепенно тон, — говоришь, что мы забрали просто так Крым, я тебя спросил, каким образом, на что ты мне ответил, что армией. Когда такого в целом не может быть. Ответь тогда еще на вопросы, которые остаются без ответа: как Украина на это ответила? Какие военные действия происходили в Крыму и что предприняли твои Соединенные Штаты для того, чтобы остановить этот беспредел?

В этот момент на лице дяди Сэма отразился гнев. Самый настоящий.

— Ты что, думаешь, что я вру, или тебе этот алкаш наплел что-то? — на повышенных тонах спросил он.

В этот момент я встал и заявил ему:

— Никто мне ничего не наплел, я уверен, ты врешь! Твои слова не оправданы ничем, я по тебе вижу, что ты врешь. А значит, ты врешь всем нам. Лжец, обманщик…

В этот момент дядя Сэм сорвался. Он схватился за свою трость, замахнулся ею на меня. Я же от внезапности прикрыл руками голову, почувствовал, как трость ударила мне по рукам, и, потеряв равновесие, упал.

Дядя Сэм вскочил со стула и злостно смотрел на меня.

— Scoundrel! Если еще раз про меня такое скажешь, то я сделаю так, чтобы тебя выгнали из города вместе с этим пьяницей Митяем. Ты думаешь, тебя послушают? Да никто, всем плевать на тебя! А теперь убирайся вон из моего дома, пока не прибил тебя.

Я вышел из дома и помчался домой. Я был очень злым после разговора с Сэмом. Мерзкий американец, мало того что врет нам всем, так еще и ударил меня. Гад. Сука западная. Ну ничего, он еще у меня получит. Правда-то все равно всплывет. Господи, какие мы дураки. Мы не думаем о том, что наше прошлое — это наше наследие, что мы должны были беречь его, а не забывать. А если мы начнем забывать, то такие, как Сэм, нам начнут лапшу на уши вешать. Нам ни в коем случае нельзя забывать все то, что копилось веками. Потому что на этом и надо учиться.

Я прибежал домой и стал рассматривать руки. На них была пара синяков. Еще посидев минут пять, ко мне зашел дед Митяй.

— Тольчик, что случилось? — взволнованно спросил он.

— Ничего, — ответил я.

— А почему ты так бежал от американца? — В этот момент он посмотрел на мои руки и увидел синяки. — Он что, бил тебя?

— Нет, дед Митяй, все хорошо, — старался я успокоить его, но было поздно.

— Ах он негодяй, ну, я ему устрою! — пригрозил дед.

— Нет, не надо, дед Митяй, давай обойдемся без драк.

— Да ты не переживай, мы с ним только поговорим.

— Точно?

— Даю слово.

Я, конечно, сомневался в его словах, но дед Митяй меня никогда не обманывал. Он всегда держал слово. Поэтому я всегда доверял ему… но не верил… как же интересно получается. Вроде он меня вырастил, я ему верил и верю, но никогда не спрашивал про то, как жила наша страна, наш народ, что он пережил.

— Дед Митяй, а расскажи мне про Великую Отечественную.

В этот момент у Митяя засияли глаза и растянулась улыбка от моего вопроса. Наверное, потому, что ему было приятно мое любопытство. Ведь я никогда не задавал такие вопросы.

Дед Митяй начал рассказывать о том, что это была самая великая война за всю историю нашей страны. Он рассказывал о том, кто такие фашистские захватчики, рассказывал о подвигах наших людей, о битвах, о том, как весь народ встал на защиту Родины, о том, сколько песен, стихов, книг было посвящено этой войне. И меня это удивило, ведь я никогда не думал, что наша земля славится такими героями, что она такая сильная, какой я ее представлял по рассказам Митяя. А ведь по-любому в «Летописи» это рассказывается. Я уверен.

После долгих рассказов деда Митяя я заметил, что наступил вечер. Мы попрощались с дедом, и я лег спать.