* * *

© Лавряшина Ю., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

* * *

* * *

Через окно на меня смотрят глаза тополя. Три темных глаза расположены не как у человека, а один над другим. В этой вертикальности взгляда есть что-то неземное. Не инопланетное, не фантастическое, а просто не принадлежащее тому уровню земной жизни, на котором находились мы с тобой. А теперь только я…

Может, оттуда, где ты теперь, устремленный ввысь взгляд тополя не кажется странным. Я пытаюсь увидеть это твоими глазами и тоже нахожу в таком расположении единственно возможную правильность – все земное должно тянуться к небу. Только эта высокая тяга и может оправдать то, что Земля по-прежнему каждому из нас кажется плоской, ведь голубой шар, зависший в космосе, был увиден не нами лично… Два глаза позволяют определять объемность предметов, но мир в целом мы видим будто бы одним глазом. У тополя их три.

Я смотрю из окна в ту сторону, куда уходит солнце. За тот край света, где теперь ты. И вижу тебя там, хотя ты вполне можешь оказаться в другом месте. Или нигде. Или везде. Этого я не узнаю до тех пор, пока не соберусь с духом пойти за тобой следом. Но сейчас, пока это не произошло, мне нравится думать, будто тебя увело с собой солнце. Когда протягивают такую горячую руку, кто найдет в себе силы отказаться?

Мне хочется спеть о тебе, но у меня никогда не было слуха. Выразить бы свою боль пластикой, только никто не учил меня танцевать. Я умею переносить на холст свои фантазии, а лица не даются мне. И потому я рисую дорогу, по которой ты уходишь и уходишь… Не от меня. К солнцу. Об этом думать легче…

У меня никогда не возникало желания что-либо сочинить, и сейчас я тоже хочу рассказать все без прикрас – какими были мы, и что с нами произошло. Хотя помню: это сулят все рассказчики, какую невероятную небылицу они ни собирались бы поведать миру. Сила этих историй в том, что они сами верят в их подлинность. И, в зависимости от степени таланта, верят более или менее.

Может, как раз мне и не поверят, но это не пугает. Мне просто нужно высказаться. Наверное, хотя бы раз в жизни эта потребность одолевает каждого, и тут уж ничего не поделаешь. Можно даже не искать слушателя, а, как писали в старых романах, «довериться бумаге». Как раз это я и собираюсь сделать.

Только не стану доказывать достоверность истории обилием физиологических подробностей, выдумать которые ничуть не сложнее, чем создать Маленького принца. Их не будет вообще, ведь любая оскорбила бы тебя. Эти отвратительные детали отличаются способностью застревать в памяти людей и не забываться со временем, а становиться только выпуклее. Они назойливо лезут внутрь запахами, болезненными цветами, которые то становятся обостренно-яркими, то смешиваются бурой, дряблой массой. Ничего этого не будет. Не потому, что не было на самом деле… Но все эти мерзости не имели к тебе никакого отношения. Только к твоей болезни.

Ты – это совсем другое. Ты – рассвет ясного дня, от одного взгляда на чистую, не поддающуюся времени красоту которого становится весело и хочется жить. Не просто есть, спать и чистить зубы, а бежать навстречу удивительному чуду возрождения дня, глотая морозный или жаркий ветер, и обгонять всех, любых, самых юных, самых быстрых. И, главное, действительно верить, что тебе под силу это сделать…

Теперь я могу только вспоминать о том, как хотелось этого, ведь без тебя не хочется вообще ничего. Но мне тяжело говорить «я» и «ты». Я постараюсь рассказывать о нас, как о посторонних, в третьем лице, которое само по себе – отстранение, отчуждение. Так моя рука не иссохнет от тяжести, ее имеет только собственная боль. Чужая, как ни любили бы мы человека, всегда легче.

Я прикинусь не собой, чтобы просто договорить.

* * *

– Но я же все вижу: он подглядывает и дергает нитку!

Узкие тени на стенах встрепенулись и задвигались, пытаясь совпасть с телами, без которых не существовали. Но такое случается, если только свет падает вертикальным столбом, напрямую соединяя небо с землей, а человека с его тенью. Сейчас же свеча стояла сбоку, на тумбочке, чтобы не занимать место на столе, где был разложен большой круг с воткнутой в центре иглой, которую вызванный ими дух должен был оживить.

Когда брат расправил свое бумажное творение, Алька случайно взглянула поверх его плеча и увидела вокруг луны такую же круглую, огромную тень. И от этого ей стало немного не по себе… Ничего не сказав ни Мите, ни Геле, она подобралась к окну поближе и подумала, что еще ни разу не замечала столь зловещей красоты. Луна была не совсем полной, похудевшей с одного боку, и эта ущербность словно подтверждала нерадостную догадку: мрак начал пожирать свет. Это уже происходит. Как раз в канун Крещения…

– Дергаешь, конечно, – не унималась Геля. – Иначе с чего бы дух Шекспира стал разговаривать с нами по-русски? Сам-то подумай!

Выпустив хвостик нитки, Митя открыл глаза и сердито сказал:

– Вы мне уже надоели. Мало того, что я участвую в вашем дурацком гадании, так они еще и не доверяют мне! Ну и делайте все сами, раз так.

У него была манера говорить как бы самому себе, даже не оборачиваясь к собеседнику и пристально глядя в выбранную точку. В детстве над ним издевались за это, но Митя своей привычки не изменил, ведь Геля в травле не участвовала. А остальных он умел не замечать.

– Перестаньте ссориться, – попыталась угомонить их Алька. – Вам по тридцать лет, а вы скандалите, как маленькие, из-за какой-то нитки.

Ей показалось, что глаза подруги насмешливо блеснули, быстро вобрав и выпустив огонек свечи.

«Какая же я дура! – про себя ужаснулась Аля. – Разве можно при нем говорить о маленьких?!»

Ее брат-близнец был роста, скорее, среднего, но рядом со Ангелиной, которая и выше-то была совсем ненамного, он съеживался. И Алька чувствовала: брат постоянно помнит, до чего у него знатный нос, а весь он слишком худ и неразвит, как мальчишка. В его близко посаженных глазах, даже когда Митя улыбался, темнела тоска, хотя занудой он никогда не был, и время от времени веселился вовсю. Но и в те минуты, когда брат бывал от души беззаботен или от души пьян, у него сохранялся взгляд человека, которому никак не удается забыть: единственно желанное им счастье под запретом.

Она украдкой глянула на Гелю, которая все еще пыталась вынудить Митю признаться, что он подсматривал. Сейчас ее глаза казались совсем черными, ведь в комнате было мало света, а ресницы, как и волосы, были очень темными и густыми – Геля ни разу в жизни их не подкрашивала. На свету же ее глаза оказывались светло-карими, почти янтарными, но Алька подозревала: они не с рожденья были такими, а посветлели, когда душа их подруги расцвела, окрепла и стала излучать свет. Многим Геля казалась чересчур красивой, чтоб у нее могло оказаться доброе сердце… Аля с братом знали ее почти всю жизнь и успели убедиться в обратном.

Хоть сейчас она и цеплялась к Мите, это было не более чем безобидной игрой. Геле просто нравилось иногда поддразнивать его, ведь она догадывалась, как он рад и этому. Она замечает его – уже хорошо!

– Давайте лучше вызовем кого-нибудь другого, – предложила Алька, уловив, что брат начинает нервничать. – А то с этим Шекспиром вечная неразбериха… То ли он был вообще, то ли нет. Может, не одного духа надо вызывать, а двоих? И тогда они разговорятся…

Геля сначала взглянула на нее с веселой рассеянностью, как будто не совсем понимала, о чем идет речь, а потом вдруг посерьезнела.

– Не верю я в эту бредовую легенду о супругах, писавших под именем Шекспира, – сказала она, продолжая обращаться к Мите, но уже с другим выражением. – Разве можно писать о любви с кем-то на пару? Вдвоем «Анжелику» можно состряпать, но не «Гамлета».

– Может, они были настолько близки духовно, что чувствовали, как один, – угрюмо заметил Митя, обводя пальцем нарисованную букву «Г».

– Ну всякое бывает!

Алька легонько пнула подругу под столом. Было ясно: брат пытается в очередной раз подвести Гелю к мысли, будто даже между ними возможен брак. Как она ни старалась, Митя до сих пор не мог поверить, что этому не бывать никогда.

«Почему? – вопрошали его тоскующие глаза. – Ведь мы же старые друзья… Мы нужны друг другу…»

Алька посмотрела на хмурое лицо брата, пытаясь отвлечь его на себя. Когда-то в юности Митя объявил, что разгадал тайну ее взгляда. «Какую тайну?» – Алька тогда страшно удивилась. Коротко посмеиваясь, он объяснил: серый кружок ее правого глаза чуть смещен к центру. Почти незаметно, но эта едва уловимая косина придает взгляду сестры выражение удивленной и трогательной доверчивости.

«Поэтому, когда я собираюсь тебе всыпать, смотри мне прямо в глаза, тогда у меня рука не поднимется», – великодушно подсказал Митя.

Ему всегда необъяснимо нравилось то, что они – разнояйцовые близнецы, и в детстве он часто повторял это к месту и не к месту. Посторонним даже трудно было признать в них брата с сестрой, ведь длинная носатая Митина физиономия не имела ничего общего со скуластой курносой Алькиной мордочкой, в которой не находилось ничего особенного, кроме цепляющего за сердце взгляда.

Он-то и поймал семилетнюю Гелю, когда брат с сестрой только переехали в новый двор после развода родителей. Красивая девочка с густым черным хвостом шла по двору, откровенно задрав нос, но, мельком взглянув на сидевшую в песочнице Альку, замерла, точно запнувшись. С минуту она беззастенчиво рассматривала новенькую, а потом с неожиданным состраданием спросила: «Девочка, кто тебя обидел?»

Алька, которая чувствовала себя превосходно, сразу сдружившись с дюжиной девчонок, честно ответила: «Никто». Но Геля не поверила. Митя подозревал, что она до сих пор пытается выяснить: от кого же следует защищать его сестру?

Через несколько дней они встретились в художественной школе и с тех пор уже не отпускали друг друга, хотя и записались на разные отделения. Ангелина решила заниматься лепкой, Альке же хотелось рисовать. Этим она и занималась до сих пор, так больше ничему по-настоящему и не научившись. А Геля возвращалась к лепке только в периоды депрессии или просто устав от сумасшедшей работы на радио, где была и диджеем, и коммерческим директором. Теперь свое детское пристрастие она называла «материальной медитацией» и утверждала, что ее завораживают собственные движения.

А вот насчет собственных художественных способностей Геля никогда не заблуждалась, даже в пору тщеславной юности, и открыто признавала, что талант – это у Альки, а она так… отдыхает душой. Тем не менее сняла целый этаж, в одной квартире поставила печь для обжига и притащила туда все необходимые материалы, а в другой устроила мастерскую для Альки, которая сюда и переселилась.

Сама Геля здесь ночевать не оставалась: если она не возвращалась домой, отец начинал распекать мать, и это могло растянуться до утра. Дочь жалела ее…

– Так что будем делать? – вмешалась Алька, надеясь прервать неловкий разговор. – Может, попробуем Есенина? Помните, в детстве мы его вызывали?

– И что он тебе наобещал? – спросил Митя, как ей показалось, с облегчением.

Безотчетным жестом заправив за ухо волосы, как делала, когда терялась, Аля смущенно призналась:

– Да я и не помню…

– И я тоже! Потрясающе! – опять расхохоталась Геля, но следом вдруг сморщилась, прислушавшись к чему-то.

Алька, которая все замечала, сразу встревожилась:

– Ты что?

– Да ерунда! Желудок, что ли… Верите, я до сих пор не знаю, где у нас что находится!

– Аппендикс справа, – заявил Митя тоном старого патологоанатома. – Такой, знаете ли, мерзкий отросточек…

– Только его мне сейчас не хватало, – Геля опять на секунду затихла. – Вроде отпустило. Господи, времени-то сколько! Через шесть часов у меня эфир, поеду-ка я домой.

Алька сделала умоляющие глаза:

– Может, останешься? Позвони своим. От нас тебе ближе добираться.

Геля обвела взглядом голые стены мастерской, которая второй год служила домом брату с сестрой. В той единственной комнате в другом районе, где жили их мать с дедом, работать Альке было негде. Потом как-то само собой вышло, что Митя тоже перебрался сюда и остался, хотя дед уже умер. Алька соседству брата, казалось, только обрадовалась, а Геля не стала возражать, хоть иногда Митя и доводил ее до исступления. Но она знала его слишком давно и отчетливо различала на дне его круглых глаз причину тоски, которой они были полны.

– Может, и останусь, – произнесла она с раздумьем, будто это бог весть какой сложности был вопрос и решать его на ходу казалось преступным.

Знакомо усмехаясь, отчего его прямой рот лишь чуть-чуть растягивался, Митя спросил:

– А ты знаешь, что мы просыпаемся под звуки твоего голоса? Алька включает радио прежде, чем добежать до горшка.

– Знаю, – Геля улыбнулась и подмигнула подруге. – Но у меня ведь не каждый день утренний эфир.

– Вот-вот! Скажи это своему начальству. Других моя сестра и слушать не хочет.

– У них языки деревянные, – пробормотала Аля, хотя вроде и не было нужды оправдываться.

Засмеявшись, Геля незаметно прижала руку к животу, но отозвалась так же весело:

– А у меня без костей! Это точно. Но только когда включается микрофон. Так странно… Знаете, во мне самой будто что-то переключается и – понесло!

– Это приятно? – с любопытством спросила Аля.

– Так же, как тебе рисовать, – ничуть не сомневаясь в уместности такого сравнения, ответила Геля.

У Мити снова смешливо задергался рот:

– Особенно приятно, что тебя слушает целый город!

– Нет, – отозвалась она не сердито, но сухо. – Не это самое приятное. Я себя открываю, вот что! Без микрофона я как все. А стоит выйти в эфир, у меня сразу и мысли откуда-то появляются, каких не было сроду. И речь сразу гладкой становится.

– «…точно реченька журчит», – вставил Митя.

Геля улыбнулась ему с сожалением:

– Тебе не верится?

– Верится. Вот я всегда одинаковый. Ничто во мне не переключается.

– Сочувствую.

– Чему? Разве это не говорит о моей цельности? – он усмехнулся, понимая, что ни о чем подобном это не говорит.

Алька поспешила ответить за нее:

– Конечно. Я тоже всегда одинаковая.

– Ты?! Потрясающе! – Геля покачала головой с выражением неподдельного изумления, словно человек с тремя ногами пытался уверить, будто он такой же, как все.

Уловив это, Митя подумал: в самом деле, не его сестре говорить это о себе. Ее бесхитростные, неяркие глаза видели мир не таким, каким мог разглядеть его сам Митя. И так было всегда. Алька переносила на холсты кусочки мира, и мастерская постепенно прорастала другой реальностью. Неизменно вызывавшей удивление и беззлобную зависть… Всматриваясь в работы сестры, Митя думал: наверное, ему жилось бы намного легче, если б он так же мог существовать в двух реальностях. И делить свою тоску надвое.

* * *

– Алька, покажи чудо, – вдруг попросила Геля совсем по-детски и легко скользнула на диван, где сидеть было удобнее, хоть он и стал совсем старым, отчаянно трещавшим.

Обхватив колени, она уселась так, что длинные волосы почти укрыли ее всю. Это напомнило Мите какую-то картину, только он не настолько хорошо разбирался в живописи, чтобы вспомнить название. Если и просматривал альбомы, то лишь за компанию с Алькой, которая относилась к этому, как к священнодействию.

– Покажу, – пообещала та, не смутившись, ведь для художника творить чудеса – обычное дело.

Правда, сейчас речь шла не о рисовании, и все трое это отлично понимали.

– Только сначала позвони домой, а то дядя Толя оторвет нам потом головы.

Не споря, Геля протяжно вздохнула:

– Митя, дай сумку.

Он подал ей, но не сразу выпустил кожаный ремень, чтобы Геля потянула. Это могло создать хотя бы иллюзию соприкосновения, какого он ждал. Ведь если Геля и касалась его, то всегда слишком по-родственному. До обидного…

Но и сейчас тоже ничего не вышло. Она рассеянно рванула сумку, даже не заметив его уловки, и, покопавшись, извлекла телефон.

– От сотовых возникает опухоль мозга, – зловещим голосом произнес Митя, пытаясь, хоть напугав, привлечь ее внимание.

– Типун тебе на язык! – сердито бросила Алька и на этот раз с силой пнула под столом брата.

Сделав вид, будто ничего и не почувствовал, он безразлично спросил:

– Убирать ваш магический круг? Зря только возился с ним. Кучу времени потратил…

– Да ты за пять минут его сляпал!

– Ну! Может, я настраивался целый час.

Набрав номер, Геля сказала, дожидаясь, пока стихнут гудки:

– Ты раскачиваешься, как Царь-колокол.

– На что раскачиваюсь? – замер он.

– На все. Помнится, лет десять назад кто-то заявил, что скоро примет участие в ралли… Так ведь и застрянешь в таксистах.

– Геля, не надо! – резко подавшись вперед, крикнула Аля. – Я слышать не хочу об этих гонках!

– Трусишка… А, мам, привет! – ее взгляд перескочил на что-то, и Геля заговорила другим голосом.

У нее их было несколько, и потому даже люди, каждый день слушавшие их станцию, в жизни не узнавали ее. Гелю это устраивало, а на Митины язвительные выпады насчет скромных героев, бесстрашно бросающихся в радиоволны и не ищущих славы, всегда находился едкий ответ.

– Это она не тебе сказала, а мне, – мрачно заметил Митя, понизив голос.

– Да нет…

– Перестань! – он поморщился, растянув тонкие губы. – Дурака-то из меня не делай… Конечно, я трус. Может, если б сломал себе шею на какой-нибудь трассе, она вспоминала бы меня со слезами умиления. Но я предпочитаю оставаться живым, и это ее раздражает.

Несогласно качнув головой, Алька с состраданием подумала: конечно, Митя прав. Но как же страшно, что он сам все понимает. Лучше б он был чуточку глупее… В любви быть понятливым больно. Особенно когда осознаешь: тебя не любят не потому, что ты опоздал, и желанную тобой душу успел заполнить кто-то другой, а просто ты, сам по себе, не представляешь интереса. Как любой другой. Как миллиарды других.

– Вам привет от моих! – сказала Геля слишком громко, будто пытаясь к ним пробиться.

Митя покосился на нее с недоверием: «Не думает же она, что мы могли забыть про нее!» Он подавил желание подсесть поближе к сестре и прижаться к ней, такой маленькой и сильной, упрямо прорисовывающей в обычном мире свой собственный. Но у них почему-то повелось скрывать от Гели живущую в обоих нежность друг к другу, точно это могло оскорбить ее. Ведь негласно уже давно было признано, что они оба принадлежат ей…

Заметив Митино замешательство, но не поняв его причины, она капризно протянула:

– Ну и где мое чудо?

– Будет тебе чудо, – улыбнулась Алька, и на ее мордашке возникло то выражение ласкового обожания, которое появлялось всякий раз, когда они навещали отца и встречались с маленьким сводным братом.

В такие минуты Митя начинал жалеть, что поселился в мастерской у сестры и тем самым мешает ей стать нормальной женщиной, родить ребенка… Ей ведь хотелось этого, он понимал. Но Алька ни разу за эти годы не приводила ни одного мужчину, и Митя подозревал: их и не было… Хотя говорить об этом она отказывалась наотрез.

Между тем Алька спросила у Гели, будто брата здесь и не было:

– Чего тебе хочется?

– Лета и солнца, – задумавшись лишь на секунду, отозвалась та. – Что-то засиделась я в студии, да и на улице морозяка… А в отпуск ты же со мной не поедешь?

Алька виновато улыбнулась:

– Не поеду.

«Я поехал бы, – про себя вызвался Митя. – Только кто меня позовет?»

– А без тебя скучно, – безжалостно закончила Геля. – Что тебя здесь держит, не могу понять? Митька уже большой мальчик, а рисовать можно где угодно. Думаешь, я помешала бы тебе?

– Нет, конечно, – встрепенулась Алька. – Не в этом дело…

– Ну а в чем? В чем?!

– Я, – Аля запнулась и посмотрела на нее умоляюще. – Я не могу сказать…

– О господи… Ты, Алька, не человек, а одна сплошная тайна. И это здорово! Все остальные как на ладошке.

«Это она обо мне, – даже не уточняя, сказал себе Митя. – Царь-колокол, только и сумевший свалиться на площадь и застыть у всех на виду чугунной болванкой…»

Устроившись поудобнее, Геля поджала ноги. Когда она поводила головой, расправляя черную пелену волос, Мите казалось, будто сама Ночь распахивает свои крылья. В них трепетала сила сладострастия, и обманчивым успокоением темнело черное забытье. Митя сам вызвался бы отказаться от солнечного света и никогда не видеть звезд, только бы эта дивная ночь всегда была с ним. Не смея приблизиться, тем более дотронуться, он погружался в нее глазами, желая раствориться и потерять себя… Что в этом страшного, если ты ничего из себя не представляешь? Совсем ничего…

Это не было открытием. С раннего детства Митя был вынужден смириться: когда рождаются близнецы, даже однояйцовые, кому-то из них все равно достается, хоть на толику, но больше природных сил. Алька была способна творить чудеса и писать картины. Митя не умел не только ни того ни другого, но и вообще ничего. Однако он никогда не испытывал по отношению к сестре ни зависти, ни злорадства по поводу того, что она не была красавицей и знала это. Митя никогда не замечал за Алькой каких-либо страданий по этому поводу, а сам страдал за нее. Он любил свою сестру.

– Ладно, лето так лето, – согласилась Аля тем мечтательным тоном, которым заговаривала всякий раз перед тем, как собиралась погрузить их обоих в одну из своих тайн, не имеющих объяснения.

Митя украдкой взглянул на Гелю, чтобы успеть заметить и запомнить, как изменилось от предвкушения ее лицо. На это лицо он готов был смотреть не отрываясь. Ему виделись черты самой Жизни, которая вбирала в себя и ночь волос, и солнце глаз, и весеннее цветение губ. Думая о Геле, он становился восторженным, как впервые влюбленный гимназист.

Но так бывало не всегда. Порой он принимался зловредно отыскивать в ней недостатки, чтобы потом в душе взрастить их, крошечные, до гигантских размеров. Ужаснуться им и отрезвиться. Его несчастье заключалось в том, что он не успевал дождаться, пока семена дадут всходы, и влюблялся в Гелю снова и снова.

Она угадывала эти жалкие попытки, и, как казалось Мите, бессознательно старалась удержать его, улыбаясь ласковей обычного и даже касаясь его рукой. А это вовсе не было для них обычным делом, хоть они и дружили всю жизнь. Что-то в Геле противилось физическому сближению, она и с Алькой никогда не обнималась…

Митя пытался уверить себя, будто Геля попросту фригидна, поэтому у нее и романов-то никаких нет. Не только с ним, ни с кем вообще. А еще тщеславна, и работа занимает ее больше каких бы то ни было человеческих отношений. И вообще, если разобраться, что в ней такого уж хорошего?!

А потом, лежа утром в постели, слушал веселый голос по радио, который уговаривал и его в том числе скорее улыбнуться новому дню, и опять признавал: вовсе не тщеславие заставляет Гелю мчаться на студию, когда все еще спят, и сражаться одной против мрака сонного города, даря радость и свет. Она представлялась ему самоотверженной Жанной д'Арк, выступающей против самого Князя Тьмы.

И потому, когда Митю остановили на улице ребята с телевидения и задали смешной на первый взгляд вопрос: «Кого вы считаете героем нашего времени?», он, не поколебавшись ни секунды, ответил: «Диджея „Новой волны“ Гелю Козырь». И зачем-то добавил, что Козырь – это не псевдоним, а настоящая фамилия.

Не ожидавшие столь определенного ответа, ребята переглянулись и неуверенно засмеялись: «Шутите?» Митя постарался вдохнуть побольше морозного воздуха, чтобы голос прозвучал по возможности холодно: «Ничуть. Это человек, который в одиночку борется против целой армады тех, кто с утра портит нам настроение. Кого же, как не ее, назвать героем нашего времени?»

Через неделю Митя отыскал в телепрограмме передачу, которую без лишней скромности так и назвали: «Герой нашего времени». Он как бы ненароком включил телевизор в это время и замер, стараясь загнать внутрь разбегающуюся по телу дрожь. Геля, которая в тот момент взахлеб пересказывала Альке последние сплетни, посмотрела на него с недоумением, но Митя зажал пульт в руке, намереваясь защищаться до последнего. Он ждал, положив палец на кнопку громкости, чтобы в случае чего сразу прибавить звук. И тогда она услышала бы…

Но его не показали. Наверное, редактору программы Митя показался не телегеничным. Или он решил, что парень откровенно издевается, и это нельзя выпускать в эфир.

Как бы там ни было, Геля не узнала, как на самом деле Митя относится к ее работе, над которой обычно беззлобно посмеивался.

Он вспоминал все это, пока Алька готовилась к диковинному сеансу, который любой, не знакомый с ней человек, счел бы шарлатанством. Потому-то за столько лет ни Геля, ни сам Митя никому об этом и словом не обмолвились. Им было приятно владеть тем, чего нет ни у кого.

Алька поставила перед диваном стул и водрузила на него одну из своих картин.

– Что это? – спросил Митя, вытянув шею.

Он все еще сидел за столом, теребя плотный край непригодившегося круга, и не мог видеть, какую из работ выбрала сестра.

– Садись сюда, – предложила Геля и похлопала рукой рядом с собой. В последнее время она сильно похудела, и запястье стало до того тонким, что сбоку по-детски выпирала круглая косточка.

– Ну если вы настаиваете, – скривив рот, пробормотал Митя и быстренько пересел, пока она не передумала.

Геля скосила на него веселый глаз, но ничего не сказала. Ему и в голову не пришло, что это из сочувствия… Митя решил: просто она уже настроилась на Алькину волну, и ей жаль нарушать волшебное волнение, какое, наверное, испытывала Золушка, поставив ножку на первую ступеньку золоченой кареты. Она ведь тоже в тот миг не знала наверняка, случится еще большее чудо или нет… Но само предвкушение уже обернулось волшебством.

На холсте, который выбрала Алька, была только дорога. Она уходила к горизонту, неуверенно виляя среди пушистого ковыля, словно только сейчас рождалась, и решала на ходу, куда направиться: к свету или во тьму, ведь половину неба закрыла собой туча, тяжелая и мрачная, но Митю она не подавила. Он сразу решил, что туча уходит…

А на другой половине холста небо казалось таким безмятежно-прозрачным, откровенно ленивым, что, когда Аля начала свое колдовство, Митя сразу почувствовал, как лежит на спине, поглаживая лицо мягкой кисточкой ковыля, и смотрит в голубое небытие, ничуть не пугающее пустотой. Ведь в ней столько света…

Он до сих пор понятия не имел, как Алька это делает. Да Митю не особенно и занимало, гипнозом она владела или чем другим… В детстве они считали это игрой: задернув шторы, втроем забирались в угол между диваном и окном, и Алька начинала пересказывать ту фантазию, которая влетела в ее круглую голову. То ли она действительно все это отчетливо видела, то ли придумывала на ходу, им с Гелей казалось неважным… Алькин шепот утягивал их в тот самый мир, куда был обращен ее странный взгляд. И они поддавались ему, позволяя увлечь себя, лишив привычных тел, но сохранив физические ощущения.

Это было абсолютно необъяснимо и великолепно.

* * *

Алька так никому и не рассказала того, что произошло с ней еще в детстве. Она точно и не помнила, сколько ей было, когда это случилось, и даже не могла с уверенностью сказать – случилось ли? Ее тогда едва отходили после тяжелейшей ангины, но кризис уже остался позади, хотя температура еще скакала, обдавая маленькое тело то ознобом, то испариной. Стараясь не разбудить брата, она бесшумно меняла ночную рубашонку и влажную старательно развешивала в изголовье кровати.

Минут через десять все приходилось повторять, и Алька уже чувствовала себя изнуренной. Она просто нахлобучивала мокрое бельишко на деревянную спинку и падала на подушку, уверенная, что больше не поднимется.

В такую-то минуту в ночном небе, которое она увидела через несколько потолков и крышу, даже не открывая глаз, возник синий свет. Он исходил из одной точки, но что-то подсказало Альке: это не звезда. Тогда и возник тот вопрос, который она задавала себе до сих пор: «Что это?»

Алька помнила, как твердила эти два слова, но не со страхом, а с восторгом, явственно чувствуя, как приближается к свету, возносится с невозможной скоростью. И вместе с тем она отчетливо ощущала свое тело с влажной шеей и вспотевшими ладошками. Алька точно знала, что не спит, и потому это замирание с высоты – «А-ах!» – которое было не менее явным, объяснялось только одним: ее тело поделилось надвое, и невидимая его часть уносится к синему свету. Это ничуть не походило на обычный полет, какие все дети совершают во сне. Вознесение было необыкновенным, и восторг был невероятным, такого Алька никогда больше не испытывала, и свет…

«Что это?!»

В какой-то миг она даже испугалась того, как ей было хорошо. Альке показалось, будто она умирает, и потому так хорошо. Приподняв голову, она посмотрела на полуголого Митю, который, засыпая, всегда отпинывался от одеяла, как от злейшего врага. Потом потрогала свой лоб – он показался Альке уже не таким горячим.

И вдруг затосковала: «Я не долетела… Он исчез».

Шальная мысль, из тех, что может прийти только ночью, разом овладела маленьким существом девочки: «Может, получится еще раз?» Она откинулась на подушку и закрыла глаза. Знакомая синяя точка приветливо вспыхнула… «Где? В небе? Во мне?» – до сих пор пыталась понять Аля. Тогда она опять почувствовала, как возносится…

А потом вдруг оказалась на дереве, куда мечтала забраться с начала лета, но побаивалась. Оно было таким высоким, что уже этим выделялось даже среди рослых сибирских деревьев, и не могло принадлежать ни к одному классу. Альке всегда казалось: растениям, таким одновременно нежным и выносливым, должно быть обидно, что их так скучно, как в школе, делят на классы. Дерево, на котором она оказалась, какой-нибудь ученый тоже в два счета определил бы в класс, но Алька и сейчас не пыталась узнать его название. Оно было просто Деревом…

С тех пор синий свет каждый раз доставлял ее в то место Земли (а может, не Земли?), о котором она только что думала или пыталась вообразить. Эти странные путешествия давались ей так легко и оказывались настолько увлекательны, что Алька посчитала несправедливым в одиночку пользоваться этим подарком («Чьим?»). И тогда она просто попросила разрешения, чтобы Геля с Митей тоже немножко полетали…

Позднее Аля начала использовать свои картины. Она ставила перед ними холст, и они погружались в его невидимую глазом глубину, проваливались и не находили сил выбраться наружу, пока Алька сама их не вытаскивала. После таких «чудес» Митя не раз думал, что вопреки известной мудрости, бесконечно долго можно смотреть только на лицо Гели и Алькины картины. И в том и в другом случае он чувствовал себя счастливым.

Сейчас Митя ощущал спиной, как приятно покалывают сухие травинки, которых почему-то всегда полно, хоть в начале лета, хоть в конце, как среди молодых людей непременно живут старики. В одну ладонь забрался гладкий подорожник, и его доверчивое прикосновение растрогало… С другой стороны прильнул репейник, и, хотя Митя не забывал, что ничего не может унести с собой из этого мира, у него промелькнула мысль: вдруг перепончатая головка репья прицепится к рубашке?

«Все эти места, которые я рисую, они на самом деле существуют, – уверяла Алька. – Не выдумала же я их! Может, они находятся где-то в параллельном мире, я не знаю. И как нашла туда лазейку, тоже не представляю… Она сама нашла меня. А я сумела вас провести. Но ты не спрашивай: как? И почему именно я? Понятия не имею!»

Он и не спрашивал. Мите было вполне достаточно того, что Алька давала ему возможность испытать такой восторг, какого не доставляло больше ничто.

Не совершив усилия, Митя поднялся и проследил взглядом, куда тянется заскорузлая рука дороги. В ее изгибах застыло сомнение, будто она звала с собой, но не слишком настойчиво, ведь и сама не представляла, куда выведет.

Уже собравшись шагнуть к нарисованному сестрой горизонту, Митя внезапно замер, пораженный мыслью, которая была так очевидна, что невозможно было понять, почему до сих пор она не приходила ему в голову. Он подумал: «Каждый раз Алька уводит за собой нас обоих, почему же я всегда оказываюсь тут, внутри, один? А где Геля? Почему даже здесь мы не вместе?»

В ту же секунду Митя обнаружил, что опять оказался в мастерской, и услышал долгий Гелин вздох:

– Ох, Алька, спасибо! Я только благодаря твоим чудесам и бываю счастлива!

Ему хотелось спросить, что увидела там она? Почему оно сделало ее счастливой? Митя взглянул на часы: с той минуты, когда он пересел на диван, прошло полтора часа, а ему показалось – не больше пяти минут. Эти провалы уже не удивляли его, но объяснить их Митя по-прежнему не мог.

Не рассчитывая на помощь, он все же посмотрел на сестру. Глаза у нее сияли, как в те дни, когда она начинала новую работу. Тогда Алька и улыбалась по-другому, и смотрела иначе. Без работы она угасала, и тогда Митя еще более отчетливо, чем когда бы то ни было, понимал, что готов гонять свое такси по городу целыми сутками и зарабатывать за двоих, лишь бы возродить это тихое сияние во взгляде сестры.

Его достаточно болезненно задевало то, что Геля помогает ей больше: те картины, которые Але удалось продать за эти годы, все до одной тоже были пристроены с помощью подруги. Каждый раз Мите приходилось проглатывать это с трудом, но он ничего не мог поделать, ведь предприимчивости был лишен начисто.

«Вокруг Гели пруд пруди энергичных, заводных мужиков, – уныло думал он, впадая в душевный мазохизм. – Я против них просто слизень какой-то… Зачем я ей? Даже и пытаться не стоит…»

Напомнив себе об этом в очередной раз, Митя ушел на свой топчан, стоявший в углу мастерской с тех пор, как он перебрался к сестре. Ему все было недосуг соорудить себе более удобное лежбище, хотя в свободное время Митя ничем особенно не занимался. Если б спросили, как он проводит дни, пожалуй, и припомнить не удалось бы ничего: вроде бы что-то читал, вроде бы что-то смотрел…

Время от времени его охватывал стыд за то, что он так транжирит жизнь впустую, а обе девчонки вкалывают как проклятые… Правда, он тоже не бездельничал, но это было всего лишь зарабатывание денег, а не работа в том смысле, как ему хотелось бы. Но что может стать для него делом жизни, Мите никак не удавалось придумать. Ни таланта, ни призвания к чему-либо он в себе не обнаруживал, и со временем приучился оправдываться: при рождении все досталось Альке. Обвинять ее в этом было бессмысленно, к тому же Митя точно знал: если б от сестры зависело, чтобы вышло как раз иначе, она с готовностью перелила бы свои природные силы в тело и душу брата. Но это было не подвластно даже ей…

– Ты уже спишь? – шепотом спросила Геля, наклонившись над его топчаном.

Не открывая глаз, Митя мгновенно представил, как уродливо торчит его нос, похожий на затупившийся клюв, и в который раз с ненавистью обозвал себя «чертовым Сирано». Наверняка Митя не помнил, но ему казалось, что единственный раз он расплакался над книгой, когда лет в пятнадцать прочитал Ростана. Все было слишком похоже: носатый урод и красавица… Но Митя оскорбительно проигрывал и этому несчастному – у него не было даже таланта.

Это тогда он сказал себе «даже», ведь был слишком юн и глуп и не понимал, что талант способен очаровать женщину сильнее красоты. Митя догадался об этом спустя время, когда Геля пренебрежительно отозвалась об одном потрясающе красивом актере: «Да ну… полная бездарность».

Тогда же Митя понял и другое: его не спасет пластическая операция, мечту о которой он вынашивал с детства. Ведь никто не мог пересадить ему другую душу…

* * *

Ей хотелось спросить, как сделала Геля: «Ты спишь?», только адресовать это уже ей. Но шепот, который обладает змеиной способностью вползать даже в самое замутившееся сознание, мог разбудить подругу, и тогда пришлось бы ждать еще какое-то время.

Аля только и делала, что ждала: с утра начинала изнывать в ожидании ночи, ведь брат хоть и уходил на работу, но имел обыкновение то и дело заезжать и проведывать ее. Раньше Алька этому радовалась, но с тех пор, как она придумала ту самую картину, а потом обнаружила в ней Линнея, внезапные Митины возвращения стали совсем некстати.

Вечерами она нетерпеливо дожидалась, пока Митя угомонится и насмотрится телевизор, потом начинала прислушиваться к его дыханию: спит – не спит? Все эти секунды, минуты, часы, которых другие и не замечали, тяжелели, проходя сквозь Алькино сердце, и оседали в нем не одной, а множеством свинцовых пуль. И каждая рана болела так, что изо дня в день Алька приучала себя к мысли: до вечера она может и не дожить…

Сейчас она, не отрываясь, смотрела на удивленный, совсем не страшный львиный профиль, который сам собой сложился из лежавших вперемешку старых номеров «Нового мира», «Октября» и Митиных автомобильных журналов.

«Если ты – царь, так сделай же что-нибудь, – мысленно просила его Аля. – Усыпи их поскорее… Я сейчас просто умру от этого ожидания».

Но лев продолжал бездействовать, глупо разинув беззубую пасть. Он был слишком маленьким, чтобы ей помочь, к тому же на книжных героев, даже самых лучших и сильных, нельзя рассчитывать всерьез. А в том, что с недавнего времени стало для Альки главным, она вообще могла положиться только на себя…

– Ты спишь? – все же произнесла она одними губами, потому что больше не могла держать эти слова в себе, как невозможно удержать рвущийся из-под земли родничок.

Без Линнея она чувствовала себя такой вот землей – тяжелой, высохшей, старой настолько, что уже потеряла счет прожитым тысячелетиям. Но родничок, просившийся наружу, мог оживить ее и снова заставить цвести, как случалось (вопреки законам природы) каждую ночь. Он гнал ее к холсту, который Аля прятала от всех, даже от брата. Даже от Гели. Алька скорее умерла бы с голоду, чем согласилась продать эту картину, ведь в ней, точно у бедняги Кощея в игле, заключалась ее жизнь.

Теперь она действительно думала о Кощее с сочувствием: страх сделал его безжалостным к людям, любому из которых ничего не стоит переломить острый кончик иглы – не нож ведь в спину всадить! Точно так же кто угодно, даже не из ненависти, а из шалости, мог испортить заветный Алькин холст. Плеснуть краской, прожечь сигаретой… Что такого уж ценного в изображенном на нем рыбацком поселке?

Аля точно знала, что не пережила бы эту картину ни на час. Конечно, можно было бы попытаться восстановить ее, ведь рука помнила каждый мазок, но заранее было страшно – созданное в другое время уже не может быть таким же. Не тот берег, не тот поселок, не тот Линней…

– Береги себя, – прошептала она, обеими руками поглаживая затянутый холстом подрамник.

Аля обращалась не к картине даже, в которую собиралась войти, а к Линнею, и видела его глаза, смотревшие и сквозь волны, и сквозь дымчатое марево вечернего неба. Там всегда был вечер, может, от этого Линней выглядел таким уставшим и печальным.

Еще раз оглянувшись на уснувшую подругу и послушав, как расслабленно посапывает Митя, во сне забывавший о своей некрасивости и начинавший улыбаться, Аля умоляюще протянула к холсту руки:

– Прими меня.

Ее тотчас потянуло, понесло, а нетерпеливый родничок, по-прежнему подталкивая, обжег ноги холодком. Аля инстинктивно поджала одну и только тогда заметила, что забыла обуться. Но Линнею не было до этого дела… Вообще не было дела до того, как Алька выглядит – он ни разу ее не видел. А вот самой с непривычки было зябко, хотя по мастерской Аля разгуливала босиком. Правда, пол там был куда теплее остывших камней у моря.

Стараясь не наступить на острое, она подобралась поближе к сухой траве, которая небрежно отбрасывала на гальку бесцветные жидкие пряди. Идти стало легче, хотя и было немного колко, но земля меньше остыла без солнца – за тысячелетия она научилась хранить его тепло.

Наклонившись, Алька погладила растрепанные волосы земли, которую всегда чувствовала, как саму себя, и потому сжималась, когда приходилось вонзать в почву маленький колышек для палатки. Только она не делилась этой тайной болью даже с братом, ведь он любил выбираться за город и ловко разбивал лагерь. Как-то Аля сказала об этом Геле, которая сперва сделала удивленные глаза, потом пожала плечами: «Наверное, ты так и чувствуешь… Почему ты видишь все, чего мы не замечаем? Откуда у тебя это?»

Вопрос не требовал объяснений. На самом деле Геля и не пыталась выяснить источник… Она была не из тех, кто уничтожает прелесть солнечного зайчика, изучая законы преломления света. Ее вполне устраивало, какой была Алька, и ни одна из них ни разу не потребовала, чтобы другая в чем-то изменилась. Они не забывали о том, что именно это и развело миллионы людей.

Позволив влажному ветру немного повозиться с ее короткими волосами, Аля улыбнулас