Часть 1

Убийство

1

Четверг, 13 ноября 1856 года

На всякий случай: под «станцией» подразумевается вся территория в Бродстоне, районе Дублина, принадлежащая железнодорожной компании, в то время как Бродстонский вокзал – это главное здание станции с платформами, билетными кассами, кабинетами служащих и даже апартаментами для постоянного проживания.

Почтовый поезд должен был отправиться из Голуэя ровно в полночь, однако в очередной раз задерживалась доставка из главного почтового управления. Локомотив Midland Great Western спокойно стоял у платформы, где, выдыхая клубы пара в прохладный ноябрьский воздух, в открытой кабине беседовали машинист и пожарный. Мистер Уэйнрайт, начальник станции, нетерпеливо расхаживал по платформе. Отправление ночного поезда было последней и самой важной его обязанностью, и он был возмущен тем, что не может уйти домой. К сожалению, задержки уже никого не удивляли. Почта Голуэя была печально известна своей неэффективностью, и городские власти публично отчитывали почтмейстера за его лень, но без какого-либо заметного результата.

Через несколько минут после того, как часы пробили полночь, почтовая тележка наконец с грохотом въехала на станцию. Пока мешки затаскивали в товарный вагон без окон, мистер Уэйнрайт дважды проверил замки прочного металлического сейфа, доверенного ему вечером кассиром станции. Убедившись, что они надежно заперты, он передал его охраннику. Ключей от этого сейфа было всего два: один – на цепочке, звеневшей в его кармане, другой – в головном офисе компании в Дублине. В сейфе хранилась выручка за день, полученная в кассе, – более 100 фунтов стерлингов в золоте и серебре, что в 5–6 раз превышало средний годовой заработок обычного фермера. Охранник выписал квитанцию и спрятал сейф с деньгами в угол тормозного вагона, последнего в составе.

Погрузка была завершена, пришла пора отправляться в путь. Охранник вышел на платформу, бегло осмотрел товарный вагон и дал сигнал свистком, а затем приветливо кивнул мистеру Уэйнрайту, и, когда его вагон проезжал мимо, запрыгнул в него. Пять с половиной часов до Дублина охранник ехал в небольшом деревянном вагончике, в стенах которого были проделаны отверстия, чтобы он мог наблюдать за остальным составом. В вагоне имелась печка, топившаяся углем, однако она не справлялась с ледяным североатлантическим ветром, нещадно хлеставшим в незастекленные окна. Открывавшийся пейзаж также не компенсировал дискомфорт. В это время суток далекие горы графства Клэр были окутаны мраком, а в заливе Голуэй виднелся лишь ровный свет маяка на острове Маттон, расположенном в миле от берега.

Линия Голуэй – Дублин пересекала Ирландию в восточном направлении от побережья до побережья, от Северной Атлантики до Ирландского моря, однако большую часть своего пути общей протяженностью 125 миль железная дорога проходила по самой унылой местности, которую только мог предложить знаменитый своей красотой остров. Железная дорога была проложена главным образом через обширные болота, покрывающие центральные районы страны, – равнинную и безликую пустошь, состоящую из торфа и стоячей воды. Изредка поезд выныривал из этой безжизненной пустыни на зеленые фермерские угодья, однако ни о какой сельской идиллии не могло быть и речи. То, что когда-то было роскошным пастбищем, теперь заросло чертополохом; овес и ячмень, выращенные прошлым летом, гнили на полях, захлебнувшись полынью и амброзией. Хуже же всего было то, что эти плодородные сельскохозяйственные земли были заброшены. Можно было проехать несколько миль, не встретив ни одного работающего на полях человека; повсюду стояли оставленные дома без крыш и окон, чьи двери давно были сорваны с петель и использованы в качестве топлива.

Локомотив несся сквозь ночь со скоростью 20 миль в час, и охранник не без основания радовался тому, что убогий пейзаж остается вне его поля зрения. Десятилетие назад, в середине 1840-х годов, эти поля были эпицентром Великого голода – новая вирусная болезнь уничтожила урожай картофеля и оставила бесчисленное множество людей в нищете. Каждый пустующий дом был напоминанием о съехавшей или погибшей семье. Многие, не имея возможности платить за аренду, были выселены местным землевладельцем и теперь жили в убогих глинобитных хижинах на болоте, а их дети бегали босиком по склизкой грязи. Другие уезжали, чтобы попытать счастья в трущобах Дублина, или присоединялись к массовому переселению в Америку. За несколько лет миллион человек эмигрировал, а еще миллион скончался от голода и болезней. Четверть населения Ирландии погибла или была изгнана с ее берегов в результате величайшей катастрофы, которую когда-либо знал остров.

Мало где шрамы этого бедствия проявились так явно, как в Атенри, второй из пятнадцати остановок на линии. В одном из туристических путеводителей город, считающийся старейшим в графстве Голуэй, даже был назван «вершиной человеческой беды». На месте развалин величественных аристократических домов и старинных монастырей выросли жалкие лачуги – проявление ужасной нищеты современной Ирландии, уживающееся с излишествами ее прошлого.

Баллинасло, Атлон, Моат – большие или маленькие, в ранние часы эти места были практически неотличимы друг от друга: добротное здание станции и небольшой пятачок платформы, освещенный масляными фонарями. По мере того как почтовый поезд продолжал свое величественное движение на восток, багажный вагон становился все тяжелее, а груда сейфов с деньгами в вагоне охранника – все больше. В Муллингаре, через 3 часа пути, его ждала целая стопка переносных сейфов, и ему пришлось несколько раз переходить с платформы в вагон, чтобы уложить их.

Покидая город, железная дорога шла вдоль русла Королевского канала, 90-мильного водного пути, с огромными затратами построенного между Дублином и Лимериком за полвека до этого. При основании компании Midland Great Western в 1845 году ее руководители приобрели канал, намереваясь засыпать его и проложить по его трупу железную дорогу, однако приговор смягчили: железная дорога была проложена рядом с каналом в надежде на то, что водный путь принесет желанный дополнительный доход. На деле это оказалось проявлением глупого оптимизма. Пассажирский трафик по каналу сократился в 5 раз практически за ночь, а баржи, перевозившие коров и торф, стали еще большей редкостью. На протяжении пятидесяти с лишним миль между Маллингаром и Дублином канал и железная дорога шли параллельно: новичок бок о бок с отслужившим свое кузеном.

Киллукан, Энфилд, Килкок, Мейноут – каждые 20 минут очередной город или деревня прерывали движение поезда через унылые участки, как описал их один из приезжих писателей, Алленского болота – четверть миллиона акров грязно-серого торфа. Словно желая позаботиться о том, чтобы уставшим пассажирам не грозил сон, поезд загрохотал. Линия Голуэй – Дублин на протяжении большей части своего пути проходила по идеальной прямой, однако на подходе к столице делала несколько экстравагантных поворотов. Охранника трясло, а содержимое касс железнодорожной компании – на тот момент уже несколько сотен фунтов – звенело, словно мешок с бубнами. В деревне Лукан он принял последний, двадцать восьмой сейф с выручкой – Дублин был уже совсем рядом. Состав выехал из длинной выемки [2] Клонсилла и замедлил ход, проезжая мимо парка Феникс и зоологического сада в миле к югу. Недавно зоопарк обзавелся парой львов, и в ясную ночь иногда слышался отдаленный рев одного из доходных гвоздей программы.

Было почти полшестого утра, когда почтовый поезд наконец-то въехал под внушительную стеклянную крышу Бродстонского вокзала.

Рабочий день охранника близился к концу. Оставалось только проконтролировать, как носильщики разгружают мешки с почтой, сдать сейфы с деньгами начальнику станции мистеру Хэнбери, а затем начать свой утомительный путь домой.

За пределами освещенной газом станции большая часть Дублина еще спала. Несколько сонных подмастерьев снимали ставни с фасадов своих магазинов. То тут, то там проходил полицейский, высматривая мелких преступников, которыми столица кишела после голодных лет. Было чуть больше восьми утра, когда Джордж Литтл, кассир железнодорожной компании Midland Great Western Railway Company, вышел из дома № 58 по Ватерлоо-роуд и направился на работу на Бродстонский вокзал. Джордж жил в элегантном домике на широкой улице в южной части Дублина. Двухэтажный, с подвалом, он был ненамного больше некоторых рабочих хибар в менее благополучных районах города, однако высокие потолки и затейливое окно над входной дверью свидетельствовали о том, что это жилье предназначено для людей более высокого класса. Каждый дом был отделен от дороги большим палисадником, а сзади – еще большим. Несмотря на удаленность от центра города, это было привлекательное место для жизни. Среди соседей мистера Литтла числились судьи и банкиры, хирурги и государственные служащие – одни из самых успешных профессионалов города.

Несмотря на такое благополучное окружение, Джордж Литтл был далеко не богат. Он делил дом со своей сестрой Кейт, их престарелой матерью и тетей, у которой было слабое здоровье. Отец Джорджа, преуспевающий адвокат, внезапно умер, когда Джорджу было 15 лет. Его мать Фрэнсис овдовела в возрасте 32 лет, имея на руках четверых детей и ни единого источника дохода. Она самоотверженно решила, что их скромные сбережения должны пойти на образование старшего сына. Джордж несколько лет проучился в Тринити-колледже, однако был вынужден уйти оттуда, когда их средства закончились, так и не получив диплома. Лишившись надежды выучиться на какую-либо профессию, он стал клерком и в одиночку содержал семью на свою скудную зарплату до тех пор, пока его младший брат Джеймс не стал достаточно взрослым, чтобы сделать свой вклад.

По крайней мере, так было задумано. Кейт вышла замуж за врача и переехала за сорок миль в деревню, но уже через несколько недель вернулась в Дублин вдовой – ее муж скоропостижно скончался от лихорадки. Младшая сестра Фанни встретила англичанина и поселилась с ним в Чешире. А брат Джорджа Джеймс, инженер, объявил о своей эмиграции в Канаду. Это решение было вполне объяснимо, поскольку в Ирландии, все еще переживавшей последствия Великого голода, перспективы трудоустройства были невелики. Только вот для остальных членов семьи, рассчитывавших на его помощь в облегчении тяжелого финансового положения, это был серьезный удар. Джорджу Литтлу на тот момент было 42 года, он не был женат и являлся единственным кормильцем семьи из четырех человек: его самого и трех неимущих вдов.

Подобная ответственность тяготила его, и он нашел утешение в религии. Воспитанный протестантом Ирландской церкви, в 30 лет он вступил в евангелическую секту «Исключительные братья» – нонконформистскую группу, недавно основанную в городе. Суровый подход Братства к личной морали наложил свой отпечаток: он был набожен, сдержан и обладал сильным чувством личного долга. Один из коллег назвал его человеком мрачного склада ума, но это было явным преувеличением; он не был пессимистом, хоть и относился к жизни с напряженной серьезностью, не оставлявшей места для легкомыслия. У Джорджа было мало близких друзей, но его любили. Он был тихим, вежливым и приветливым человеком, который избегал конфликтов.

В 1850-х годах дом Литтлов на Ватерлоо-роуд находился на самой окраине города, где современная застройка южного Дублина заканчивалась и уступала место лесам и полям. Кабинет Джорджа был расположен на севере, в трех милях от дома, и на работу он добирался за 45 минут пешком через центр города. Его путь пролегал через Гранд-канал и георгианское великолепие Сант-Стивенс-Грин – шестьюдесятью годами ранее здесь проводились публичные казни, а теперь это был самый большой и красивый сквер в Европе. Оттуда он повернул на север и прошел мимо Дублинского замка, который тогда и на протяжении последних семи веков был резиденцией и символом британской власти в Ирландии. По дороге он думал о предстоящем дне. Он часто задерживался на работе, однако накануне были сданы недельные отчеты, и он не видел причин, по которым не мог быть дома к ужину.

В сумке лежал бумажный пакет с несколькими кусочками хлеба с маслом на обед; сестра предложила сделать ему бутерброд с курицей, но он сказал ей, что ничего существенного ему не нужно.

«Я вернусь пораньше», – сказал он, выходя из дома.

Перейдя по мосту через реку Лиффи, Джордж скорчил гримасу и прижал к лицу носовой платок. Вонь неочищенных сточных вод была просто невыносимой. Под мостом, стоя по колено в реке, группа рабочих выгребала на баржу мерзкую смесь грязи и человеческих испражнений. Несчастным жителям Темпл-Бара приходилось мириться с этим ужасным запахом 8 часов в сутки, однако после многомесячных дебатов члены муниципального совета так и не смогли прийти к решению этой проблемы.

Джордж поспешил прочь от этого дурмана и очутился посреди рыночного гама Кейпл-стрит с ее великолепным многообразием зонтичных мастеров, ломбардов, галантерейщиков и торговцев семенами. Эти предприятия и расположенные поблизости продуктовые рынки привлекали самых проворных дублинских «строкеров» – профессиональных карманников, чьему таланту к «исчезновению» часов или кошельков позавидовал бы любой фокусник.

По мере удаления Джорджа Литтла от центра города ему начинали попадаться улицы уже другого рода. Магазины уступали место большим зданиям учреждений, в которых сидели адвокаты, врачи и заключенные. Это была густонаселенная часть мегаполиса, однако мало кто из жителей называл ее своим домом; более того, почти никто не жил здесь по своей воле. Люди могли попасть сюда, потому что были больны и нуждались в лечении в одной из трех больниц на Брунсвик-стрит, или потому, что были нищими и попадали в работный дом на Конститушен-хилл, или же потому, что их признали сумасшедшими и поместили в Ричмондский приют для умалишенных. Многие из тех, мимо кого Джордж проходил каждое утро, были здесь путешественниками, направлявшимися в Голуэй, Белфаст или Лондон и, возможно, остановившимися в одной из гостиниц, появившихся для обслуживания проезжих.

Этот район, Бродстон, был воротами Дублина в западную Ирландию. Королевский канал заканчивался здесь широкой гаванью, куда баржи уже почти полвека привозили товары, скот и людей. По каналу все еще ходило несколько судов, однако для большинства людей название «Бродстон» теперь стойко ассоциировалось с железной дорогой. В конце концов, не имело смысла тратить 4 шиллинга на неудобное 8-часовое путешествие на лодке со смешным названием до Маллингара, когда поезд преодолевал эти 52 мили в 4 раза быстрее, а проезд стоил всего на 6 пенсов больше.

Директора железнодорожной компании Midland Great Western хотели, чтобы их новая штаб-квартира выглядела впечатляюще, и архитектор, безусловно, справился с поставленной задачей. Бродстонский вокзал был построен на самом высоком месте в окрестностях, так что при подъеме на холм Конституции мощный гранитный фасад вокзала вырисовывался на горизонте, полностью доминируя над окружающей средой. Это было двухэтажное здание, своими пропорциями и дымовыми трубами напоминавшее величественный городской дом эпохи Регентства. Однако первым, на что обращали внимание посетители, был колоссальный дверной проем по центру здания, над которым возвышалось каменное лицо с безучастным выражением – вход, достойный какого-нибудь древнего памятника. После наступления темноты можно было представить, как тяжелые двойные двери медленно распахиваются, чтобы впустить освещенную факелами процессию священников. Для путешественников, опасающихся железнодорожного транспорта, высоких скоростей и несчастных случаев со смертельным исходом, о которых так часто писали газеты, монументальный вид Бродстонского вокзала служил некоторым успокоением.

День выдался на редкость холодным, однако Джордж, переходя по понтонному мосту через канал на привокзальную площадь, уже не замечал этого. Последние пассажиры утреннего поезда как раз покидали вокзал. Внутри располагался билетный зал – гулкий каменный атриум, который своими дорическими колоннами и массивными притолоками напоминал нечто среднее между греческим храмом и египетской усыпальницей. Кованая железная галерея опоясывала помещение на уровне второго этажа, а сверху, сквозь стеклянный купол, установленный в крыше, проникал дневной свет. Джордж пересек зал и прошел через второй дверной проем, ведущий к платформам, но вместо того, чтобы повернуть направо к поездам, поднялся по вычурной железной лестнице на второй этаж. В этой части здания располагалась так называемая Дирекция, в которой размещались кабинеты и работал административный персонал железнодорожной компании Midland Great Western.

Джордж Литтл получил должность сотрудника отдела переводов в 1853 году, через 3 года после открытия станции. В компании существовала жесткая иерархия, и обычный работник медленно и с большим трудом продвигался по служебной лестнице. Начальство, однако, вскоре обратило внимание на хладнокровное трудолюбие Джорджа и оценило его придирчивый, даже педантичный подход к работе. За полгода до этого, в мае 1856 года, он стал бухгалтером-кассиром, обойдя 60 других кандидатов. Эта должность не отличалась каким-то высоким статусом, однако была сопряжена с серьезной ответственностью. Еженедельно через его кабинет проходили тысячи фунтов стерлингов наличными, что составляло большую часть доходов компании. Назначение Джорджа было знаком того, что начальство ему безоговорочно доверяло.

На верхней площадке лестницы Джордж повернул направо, дошел до конца коридора и открыл последнюю дверь справа. Кабинет кассира занимал угол здания. Несмотря на свой небольшой размер, он хорошо проветривался и освещался благодаря окнам по обе стороны. В нескольких метрах от двери находилась массивная деревянная стойка с перилами, как в крупных банках, разделявшая помещение на две части. В середине стойки на уровне плеч находился небольшой проем, через который можно было передать деньги или документы, а под этим проемом – дверца по типу калитки, через которую можно было попасть в личное святилище кассира. Ее установили недавно; когда Джордж вступил в эту должность шестью месяцами ранее, уровень безопасности был настолько слабым, что любой посторонний человек мог запросто войти и набрать себе денег, которые кучами лежали на столе. Потребовались определенные усилия, чтобы убедить директоров компании в неприемлемости такой ситуации, и в конце концов они сдались – пригласили плотника из мастерских, расположенных внизу, чтобы он соорудил защитный экран, который теперь предотвращал нежелательные вторжения.

Джордж прошел в конец помещения и сел за свой письменный стол, стоящий напротив двери. Он был пуст, так как по неизменной привычке, покидая вечером кабинет, он освобождал его от каждого атома мусора. За столом находился сейф, вмонтированный в стену, и окно, выходившее на покатое пространство из стекла и железа – массивную скатную крышу, нависавшую над вокзальными платформами. Из-за близости к поездам в комнате редко царила тишина, даже когда ни на одной из платформ не было локомотива. Под стеклянным козырьком витали и отдавались эхом голоса, а также звучала нескончаемая какофония колоколов, что звонили за 10 минут до отправления поезда и в момент отправления. Звон другого колокола означал, что до прибытия поезда оставалось 10 минут, а повторный – что он подошел к платформе. Этот нескончаемый шум поначалу раздражал Джорджа, однако вскоре он научился не обращать на него внимания.

Справа стоял деревянный комод с бухгалтерскими книгами и канцелярскими принадлежностями, а из большого створчатого окна открывался лучший вид в здании – картина, достойная Брейгеля. На переднем плане грузового двора [3] толпились люди и скот, чьи фигуры меркли на фоне мрачного здания работного дома Северного Дублина. За ним виднелось открытое зеленое пространство Феникс-парка, более дикие участки равнин Килдэра и стройная линия волнистых холмов. Напротив этого окна в небольшом камине горел огонь, а рядом стояли высокий табурет и пюпитр, которые обычно занимал его помощник Уильям Чемберлен. Другой мебели, кроме грубой циновки на полу, не было, а голые стены придавали кабинету атмосферу монастырской строгости.

Уильям явился в 10 утра, через час после своего начальника. Это был 18-летний парень, пришедший в компанию в июле прошлого года. Несмотря на то что обязанности клерка сводились в основном к выполнению рутинных административных задач, таких как копирование цифр в официальные бухгалтерские книги, ему часто доверяли довольно крупные суммы наличности. Поначалу Джордж присматривался к своему новому подчиненному в поисках любых признаков того, что он может поддаться искушению, однако вскоре пришел к выводу, что тот надежен и честен.

В обязанности Джорджа Литтла как кассира входили подсчет и учет каждого пенни, полученного в кассах на линии Дублин – Голуэй, а также денег за проезд на судах Королевского канала.

Каждую неделю он должен был представлять отчетность на проверку директорам компании, а по четвергам – готовить еженедельные ведомости на выдачу зарплаты сотне с лишним сотрудников, работавших на Бродстонском вокзале. Дважды в неделю он посещал банк, чтобы сдать выручку, проверить баланс на счетах компании и передать бухгалтерам полученную информацию. Объем работы существенно менялся, поскольку количество поступающей в офис наличности полностью зависело от объема перевозок по железной дороге. Не все пассажиры были людьми: большую часть доходов в течение года компания получала от перевозки скота, и до Джорджа часто доносилось мычание коров, выгружаемых на платформу под окном его кабинета.

Надежды кассира на спокойный четверг были разрушены приходом Уильяма Макколи, одного из носильщиков станции. Каждый день Макколи через определенные промежутки времени приносил в кабинет тяжелые сейфы с деньгами и забирал их после того, как они были опустошены. В тот день, поставив плетеную корзину с первой партией сейфов, он, словно извиняясь, пробормотал, что их оказалось больше чем обычно, и объяснил, что все дело в ярмарке в Маллингаре – в последние 2 дня пассажиров было необычайно много. Ежегодная животноводческая ярмарка в Муллингаре, расположенном в пятидесяти милях к западу от Дублина, была крупнейшей в Ирландии и привлекала фермеров, занимающихся разведением овец и крупного рогатого скота, со всей страны. В последние годы она также стала важным местом для продажи лошадей, и ведущие торговцы из Англии теперь преодолевали сотни миль, чтобы попасть на нее, платя за лучших скакунов до 200 фунтов стерлингов.

Когда Джордж Литтл помог Макколи сложить сейфы с деньгами у стены, он со вздохом признал, что, скорее всего, задержится на работе до непривычно позднего времени. Джордж не был обязан работать позже 5 часов вечера, но ему не нравилось оставлять работу незавершенной. Его предшественник на посту кассира, человек по фамилии Ньюджент, не был столь щепетилен, и его бухгалтерия зачастую велась беспорядочно, а потому мистер Литтл был твердо намерен никогда не доводить свою отчетность до подобного состояния, хотя из-за этого ему и приходилось частенько задерживаться.

Джордж положил на стол первый из полученных за день сейфов и открыл его ключом со своей цепочки. Это был ящик размером с докторскую сумку, сделанный из листового железа. Внутри находилось много банкнот и монет, а также служебная записка, в которой было указано, сколько денег в сейфе, какие билеты куплены и на какой станции. Теперь его задача состояла в том, чтобы проверить, совпадают ли фактические суммы наличных с данными в документах, записать поступления в бухгалтерскую книгу, а затем передать документы в бухгалтерию, расположенную внизу, чтобы у них были дубликаты отчетов о выручке за день.

Это в теории. Но на практике все было гораздо сложнее. Компании действительно принадлежала большая часть денег из каждого сейфа, но не все. Пассажиры, садившиеся в поезд на станциях линии Midland Great Western, часто выезжали за пределы Дублина: они могли купить сквозной билет до Белфаста, Уиклоу или даже до Лондона. В этом случае часть стоимости проезда передавалась другой железной дороге или фирме, обслуживающей регулярные паромы через Ирландское море. Эту часть выручки, так называемые избыточные деньги, необходимо было складывать в отдельную стопку и учитывать отдельно, а затем упаковывать и маркировать с указанием названия компании, которая должна была их получить, – это требовало немалых усилий. Пакеты с излишками денег отправлялись в лондонский банк, однако порой они неделями копились в кабинете, в результате чего образовывалась внушительная сумма.

Через час напряженной работы стол Джорджа Литтла был завален кипами денег, чеков и бумаг. Случайному наблюдателю эта картина могла показаться хаотичной, но, если бы его спросили, кассир мог бы точно объяснить, что находится в каждой стопке, откуда взялась каждая бумажка и куда должна была в итоге попасть. Он методично обрабатывал каждый сейф с деньгами. Отсортировав деньги и квитанции, он делал записи в своей бухгалтерской книге, после чего раскладывал купюры по пачкам, а монеты заворачивал в бумажные гильзы, сортируя их по номиналу. Пустой переносной сейф помещался на полку из красного дерева под большим окном справа от него. Время от времени он просил Уильяма отнести какой-нибудь документ вниз, в бухгалтерию, однако подобные заминки в работе были редкостью, и в течение нескольких часов они продолжали работать в тишине.

Где-то в середине дня тишину внезапно нарушил незваный гость – неряшливо одетый мужчина неопределенного возраста с кожаным ранцем. Мистер Литтл подошел к стойке, чтобы разобраться. Мужчина достал из ранца коробку с очками и принялся увлеченно, хотя и бессвязно, расхваливать свой товар – ему удалось вести этот монолог почти без перерыва в течение четверти часа. Джордж попросил торговца уйти, но это не помогло остановить его словоблудие. В отчаянии он согласился примерить несколько пар очков. Театрально щурясь в них, он заявил, что они не так хороши, как его собственные, и твердо сказал, что не будет ничего покупать. В итоге разочарованный торговец был вынужден удалиться. Джордж и Уильям, обрадовавшись его уходу, посмеялись над прилипчивым посетителем, и Уильям предположил, что он мог быть евреем.

– Да, я думаю, ты прав, Уильям, – сказал мистер Литтл.

Прошел еще час, прежде чем Макколи вернулся в кабинет, чтобы забрать последнюю партию пустых сейфов, которые нужно было вернуть на свои станции к пятичасовому поезду. Уильям оставил их для него, аккуратно сложив на стойке. Увидев, что кассир сгорбился над своей работой, Макколи решил не мешать ему и тихо закрыл дверь перед уходом. Через 20 минут вошел еще один посетитель. Прошло какое-то время, прежде чем Джордж Литтл, оторвавшись от бухгалтерских книг, заметил его у стойки и поспешил узнать, что ему нужно. Оказалось, что это был Уильям Таф, местный строитель, который иногда заглядывал к Джорджу в надежде обналичить чек. Джордж охотно согласился: у него на столе лежали купюры и монеты на сотни фунтов стерлингов, так что никаких проблем с этим не было. Он выдал ему наличными 104 фунта, 5 шиллингов и 3 пенса, подписал чек и выписал квитанцию.

Когда Мистер Таф ушел, Уильям Чемберлен, взглянув на часы, увидел, что было уже пять вечера. Он отложил работу, надел пальто и достал шляпу с полки под окном. Пожелав начальнику доброго вечера, он протиснулся через проем и вышел. Клерки и менеджеры по всему зданию делали то же самое, однако у кассира оставалось много работы. Пройдя за помощником к двери кабинета, он закрыл ее. Это был последний раз, когда Джорджа Литтла видели в живых.

Джордж часто уходил последним, но ему не нравилось оставаться одному в окружении огромного количества денег.

За 10 дней до этого он был поражен внезапным вторжением грубого вида незнакомца в грязной куртке с веревкой в руках, но оказалось, что этот человек просто искал главного инженера, мистера Кэбри, и свернул не туда в лабиринте коридоров. Однако данный инцидент сильно потряс кассира. Он решил, что впредь будет запираться на ключ, когда будет работать один, но с тревогой обнаружил, что его дверь не закрывается изнутри. Так как в кассу можно было попасть из билетного зала, это делало ее легкой мишенью для потенциального грабителя. По настоянию Джорджа дверь была переделана таким образом, чтобы он мог закрыться в кабинете и находиться в относительной безопасности.

Наступала ночь, работы все еще было много. По расчетам Джорджа, на все про все должно было уйти 3–4 часа. Он вернулся к своему столу и сел среди кучи монет и пачек банкнот – целое состояние для большинства дублинцев, более 1500 фунтов стерлингов наличными. Из других помещений здания доносились голоса и другие звуки: очевидно, он был не единственным сотрудником, работавшим допоздна. Поезда будут ходить еще некоторое время, и под огромной стеклянной крышей за его спиной все еще разносились эхом крики носильщиков и паровозные гудки. Джордж поправил калильную сетку газовой лампы [4] на столе перед собой и взял в руки ручку. Он сказал своей сестре Кейт, что не задержится, однако она знала, что его работа часто бывает непредсказуемой. Она бы не стала беспокоиться.

За железнодорожными офисами присматривала экономка Энн Ганнинг, жившая с мужем и детьми в подвальной квартире. Каждый вечер она обходила здание, чтобы отключить газовое освещение и проверить, достаточно ли хорошо горничная Кэтрин Кэмпбелл вымыла полы и очистила камины. В четверть седьмого она начинала обход с первого этажа. На лестничной площадке Энн встретила клерка из юридического отдела, мистера Торнтона, который неожиданно – и нехотя – вернулся на работу. Он ужинал дома с женой, когда его вызвали в офис, чтобы скопировать какой-то важный документ, который нужно было доставить в парламент следующим утром.

Миссис Ганнинг поднялась по черной лестнице на второй этаж. Здание было погружено во мрак, однако, свернув в длинный коридор, она заметила пятно света на стене напротив кабинета кассира. Подойдя ближе, она поняла, что причина тому – задержавшийся сотрудник. Миссис Ганнинг была в дружеских отношениях с мистером Литтлом и привыкла видеть его на работе спустя долгое время после ухода всех остальных. Она повернула ручку его двери, но та оказалась заперта. Обычно на этот шум кассир кричал: «Еще не ушел!», однако в этот раз никакой реакции изнутри не последовало. Полагая, что мистер Литтл не желает, чтобы его беспокоили, она оставила его, зажгла свечу и продолжила вечерний обход.

Далекий звон, за которым вскоре последовала громоподобная музыка паровых поршней, дал ей знать, что поезд на Голуэй, отправляющийся в 19:30 – последний за день, – уже в пути. Кассы были закрыты, носильщики и другие работники спешили домой к своим семьям. Платформы постепенно погружались во мрак: освещавшие их лампы гасли одна за другой. Горели лишь три, освещавшие небольшую часть платформы прибытия рядом с Дирекцией. Экономка прошла мимо открытой двери кабинета, где Кэтрин, также жившая в этом здании, разводила огонь. Вспомнив, что ящик для угля в ее собственной спальне пуст, миссис Ганнинг отправилась его пополнить. Закончив работу, она вернулась в подвал, чтобы провести вечер с детьми.

В 9 утра в дверь к Ганнингам постучали. Это был другой клерк из юридического отдела, мистер Лински, который извиняющимся голосом попросил лампу, так как ему нужно кое-что принести из кабинета адвоката на верхнем этаже. Подобные вторжения были обычным делом для человека, живущего на оживленной железнодорожной станции, и миссис Ганнинг не возражала. Как оказалось, самая серьезная неприятность того дня была еще впереди.

По закону железнодорожная компания была обязана предоставлять один поезд в день для тех, кто не мог позволить себе обычную поездку, и цена за билет на него составляла всего пенни за милю.

Таким образом, от Голуэя до Дублина можно было проехать всего за 10 шиллингов и 6 пенсов, однако уровень комфорта полностью соответствовал стоимости. Парламентский поезд, как его называли, состоял исключительно из вагонов третьего класса с жесткими деревянными сиденьями и часто был до ужаса переполнен. Поезд прибывал в Бродстон в полдесятого вечера, и вспыльчивые пассажиры, много часов просидевшие в непроветриваемых и неотапливаемых купе, с шумом высыпали на платформу. После этого начиналась унизительная беготня в поисках одного из немногих свободных экипажей, стоявших у вокзала, в то время как из поезда выгружали чемоданы и сундуки, которые затем – за неимением носильщиков – перетаскивались по темной платформе.

В тот четверг вечерний парламентский поезд опоздал на полчаса. Задержка была особенно нежелательна для начальника станции Патрика Хэнбери, который с полшестого утра лично контролировал каждое прибытие и отправление: будь то люди, товары или скот. Если бы ему повезло, он смог бы поспать 6 часов до утреннего почтового поезда, однако он не мог даже думать об этом, пока последний пассажир не покинет станцию. Наконец вокзал затих, и измученный начальник станции смог выполнить свое последнее задание. Взяв в руки большую связку ключей, он прошел по обеим платформам и запер залы ожидания, отдельные туалеты для пассажиров первого, второго и третьего классов, а также комнату носильщиков. Направляясь к манящему теплу Дирекции, мистер Хэнбери прошел мимо ночного сторожа Джона Кинга. Несколько газовых фонарей еще горели в служебных помещениях наверху, но скоро и они должны были потухнуть, оставив хранителя Бродстонского вокзала в одиночестве.

Генри Бозир, управляющий компании Midland Great Western Railway, сидел в своем просторном кабинете на первом этаже Дирекции. Был полдень пятницы, и он уже начал подумывать об обеде, когда в дверях появился Беннетт, его помощник, чтобы сообщить, что что-то не так. Каждую пятницу утром мистер Бозир подписывал несколько чеков, которые затем отправлялись в кассу и добавлялись к стопке денег, которые следовало отнести в банк во второй половине дня. В этот раз Беннетт отнес чеки наверх, но, к своему удивлению, обнаружил, что кабинет заперт и мистера Литтла нигде нет. Управляющий согласился с тем, что это странно, и послал одного из младших сотрудников, юношу по фамилии Мейджи, разузнать о кассире у него дома на юге Дублина, в трех милях от станции.

Вскоре ситуация стала еще более загадочной. Через полчаса в дверь постучал помощник управляющего и сообщил, что его желает видеть какая-то дама. Принятая им женщина, миссис Мортон, была лет тридцати, элегантно одета и говорила очень грамотно, что указывало на ее привилегированное происхождение. Она выглядела встревоженной и нервно вертелась, объясняя, что является сестрой Джорджа Литтла, кассира. Бозир хорошо знал его: Джордж пришел в компанию в качестве его личного помощника три года назад, и управляющий быстро оценил его спокойную целеустремленность и бесхитростную, непритязательную манеру поведения. Кейт Мортон сообщила, что накануне вечером ее брат не вернулся домой. Она очень переживала и боялась, что он серьезно заболел или на него напали по пути домой.

Ответ мистера Бозира оказался совсем не таким, как она ожидала. Он заволновался и заговорил о том, чтобы вызвать полицию, словно предполагал, будто Джордж мог скрыться с недельной выручкой. Кейт была оскорблена подобными подозрениями в адрес ее брата и попросила мистера Бозира не предпринимать подобных действий. Вскоре она ушла, сказав, что намерена проверить, не остался ли Джордж на ночь у родственника, живущего неподалеку. Кейт попросила его ничего не делать до ее возвращения, однако управляющий решил, что лучше сразу навести справки. Служащие железной дороги нередко опаздывали на работу после ночной попойки или азартных игр, но он достаточно хорошо знал Джорджа Литтла, чтобы быть уверенным, что подобное не в его стиле. И уж совсем немыслимо, чтобы такой добросовестный человек намеренно уходил на ночь из дома, не поставив в известность семью.

Поднявшись по парадной лестнице на второй этаж, мистер Бозир обнаружил Уильяма Чемберлена, бездельничающего в коридоре у кабинета кассира. На вопрос, почему он не работает, клерк ответил, что кабинет заперт; он попросил экономку впустить его, но она сказала, что единственный ключ находится у мистера Литтла. Бозир дернул за ручку, чтобы убедиться, что дверь заперта, и, наклонившись, заглянул в замочную скважину. Смотреть между тем было не на что: металлическая крышка с другой стороны двери полностью закрывала обзор.

Ужасные мысли пронеслись в голове мистера Бозира. Возможно, Джордж перенес инсульт или сердечный приступ и сидел, скорчившись, за своим столом в нескольких метрах от него, мертвый или умирающий. Но если он был еще жив, им требовалось сделать все возможное, чтобы помочь ему – нельзя было терять ни минуты. Только мистер Бозир решил, что придется ломать дверь, как из кабинета напротив появился посыльный Томас Мур. Управляющий велел ему сбегать вниз, в каретную мастерскую, и попросить мистера Брофи, мастера, чтобы тот срочно прислал на второй этаж плотника, который помог бы им проникнуть в кабинет. Мальчик внимательно выслушал его, а затем сказал мистеру Бозиру, что знает, как попасть в кабинет мистера Литтла. На черной лестнице было окно, через которое можно выбраться на крышу вокзала, а уже оттуда можно без труда попасть в кабинет через одно из боковых окон. Управляющий согласился с этим планом, но при условии, что он сначала вызовет плотника.

Через несколько минут Бозир и Уильям услышали шум с другой стороны запертой двери. Томасу удалось выбраться на крышу, однако никак не получалось открыть окно снаружи. Он кричал, что ему не хватает сил поднять тяжелую створку. Вскоре на помощь пришел мускулистый Джеймс Брофи с инструментами. Строитель и столяр по профессии, Брофи без труда забрался на крышу и уже через мгновение оказался у окна кабинета мистера Литтла. Жалюзи были опущены, и единственная новость, которую он мог передать небольшой толпе, с тревогой ожидавшей в коридоре, заключалась в том, что газовая лампа все еще горела.

В это время вернулся с обеда руководитель инженерного отдела Патрик Моан. Он был удивлен, что в коридоре у кабинета кассира стоит так много людей. Не успел он спросить, в чем дело, как мистер Бозир дал ему указание:

– Моан, беги к врачу. Тут что-то не так.

Моан поспешил выполнить поручение, а управляющий компании крикнул Брофи, чтобы тот как можно быстрее и любыми способами проник в помещение. Брофи попробовал открыть окно, но у него не вышло. Присмотревшись внимательнее, он заметил, что ему мешает гвоздь, наспех вбитый в нижнюю створку. Одного сильного рывка оказалось достаточно, чтобы выбить его, и вскоре с другой стороны двери послышался протестующий визг деформированной оконной рамы. Брофи легко забрался внутрь, а затем издал непроизвольный крик ужаса.

– Он здесь, лежит мертвый! – закричал он. – А ключа в двери нет.

– Быстро! – сказал мистер Бозир. – Ломайте дверь!

С нарастающим чувством паники те, кто находился в коридоре, а их было уже пять или шесть человек, пытались выбить дверь. Брофи в это время атаковал замок стамеской. Когда тот наконец поддался, Бозир во главе группы вошел в кабинет кассира. Брофи посмотрел на него и, не говоря ни слова, повернул голову в сторону окна, через которое вошел. Бозир проследил за его взглядом: газовая лампа, еще горевшая среди бела дня, стол с аккуратной стопкой бумаг и монет, а за ним на полу – неподвижная человеческая фигура.

Джордж Литтл лежал на спине, упираясь правой щекой в доски пола, со стеклянным взглядом. Его шея была изуродована зияющей раной, а вокруг была кровь, много крови, больше, чем Генри Бозир когда-либо видел.

2

Пятница, 14 ноября

Тем, кто сделал это ужасное открытие, показалось, что Джордж Литтл покончил с собой. Дверь в его кабинет была заперта, по всей видимости, изнутри; окна заколочены, жалюзи опущены. Ничто не указывало на присутствие постороннего, не было никаких признаков взлома или борьбы. На столе кассира был безупречный порядок, словно он только что расставил все необходимое для работы. Единственным признаком того, что что-то не так, было небольшое пятно крови на бюваре. Судя по положению тела Джорджа, он сидел в кресле, когда перерезал себе горло. На столе лежал канцелярский нож, а на полу рядом с его рукой – полотенце, заляпанное кровью, как будто в последние секунды жизни он предпринимал отчаянную попытку исправить свою ошибку.

Созерцая эту ужасную картину, Генри Бозир вдруг осознал, что позади него столпились прочие сотрудники вокзала. Оглянувшись, он заметил, что в комнату вошел помощник Джорджа Литтла, Уильям. Инстинктивно мистер Бозир отодвинулся в сторону, чтобы загородить юноше обзор, взял его за локоть и мягко направил в коридор, стараясь оградить Уильяма от этой страшной сцены. Затем он вернулся в толпу, чтобы взять ситуацию в свои руки.

По крайней мере, за врачом он уже послал. Очевидно, что кассир был мертв уже несколько часов, но нужно было получить свидетельство о смерти и экспертное заключение о его травмах. Следующим приоритетом была охрана денег, которые лежали кучами по всему кабинету. Мистер Бозир попросил Арчибальда Мура, работавшего в кабинете напротив, собрать и пересчитать деньги, а затем убрать их в сейф за столом Джорджа Литтла. Сейф был открыт, ключ находился внутри. Мур справился с заданием, но его поведение выдавало его истинное душевное состояние. Его руки тряслись, когда он перебирал кипы банкнот и чеков, и он старательно избегал смотреть в угол, где лежало изуродованное тело его друга и коллеги.

Мистер Бозир помогал Джеймсу Брофи с поисками пропавшего ключа от двери. На столе его не оказалось, а в ящиках нашлись только маленький перочинный нож и ножницы. Брофи также безуспешно проверил большой деревянный комод. Исчезновение ключа казалось необъяснимым, пока одному из них не пришло в голову, что он мог быть в кармане у мистера Литтла. На этом поиски были прекращены, поскольку мистер Бозир распорядился, чтобы никто не прикасался к телу до тех пор, пока его не осмотрит врач.

Найти врача между тем оказалось непросто. Патрик Моан послал мальчишку за доктором Келли, чья клиника находилась в нескольких минутах ходьбы от Фибсборо-роуд, но тот быстро вернулся, сказав, что доктора нет на месте. Один из носильщиков порекомендовал доктора Холмса на Дорсет-стрит, но и тот оказался недоступен. Тогда Моан попробовал обратиться к доктору ОРейли на Доминик-стрит. Там никто не открыл, а в аптеке на Кейпл-стрит парнишка за прилавком сказал, что доктор пошел обходить пациентов. Так как других вариантов поблизости не было, Моан решил бежать назад на станцию за дальнейшими распоряжениями. Не успел он отойти далеко, как столкнулся с Майклом Лински из адвокатской конторы.

– Моан, вы слышали? – сказал Лински. – Бедняга Литтл мертв, у него перерезано горло.

– Боже мой!

Полагая, что время для оказания медицинской помощи прошло, Моан прекратил бежать и прошел остаток пути до станции обычным шагом. Его возвращение не вызвало особого энтузиазма. Главный инженер Джозеф Кэбри спросил его, когда прибудет врач, и обругал Моана, узнав, что тот не нашел специалиста. Тогда клерк снова вышел на улицу, на этот раз в сопровождении Беннета из секретариата. Они запрыгнули в экипаж и отправились на поиски врача в северной части Дублина, посетив еще четыре места, прежде чем им удалось застать кого-то дома – это был врач общей практики по фамилии Баркер, который сразу же согласился поехать с ними.

Когда они добрались до Бродстонского вокзала, было чуть больше двух часов дня, и на станции царила суматоха. Весть о смерти на территории станции быстро разнеслась по всем отделам компании, и десятки железнодорожников, движимые скорее болезненным любопытством, чем сочувствием к покойному коллеге, воспользовались обеденным перерывом, чтобы поглазеть на происходящее. Моан и доктор Баркер пробились через толпу на лестницу и стали искать мистера Бозира. В конце концов они обнаружили управляющего компании в конце коридора на другой стороне лестничной площадки, куда он, очевидно, удалился в поисках уединения. Он был занят беседой с двумя мужчинами лет сорока, одетыми, как и он, в сюртуки. Судя по всему, это были какие-то профессиональные работники, возможно, юристы или банкиры, и хотя доктору Баркеру не было слышно их беседы, шок и страдание на их лицах говорили сами за себя. Мистер Бозир попрощался с каждым из них, сочувственно пожав руку, и подошел поприветствовать доктора.

Он сообщил, что это были два друга Джорджа Литтла. Узнав от Кейт о его исчезновении, они сразу же приехали на станцию, остановившись лишь для того, чтобы заехать за знакомым врачом на случай, если кассир приболел. Мистер Бозир едва успел перехватить их на пороге залитой кровью конторы, чтобы помешать им увидеть зрелище, которое они вряд ли смогли бы забыть. Он рассказал им о предполагаемом самоубийстве кассира, сообщив ровно столько неприятных подробностей, сколько посчитал нужным для того, чтобы быть с ними полностью честным. Доктор все еще находился в кабинете, осматривая тело, а двое других уже направлялись в дом Литтлов на Ватерлоо-роуд, вызвавшись сообщить новость матери и сестре Джорджа.

Мистер Бозир провел доктора Баркера в кабинет кассира. Многие из наблюдавших вдруг вспомнили о своих неотложных делах в других местах, поняв по хмурому выражению лица управляющего компании, что их присутствие нежелательно. Мур собрал все наличные деньги, запер их в сейф и теперь собирал в пачку чеки и квитанции. Доктор Баркер проскочил через калитку и бесстрастно осмотрел помещение. На первый взгляд, в комнате царил порядок: стол был освобожден от бумаг и убран. Только вот в открытое окно задувал холодный ветер, а на коврике под столом расплылось огромное и уродливое пятно. По краям кровь высохла до грязно-коричневого цвета, однако местами была ярче и еще слегка влажной, словно лужа недавно пролитого вина. В центре этого засохшего озера лежал на спине мертвый мужчина, правая рука которого была подложена под спину, а левая – вытянута вперед, словно он к чему-то тянулся.

Еще один человек склонился над телом, внимательно осматривая его. Доктор Баркер узнал в нем доктора Венсли Дженнингса, одного из молодых врачей, практиковавших в этом районе. Доктор Дженнингс осторожно приподнял одно из плеч мертвеца, чтобы лучше рассмотреть лицо.

– Горло перерезано, – сказал он, подавившись словами.

С лица доктора Дженнингса исчезла вся краска. Он выглядел глубоко потрясенным. Немного придя в себя, он объяснил своему коллеге, что является родственником Джорджа Литтла и приехал на станцию, думая, что кассир заболел. Он никак не ожидал обнаружить своего родственника мертвым, тем более при таких ужасных обстоятельствах. Пробормотав извинения, доктор Дженнингс удалился, оставив доктора Баркера для проведения собственного обследования.

Врач понимал, что его присутствие было формальностью. Он мог подписать свидетельство о смерти только в том случае, если кассир умер от естественных причин, а в этой смерти, очевидно, не было ничего естественного. Он сразу увидел, что рана на шее Джорджа Литтла была достаточно большой, чтобы убить любого в считанные минуты. Тем не менее приличия нужно было соблюсти, поэтому он, как полагается, достал стетоскоп и в мрачной тишине в течение минуты слушал грудь покойника, прежде чем констатировать, что жизнь в нем действительно угасла. С неохотной помощью Арчибальда Мура он вернул тело в исходное положение. Закончив осмотр, врач вернулся в коридор, где его ждал мистер Бозир, и озвучил свое заключение:

– Боюсь, я не скажу вам чего-то нового. У него перерезано горло, и я подозреваю, что это сделал он сам. Разумеется, необходимо провести коронерский суд. Вам лучше связаться с полицией на Фредерик-стрит и послать кого-нибудь за коронером.

Мистер Бозир вызвал Моана, который ждал неподалеку, и велел ему отвезти доктора Баркера домой в экипаже, а затем отправиться в полицейский участок и сообщить о случившемся.

Суд! Это была плохая новость, но мистер Бозир ожидал ее. Коронерский суд подразумевал публичные слушания на территории железной дороги, журналистов и много нежелательной огласки. Тем не менее была пятница, вторая половина дня. Если ему удастся убедить коронера собрать присяжных прямо сейчас, то они смогут рассмотреть дело до выходных. Вердикт, несомненно, будет простым: кассир покончил с собой в результате временного помешательства. Самоубийство все еще носило оттенок чего-то противозаконного, и на практике присяжные обычно оправдывали погибшего, тем самым избавляя семью от страданий из-за сомнений в его психическом состоянии [5]. Если повезет, рассуждал мистер Бозир, они смогут покончить с этим делом до того, как о нем узнают газеты.

Но ему не повезло. Через несколько часов дублинская газета Evening Freeman опубликовала короткую, но сенсационную заметку:

«СУИЦИД ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОГО КАССИРА

Мы с сожалением вынуждены констатировать, что мистер Литтл, кассир железной дороги Midland Great Western (Ирландия), покончил жизнь самоубийством сегодня в своем кабинете на Бродстонском вокзале, перерезав себе горло бритвой. В час, когда наличные деньги забирали, чтобы сдать их в банк, уполномоченный сотрудник обнаружил, что дверь кабинета кассира заперта; когда дверь была взломана, несчастный джентльмен был найден мертвым. Его горло было буквально перерезано от края до края. Причина этого страшного самоубийства, разумеется, пока не известна, хотя в связи с участившимися в последнее время случаями хищения денег на железной дороге на этот счет возникают различные предположения».

У газеты наверняка был информатор непосредственно на станции, поскольку эта заметка была напечатана еще до того, как коронер или полиция посетили участок. Причем, как намекает Evening Freeman, не только непосредственные обстоятельства смерти Джорджа наводили на мысль о самоубийстве.

Что подразумевалось под фразой «в связи с участившимися в последнее время случаями хищения денег на железной дороге»? Предыдущее десятилетие ознаменовалось эпидемией корпоративного мошенничества, а 1856 год стал золотым веком аферистов. В феврале этого года на Хэмпстедской пустоши в Лондоне был найден мертвым известный ирландский финансист Джон Сэдлир. Он принял цианид, и вскоре выяснилось, что его долги превысили в общей сложности миллион фунтов стерлингов. Для финансирования ряда необдуманных спекуляций он присвоил себе средства многочисленных компаний, с которыми был связан. Будучи председателем правления Королевской шведской железнодорожной компании, он подделал тысячи сертификатов акций; кроме того, у него образовался колоссальный овердрафт в Акционерном банке Типперэри – семейном предприятии, основанном его дедом. Неизбежный крах банка вызвал национальный скандал в Ирландии, поскольку многие его жертвы были представителями сельского рабочего класса, пережившими Великий голод и теперь потерявшими все во второй раз.

Между тем не только начальство занималось махинациями с бухгалтерией. Всего за две недели до смерти Джорджа Литтла клерк лондонской компании Crystal Palace Company был осужден за подлог и приговорен к ссылке в Австралию.

За два с небольшим года Уильям Робсон выманил у своих работодателей более 30 тысяч фунтов стерлингов, использовав эти деньги для финансирования экстравагантного образа жизни, включавшего скачки, изысканную одежду и вино, а также проживание двух любовниц в двух весьма роскошных апартаментах. До того как Робсон начал свою преступную деятельность, он работал в компании Great Northern Railway Company, где по странному стечению обстоятельств трудился и другой мошенник – еще более бессовестный, чем он сам.

Леопольд Редпат работал в бухгалтерии Great Northern Railway Company, отвечая за учет акционеров компании и количество принадлежащих им акций. Вскоре после назначения он начал подделывать документы, создавать несуществующие акции и продавать их с выгодой для себя. Благодаря этому позже он приобрел солидный дом рядом с Риджентс-парком и загородное поместье в Суррее с собственным озером для рыбалки и более чем десятком слуг. В отличие от беспутного Робсона, Редпат выглядел столпом общества, щедрым меценатом и попечителем нескольких благотворительных организаций. Некоторые резонно удивлялись, как чиновник среднего звена железнодорожной компании может позволить себе жить в подобном стиле, однако учтивый Редпат дал понять, что он заработал состояние на спекуляциях в Сити. На самом же деле он присвоил себе более 250 тысяч фунтов стерлингов, что сегодня эквивалентно примерно 27 миллионам фунтов стерлингов.

Что особенно важно, новость о гигантской афере Леопольда Редпата появилась в тот же день, когда было обнаружено тело Джорджа Литтла. Узнав о предполагаемом самоубийстве кассира, читатели пятничной газеты Evening Freeman увидели на следующей странице репортаж под заголовком «Серьезные махинации в Great Northern Railway Company». Три самых громких случая мошенничества в корпоративной истории произошли один за другим, и все они были совершены лицами, тесно связанными с железными дорогами. Теперь же Джордж Литтл, сотрудник железнодорожной компании, которому регулярно доверяли тысячи фунтов стерлингов наличными, был найден мертвым. Запросто можно было предположить – что многие и сделали, – что его поймали за руку и он решил покончить с жизнью, чтобы не разгребать последствия.

Но были и причины сомневаться в версии о самоубийстве. Где, например, находился ключ от его кабинета? Если он заперся, как казалось вначале, то ключ должен был находиться где-то в помещении, однако при тщательном обыске найти его не удалось. Что касается раны на горле, то она, очевидно, была нанесена каким-то ужасающе острым лезвием, однако рядом с телом были найдены лишь тупые ножницы, маленький канцелярский нож и еще более маленький перочинный. Могло ли что-то из этого быть орудием его убийства? Эти вопросы предстояло рассмотреть присяжным, прежде чем вынести вердикт.

Был поздний вечер, когда Джон Эллиотт Хайндман, коронер города Дублина, в сопровождении своего помощника прибыл на Бродстонский вокзал.

Как и большинство коронеров того времени, он был выборным должностным лицом и не обладал особыми знаниями в области медицины или юриспруденции; для работы необходимо было лишь являться мужчиной, владеть собственностью и иметь доход более 50 фунтов стерлингов в год.

Мистер Хайндман был архетипической фигурой истеблишмента, бывшим верховным шерифом Дублина и главой местной масонской ложи. Кроме того, он был одним из последних и крупнейших рабовладельцев Ирландии, наследником семейного состояния, построенного на неоплачиваемом труде нескольких поколений чернокожих африканцев. Седовласый мужчина лет шестидесяти, мистер Хайндман был известен своими отточенными манерами и энергичной работоспособностью, хотя и не забывал заботиться и о своих собственных интересах.

Мистер Бозир встретился с коронером внизу, в большом зале. Они часто виделись, однако никогда прежде – при столь мрачных обстоятельствах. Мистер Бозир вкратце рассказал о событиях, произошедших в тот день, а затем повел мистера Хайндмана осматривать кабинет кассира. Сплетни, разносившиеся по городу, словно передаваемая по воздуху зараза, донесли весть о смерти до обоих берегов Лиффи, и любопытные посетители стали прибывать, надеясь увидеть труп. Впрочем, осуществить планы им было не суждено, так как вход в коридор преграждал крупный и недружелюбный полицейский. Заметив коронера, констебль отошел в сторону, прикоснувшись к шлему в знак приветствия, когда тот проходил мимо него.

Еще трое офицеров работали в комнате, тщательно осматривая тело, мебель, пол и окна. Большая часть этой кропотливой работы была совершенно бессмысленной, так как шансы узнать что-то новое или полезное теперь были невелики.

За 5 часов, прошедших с момента обнаружения тела, небольшая армия посетителей перевернула кабинет вверх дном.

Каждый движимый предмет был поднят, убран или унесен, каждый шкаф и ящик опустошен как минимум тремя парами рук. Циновка на полу была измазана грязью, сажей и опилками, которые натаскали из мастерских внизу – неразборчивая смесь старых и новых следов от обуви. Если на месте смерти Джорджа Литтла и были какие-то криминалистические зацепки, то они уже давно исчезли. При обыске одежды кассира было найдено несколько личных вещей, однако ни одна из них не оказалась примечательной. Констебли формально изучали старую и довольно кривую кочергу, которую один из них нашел возле камина. При виде вошедшего коронера они прервали свой разговор, и старший офицер провел его по комнате. Помощник коронера делал записи, а его начальник внимательно слушал рассказ полицейского. Говорить тут, равно как и осматривать, было особо нечего.

Мистер Хайндман простоял рядом с телом Джорджа Литтла дольше всех, резко вдохнув, когда увидел мерзкий разрез, рассекавший горло от края до края. По его просьбе констебли перевернули труп, и с громким «спасибо» он вернулся в коридор к ожидавшему его Генри Бозиру. Секретарь уже высказал свое пожелание о скорейшем проведении коронерского суда и решил повторить просьбу, однако коронер прервал его. «Об этом не может быть и речи», – сказал он. Для того чтобы собрать присяжных, нужно послать полицейских на поиски двенадцати местных жителей с хорошей репутацией и потребовать, чтобы они бросили все дела и прибыли на станцию. Вряд ли это было разумно в столь поздний час; в любом случае уже почти стемнело, а дневной свет необходим присяжным, чтобы как следует осмотреть тело [6].

Мистер Хайндман понимал, что скорость была крайне важна не в последнюю очередь потому, что останки Джорджа Литтла можно было перенести или подготовить к захоронению только после окончания коронерского суда. Следующим днем была суббота, и коронер должен был провести свои слушания в течение сорока восьми часов после получения извещения о скоропостижной смерти, однако в воскресенье проводить какие-либо судебные заседания запрещено. Поэтому решение было простым: коронерский суд должен был состояться на следующий день, в полдень. Мистер Хайндман уже составил мысленный список задач, который теперь с некоторой срочностью передавал своему помощнику. Ему нужно было узнать имена всех, кто заходил в кабинет кассира в последний день, когда его видели живым; всех, кто жил в этом здании или приходил туда на ночь; всех, кто присутствовал при взломе двери и обнаружении тела. Если они располагали какой-либо полезной информацией, то под страхом уголовного преследования должны быть вызваны для дачи показаний. Коронеру также потребовались два хирурга для проведения профессионального вскрытия трупа и определения причины смерти. Затем, разумеется, необходимо было найти присяжных и достаточно просторную комнату, чтобы вместить всех желающих. Помощник записал все эти требования и поспешил приступить к работе. Ночь предстояла долгая.

3

Суббота, 15 ноября

Обозначив, что коронерский суд состоится в субботу в полдень, коронер упустил из виду одно важное обстоятельство. На железнодорожном вокзале есть власть, которая выше даже Ее Величества Королевы, власть более святая, чем Священное Писание, и более капризная, чем погода. Эта высшая инстанция – железнодорожное расписание, документ, который одновременно является предсказанием и обещанием, предположением и откровенной ложью. Расписание управляет Бродстонским вокзалом с произволом тирана, диктуя действия своих подданных и сбивая их планы.

Именно оно отложило момент торжества правосудия, поскольку за несколько минут до полудня первый экспресс дня, отправившийся в 08:50 из Атлона, прибыл на платформу. Двери вагонов распахнулись еще до того, как он с визгом остановился, и пассажиры сгрудились на платформе, нетерпеливо ожидая возможности заняться своими субботними делами в столице. В билетном зале они столкнулись с разношерстной толпой полицейских, офисных служащих, рабочих и, чуть поодаль, группой людей в траурных одеяниях. Последними были участники коронерского суда, ожидавшие допуска в помещение на первом этаже, где должно было состояться слушание. Шум и неразбериха продолжались еще несколько минут после открытия дверей, и, чтобы заседание прошло достойно, мистер Хайндман подождал, пока стихнет последнее эхо.

Импровизированный суд, на котором он председательствовал, организовали в конференц-зале – самом большом из всех, что были в распоряжении на Бродстонском вокзале. В отличие от остальных помещений, открытых для общественности, там были дорогие ковры и высокие потолки, а также деревянная отделка. В этом зале еженедельно проходили совещания директоров компании, а также выступали крупные инвесторы и представители власти.

Мистер Хайндман не привык к столь роскошному интерьеру. В Дублине еще не было специально построенного коронерского суда; при получении сообщения о скоропостижной смерти тело обычно отвозили в ближайший паб и укладывали в ожидании коронерского суда, который проводился в тот же день. Благодаря недавним изменениям в законодательстве владельцы пабов не имели на этот счет права голоса: они были обязаны закрыть свое заведение до окончания заседания или согласиться на крупный штраф в размере сорока шиллингов. Они не получали никакой компенсации за упущенную выгоду, хотя временное присутствие трупа в помещении могло нанести ущерб их бизнесу на несколько дней или недель вперед.

Такие слушания по очевидным причинам часто носят неформальный характер, и, учитывая степень интереса к этому делу, было удачей, что на станции имелось помещение, столь хорошо подходящее для этой цели. Коронер расположился перед окнами в дальнем конце комнаты за тяжелым дубовым столом, который обычно занимал центральную часть помещения. Вдоль одной из боковых стен были расставлены стулья, на которых могли разместиться двенадцать присяжных. В передней части зала, ближе к коронеру и лицом к нему, сидел Джон Эннис, председатель совета директоров Midland Great Western Railway, в сопровождении шести директоров компании и ряда других официальных лиц, включая мистера Бозира. Позади них находились несколько родственников Джорджа Литтла мужского пола – его мать и сестра остались дома. В зале было всего несколько десятков стульев, поэтому большинство зрителей стояли. На небольшом свободном пространстве рядом с дверью расположилась компания из полицейских констеблей и детективов: констебли в уставных шлемах и застегнутых на все пуговицы синих мундирах, детективы – в штатском.

После приведения присяжных к присяге мистер Хайндман произнес короткую мрачную речь, в которой объяснил цель дневного заседания и подчеркнул серьезность решения, которое предстоит принять. Первая и самая важная задача присяжных была наименее приятной. Принципиальным для самой природы коронерского суда было то, что он проводился super visum corporis – юридическая фраза, как пояснил коронер, означающая «после осмотра тела». Прежде чем выслушать какие-либо показания, они должны были сами увидеть мистера Литтла, а потому двенадцать человек сопроводили мистера Хайндмана наверх, чтобы выполнить эту обязанность.

Задвигались стулья, и полицейские, стоявшие у дверей, посторонились, чтобы пропустить присяжных. Импровизированная процессия с мистером Хайндманом и его секретарем, шедшим сзади, прошла через кассовый зал и поднялась по парадной лестнице в кабинет кассира. Их визит был кратким: хотя осмотр тела и требовался по закону, эта процедура быстро превращалась в пустой ритуал, пережиток средневековой практики. Присяжные мало что узнавали из осмотра окровавленного трупа, кроме того, что человек мертв, а определение причины смерти уже не входило в их компетенцию. Эта задача возлагалась на медицинских экспертов – хирурга и врача, которые уже стояли в коридоре и ждали, когда их оставят в покое, чтобы они могли приступить к вскрытию трупа. Одним из них был Венсли Дженнингс, оправившийся от пережитого накануне шока и, к общему удивлению, вызвавшийся помочь в проведении вскрытия тела своего двоюродного брата.

В конференц-зале раздавался нестройный гул, похожий на шум скучающих прихожан на похоронах, затянувшихся из-за позднего прихода священника. Все замолчали, когда двери распахнулись. Зашел коронер, и те, кому посчастливилось сидеть, встали, пока он и присяжные возвращались на свои места. Мистер Хайндман попросил вызвать первого свидетеля.

Генри Бозир прошел к небольшому столу, служившему свидетельской трибуной, и принес присягу. В викторианской Ирландии коронерский суд не имел ничего общего с сегодняшней официальной процедурой: хотя семье погибшего (и подозреваемому, если таковой имелся) разрешалось иметь юридическое представительство, в данном случае в зале не было ни барристеров, ни каких-либо других адвокатов. Свидетелей допрашивал коронер, однако присяжным и даже представителям общественности разрешалось в любой момент высказаться. В полномочия присяжных входил также вызов свидетеля на допрос, если они хотели получить разъяснения, или вернуться к какому-то вопросу, если появлялись новые доказательства.

Мистера Бозира попросили подтвердить, что он, прежде всего, знает Джорджа Литтла. Он рассказал, что кассир начал работать на станции тремя годами ранее и занимал эту должность с марта предыдущего года. Затем коронер перешел к, казалось бы, очевидной линии вопросов.

– Мистер Бозир, как часто мистер Литтл представлял свои счета для проверки?

– Его кассовый отчет представлялся директорам каждую среду. В прошлую среду он был предоставлен им в обычном порядке.

– А была ли у вас или ваших коллег привычка проводить какую-то проверку того, что цифры, которые он вам назвал, соответствуют полученным им деньгам?

– Да. Несколькими неделями ранее наличность в его кассе была проверена директорами, которые с этой целью заходили в его кабинет, и они не обнаружили несоответствий. На самом деле, наличность в кассе проверялась вплоть до вечера предыдущего воскресенья или утра понедельника.

– С тех пор прошло пять дней. Насколько вам известно, все ли в порядке со счетами за эту неделю?

– Большая сумма денег, найденная в его кабинете вчера вечером, была пересчитана и, насколько я могу сейчас судить, оказалась в значительной степени верной.

Коронер сделал паузу прежде чем задать вопрос, к которому он так долго готовился.

– Мистер Бозир, вы, наверное, знаете, что в последние месяцы ряд компаний стал жертвами жадности своих сотрудников. Указывает ли что-либо на то, что в данном случае имело место хищение?

– Я не знаю ни о каком хищении.

Этот ответ, как хорошо знал мистер Хайндман, был далеко не исчерпывающим. Когда компанию обманывают, начальство зачастую узнает об этом последним. Так, всего за два месяца до того, как стало известно о гигантских махинациях Леопольда Редпата, председатель и директора Great Northern Railway получили от ревизоров компании благодушную записку, в которой выражалось «полное одобрение» годовой отчетности «с нашим обычным заключением о ее правильности». Пропала четверть миллиона фунтов стерлингов, но они об этом даже не догадывались: Редпат был слишком хитер, чтобы его нечестность отразилась в балансовом отчете.

Способов сокрытия правонарушений в бухгалтерском учете было множество, но один из самых простых – документальное оформление погашения задолженности, которая еще не была оплачена. Коронер решил продолжить допрос.

– Для чиновника, занимающего должность мистера Литтла, было бы совершенно обычным иногда принимать вексель, письменную гарантию будущего платежа, вместо наличных денег, не так ли?

– Да, конечно.

– Включал ли он такие векселя в свои еженедельные счета или ждал, пока долг не будет погашен?

– Не включал, сэр. Он постоянно авансировал деньги по долговым распискам и не писал о них в отчете, пока стороны окончательно не рассчитаются.

Мистер Хайндман собирался продолжить копать в этом направлении, но следующий вопрос замер на его губах. В конце комнаты возникла суматоха: дверь с силой распахнулась, и из толпы полицейских, загораживающих коронеру обзор, вышел доктор Дженнингс. Доктор, заикаясь, извинился и, не дожидаясь ответа, перевернул слушание с ног на голову:

– Нет никаких сомнений, что он был убит, сэр. Его голова покрыта ранами.

В газетном отчете для описания этого момента использовали одно лишь слово – «сенсация», что позволило исчерпывающе описать вздохи, и крики удивления, и страдания, последовавшие за неожиданным вмешательством врача. Коронер подождал, пока шок утихнет, и только после этого ответил:

– Спасибо, доктор Дженнингс. Это оправдывает то, что вчера я отказался от проведения слушаний. Тогда я не был уверен в том, что речь идет о самоубийстве, и очень сожалел, что не смог удовлетворить просьбу о немедленном проведении коронерского суда.

Сэр Перси Ньюджент, бывший член парламента и один из директоров компании, встал и заискивающе заметил, что мистер Хайндман действовал очень благоразумно.

Поскольку новая информация могла изменить исход слушаний, коронер предложил присяжным осмотреть тело во второй раз. Они снова поднялись по лестнице в роковой кабинет, где их ждало страшное зрелище. Если в первый раз смотреть на труп было не так просто, то теперь, всего двадцать минут спустя, он предстал перед ними в еще более ужасающем виде. Труп подняли с пола, положили на стол и сняли с него одежду. Санитары смыли кровь с головы и побрили волосы, тем самым словно лишив тело остатков человеческой личности.

Теперь было отчетливо видно, что голова практически отрезана от тела. Бледное лицо, представшее перед присяжными, казалось скорее животным, нежели человеческим – причудливым анатомическим образцом, а не останками друга, любимого брата и сына.

Когда скальп был обнажен, стало ясно, что рана на горле – не единственное повреждение. И спереди, и сзади голова Джорджа Литтла была синюшной от кровоподтеков, а там, где должен был находиться гладкий свод черепа, виднелась глубокая вмятина. Он был жестоко избит, его череп раздробили многочисленные удары сокрушительной силы.

По другую сторону деревянной стойки молодой хирург по имени Джордж Портер открыл сумку с инструментами и стал ждать, когда уйдут присяжные. Как только последний из них покинул помещение, он закрыл дверь, взял нож и хирургический зонд и с мрачным намерением шагнул к телу.

В зале заседаний атмосфера изменилась. Напряжение витало в воздухе, возникло ощущение, что скоро последуют новые откровения. Управляющий компании не покинул свидетельскую трибуну, и, когда коронер вновь занял свое место, опрос продолжился. Отныне обстоятельства требовали иного подхода.

– Мистер Бозир, сколько денег было в кассе?

– После обнаружения тела там было более одной тысячи ста фунтов стерлингов.

– А когда вы в последний раз видели мистера Литтла?

– Мне кажется, я не видел его около восьми или десяти дней.

– А почему на столе мистера Литтла было так много денег?

– Во вторник и среду в Муллингаре проходила ярмарка, потому объем выручки и вырос: в один день она составила более восьмисот фунтов, а на следующий – более шестисот.

По просьбе коронера он объяснил все тонкости работы мистера Литтла: как к нему попадали деньги, что он с ними делал и куда они потом отправлялись.

– Мистер Бозир, вы говорите об очень больших суммах. Сколько людей на этой станции знают, что мистер Литтл регулярно оперирует такими суммами?

– Среди большинства служащих было известно, что он ежедневно получает выручку со всех станций на линии. Возможно, об этом знали и некоторые носильщики.

– А как бы вы описали характер мистера Литтла?

– Покойный был тихим, приветливым, непритязательным и самым безгрешным созданием на свете.

– Ссорился ли он с кем-нибудь здесь, на станции?

– Насколько мне известно, у него не было никаких разногласий ни со служащими или носильщиками на станции, ни с кем-либо другим.

– Были ли у него враги: те, кто мог желать ему зла?

– Мне неизвестно, чтобы кто-то питал к нему неприязнь.

Затем мистер Бозир рассказал о событиях предыдущего дня, начиная с внезапного визита сестры Джорджа и заканчивая прибытием коронера. Присяжные попросили рассказать подробнее о мерах безопасности. Управляющий компании поведал о неожиданном посетителе, чье появление поздно вечером, когда Джордж пересчитывал золото, так напугало кассира, и о том, как он обезопасил себя от подобного. Также он рассказал о скрупулезности мистера Литтла и его привычке оставаться на работе после того, как все клерки уйдут домой.

В голову коронеру пришла последняя мысль:

– Мистер Бозир, успел ли покойный закончить свою работу к моменту, когда на него напали?

– Мне кажется, что он закончил пересчитывать деньги. Мелких денег не было, а на столе перед ним лежал листок с чеками за предыдущий день.

Мистер Хайндман поблагодарил управляющего компании и попросил его занять свое место. Во время последней части его показаний в комнату практически незаметно проскользнули две фигуры. Медики закончили вскрытие трупа и теперь были готовы представить свое заключение.

Первым выступил хирург Джордж Портер, который изложил свои показания в спокойной фактологической манере руководителя, зачитывающего квартальный отчет. Его тон не соответствовал тому перечню ужасов, о которых ему пришлось рассказать. Мистер Литтл стал жертвой продолжительной атаки ошеломляющей силы. Врачи обнаружили раны над обеими бровями, еще пять – на лбу, три – на левой щеке, глубокую рану над левым ухом и еще одну – сбоку от него. На затылке было семь ран, на макушке – одна. Кончик правого уха был почти отрезан.

Наиболее очевидным повреждением была двенадцатисантиметровая рана в передней части горла, начинавшаяся под левым ухом и заканчивавшаяся примерно в двух сантиметрах позади адамова яблока. Обе яремные вены с левой стороны были полностью перерезаны, как и пищевод, а также все мышцы перед позвоночником, до самой кости. Когда хирург снял скальп, он обнаружил под ним обширное кровоизлияние. Череп был проломлен в нескольких местах, причем одна трещина проходила от правой брови до левого виска. Вся левая сторона черепа была раздроблена на мелкие кусочки, что привело к катастрофическому повреждению нижележащих отделов мозга.

Даже коронер был потрясен масштабами повреждений у погибшего и жестокостью, с которой они были нанесены. Собравшись с мыслями, он спросил хирурга, каким оружием мог воспользоваться нападавший.

– Я считаю, что перелом над левым ухом стал следствием удара каким-то тяжелым предметом, когда покойный находился в скорченном положении. Нападавший стоял перед ним. Остальные рваные раны головы и резаные раны лица и горла были нанесены, когда покойный лежал без сознания на полу. Для разрезания горла и лица использовался какой-то очень острый инструмент.

– Возможно ли, что покойный сам нанес себе эти повреждения?

– Нет, сэр. Я уверен, что речь идет не о самоубийстве. Покойный был ранен другим человеком.

– А если не брать в расчет перерезанное горло, раны на голове сами по себе могли привести к смерти?

– Перелом черепа, безусловно, был смертельным.

– И вы говорите, что череп в месте пролома разбит на бесчисленное множество мелких кусочков?

– Мы не смогли их сосчитать.

Теперь место хирурга занял доктор Дженнингс, который вкратце поддержал выводы своего коллеги. Мистер Литтл, по его словам, был «варварски убит».

Поскольку оба медика согласились с тем, что переломы черепа были нанесены тупым предметом, наверх был отправлен мальчик, чтобы принести погнутую кочергу, которую полицейские заметили в кабинете. Этот предмет внимательно осмотрели, но мистер Портер и доктор Дженнингс пришли к мнению, что он не мог быть орудием убийства, поскольку на нем не было никаких следов.

После оба врача удалились. Настала очередь опросить помощника мистера Литтла, Уильяма Чемберлена, который подробно рассказал о своих передвижениях в четверг – последний день, когда Джорджа Литтла видели живым. Как и мистер Бозир, он никогда не слышал, чтобы кто-нибудь на станции сказал хоть слово против кассира, который, судя по всему, не имел врагов.

Мистер Хайндман перешел к вопросу о возможности ограбления. Уильям признал, что большинство людей на станции знают, что в кабинете обычно хранятся крупные суммы денег. Он рассказал историю о грубом на вид незнакомце, чей неожиданный визит однажды вечером напугал мистера Литтла. Уильям столкнулся с ним на выходе из здания и спросил, куда он идет, а тот протянул ему скомканный листок бумаги с написанным на нем именем главного инженера, мистера Кэбри. Уильям как раз рассказывал ему, что мистер Кэбри ушел домой, когда другой сотрудник железной дороги прервал его и предложил подняться, чтобы оставить сообщение. Хотя в тот момент он не придал этому значения, Уильям заметил, что у него в руках была массивная веревка – оружие, которое иногда используют грабители.

Коронер спросил, знал ли Уильям этого человека и видел ли его после того случая, произошедшего несколько недель назад.

– Я бы узнал его снова: и по внешности, и по голосу, но я никогда не видел его раньше.

Один из присяжных спросил Уильяма о замке на двери кабинета, который он делил с кассиром. Молодой человек рассказал, как мистер Литтл обнаружил, что дверь не закрывается изнутри, и как плотник переделал ее – дело было на прошлой неделе.

– А что случилось с ключом от этого замка, когда мистер Литтл ночью ушел домой? Забрал ли он его с собой?

– Нет, сэр, он никогда не брал ключ домой. В день замены замка он сказал мне, чтобы я оставил ключ в кабинете, когда мы будем уходить. В течение дня ключ оставался в замке с внешней стороны двери.

Это было очень важно: единственное реальное назначение замка на двери мистера Литтла заключалось в том, чтобы предотвратить проникновение злоумышленников в кабинет, если он окажется там один. Джордж не считал нужным запирать кабинет, когда уходил домой, поскольку все деньги, оставленные в комнате на ночь, хранились в прочном железном сейфе.

Несмотря на ранее высказанные сомнения свидетелей-медиков, коронер попросил показать Уильяму кочергу из кабинета.

– Чемберлен, вы, несомненно, узнали эту кочергу. Она довольно сильно погнута. Она была такой, когда вы выходили из кабинета в четверг вечером?

– Я думаю, что она уже была погнута какое-то время, хотя, возможно, сейчас больше, чем раньше. Трудно сказать точно.

Внезапно вспомнив об одном потенциально важном событии в тот роковой день, Уильям рассказал о визите продавца очков и его упорном отказе покинуть кабинет. Мистер Хайндман проявил к этому замечанию повышенный интерес:

– Находились ли в кабинете деньги, когда этот человек, этот торгаш, вошел в комнату?

– Да, сэр, на столе лежала крупная сумма денег.

– И как бы вы его описали?

– Я никогда не видел этого человека раньше. Судя по тому, как он говорил, это был иностранец. Еще у него был один из этих кожаных ранцев…

– Ранцев?

– Да, сэр. Думаю, он еврей. Мистер Литтл сказал, что он тоже так думает.

Прозвучало замечание из зала, которое мистер Хайндман стерпел, поскольку оно, по всей видимости, положило конец этой серии вопросов. Один из сотрудников станции, поддержанный несколькими коллегами, сказал, что хорошо знает еврейского торговца: он часто бывает в здании и, по общему мнению, безобиден.

Поскольку с потенциального подозреваемого были сняты все подозрения, Уильяма отпустили. Оставался еще незнакомец с веревкой, который утверждал, что ищет мистера Кэбри. Очевидно, что следовало обратиться к главному инженеру, однако его найти не удалось. Мальчик, посланный за ним в контору, вернулся с известием, что тот лежит в постели: накануне утром он вывихнул лодыжку, пытаясь выломать дверь в кабинете мистера Литтла.

По сути, в дополнительных показаниях не было необходимости, поскольку задача коронерского суда заключалась лишь в том, чтобы установить, было ли совершено преступление. Становилось ясно, каким будет вердикт присяжных, и коронер мог больше не вызывать свидетелей, однако мистеру Хайндману очень хотелось поговорить с постоянными обитателями Дирекции, чтобы выяснить какие-нибудь важные детали о вероятном убийце.

Первой выступила Энн Ганнинг, экономка, проживавшая на территории станции. Коронер спросил ее насчет ключа от двери кабинета мистера Литтла.

– Иногда он задерживался до десяти часов и всегда оставлял ключ в двери, когда уходил. Служащая убирает офисы и оставляет ключи в дверях офисов на всю ночь.

Миссис Ганнинг рассказала о том, как пыталась заглянуть в кабинет в четверг в половину восьмого вечера: дверь была заперта, а через замочную скважину из кабинета виднелся свет газового фонаря. Она также вспомнила, что на следующее утро ее служанка Кэтрин попросила ключи, поскольку дверь все еще была заперта; это было необычно, однако миссис Ганнинг предположила, что кассир взял ключ с собой домой – возможно, оставил на столе важные бумаги.

Один из присяжных задал вопрос о том, насколько легко постороннему человеку проникнуть в кабинет кассира в вечернее время после ухода всех работников.

– Дверь, ведущая на платформу, не запирается до половины одиннадцатого, через нее по черной лестнице можно попасть куда угодно в здании. Перед тем как запереть дверь на ночь, производится обход, чтобы убедиться, что на территории нет посторонних.

– Допустим, через эту дверь вошел незнакомец. Легко ли ему будет найти кабинет мистера Литтла?

– Нет, нужно хорошо знать внутреннюю планировку, чтобы найти кабинет.

Прежде чем миссис Ганнинг разрешили уйти, ее тоже попросили осмотреть кочергу. Она твердо заявила, что изогнута она была уже «некоторое время», и это заявление положило конец доказательной, если не практической пользе этого экспоната.

Следующей выступила Кэтрин Кэмпбелл. Она также жила в этом здании, работая прислугой у Ганнингов и помогая им по хозяйству. Она рассказала, что обычно обходила офисы примерно в пять вечера, чтобы разгрести камины и почистить решетки. В тот четверг она пришла в офис мистера Литтла около половины шестого и обнаружила, что дверь заперта. Она дернула за ручку, но ответа не получила.

Один из присяжных прервал ее, чтобы спросить, находился ли ключ в двери.

– Ключа не было снаружи, и я не могу сказать, был ли он с внутренней стороны двери.

Затем она спустилась в офис администраторов и вычистила все камины на первом этаже.

– А вы встречали в здании какого-нибудь незнакомца?

– Нет. Но когда я находилась в офисе канала, расположенном под кабинетом мистера Литтла, я услышала шаги, как будто кто-то шел через комнату наверху.

– В котором часу это произошло?

– Когда прозвенел первый звонок на отправление почтового поезда, то есть в десять минут седьмого.

– А как вы думаете, вы слышали именно шаги мистера Литтла?

– Да, сэр. Я уверена, что это были шаги мистера Литтла, так как его ботинки очень сильно скрипят. Я всегда их узнаю.

Коронер поинтересовался, возвращалась ли Кэтрин в кабинет кассира вечером того дня.

– Да, сэр. Когда я закрывала дверь зала заседаний, около одиннадцати часов я подошла к его двери, повернула ручку и подергала ее, но кабинет был заперт. Я заподозрила, что миссис Ганнинг забрала ключ, и решила оставить камин до утра.

Сэр Перси Ньюджент, не входивший в состав присяжных, прервал ее вопросом, решив, видимо, что статус директора компании позволяет незначительное отступление от обычного протокола.

– Мисс Кэмпбелл, вас не удивило, что мистер Литтл не ответил, когда вы стучали в дверь?

– Ну, сэр, обычно, если он был внутри, то говорил: «Еще не ушел». В понедельник вечером я обнаружила, что дверь заперта, а он внутри, было около шести часов. Я услышала, как шуршат его бумаги, и он ответил мне.

Один из присяжных спросил Кэтрин, мог ли кто-то покинуть здание вокзала после половины двенадцатого, когда внешняя дверь была уже заперта.

– В этой двери нет замка, только два засова, и любой, кто находится внутри, может выйти в любое время. Я заперла двери в коридоры наверху в одиннадцать часов, и если после этого в кабинете мистера Литтла кто-то находился, то он мог выйти только через черную лестницу. Но утром все двери были закрыты.

Как теперь выяснили коронер и присяжные, внутренняя планировка Дирекции может привести в замешательство непосвященного человека. На протяжении большей части дня основной путь в кабинеты компании и назад пролегал через кассовый зал и главный вход в передней части здания. После пяти вечера же, когда кассовый зал закрывался, покидающим кабинеты людям приходилось пользоваться другим выходом, расположенным внизу парадной лестницы. Эта дверь, выходившая прямо на платформу вокзала, и была той «внешней дверью», о которой говорила Кэтрин в своих показаниях. Еще больше усложняло ситуацию то, что с верхних этажей здания можно было попасть в кабинеты двумя способами. Самый простой – спуститься по парадной лестнице, но этот путь не всегда был доступен, поскольку ранним вечером ряд внутренних дверей, отделяющих офисные коридоры от лестничной клетки, запирался. Тогда оставалось воспользоваться черной лестницей, ведущей с первого этажа прямо в подвал, чтобы затем вновь подняться.

Учитывая все эти сложности, вопрос о том, как убийца добрался до кабинета мистера Литтла и после этого покинул здание, представлял особую важность. Следующим выступал Патрик Хэнбери, начальник станции.

– Я живу в этом здании, и внешняя дверь, ведущая на платформу, открывается каждое утро либо мистером Ганнингом, либо мной. Я вышел вчера в половине шестого утра и обнаружил, что дверь открыта.

Бернард Ганнинг, муж Энн, был заместителем кладовщика станции и отвечал за заказ и выдачу материалов для мастерских. Он и его жена жили в подвале рядом с квартирой мистера Хэнбери. Коронер попросил его подняться и подойти.

– Мистер Ганнинг, мы только что слышали, как начальник станции сказал, что по утрам внешняя дверь, ведущая на платформу, остается запертой, пока либо вы, либо он не откроете ее. Открывали ли вы ее вчера утром?

– Нет, сэр. Открывать ее – моя обязанность, но вчера утром я этого не делал. Она была открыта до того, как я пришел. Мистер Хэнбери обнаружил это раньше меня.

Поскольку оба мужчины отрицали, что отпирали дверь, один из присяжных предположил, что, возможно, она оставалась открытой всю ночь.

Кэтрин Кэмпбелл вернули в свидетельскую ложу и спросили, не забыла ли она запереть ее, но она категорически заявила, что заперла ее в четверг вечером после одиннадцати.

Затем Джеймс Брофи подробно рассказал о том, как проник в кабинет кассира и нашел тело, заставив семью Джорджа в последний раз выслушать описание изуродованного трупа их родственника.

Последним свидетелем выступил Уильям Хьюз, один из полицейских констеблей, проводивших обыск в кабинете. Он мало что мог предложить, подтвердив, что им не удалось найти ни ключа от двери, ни чего-либо, что могло бы послужить орудием убийства. Он рассказал присяжным, что, вывернув карманы убитого, нашел его очки, мелочь, ключик от часов и сами карманные часы, которые остановились в двадцать минут седьмого. Было ли это подсказкой, указанием на время убийства? От сильного удара тела кассира об пол часы могли остановиться. Однако, как ни странно, никто из участников последующего расследования не счел эту деталь заслуживающей внимания.

Мистер Хайндман решил, что присяжным пора вынести вердикт. Он подвел итог:

– Господа присяжные заседатели, после того как вы уделили этому расследованию внимание, мне осталось сказать совсем немного. Господа медики, давшие свои показания под присягой, придерживаются мнения, что несчастный покойный умер в результате насильственных действий, а точнее, был жестоко и зверски убит: его череп был проломлен каким-то тупым и тяжелым предметом, а горло – перерезано. Согласно показаниям Кэтрин Кэмпбелл, он был жив после семи часов вечера в четверг, а между этим часом и половиной одиннадцатого вечера он, должно быть, был убит, поскольку вскоре после этого двери заперли, что не позволяло проникнуть в ту часть здания, где находился кабинет мистера Литтла. На сегодняшний день то, какую цель преследовал убийца, совершая это преступление, остается загадкой. Если дело было в грабеже, то кажется странным, что он не забрал часть денег или все деньги, ведь на столе мистера Литтла были найдены нетронутыми полторы тысячи фунтов стерлингов. С другой стороны, возможно, что-то помешало убийце осуществить задуманное. Может, он намеревался вернуться среди ночи и, обнаружив, что двери заперты, был вынужден уйти через дверь внизу, которая была закрыта на засов. Однако это только предположение.

Коронер предложил присяжным удалиться в отдельную комнату для обсуждения доказательств, однако после короткого совещания со своими коллегами старшина заявил, что в этом нет необходимости.

– Очень хорошо. Вы хотите сказать, что вы вынесли свой вердикт?

– Да, сэр. Мы считаем, что Джордж Сэмюэл Литтл был умышленно убит [7] неизвестным лицом или лицами в период между пятью часами вечера в четверг и одиннадцатью часами утра в пятницу.

Часть 2

Расследование

4

Суббота, 15 ноября

1-й день расследования

Если слухи о самоубийстве на Бродстонском вокзале встревожили отдельных жителей Дублина, то вердикт об умышленном убийстве наэлектризовал весь город. Одна из местных газет даже высказала мнение, что «ничто из того, что когда-либо происходило в Дублине, не вызывало столь сильного болезненного волнения». Мысль о том, что сотрудник одной из крупнейших железнодорожных компаний мог быть зверски убит в собственном кабинете, а преступник – бесследно скрыться, вызывала у населения, не привыкшего к подобной жестокости, леденящий душу страх. Убийца оставался на свободе, и никто не знал, остановится ли он на одной жертве.

Кроме того, обстоятельства смерти Джорджа Литтла были сенсационными и загадочными. Он был найден в запертой комнате, его тело было ужасно изуродовано, а деньги, лежавшие по всему офису, судя по всему, остались нетронутыми.

Так каков же был мотив столь жестокого убийства? И, самое главное, кто был убийцей? Место преступления, в которое непросто было проникнуть с улицы, позволяло предположить, что это дело рук работника железной дороги, хотя в ходе коронерского разбирательства и выяснилось, что в тот роковой день в офис мистера Литтла проникли по меньшей мере двое посторонних.

Вместе с тем ужас вызывали не только необычные обстоятельства убийства, но и сам факт его совершения. Убийства в Дублине были исключительными событиями, что бы ни писали лондонские газеты. Среди нездешних, особенно англичан, бытовало мнение, что Ирландия середины XIX века была опасным местом, а ее рабочий класс обладал какой-то врожденной склонностью к бездумному насилию. Даже те, кто вырос в этой стране, часто верили в это. В 1849 году англо-ирландский историк Джордж Льюис Смит писал:

«Масштабы преступности в Ирландии огромны, а ее характер наиболее отвратителен. Дикие убийства совершаются в этой стране так часто, что многочисленные слои населения империи в целом придерживаются самого худшего мнения о социальных качествах ирландского крестьянина».

Смит считал себя ирландцем, однако не случайно он давал такую нелицеприятную оценку, находясь в своем роскошном доме в центре Лондона, в двух шагах от Вестминстерского дворца. Многие его соседи, представители патрицианского правящего класса, считали ирландцев отсталым и морально примитивным народом, а насильственные конфликты – их привычным способом решать разногласия.

Преступность была настоящей проблемой для сельских районов Ирландии, хотя, возможно, породил ее именно Вестминстер. Эта эпидемия достигла пика в районах, наиболее пострадавших от Великого голода, и вызвала настолько сильное беспокойство в Лондоне, что парламент обязал полицию ежегодно представлять Return of Outrages – статистическую сводку всех серьезных преступлений, зарегистрированных в сельскохозяйственных общинах. В 1849 году полиция зарегистрировала 203 убийства; к 1855 году их число сократилось вдвое во многом благодаря росту благосостояния в годы после голода. Ирландия постепенно становилась все более безопасной страной. Кроме того, была в этой статистике и одна интересная деталь: даже в самые мрачные дни голода и восстаний Дублин оставался городом, в котором убийств практически не случалось. После смерти Джорджа Литтла газета Freemans Journal даже утверждала, что «в Дублине уже более тридцати лет не было ни одного приговора за убийство». Автор, видимо, упустил из виду случай Томаса Делахунта, шпиона британского правительства, который был повешен в 1842 году после признания в убийстве девятилетнего мальчика [8], но, несомненно, подобные преступления были редкостью в ирландской столице.

Напротив, Англия находилась в тисках того, что одна из газет назвала «манией убийств». Едва ли проходила неделя без новостей о новом преступлении: отравлениях, удушениях, утоплениях. В обычный ноябрьский день 1856 года в одной колонке ирландской газеты Daily Express были опубликованы истории об убийстве молодой женщины в Вустере, о мужчине из Уокингема, убившем своего пятилетнего сына, об убийстве-самоубийстве в Хакни и о поножовщине в Эрите. Криминальные репортеры Дублина не могли конкурировать с таким уровнем насилия, редко сталкиваясь с чем-то более серьезным, чем уличный грабеж или украденный кусок мяса.

Возможно, в крупных городах Англии убийства случались и чаще, однако тонны газетной бумаги, посвященные им, не обязательно свидетельствовали о волне преступности. С момента зарождения современной газеты в XVIII веке англичанам всегда нравилось читать об убийствах, и редакторы быстро поняли коммерческую выгоду от удовлетворения этой жажды. Сатирические рассказы о жутких злодеяниях и публичных казнях, которые нередко за ними следовали, вскоре стали неотъемлемой частью широкополосных газет. У многих читателей интерес к подобным историям объяснялся не просто жаждой крови [9]. Если большинство убийств были обычными преступлениями, совершенными буйными пьяницами, жестокими грабителями или ревнивыми любовниками, то некоторые из них были гораздо сложнее. Непостижимый мотив, намек на заговор, экзотический способ расправы с жертвой – вот составляющие, способные превратить обыденное преступление в экстраординарное.

Томас де Квинси, автор книги «Исповедь английского опиумщика», одним из первых осознал, что общество превращается в ценителя преступлений. В 1827 году он высмеял эту болезненную тенденцию. В эссе «Об убийстве, рассматриваемом как одно из изящных искусств» он писал об обеденном клубе для тех, кто «интересуется убийствами; для любителей и дилетантов в различных способах кровопролития; короче говоря, любителей убийств». Де Квинси и сам к ним относился: он был одержим происшествием на Рэтклифф-хайвэй в 1811 году, когда были жестоко убиты семь жителей лондонского Ист-Энда. В 1854 году он опубликовал подробную реконструкцию этого печально известного события – ранний пример того, что сейчас принято называть литературой в жанре тру-крайм.

Для любителей убийств 1850-е годы были золотой эрой – началом «нашего великого периода убийств», как описывает его Джордж Оруэлл в своем знаменитом эссе «Упадок английского убийства».

Важным предшественником дела на Бродстонском вокзале стал сенсационный судебный процесс, состоявшийся в Лондоне шестью месяцами ранее. В мае 1856 года Уильям Палмер предстал перед судом Олд-Бейли и был признан виновным в убийстве своего друга Джона Кука путем отравления. Палмер, имевший большие долги, подсыпал в напитки Кука стрихнин, намереваясь похитить наследство молодого человека. Это единственное преступление, за которое он был осужден, но, возможно, он отравил еще несколько человек, включая собственного брата, жену и детей.

Палмер стал объектом всеобщего внимания практически сразу после того, как его преступления были раскрыты. Он не соответствовал представлениям людей о хладнокровном убийце: он был врачом, известной личностью в своем родном городе Ругли в Стаффордшире. В своих публичных выступлениях он держался строго, с достоинством, спокойно и рассудительно отстаивая свою невиновность. Его самообладание в суде заставило многих утверждать, что он не может быть виновен. Одна из газет даже заявила: «Нельзя отрицать, что мистер Уильям Палмер – герой дня». Расстроенный Чарльз Диккенс написал в своем журнале Household Words статью, в которой призвал читателей разобраться в этом деле и назвал Палмера «величайшим злодеем, когда-либо сидевшим на скамье подсудимых в Олд-Бейли».

Просьба Диккенса осталась без внимания. Уильям Палмер был повешен в Стаффордской тюрьме 14 июня 1856 года, но дурная слава о преступнике, которого пресса окрестила отравителем Руджли, продолжала жить. Хотя многие ужасались его поступкам, смелость и изобретательность его деяний придавали им определенный шик [10]. Несмотря на опасения Диккенса, Палмер – человек, в котором видели и целителя, и убийцу, и героя, и злодея – создал новую легенду об убийстве и зачастую сложных личностях, которые его совершают.

В этом контексте нетрудно понять, почему новости о событиях на Бродстонском вокзале были встречены с не меньшим интересом, чем с ужасом. Если бы недобросовестному редактору викторианской газеты взбрело в голову придумать убийство в отчаянной попытке увеличить продажи, он вряд ли смог бы написать более интригующую историю, чем случай Джорджа Литтла. Преступление было жутким, подробности – ужасающими. Отчаянное положение семьи жертвы вызывало сочувствие. Имелась загадка о том, как и почему было совершено это зверское преступление. А в довершение всего – тот элегантный факт, что преступник бесследно исчез, заставив гадать о своей личности. Дело, порученное дублинской полиции, было необычным не только для ирландской столицы – оно было бы исключительным в любом месте.

Уже поздно вечером в субботу присяжные заседатели вынесли свой шокирующий вердикт. Мистер Хайндман, коронер, поблагодарил присяжных за потраченное время и удалился. На этом слушание закончилось. Двери были открыты, и, когда представители общественности покидали здание, в большом билетном зале Бродстонского вокзала эхом разносились оживленные разговоры. Многие остались в зале заседаний, где вокруг председателя совета директоров железнодорожной компании мистера Энниса вскоре образовалась толпа. Среди желающих пообщаться с ним были мелкие инвесторы, обеспокоенные тем, как это страшное событие отразится на их скромном пакете акций, и журналисты, надеющиеся получить информацию о том, что будет дальше. Мистер Эннис вежливо уходил от ответа, поскольку хотел поговорить с родственниками Джорджа Литтла до их отъезда. Наконец ему удалось вырваться из лап прессы, и он провел членов семьи погибшего в свой личный кабинет, расположенный по другую сторону билетного зала. Он хотел не только выразить свои соболезнования, но и обсудить вознаграждение, способное ускорить поимку убийцы Джорджа.

Когда толпа окончательно рассосалась, можно было увидеть, как мистер Бозир беседует с тремя молодыми людьми. Их присутствие на коронерском суде осталось практически незамеченным, поскольку все трое были одеты в уличную одежду, но они были полицейскими. Точнее, это были детективы, сотрудники элитного подразделения G городской полиции Дублина. Город был разделен на шесть районов, в каждом из которых имелся свой полицейский участок. Бродстонский вокзал попал в зону ответственности отдела С, сотрудники которого занимались различными мелкими преступлениями, которые обычно происходят на оживленной железнодорожной станции. Если же совершалось действительно серьезное преступление, то в любую точку города вызывались сотрудники отдела G в штатском, чтобы начать расследование. Детективное отделение было создано в 1842 году, вскоре после образования аналогичного подразделения в Лондоне. Оно было небольшим, состояло всего из семнадцати сотрудников, и, в отличие от лондонской полиции, где штатские чины были прикреплены к местному отделению и Скотланд-Ярду, сотрудники дублинского отдела G были единственными детективами в городе.

Они нечасто появлялись на месте преступления. В обоих городах к ним поначалу относились с подозрением, считая их тайными правительственными агентами, которые в обычной одежде могут безнаказанно шпионить за населением. Однако вскоре их популярность в Лондоне возросла: они доказали свою эффективность в раскрытии крупных преступлений, в том числе грабежей, убийств и подлогов. Защитником их интересов стал Чарльз Диккенс, в чьих статьях детективы полиции представали как находчивые государственные служащие, выполняющие смелую, ценную и, главное, эффективную работу.

В Ирландии ситуация была совершенно иной. Жители Дублина возмущались расходами на содержание столичной полиции, которая финансировалась за счет налога, взимаемого только с жителей столицы; поскольку они также оплачивали работу полиции на остальной территории Ирландии за счет общего налогообложения, это казалось более чем несправедливым. Кроме того, учитывая население Дублина, численность здешней полиции была чрезвычайно велика. Когда в мае 1856 года город посетил Фридрих Энгельс, он был потрясен демонстрацией государственной власти и в письме Карлу Марксу заметил, что никогда раньше не видел такого количества полицейских. Несмотря на то, что дублинская полиция вызывала нескрываемое уважение местных жителей своей дисциплиной и эффективностью, нельзя было не признать, что она является инструментом британского государства, навязанным городу политиками из Вестминстера. Большинство офицеров были ирландцами, однако приказы им поступали из Лондона. Это не имело большого значения, когда речь шла о констеблях – простых парнях-католиках из близлежащих деревень, таких как Лейкслип или Таллахт, однако с детективами дело обстояло иначе.

Штаб-квартира отдела G была расположена в Дублинском замке – резиденции британской администрации в Ирландии, – и дублинцы шутили, что G означает government (правительство). Как оказалось, они были недалеки от правды. Практически сразу после своего основания сыскная служба стала использоваться в качестве тайной политической разведки. В 1840‑х годах, особенно после начала голода, появились признаки нового витка ирландского национализма: в Дублине и других городах стали возникать новые радикальные группы и газеты. Лондонское правительство, опасаясь угрозы текущему режиму, использовало полицейских в штатском для сбора информации о деятельности националистов. Тот факт, что полицейское управление, созданное якобы для поимки убийц и бандитов, на самом деле использовалось для слежки за частными лицами, вызывал возмущение. Передовица газеты, опубликованной в 1845 году, дает представление о том, какое отвращение испытывали дублинцы к сыскной полиции: «Мы не будем довольны, пока огромная армия шпионских негодяев… не будет изгнана из нашего города».

Тремя «шпионскими негодяями», которые теперь беседовали с управляющим железнодорожной компании, были исполняющий обязанности инспектора Дэниел Райан и его коллеги – сержанты Крейвен и Мерфи. Расследование подобного масштаба обычно возглавлял суперинтендант отдела Джозеф Финнамор, однако в тот момент он был на больничном. Вышедший ему на замену Райан был сержантом, недавно получившим временное повышение по службе в связи с нехваткой старших офицеров. Дублинская полиция, как правило, набирала констеблей за пределами Дублина, а Райан был родом из Филипстауна, небольшого провинциального городка в средней полосе Ирландии. Проработав несколько лет плотником, в 1840 году он поступил на службу в полицию, а через 3 года был переведен в детективный отдел. Те, кто работал с тридцативосьмилетним Райаном, знали, что он был талантливым и амбициозным сотрудником. За несколько месяцев до убийства в Бродстоне он сделал себе имя, раскрыв загадочное дело «Чертика из табакерки» – серию таинственных краж из запертых и охраняемых складов дублинской пароходной компании. Райан выяснил, что преступник прятался в специально изготовленном деревянном сундуке, организовывал его доставку на склад, а затем под покровом темноты выходил из потайного отсека и наполнял его ценностями, после чего использовал ничего не подозревающих носильщиков, чтобы донести награбленное до собственной двери.

Инспектор Райан объяснил, что в ближайшие несколько дней ему и его коллегам, скорее всего, придется провести много времени на станции. Мистер Бозир заверил его, что компания примет все возможные меры, чтобы им помочь: детективы получат в распоряжение здания вокзала, а сотрудники окажут содействие в расследовании. Он даже пообещал, что на каждом допросе будет присутствовать один из директоров компании, чтобы обеспечить максимальную сговорчивость железнодорожников, многие из которых питали искреннюю неприязнь к полицейским в штатском.

Поезда ходили все выходные, однако инспектор Райан решил, что лучше подождать до понедельника, прежде чем опрашивать свидетелей. До этого времени никого из административных работников в здании не будет, а те немногие сотрудники, которые оставались на службе, и без того были завалены работой. Он решил, что первоочередной задачей должен стать тщательный осмотр места преступления. Он сказал Крейвену и Мерфи, что поднимется в кабинет мистера Литтла, а им следует осмотреть первый этаж на предмет возможных улик.

Когда Райан дошел до кабинета кассира, над телом мистера Литтла, пролежавшим на том же месте у стола почти сорок восемь часов, склонились двое мужчин. В одном из них он узнал хирурга Джорджа Портера, другой был ему незнаком. Увидев вошедшего детектива, мистер Портер встал и представил своего собеседника как местного гробовщика. После завершения вскрытия они готовили тело к вывозу, зашивая наиболее заметные раны и удаляя следы крови. После этого тело должны были переложить в гроб и погрузить в катафалк, ожидавший внизу. Затем гробовщик собирался отправиться в дом Литтлов на Ватерлоо-роуд, где семья планировала провести ночное бдение над телом перед его захоронением в воскресенье.

Инспектор Райан уже обследовал комнату в поисках улик и теперь провел повторный осмотр, хотя и без особой надежды на прояснение ситуации.

За 24 часа, прошедшие с момента обнаружения тела, через кабинет прошло столько людей, что отличить следы, оставленные этими посетителями, от следов, которые мог оставить убийца, казалось невозможным.

Как убийца проник в запертый кабинет? Очевидно, не через окно, поскольку створка была заколочена. Значит, через дверь; из этого следовало, что убийцей был кто-то из знакомых кассира, ведь мистер Литтл не стал бы открывать дверь незнакомцу в нерабочее время. Но существовала и другая возможность. Нападавший мог спрятаться за стойкой, пока дверь была незаперта, возможно, когда мистер Литтл посещал туалет или разговаривал с посетителем. Это было нетрудно представить: после наступления темноты освещение в помещении было тусклым, даже если газ был включен на максимум – злоумышленник запросто мог проскользнуть незамеченным.

Также было неясно, каким путем убийца ушел. Дверь была заперта, но ключ отсутствовал – очевидно, убийца забрал его с собой. Возможно, он ушел по коридору, закрыв за собой дверь, и в этом случае ему пришлось бы пройти через Дирекцию, чтобы покинуть здание, но в конце рабочего дня несколько внутренних дверей запирались, что делало недоступными парадную лестницу и билетный зал. Попасть на первый этаж можно было только по сложному маршруту, проходящему через черную лестницу. Альтернативное объяснение заключается в том, что убийца ушел через окно черной лестницы, тщательно закрыв его за собой. Тогда перед ним встал выбор: либо перебраться через боковую стенку здания и вернуться через другое окно на том же этаже, либо пройти по навесу, пересекающему крышу вагонного депо, и спуститься по лестнице, ведущей в туалет третьего класса на платформе вокзала. Ни один из этих вариантов не был простым, и инспектору Райану показалось, что, кем бы ни был убийца, он должен был хорошо знать здание.

Но был ли это вообще он? До сих пор все предполагали, что убийца – мужчина, но, даже принимая во внимание тяжесть ранений мистера Литтла, ничто не исключало возможности того, что убийца – женщина. Размышления инспектора были прерваны внезапным появлением одного из сержантов, который сообщил, что обнаружил пятна крови на деревянном полу внизу. Райан последовал за ним к подножию парадной лестницы, где другой офицер внимательно рассматривал раму двери в билетный зал. Он указал на несколько красных пятен на уровне пояса с правой стороны двери. Инспектор неуверенно прищурился. Они были похожи на следы пальцев, но было непонятно, как и чем их могли оставить. Это кровь или краска? Он не мог определить.

Это было еще не все. Позади них, напротив двери в билетный зал, находилось высокое окно, выходящее на платформы вокзала. Перед окном стояла табуретка, которую поставила экономка, чтобы легче было дотянуться до створки, если кому-то понадобится ее открыть. Прошло несколько месяцев с тех пор, как она использовалась в этих целях, и верхняя часть табуретки была покрыта пылью. Однако на ней отчетливо виднелся свежий отпечаток рабочего ботинка, подбитого гвоздем. С одной стороны след был более отчетливым, чем с другой, как будто что-то потревожило пыль после того, как нога была убрана. Трое детективов долго обсуждали эту находку, прежде чем пришли к единому мнению о вероятном объяснении. Табурет был высотой около метра, поэтому тот, кто на него забрался, должно быть, использовал его для того, чтобы залезть в окно. Открыв окно, он дождался подходящего момента и выпрыгнул через окно на платформу, а пола его пальто смахнула пыль с табурета.

Если бы убийца ушел через платформу, он мог бы оставить другие улики. Была вероятность, что он скрылся на поезде, но почтовый поезд был единственным, что отправился после вероятного времени смерти Джорджа Литтла, и начальник станции наверняка запомнил бы пассажира в это время суток.

Нет, более вероятным представлялось, что убийца воспользовался одним из выходов с платформы. Дэниел Райан и его коллеги вышли на платформу и рассмотрели пути, по которым преступник мог покинуть здание. Им не потребовалось много времени, чтобы обнаружить еще кое-что интересное. На одних из ворот, ведущих с платформы прибытия на улицу, нашлось еще одно красное пятно. Эта и другая красная метка могли оказаться значимыми, но для этого необходимо было отдать образцы на анализ эксперту. Сделать это можно было не раньше понедельника, вот только следы могли к тому моменту быть уничтожены. Райан велел сержантам найти плотника и попросить его как можно аккуратнее снять деревянные секции с дверной коробки и ворот, чтобы сохранить улики для научной экспертизы, пообещав, что после этого они оба смогут отправиться домой. На следующий день они планировали снова собраться в участке. А пока инспектор Райан отправился в Замок, чтобы сдать начальству предварительный отчет.

Детективное бюро в Биржевом дворе было открыто в любое время дня и ночи: инспектор дежурил круглосуточно. При совершении серьезного преступления в городе местная полиция уведомляла инспектора, и, если он считал это необходимым, на место происшествия выезжали сотрудники в штатском. В конце рабочего дня детективы должны были отчитаться о своей работе и ходе расследования. Когда Дэниел Райан вернулся на базу в субботу вечером, он вкратце рассказал дежурному инспектору обо всем, что произошло на Бродстонском вокзале. Заканчивая свой доклад, он предположил, что правительство должно быть поставлено в известность. Дело казалось серьезным и не только потому, что погиб человек – это была не пьяная драка или бытовая ссора; жертвой стал респектабельный образованный клерк, религиозный и совершенно безобидный человек. Он был зверски убит на железнодорожном вокзале – здании, которое являлось символом вновь обретенного оптимизма Ирландии, ее долгого пути от бедности к процветанию. И, что самое главное, убийца оставался на свободе. Инспектор согласился с мнением Райана и поручил ему составить отчет, чтобы на следующий день отправить его в офис главного секретаря.

Главный секретарь по делам Ирландии являлся представителем британского правительства в Дублине. Занимавший эту должность Эдвард Хорсман был членом парламента от округа Страуд в графстве Глостершир, но пользовался определенным авторитетом благодаря тому, что родился в столице Ирландии. Будучи министром, он большую часть времени проводил в Вестминстере, поэтому повседневными делами занимался главным образом его заместитель, подполковник Томас Эскью Ларком. Лысого круглоголового Ларкома было ни с кем не спутать, а о его работе ходили легенды. Он был решительным, но никогда – импульсивным. Он обладал удивительной способностью к быстрому усвоению информации, обдумывая проводимые для него брифинги, а затем набрасывая свои указания в кратких и почти не поддающихся расшифровке формулировках, становившихся причиной отчаяния его секретарей.

Подполковник Ларком был как раз тем человеком, который мог справиться с кризисом, но, увы, он не работал по воскресеньям. Офис главного секретаря – нервный центр правительства Ирландии – обычно был хорошо укомплектован: множество личных секретарей, помощников заместителя секретаря и не менее четырнадцати клерков. Однако, когда Дэниел Райан прибыл туда в воскресенье днем, там было почти безлюдно – лишь один-единственный клерк работал со скучающим видом. Этот сотрудник принял отчет детектива и пообещал в кратчайшие сроки передать его заместителю секретаря.

Томас Кеммис, королевский адвокат из округа Лейнстер, жил в доме № 45 по Килдэр-стрит, неподалеку от Тринити-колледжа в Дублине. Кеммис родился и вырос в этом величественном георгианском доме и никогда не жил в других местах, за исключением четырех лет учебы в Оксфорде; дом был куплен его дедом, тоже Томасом, почти 80 лет назад. Кирпичи были не единственным, что младший Томас унаследовал от своих предков. И его дед, и отец занимали должности королевского адвоката в Дублине и прилегающей к нему провинции Лейнстер аж с 1784 года. По этой причине назначение Томаса на эту должность четырьмя годами ранее вызвало обвинения в кумовстве и даже призывы к расследованию в Палате общин.

Томас Кеммис был главным государственным адвокатом в провинции, и его задача состояла в том, чтобы собрать достаточно доказательств для вынесения обвинительного приговора. Он часто контактировал с полицией, поскольку ему нередко приходилось руководить ее расследованиями. Эта должность во многом напоминала должность окружного прокурора в американской правовой системе, однако не имела аналогов в английском праве.

В понедельник, 17 ноября, в обед в кабинет мистера Кеммиса постучал один из слуг и сообщил, что пришло сообщение от Генерального прокурора, самого высокопоставленного чиновника по правовым вопросам в Ирландии. Переданная записка была краткой и емкой: в ней Кеммису предлагалось немедленно отправиться на Бродстонский вокзал, узнать все, что возможно, об убийстве, произошедшем там в четверг, а затем вернуться для встречи с Генеральным прокурором и его заместителем, Генеральным солиситором, в 17:00. Невозможно было ошибиться в срочности просьбы или в том, что она исходила от самых важных людей в Дублинском замке. Однако в записке не было и намека на то, что это не просто короткое поручение, способное перерасти в одно из самых значительных и длительных дел в карьере мистера Кеммиса.

Когда утром подполковник Ларком наконец ознакомился с отчетом инспектора Райана, он пришел в ужас. С момента убийства прошло четыре дня, а он только узнал о нем. Даже на его неопытный взгляд, каждая страница указывала на огромный провал.

Были непростительные задержки со взломом двери мистера Литтла, вызовом полиции, назначением вскрытия и коронерского суда. А полиция, судя по всему, не смогла провести должного расследования. Подполковник нацарапал одно из своих непостижимых посланий и вызвал клерка, чтобы тот отправил его Генеральному прокурору, запустив цепочку событий, в результате которых Томас Кеммис оказался на заднем сиденье вагона, направлявшегося к Бродстонскому вокзалу.

Прибыв на станцию, королевский адвокат направился в кабинет председателя правления, где его сразу же приняли. Несколько директоров компании уже находились там, обсуждая, что им следовало предложить вознаграждение за информацию об убийстве. Мистер Кеммис полагал, что такой финансовый стимул может привести к тому, что полиция будет завалена неактуальной или даже ложной информацией. Он решил высказаться:

– Мистер председатель, опыт показывает, что необдуманное предложение награды порой только мешает правосудию. На данном этапе, возможно, лучше подождать и посмотреть, какой курс будет выбран правительством в отношении вознаграждения.

Его опасения были вполне обоснованными, однако мистер Кеммис был вынужден отступить. Встреча закончилась, и его проводили наверх для осмотра места убийства, где клерк методично перебирал ворох бумаг. Тот пояснил, что в настоящее время существует некоторая неопределенность относительно суммы денег, найденной в офисе, и того, было ли что-то украдено. Несмотря на показания мистера Бозира на коронерском суде, ревизоры так и не смогли сопоставить свою отчетность с бумагами. Оказалось, что чего-то не хватает, и задача клерка заключалась в том, чтобы выяснить, чего и сколько.

В кабинете кассира снова образовалась давка. К частной экскурсии мистера Кеммиса незаметно присоединились несколько представителей прессы, которые весь день слонялись по вокзалу, а также несколько кузенов Джорджа Литтла, которые прибыли, чтобы узнать, как продвигается расследование. Кроме того, там находились инспектор Райан и несколько его детективов. Кеммис уже не раз работал с Райаном и высоко его оценивал. Инспектор четко отвечал на вопросы государственного адвоката, однако в его манере поведения чувствовалось смущение. Было очевидно, что на данный момент полиции ничего толком установить не удалось: под нажимом одного из журналистов инспектор Райан признался, что у них даже нет подозреваемого.

Для мистера Кеммиса это не стало неожиданностью: он уже догадывался об истинном положении дел. Между тем родственники Джорджа Литтла и один или два директора, похоже, были ошеломлены этим открытием, а журналисты в ответ засыпали руководителей железнодорожной компании вопросами. Инспектор Райан воспользовался неразберихой, чтобы перекинуться парой слов с мистером Кеммисом. Детектив был более откровенен, когда директора его не слушали. Он рассказал королевскому адвокату, что в надежде обнаружить оружие попросил осушить участок канала, проходящего рядом со станцией, однако ничего не добился. Несколько директоров взялись помочь расследованию, но их помощь сводилась в основном к задаванию ненужных вопросов, и инспектора Райана все больше раздражало их вмешательство. В условиях постоянных жалоб родственников жертвы на бездействие и ежечасных запросов газетных репортеров организовать систематическое расследование было практически невозможно.

Словно для демонстрации этих проблем, один из двоюродных братьев Джорджа Литтла загнал мистера Кеммиса в угол, чтобы высказать свое мнение. По его словам, он утратил всякую веру в полицию, было потеряно столько времени, что теперь он сомневался в их способности поймать убийцу. Он заявил, что намерен телеграфировать в Лондон и нанять частного детектива по фамилии Филд.

Мистер Кеммис никогда не слышал о нем, но Чарльз Фредерик Филд был, пожалуй, самым известным детективом в англоязычном мире. В конце 1840-х годов он возглавил детективное отделение Лондонской городской полиции, и, когда Чарльз Диккенс начал писать о его работе, именно Филд стал его важнейшим информатором. В 1851 году Диккенс опубликовал статью «На дежурстве с инспектором Филдом», в основу которой лег вечер, проведенный с детективом на улицах Лондона. В следующем году, выйдя в отставку из полиции, Филд смог воспользоваться славой и основать частное детективное агентство.

Мистеру Кеммису не понравилась идея привлечения к расследованию постороннего человека, и он заверил двоюродного брата мистера Литтла, что правительство сделает все возможное, чтобы дело было раскрыто. Он пообещал, что если местная полиция не сможет добиться прогресса, то она попросит Скотланд-Ярд прислать на помощь своих самых опытных детективов. Это обещание, по-видимому, удовлетворило двоюродного брата мистера Литтла, который добавил, что, несмотря на опасения полиции, семья также намерена предложить вознаграждение за любую информацию.

В целом мистер Кеммис счел, что его визит на Бродстонский вокзал был весьма неудовлетворительным. Он мало что узнал кроме того, что полиция медленно продвигается в расследовании и находится под давлением. Он вернулся в город к пяти часам, чтобы встретиться с Генеральным прокурором и Генеральным солиситором, которым доложил о ситуации. Они сообщили, что им не удалось связаться ни с мистером ОФерраллом, ни с полковником Брауном, комиссарами городской полиции Дублина, и они решили назначить Кеммиса руководителем полицейского расследования. Джон Фицджеральд, генеральный прокурор, дал ему указания:

– Мистер Кеммис, пожалуйста, сообщите суперинтенданту Финнамору и инспектору Райану, что вас просят оказать посильную помощь, будь то консультация или допрос свидетелей. Мы позаботимся о том, чтобы полицейские направили все свои силы на это дело. Правительство решило не назначать вознаграждение, однако в остальном не будет жалеть необходимых расходов. Если мистер Финнамор по состоянию здоровья не справится с этой задачей, сообщите ему, что мы обратимся к комиссарам с просьбой назначить на его место наиболее опытного сотрудника. Вы должны сообщать нам о любых важных событиях и, конечно, не стесняться обращаться за советом или указаниями, если того потребуют обстоятельства.

Мистер Кеммис был в восторге. Работа королевского адвоката редко предполагала что-то столь живое, как руководство расследованием убийства, и он с энтузиазмом взялся за дело. Было уже слишком поздно, чтобы добиваться чего-либо на вокзале, поэтому он решил отправиться домой пешком через детективное бюро в Биржевом суде. От дежурного инспектора он узнал, что суперинтенданту Финнамору совсем нездоровится и он вряд ли сможет в ближайшее время вернуться к своим обязанностям. Это было связано с определенными неудобствами: теперь требовалось искать другого старшего офицера для работы над расследованием. К счастью, у него на примете была одна кандидатура. Он написал короткую записку и попросил немедленно отправить ее мистеру ОФерраллу, комиссару полиции, занимавшемуся подобными вопросами. Ответ он ожидал получить утром.

Во вторник, 18 ноября, с рассветом над Дублином повисла густая пелена. Это не было редкостью для города, где жители по-прежнему жили бок о бок с заводами, из которых днем и ночью валил дым: например, в воздухе над Кейпл-стрит виднелись следы производства огромного чугунолитейного и латунного завода Joshua Edmundson & Co., а за рекой на Фишембл-стрит постоянно горели печи железнодорожного завода Kennan & Son. Недалеко от центра города находились пивоваренный завод Гиннесса, бисквитная фабрика Якоба и завод по производству серной кислоты, загрязнявшие воздух в любое время года. Зимой угольная сажа из тысяч домашних труб постоянно отравляла атмосферу, а в бедных районах города к этому токсичному коктейлю добавлялся резкий, неприятный аромат торфяного дыма.

В то утро ситуация была еще хуже, чем обычно. Ранним утром в тюрьме Ричмонд, расположенной на юге города, произошел серьезный пожар. Пострадавших не было, но тюремная часовня сгорела дотла. Некоторых заключенных с самым хорошим поведением выпустили из камер, чтобы помочь потушить пожар, однако в 6 часов утра крыша часовни обрушилась и здание было полностью уничтожено.

Через несколько часов, когда карета Томаса Кеммиса подъехала к станции, с высоты Бродстона в небе все еще виднелся шлейф дыма. Рабочие приступили к долгой и утомительной работе по осушению канала, и вокруг собралась толпа, надеющаяся увидеть долгожданную зацепку. Мистер Кеммис снова направился в кабинет председателя, где ему предстоял деликатный разговор. До того, как стать государственным служащим, он занимался адвокатской практикой, и годы общения с судьями научили его, что такт и немного лести часто оказываются более эффективными, чем выдвижение требований. Он горячо поблагодарил мистера Энниса за помощь, оказанную им и директорами в ходе расследования, воздержавшись от замечания, что их вмешательство было в основном бесполезным. Вместо этого он подчеркнул высокий профессионализм сотрудников полиции и добавил, что правительство считает это расследование приоритетным.

По словам мистера Кеммиса, для контроля за ходом расследования был привлечен опытный детектив, и было бы прекрасно, если бы новому сотруднику позволили вести дело без помех. С этой целью он поинтересовался, нельзя ли назначить одного из директоров единым контактным лицом между полицией и руководством железной дороги.

Председатель с удовольствием выполнил просьбу. Нейтрализовав этот источник помех и при этом никого не обидев, мистер Кеммис отправился в билетный зал, где его ждал инспектор Райан с подкреплением. Комиссар ОФерралл оперативно отреагировал на просьбу королевского адвоката, и несколько констеблей должны были прибыть на помощь из местного отделения позднее в то же утро. Передовая группа уже была на месте, включая старшего офицера, откомандированного для руководства расследованием, – суперинтенданта Гая.

В возрасте 46 лет Август Гай был одним из самых опытных сотрудников дублинской городской полиции. Он поступил на службу в качестве констебля на следующий год после образования полиции в 1836 году, а 6 лет спустя стал одним из первых новобранцев нового детективного отдела. Он быстро продвигался по служебной лестнице и, когда ему было уже за 30, стал суперинтендантом отдела G – примерно в то же время, когда Чарльза Фредерика Филда назначили на аналогичную должность в Лондоне. Но если репутация Филда и его отдела вскоре выросла, то доверие к дублинским детективам лишь упало.

Повышение суперинтенданта Гая совпало со всплеском националистических настроений, и на протяжении большей части его пребывания в должности детективы были заняты борьбой с ирландским сепаратизмом. Он был в гуще событий в 1848 году, когда произошло непродолжительное вооруженное восстание и насильственное закрытие нескольких националистических газет. Гай принимал активное участие в судебных преследованиях и лично арестовал одного из самых влиятельных и открытых представителей республиканского движения, Джона Митчела, который впоследствии был осужден за измену [11] и сослан на Тасманию. Будучи публичным лицом де-факто тайной полиции британского государства, Гай не пользовался популярностью. Не способствовало этому и то, что он был английским иммигрантом, родившимся в Пимлико и говорившим с лондонским акцентом.

Возможно, именно растущая дурная слава заставила Августа Гая согласиться в 1849 году на перевод в одно из полицейских подразделений. На момент убийства Джорджа Литтла он был суперинтендантом отдела C, начальником отдела, отвечавшего за криминогенные районы доков на востоке города. Имея за плечами многолетний опыт работы детективом и глубокое знание преступного мира Дублина, он казался очевидным кандидатом, чтобы заменить заболевшего Финнамора.

Мистер Кеммис и два офицера полиции закрылись в комнате для совещаний на первом этаже, чтобы все обсудить. После того как суперинтендант подробно рассказал обо всех известных данных, Кеммис спросил, как тот собирался действовать дальше. План мистера Гая был простым, но обстоятельным: он хотел получить свидетельские показания от всех, кто, по имеющимся сведениям, находился на территории Дирекции в день убийства или на следующее утро. Полиция уже побеседовала со многими сотрудниками железной дороги, однако беглого разговора было недостаточно. Необходимо было допросить каждого в мельчайших подробностях и записать ответы, чтобы иметь возможность отыскать несоответствия. Было решено, что в этих беседах примет участие мистер Кеммис: взгляд юриста был бесценен, и он мог бы легко уловить детали, которые детективы упустили из виду.

Комендант также приказал обыскать все здание. Он хотел, чтобы в поисках улик был внимательно осмотрен каждый сантиметр станции, от подвалов до крыши. А в случае, если появятся малейшие подозрения в отношении одного из свидетелей, они бы получили ордер и перевернули его дом с ног на голову. Первостепенной задачей было найти орудие убийства, однако также требовалось отыскать и пропавший ключ. Мистер Гай подчеркнул важность установления мотива убийства. Был ли у Джорджа Литтла какой-то неизвестный враг? Задолжал ли ему кто-нибудь деньги? Или он погиб от рук грабителя? Они даже не знали, не пропала ли какая-нибудь наличность – элементарная, но жизненно важная информация, установление которой комендант ждал от своих сотрудников без промедления.

И последнее, что он отметил, – это огласка. Естественно, что репортеры проявят большой интерес, тем более что об этой истории стало известно лондонским газетам.

Большинство детективов привыкли делиться с журналистами подробностями своих расследований, считая, что в результате освещения событий можно привлечь потенциальных свидетелей.

В Скотланд-Ярде же, проанализировав последние данные, считали, что такая практика контрпродуктивна. В условиях, когда убийца находится на свободе, крайне важно не предавать огласке информацию, которая могла бы ему пригодиться. Подозреваемый может уничтожить важные улики или сменить место укрытия, если будет в курсе, что известно детективам. Суперинтендант Гай решил провести так называемое конфиденциальное расследование. Он и мистер Кеммис были единственными официальными лицами, которым разрешалось общаться с прессой, и они должны были ограничить предоставляемую прессе информацию основными событиями.

Собрание уже подходило к концу, когда раздался резкий стук в дверь. Вошел один из сержантов полиции. У него были новости.

– Сэр, произошло ограбление. Из кассы пропала значительная сумма денег. Мистер Бозир говорит, что 200 фунтов, а может, и больше. И появился информатор. Он полагает, что знает, кто это сделал.

5

Вторник, 18 ноября

4-й день расследования

Одна из утренних газет с унынием констатировала: «Эта ужасная трагедия до сих пор остается окутанной глубочайшей тайной». Но неужели мрак начал рассеиваться? Еще не было и 10 часов утра, а уже чувствовалось, что полиция узнала больше, чем за предыдущие четыре дня. Сержант рассказал суперинтенданту Гаю и королевскому адвокату о том, что ему известно.

– Слуга капитана Хартли, живущего в Клонсилле, рассказал, что в пятницу он приехал в город по делам и, проходя через район Стоунибаттер, зашел в кабак, чтобы подкрепиться. Он увидел двух мужчин и женщину, которые выпивали. Один из мужчин был невысокого роста и носил кепку без козырька, другой был крепким и крупным. Низкорослый мужчина попросил у женщины денег, но она отказала. Тогда он сказал: «Лучше отдай мне, иначе ты знаешь, что я могу рассказать». Женщина испугалась и достала из-за пазухи пачку купюр. Наш человек считает, что там было не менее трехсот фунтов стерлингов. Впоследствии все трое договорились с извозчиком, что он отвезет их за 20 миль, однако информатор не смог расслышать, куда они направились.

Суперинтендант тщательно взвесил эту информацию. Наводка могла быть существенной, а могла и оказаться полностью бесполезной. В утренних газетах появилось сообщение о том, что в качестве вознаграждения за информацию теперь предлагается значительная сумма: железнодорожная компания, несмотря на обратные рекомендации полиции, выделила 200 фунтов стерлингов, а семья жертвы – еще 150 фунтов. При таком финансовом стимуле большей части полученной информации суждено было оказаться несущественной. Тем не менее это была зацепка, а от Стоунибаттера их отделяло всего 20 минут ходьбы. Мистер Гай решил послать двух офицеров, чтобы выяснить, кто эти люди и где они живут. Детективы должны были разыскать их, если потребуется, в сельской местности и доставить на допрос.

Что касается пропавших денег, то суперинтендант надеялся узнать подробности у Генри Бозира, который руководил проверкой бухгалтерских книг Джорджа Литтла. Они прошли в кабинет секретаря, где мистер Кеммис представил своего коллегу-детектива, объяснив, что он будет записывать беседу в качестве консультанта по расследованию. Ему было поручено досконально изучить прискорбные обстоятельства, и он предупредил, что, возможно, придется вдаваться в довольно утомительные подробности.

После суперинтендант Гай спросил о мистере Литтле, желая узнать, когда мистер Бозир впервые с ним встретился.

– Он поступил на службу в компанию в 1853 году на должность личного помощника секретаря. Затем, примерно в мае 1856 года, он был переведен на должность бухгалтера-кассира. После этого периода я с ним почти не пересекался.

– А почему появилась эта вакансия?

– Мистер Литтл сменил мистера Ньюджента на посту кассира, после того как тот обманул компанию больше чем на две тысячи фунтов стерлингов.

Значит, предшественник мистера Литтла был аферистом! Это была неожиданная новость, которая наводила на мысль о мотиве преступления.

– А что случилось с Ньюджентом?

– Он был уволен, но его брат до сих пор работает в товарном отделе, а родственник по имени Кристиан – в отделе ревизии.

– А как было обнаружено мошенничество? Имел ли мистер Литтл к этому какое-либо отношение?

– Внимание директоров привлекло то, что в одном или двух случаях счет мистера Ньюджента не был оплачен, в результате чего провели расследование и обнаружили факт мошенничества. Но мистер Литтл не имел никакого отношения к расследованию.

Затем управляющий подробно рассказал об обязанностях кассира, о кассовых сейфах и квитанциях, а также о том, как мистер Литтл часто задерживался допоздна на работе.

– Мистер Бозир, вы одним из первых оказались в комнате, когда там обнаружили тело. Показалось ли вам, что были похищены деньги?

– Судя по бумагам, найденным после его смерти, он, должно быть, почти закончил подводить баланс наличности, когда на него напали. На столе лежала груда векселей и черновиков, и все выглядело очень упорядоченным. На подоконнике стояли стопки серебряных монет. Золото, думаю, он успел разложить по бумажным гильзам. Все деньги на столе и на подоконнике соответствовали сумме, отправленной в тот день, если не считать аванса, выданного мистеру Тафу, который пришел попросить мелочь. Я сначала предположил, что убийца не брал денег, но при осмотре содержимого сейфа обнаружилась недостача.

– И сколько, по вашему мнению, пропало?

– Кажется, более ста фунтов в золоте и около ста сорока в серебре, но я не могу сказать, есть ли недостача в каких-нибудь купюрах. Думаю, что нет.

Эта сумма оказалась больше, чем ожидал каждый из них, хотя, как они вскоре узнают, даже такая оценка была заниженной.

– Мистер Бозир, на слушании вы выразили свое доверие мистеру Литтлу, но, конечно, это было до того, как обнаружилась кража. Эту компанию уже обманывал один из своих кассиров. Как вы думаете, возможно ли, что мистер Литтл сделал то же самое?

– Думаю, что нет. Я был самого высокого мнения о его порядочности.

Управляющий, похоже, забыл, что в утро исчезновения Джорджа Литтла он первым высказал предположение о том, что кассир скрылся. Тогда мистер Кеммис попросил его еще раз пересказать события пятницы, когда было обнаружено тело. Оба следователя часто прерывались, чтобы уточнить ту или иную деталь, но никакой новой информации не получили. И все же одно обстоятельство заинтриговало мистера Гая:

– На слушании миссис Ганнинг, экономка, сказала, что накануне вечером видела свет на стене напротив двери, как будто газовый фонарь светил через замочную скважину. Вы утверждаете, что пытались заглянуть в замочную скважину, но ничего не увидели. Вы уверены в этом?

– Да. Когда мы открыли дверь, то обнаружили, что замочная скважина с внутренней стороны закрыта металлической крышкой, так что свет не мог через нее проникнуть. Вчера я проверил это в присутствии полицейских. Обе лампы были зажжены и установлены в наиболее выгодном положении, но даже тогда через замочную скважину в проход не проникал свет. Миссис Ганнинг присутствовала при этом и указала на место, где, по ее мнению, он находился, но на стене не появилось никакого света.

Мистер Кеммис и мистер Гай обменялись взглядами. Казалось бы, это незначительный момент, однако оба понимали, что он заслуживает дальнейшего изучения.

Детективу было интересно узнать, почему никто не спешил с расследованием смерти кассира. Мистер Бозир объяснил, что не имел возможности внимательно осмотреть тело, но несколько человек сказали ему, что мистер Литтл сам перерезал себе горло. Этот слух о самоубийстве все приняли на веру, и он был опровергнут лишь в день проведения коронерского суда.

– На станции есть ночной сторож и здесь всегда присутствует констебль полиции. В день убийства они оба были на дежурстве. Почему они не дали показаний на слушании?

– Их не допрашивали, потому что их не было на станции в субботу. Сегодня они оба здесь, если вы хотите с ними поговорить.

Суперинтендант спросил о других людях, которые находились на работе в день убийства. Мистер Бозир упомянул помощников адвоката, которые тем вечером оставались в здании по крайней мере до одиннадцати часов.

– А как насчет Чемберлена, помощника мистера Литтла? Считаете ли вы его надежным?

– Он новенький. Я знаю его всего четыре месяца, но мне говорили, что он непутевый. Его предшественником был мистер Фэйр, который сейчас работает в отделе ревизии. Не так давно я слышал, что мистер Фэйр спутался в городе с дурной компанией, однако никаких обвинений против него не выдвинули.

– А есть ли какие-либо признаки того, что он был неблагонадежным?

– Насколько я понимаю, вскоре после назначения кассиром, когда там работал Фэйр, мистер Литтл потерял часть денег из своего кабинета. Неизвестно, как мистер Литтл восполнил дефицит на своих счетах.

– На территории станции проживают две семьи, так ведь? Каково ваше мнение о них?

– Да, кладовщик мистер Ганнинг и его жена, она работает у нас экономкой. Я высокого мнения о них, а также о мистере Хэнбери, начальнике станции. Есть еще служанка экономки, Кэтрин Кэмпбелл, но я ее не знаю.

– Наконец, мистер Бозир, не могли бы вы рассказать нам о своих передвижениях вечером в четверг тринадцатого числа? Пожалуйста, не думайте, что вас подозревают, но, конечно, мы должны рассмотреть все возможные варианты.

– Конечно. Я вышел из офиса в половине четвертого и отправился домой. Там я пробыл с пяти до восьми, а затем поехал в Ancient Concert Rooms на Great Brunswick Street, пробыл там примерно до десяти и вернулся домой полчаса спустя.

Детектив и адвокат, оставив мистера Бозира, поднялись по парадной лестнице на второй этаж. В коридоре у кассы было много народу, и им с трудом удалось протиснуться в помещение. Место преступления, похоже, стало туристическим объектом, и многие дублинцы совершали мрачное паломничество в Бродстон, чтобы воочию увидеть место гибели Джорджа Литтла. Мистер Кеммис, к своему отвращению, увидел, что там было много интересного для посетителей. Коврик под столом с гротескным темным пятном оставили на месте, черный галстук Джорджа Литтла валялся рядом с креслом, испачканный кровью, и, что хуже всего, сбритые во время вскрытия волосы покойного рассовывались по карманам в качестве сувениров.

Королевский адвокат пришел в ярость и поспешил очистить кабинет от посторонних. После того как их выгнали, он показал суперинтенданту Гаю место, где было обнаружено тело, и рассказал ему о других важных подробностях. Через несколько минут пришел один из посыльных с сообщением от мистера Бозира. Он просил передать, что мистер Беннетт, клерк из бухгалтерии, закончил проверку учетных книг мистера Литтла и теперь сможет точно сказать, сколько наличных денег похитили из кабинета.

Бухгалтеры занимали тесную комнату на первом этаже. Вместо того чтобы вернуться на парадную лестницу, мистер Кеммис и суперинтендант открыли дверь, расположенную рядом с дверью кабинета кассира. За ней скрывалась черная лестница, по которой экономка и ее служанка попадали в офисы из своих квартир в подвале и которой часто пользовались железнодорожные служащие, чтобы сократить путь. Мистер Гай остановился на лестничной площадке. В верхней части лестницы находилось окно, выходящее на парапет. Он открыл защелку и оказался на крыше локомотивного депо. Детектив понял, что любому человеку было бы достаточно просто вылезти наружу, осторожно пройти вдоль боковой стенки здания и через окно проникнуть в кабинет мистера Литтла. Действительно, именно этим путем пошел Томас Мур, который первым попытался попасть в помещение, когда в пятницу утром подняли тревогу.

Томас Беннетт ждал их внизу. Несмотря на то, что он едва достиг среднего возраста, он был одним из самых давних сотрудников компании. Он поступил на работу в компанию Midland Great Western Railway в 1845 году, еще до того, как у нее появился первый локомотив или был проложен первый ярд путей. Тем не менее это не означало, что он был вне подозрений. Десятилетний стаж безупречной работы – полезная характеристика, но вряд ли способная послужить алиби: во время недавнего всплеска корпоративных хищений именно наемные работники, а не высокопоставленные лица, оказывались злодеями.

Суперинтендант Гай в первую очередь спросил о движении наличности по зданию. Беннетт рассказал ему, что помимо сумм, отправляющихся в банк, кассир отвечает за составление еженедельных ведомостей на выдачу зарплаты, а также передачу регулярных сумм в канальный и локомотивный отделы. Клерк сильно сомневался в возможности хищения средств: все, что делал мистер Литтл, проверялось ревизорской службой и управлением канала еще до того, как бухгалтеры тщательно изучали бухгалтерские книги.

– Значит, вы уверены, что дела мистера Литтла были в порядке на момент его смерти?

– Нет никаких оснований предполагать обратное. В среду утром, то есть за день до смерти, баланс на этих счетах был сведен вплоть до вечера предыдущего воскресенья.

Мистер Кеммис спросил об акциях, дивидендах и других финансовых инструментах, но это оказалось вне компетенции кассира. Как выяснилось, возможностей для столь сложных махинаций, погубивших другие компании, было мало.

– Вы говорите, что балансы на счетах были сведены вплоть до предыдущего воскресенья. Но ведь поступления за три дня, что прошли между воскресеньем и смертью мистера Литтла, были значительными. Что вы знаете об этом периоде?

– Счета были изучены с особой тщательностью. Мы выяснили в ревизионном управлении и в управлении канала, сколько денег было получено на линии за эти три дня, и сравнили эти суммы с документами, которые лежали на столе мистера Литтла. Мы также обнаружили два рукописных документа, в которых были записаны все деньги, находившиеся в конторе как на столе, так и в сейфе, и указано, сколько было золота, серебра и так далее. В итоге мы обнаружили, что не хватает ста трех фунтов золотом и ста сорока восьми фунтов серебром. Кроме того, восемьдесят фунтов стерлингов причитались банку в Лондоне, которые, по всей вероятности, должны были быть в золоте. Таким образом, общий дебет счета мистера Литтла составил около трехсот тридцати фунтов.

Триста тридцать фунтов. Это было почти в три раза больше, чем Томас Беннет зарабатывал за год. И все же это была лишь малая толика тех богатств, которые лежали на столе Джорджа Литтла, когда его оставили одного, без охраны, на верную смерть. Клерк продолжал:

– Фактическая выручка на линии, поступившая в четверг утром, составила шестьсот шестьдесят три фунта. Мистер Литтл должен был положить деньги в банк в четверг, но не сделал этого, поэтому на руках у него было больше денег, чем обычно. Судя по всему, он уже достал все из сейфа, собирался сложить все вместе и свести баланс, когда его убили. Последнее известное действие в его жизни – обналичивание чека на сто четыре фунта для мистера Тафа…

– Минуточку, – сказал суперинтендант Гай. – Почему вы считаете, что оно было последним?

– Мистер Литтл был очень щепетильным человеком. Если бы у него было время, он бы внес изменения в свои личные расчеты, чтобы показать, что остаток наличности уменьшился на сто четыре фунта, а чеки увеличились на соответствующую сумму. Однако он этого не сделал. Это наводит меня на мысль, что он был убит в течение нескольких минут после того, как Чемберлен покинул комнату.

Это была правдоподобная теория, но она также противоречила показаниям о свете газового фонаря, якобы увиденного миссис Ганнинг более двух часов спустя. Ключ должен был быть извлечен из замка после этого времени, иначе свет не был бы виден. Детектив расспросил Беннета об обнаружении тела, однако клерк не смог добавить ничего, что они бы еще не знали.

Когда мистер Гай и мистер Кеммис вышли из кабинета бухгалтера, они разыскали инспектора Райана. Суперинтендант сообщил ему новости: теперь они искали большую сумму денег, а также орудие убийства. Кроме того, требовалось выяснить, не видели ли посторонних людей возле кабинета кассира вечером в день убийства, особенно около пяти часов, когда большинство сотрудников уходили с работы. Мистер Гай хотел узнать больше о торговце, который пытался заинтересовать мистера Литтла покупкой очков; на коронерском суде этого человека назвали безобидным, однако они не могли исключить его из расследования, не установив предварительно его личность. Наконец суперинтендант объявил, что детективы должны взять показания у всех, кто жил или работал на Бродстонском вокзале: у каждого посыльного, контролера, инженера, бухгалтера и юриста, независимо от того, находились они в здании в день убийства или нет. По завершении этой важной работы Гай и Кеммис должны были лично опросить всех, кто, по их мнению, обладал важной информацией. Этот процесс обещал быть трудоемким, однако мистер Кеммис считал, что такой подход необходим. Пока у него не будет доказательств обратного, каждый человек будет потенциальным свидетелем, а заодно и подозреваемым.

Справедливости ради следует отметить, что на мистера Кеммиса помощник мистера Литтла, Уильям Чемберлен, не произвел плохого впечатления. В своем блокноте королевский адвокат записал, что «он кажется очень глупым; нелепым слабохарактерным парнем; выглядит обеспокоенным». Тем не менее Уильям был важным свидетелем и, возможно, последним человеком, видевшим Джорджа Литтла живым, поэтому его и вызвали в зал заседаний для беседы с двумя следователями. Молодой человек жил со своей семьей на Джервис-стрит, примерно в десяти минутах ходьбы от Бродстонского вокзала. Их дом рекламировался в местной прессе как Академия Чемберлена – заведение, где отец Уильяма Роберт обучал «танцам, поведению и гимнастическим упражнениям» амбициозную молодежь Дублина.

Допрос был своего рода испытанием, поскольку Уильям был расстроен и порой не мог или не хотел отвечать на задаваемые ему вопросы. По его словам, ему было очень жаль, что мистер Литтл умер, поскольку кассир был добр к нему. Мистер Гай поинтересовался его распорядком дня.

– Обычно я нахожусь в офисе между десятью и пятью, сэр, плюс-минус пять минут. Я делаю все, о чем просит кассир: выполняю поручения, передаю сообщения между различными отделами, пересчитываю банкноты или взвешиваю золото.

– В котором часу вы покинули офис в прошлый четверг, Уильям?

– Примерно в десять минут шестого.

– Помните ли вы, чтобы кто-нибудь заходил в офис примерно в это время, незадолго до вашего ухода?

– Да, сэр, пришел мистер Таф и попросил обналичить чек. Я сидел за столом спиной к двери.

– Был ли с ним кто-нибудь?

– Я не помню, сэр.

– Вы слышали какой-нибудь разговор между мистером Литтлом и мистером Тафом?

– Я слышал, как кто-то сказал «завтра». Кажется, мистер Литтл ответил: «Я бы предпочел сегодня вечером». Но это все, что я помню.

– А были ли в это время другие посетители? Может, мистер Литтл разговаривал с каким-нибудь незнакомцем, которого он раньше не встречал?

– Я думаю, что там был незнакомец, сэр, но я не помню, выходил ли мистер Литтл, чтобы поговорить с ним.

– А когда вы уходили в десять минут шестого, чем он занимался?

– Он сидел за столом на своем обычном месте, но я не могу точно сказать, что он делал. Помню, что он сел за стол минут за семь-восемь до моего ухода.

– Когда вы выходили из комнаты, находился ли ключ в замке?

– Ну, сэр, когда я разговаривал с одним из полицейских, мне показалось, что я видел ключ. Но теперь я в этом не уверен. Склоняюсь к тому, что его там не было.

– Хм. И что вы делали дальше?

– Я пошел в отделение полиции на платформе, чтобы получить свою зарплату. Но мистера Ходженса, который за это отвечает, там не оказалось, и сержант Коллинз сказал, чтобы я пришел на следующий день. Тогда я вернулся в зал и встретил трех клерков…

– Подождите, – сказал суперинтендант. – Кого именно?

– Мистера Джолли, мистера Грина и мистера Маги.

– Вы видели носильщика, мистера Макколи?

– Нет, его там не было. Я собирал деньги на приют для сирот и пытался уговорить клерков сделать взнос. Мы немного поговорили в билетном зале, а потом вышли через багажное отделение.

– И куда вы пошли дальше?

– По Доминик-стрит в сторону отеля Данбар. Затем мистер Грин и мистер Маги ушли по Дорсет-стрит, а мы с мистером Джолли продолжили путь по Доминик-стрит. Когда мы дошли до дома герцога Лейнстера, я увидел Фэйра, который зашел в кабак Кигана, чтобы с кем-то встретиться. Я просил Джолли сделать пожертвование, но он отказался. Дойдя до больницы Симпсона, мы расстались, но когда я переходил улицу, мистер Джолли свистнул мне, а когда я обернулся, все же дал шесть пенсов для сирот. Я пошел домой, встретился с сестрой, которая работает в Королевском театре, и она дала мне билет в театр.

– На представление в тот вечер?

– Да. Это был билет на двоих, так что я попил чаю и пошел к Джолли. Поскольку он дал мне шесть пенсов, я решил пригласить его на спектакль. Но его не было дома.

– Сколько тогда было времени?

– Думаю, около половины шестого. Потом я пошел к другому другу и повел в театр его.

– Когда вы расстались с Джолли, он сказал, куда направляется?

– Нет, у него в руках был его дорожный плед, но он не сообщил мне о своих планах.

Дорожный плед был модным аксессуаром в 1850-х годах, который изначально рекламировался как решение проблемы зябнущих ног в неотапливаемых железнодорожных вагонах. Это показалось странной деталью, но, возможно, Джолли просто собирался поймать омнибус. Суперинтендант решил, что они отклонились от темы.

– Уильям, вернемся на минутку к кабинету кассира. С тех пор как была установлена деревянная стойка, большинство посетителей остаются за ней, верно?

– Да, сэр.

– Но были ли какие-то люди, возможно, сотрудники железной дороги, которым разрешалось проходить в вашу часть?

– Да, мистер Литтл принимал мистера Рассела по разным делам. Мистер Браун из управления канала приходил, чтобы расписаться в книге. Пару раз я видел там мистера Кэбри. Мистер Форбс, управляющий транспортного отдела, был там, наверное, раза три.

– И, конечно, миссис Ганнинг и Кэтрин Кэмпбелл также допускались для уборки. А мистер Ганнинг когда-нибудь заходил в офис?

– Нет, его я там ни разу не видел.

Это было все, что они смогли вытянуть из Уильяма Чемберлена. Скорбь молодого человека выглядела вполне искренней, однако мистер Кеммис пока не был готов окончательно исключить его из списка подозреваемых. Когда они с суперинтендантом шли по понтонному мосту через канал, королевский адвокат вспомнил кое-что из того, что сказал им ранее секретарь компании.

– Мистер Бозир, кажется, очень плохого мнения о Чемберлене, хотя лично я не вижу в нем ничего непорядочного.

– До нас дошли слухи, что у него была любовница, актриса по имени миссис Бедфорд. Насколько удалось выяснить, это не так…

– Действительно! – с улыбкой сказал мистер Кеммис. – Достаточно на него посмотреть.

– На самом деле, один из наших офицеров, сержант Берган, живет напротив него на Джервис-стрит и дал ему хорошую характеристику. Но впоследствии он рассказал, что однажды видел Чемберлена, обнимавшим миссис Бедфорд.

– Мне сказали, что мальчик признался, что у него был дядя, человек с дурной репутацией, который был хозяином нескольких домов в дублинских трущобах, но он уехал на Мальту и там же умер. Мистер Литтл, похоже, доверял Чемберлену. Несколько человек говорили, что ему очень нравился его новый помощник.

Они добрались до места назначения – Темпл Вью, группы зданий, недавно возведенных на вершине холма Конституции недалеко от станции. За одним из этих домов находился строительный двор – нагромождение кирпичей и бруса, канатов и шкивов, дымоходов, свинцовых труб и столбов для строительных лесов. Здесь же располагался кузнечный горн и наковальня, две большие телеги, а в дальнем конце двора – конюшня, из которой на посетителей без особого интереса смотрели две тягловые лошади.

Таковы были условия жизни Уильяма Тафа, строителя. Как и его лошади, он тогда простаивал: дела шли туго, и, несмотря на кучу материалов у него во дворе, делать было особо нечего. Кредиторов стало больше, чем заказчиков, и ситуация быстро становилась безвыходной. Настолько, что мистер Таф стоял на грани банкротства, хотя – по крайней мере, в тот момент – об этом знал только он сам.

Открыв дверь, строитель провел мистера Кеммиса и детектива в гостиную на первом этаже, где они объяснили цель своего визита. Его не просили давать показания на коронерском суде, однако он, конечно, слышал о нем.

– Мистер Таф, я полагаю, вы видели мистера Литтла в день его смерти?

– Да, я был в его кабинете по делам.

– В котором часу вы туда ходили?

– Это было без двадцати или без четверти пять.

– Вы были одни?

– Нет, в тот раз со мной поехал лодочник по фамилии Уайт.

– Был ли еще кто-нибудь в кабинете, когда вы его посещали?

– Да, был кто-то еще, насколько я помню. Стоял по правую руку от меня за стойкой, но не могу сказать, кто это был. У него в руках была какая-то бумажка, он что-то говорил о подоходном налоге.

– Он был еще там, когда вы уходили?

– Думаю, да.

– Что вы делали в кабинете мистера Литтла?

– Мне нужна была сдача с банковского чека, чтобы заплатить лодочнику четыре фунта. Чек был на сто четыре фунта, и я сказал мистеру Литтлу, что могу подождать до завтра, но он сразу же дал мне все деньги.

– Вы знали мистера Литтла?

– Да, он был моим другом и приветливым, аккуратным человеком. Он часто обналичивал мне чеки.

– И еще одно, мистер Таф: где мы можем найти Уайта, лодочника, о котором вы упоминали?

– Это просто, сэр. Если он не пойдет по каналу сегодня днем, его баржа будет пришвартована в гавани рядом с конечной станцией.

Конечно, двум следователям не составило труда найти лодочника. Неподалеку от Бродстонского вокзала канал заканчивался широким бассейном, известным как гавань, где производилась погрузка и выгрузка товаров и пассажиров. Наступала ночь, однако в сумерках рабочие все еще продолжали усердно осушать последний участок канала между первым шлюзом и гаванью. В дно были вбиты колья и доски, чтобы создать плотину, и весь следующий день воду собирались откачивать, чтобы обнажить дно.

В толпе зрителей, наблюдавших за этим небольшим инженерным подвигом, был и Николас Уайт, чья баржа с пиломатериалами была одним из нескольких судов, медленно опускавшихся на илистое дно Королевского канала. Вскоре он подтвердил рассказ строителя.

– Да, сэр, я пошел туда с мистером Тафом, чтобы он заплатил мне четыре фунта.

– Вы видели кого-нибудь, пока поднимались в кабинет?

– Нет, мы никого не повстречали.

– Кто еще был в кабинете, когда вы туда пришли?

– Ну, кроме мистера Тафа, там были мистер Литтл, мистер Чемберлен и еще какой-то джентльмен, которого я не знаю.

– Где стоял этот человек?

– Между дверью и перегородкой, лицом к проему.

– Вы бы узнали его снова, если бы увидели?

– Нет, думаю, что нет.

– Вы с мистером Тафом заходили за стойку?

– Нет, мы стояли снаружи.

– Так что же произошло, когда вы вошли в кабинет?

– Мистер Таф получил свои деньги и заплатил мне четыре фунта. Мистер Литтл спросил, что мне нужно, и я сказал, что пришел с мистером Тафом. Затем я ушел, а все остальные остались в кабинете.

– Вы встретили еще кого-нибудь по дороге?

– Нет, никого.

Лодочнику больше нечего было рассказать, и мистер Кеммис с мистером Гаем отправились назад на станцию. Упомянутый Уайтом «джентльмен», который, по словам Тафа, что-то говорил о подоходном налоге, казался надежной зацепкой, но, как выяснилось, это был последний раз, когда о нем слышали. Несмотря на все усилия людей мистера Гая, его личность так и не удалось выяснить.

Мистеру Кеммису требовалось вернуться в город, чтобы поговорить с генеральным прокурором, которому он обещал ежедневно докладывать о проделанной работе, однако перед этим он хотел провести один эксперимент. Он намеревался установить, действительно ли миссис Ганнинг могла видеть свет, проникающий через замочную скважину. Они с суперинтендантом снова поднялись по лестнице в кабинет кассира, где зажгли обе газовые лампы и опустили жалюзи. Ключа от двери по-прежнему не было, поэтому мистер Кеммис нашел ручку и вставил ее в замочную скважину, чтобы отодвинуть накладку – металлическую крышку, которая обычно закрывает скважину. Затем он вышел и закрыл за собой дверь. Хотя в коридоре и было темно, свет через замочную скважину не проникал.

То же самое обнаружил и Бозир накануне вечером, однако суперинтенданту этого было мало. Он обратил внимание на то, что настольная лампа обладала гибкой подставкой, которая позволяла располагать ее под разными углами. Он попробовал переставить ее в разные положения, но так и не смог воссоздать нужный эффект. Он продолжал свои безуспешные попытки, когда в коридоре появился Бернард Ганнинг, заместитель кладовщика, направлявшийся в инженерный отдел. Мистер Кеммис объяснил, чем они занимаются, и Ганнинг предложил свою помощь. После нескольких неудачных попыток он заметил то, чего не увидели Кеммис и Гай: в стойке между столом и дверью была откидная крышка, которую можно было опустить, чтобы передавать людям по другую сторону посылки и другие мелкие предметы. Если при опущенной крышке поставить лампу в определенное место на столе, то свет действительно проникал в коридор через замочную скважину.

Суперинтендант и королевский адвокат стояли в дальнем конце коридора, недалеко от лестницы, и согласились с тем, что участок стены был отчетливо освещен. Это означало, что утверждение миссис Ганнинг было, по крайней мере, правдоподобным, и если она говорила правду, то это давало ключ к определению времени смерти. В ночь убийства она проходила мимо кабинета в 19:30. Если тогда был виден свет, значит, ключ все еще находился в двери; однако на следующее утро ключа уже не было, а замочная скважина была закрыта металлической крышкой. Следовательно, Джордж Литтл был убит ближе к вечеру. Однако существовал и альтернативный вариант: возможно, к тому моменту он уже был мертв, а убийца вернулся на место преступления, чтобы забрать деньги, и взял ключ, когда уходил.

Утро среды, промозглое и серое, выдалось необычайно оживленным. Пассажиры, прибывшие на Бродстонский вокзал, чтобы сесть на поезд в Энфилд, отправлявшийся в полвосьмого утра, с удивлением обнаружили, что площадь перед вокзалом переполнена, как будто в утреннем поезде сидела какая-то знаменитость. Именно обещание дешевых острых ощущений заставило толпу дублинцев покинуть свои постели и стоять под холодным моросящим дождем у полупустого канала. Вот только объектом их интереса был не знаменитый писатель или государственный деятель, а возможность увидеть готические ужасы, которые могли обнажить уходящие воды. «Волнение, вызванное этим страшным и загадочным убийством, не утихает до сих пор, – было написано в одной из газет. – Во всех районах города говорят только о нем». В столь удивительные времена даже осушение канала становилось важным публичным мероприятием.

Между тем не все присутствующие были простыми зеваками. Среди толпы людей находился целый батальон рабочих, вооруженных лопатами, ведрами и прочими инструментами. Эту импровизированную рабочую армию, насчитывавшую более полутора сотен человек, набрали из железнодорожников, коммунальщиков и безработных землекопов, которым предлагали несколько шиллингов за день работы. В качестве дополнительного стимула им пообещали денежное вознаграждение, если сумеют найти предмет, имеющий доказательную ценность.

Предводителем этих разношерстных наемников и рекрутов был Мервин П. Крофтон, инспектор по водоснабжению корпорации Дублина. Он разбил свою армию на отряды по двадцать человек, каждый из которых возглавлял бригадир. Планировалось, что люди начнут прочесывать русло канала с первыми лучами солнца, однако к разочарованию Крофтона возведенная ими плотина дала течь. Для сдерживания потока воды были вбиты дополнительные доски, но прошло еще немало времени, прежде чем илистое дно обнажилось достаточно для начала поисков. Некоторые рабочие пытались поймать угрей, которые водились в гавани: их змеевидные тела шныряли вокруг ног преследователей, а рабочие с трудом пробирались за ними по мелководью.

К тому времени, когда Крофтон решил начать поиски, наступила середина утра. Канал был далеко не сухим, местами уровень воды превышал полметра, однако на Крофтона сильно давили, требуя скорейшего завершения работы. Железнодорожная компания Midland Great Western Railway Company, которой принадлежал канал, и лодочники, доход которых зависел от него, не потерпели бы никаких задержек. По толпе людей пробежала волна возбуждения, когда они поняли, что наконец-то что-то началось, и все стали разглядывать осушенный канал в поисках любого предмета, который мог быть использован таинственным убийцей. Рабочие несколько часов собирали грязь в вонючие кучи лопатами и скребками, но ничего не находили, а потому к обеду зрители стали расходиться.

К двум часам дня нашелся только старый каретный фонарь. Мистер Крофтон, который провел большую часть времени, прогуливаясь по набережной, в десятый раз проходил мимо понтонного моста, как вдруг что-то заметил. Он остановился и всмотрелся в предмет, на несколько дюймов выступавший из неглубокой лужицы в русле канала. Судя по всему, это была палка или кусок дерева. Так получилось, что рядом с мистером Крофтоном стоял суперинтендант Ходженс из железнодорожной полиции, и тот указал ему на этот предмет. Самуэль Ходженс, хотя и работал в небольшом кабинете на платформе, практически не принимал участия в расследовании убийства. Его работа считалась непыльной, и, хотя он и задержал несколько карманников и проституток, можно было смело утверждать, что самой важной его функцией был контроль за выдачей еженедельных окладов. Суперинтендант Ходженс посмотрел, куда указывал мистер Крофтон, а затем прокричал приказ стоявшему ближе всех рабочему. Ходженс его не узнал, поскольку тот не был сотрудником железнодорожной компании.

– Эй ты! Там что-то в воде слева от тебя. Вытаскивай и тащи сюда. И побыстрее!

Джон Герагти, мускулистый рабочий, которому после долгих лет работы землекопом надоело, что на него кричат незнакомые люди, нехотя выполнил приказ. Он вырвал предмет из холодных и липких объятий грязи и без предупреждения швырнул его на берег. Прохожие разбежались, а потому снаряд не попал ни в кого из них. Им повезло, потому что, когда снаряд был поднят и передан Ходженсу, управляющий обнаружил, что в руках у него увесистый предмет длиной около полуметра – мистер Крофтон определил, что это был инженерный молоток. Одна сторона его головки была плоской и широкой, другая – более заостренной и угловатой. Не было сомнений, что в порыве ярости молотком можно нанести серьезную травму.

Присмотревшись внимательнее, мистер Крофтон заметил, что на небольшом расстоянии от головки молотка древко раздвоилось и в трещину что-то попало. Похоже, это был человеческий волос.

Скрыть находку не представлялось возможным. Десятки очевидцев уже возбужденно распространяли новость, приукрашивая ее по мере того, как она переходила из уст в уста. Когда новость дошла до ушей ближайших газетчиков, все уже сходились во мнении, что на головке и черенке молотка, обильно испачканных кровью, обнаружен не один волос, а целые клочья. Кроме того, распространился слух, будто рабочие обнаружили в грязи тело, предположительно убийцы. В этом была, по крайней мере, доля правды: ранее из канала был выловлен труп железнодорожника по фамилии Хилл. Но этот человек был мертв уже почти две недели, а его тело было найдено не меньше чем в полумиле от вокзала – это давало понять, что находка была случайной и не могла иметь отношения к делу о смерти мистера Литтла. На фоне шумихи, вызванной расследованием убийства, трагическая гибель еще одного железнодорожника осталась практически незамеченной.

Молоток был быстро передан одному из детективов-сержантов, который поспешил отнести его суперинтенданту Гаю, проводившему дознание в здании вокзала. Рабочие, простоявшие несколько часов в грязи и холоде плохо осушенного канала, были отпущены на обед. После получасового перерыва на хлеб с сыром, чай и табак они нехотя вернулись к работе и вскоре, ближе к четырем часам, обнаружили кое-что еще. Временная плотина, уже доставившая столько хлопот, снова начала протекать, и мужчинам велели заделать трещины грязью. Для этой цели рабочий по имени Кристофер Герагти и собирал горсти ила со дна канала, когда вдруг вскрикнул от боли. Рабочие бросились посмотреть, что он нашел, и в скором времени зрителей на этом участке тротуара собралось так много, что несколько человек перевалились через край и их, обильно покрытых илом, пришлось вытаскивать назад.

Герагти вдруг осознал, что все взгляды устремлены на него. Онемевшие от холода пальцы казались невероятно неуклюжими, когда он возился с найденным предметом, но под слоем грязи быстро показался блеск закаленной стали. Герагти понял, что держит в руках. Это была бритва.

6

Четверг, 20 ноября

6-й день расследования

Сложно было придумать более подходящий момент для этого прорыва. Власти из Дублинского замка и даже их коллеги в Вестминстере начали проявлять беспокойство. Английские газеты были особенно жестоки: газета The Times громогласно заявила, что «вся вина лежит на детективах полиции, и до сих пор все попытки получить хоть малейшую зацепку в поисках убийцы заканчивались полным провалом». С обнаружением двух возможных орудий убийства в новостях появилась нотка оптимизма. «Имеются все основания надеяться, – писал корреспондент газеты Evening Freeman, – что полиция вскоре выйдет на след преступников, совершивших это жестокое убийство».

В течение следующих нескольких дней события стремительно развивались. Королевский адвокат Томас Кеммис и суперинтендант Август Гай стали проводить в компании друг друга больше времени, чем со своими семьями. В ходе расследования они часто засиживались до поздней ночи на Бродстонском вокзале, руководили обысками и проводили допросы. Но если на публике детективы вели себя уверенно, то за закрытыми дверями не чувствовали себя таковыми. Они столько времени провели без значимых улик, что теперь, когда их ими завалило, путаницы только прибавилось.

Наиболее обнадеживающим событием стала находка молотка. При осмотре оказалось, что это слесарный молот, который не только использовался в локомотивных мастерских станции, но и был там произведен. Один из кузнецов признал в нем тот, что недавно собственноручно изготовил, и отметил, что поверхность головки молота не была отшлифована, а это указывало на то, что он никогда не использовался по назначению. Это не оставляло сомнений в том, что он был украден со склада.

Полиция также смогла исключить одного из потенциальных подозреваемых. После того как в нескольких газетных сообщениях появились мрачные намеки на таинственного «еврея-торговца», который, как известно, посетил офис мистера Литтла в день убийства, этот человек сам пришел в полицейский участок, чтобы дать показания. Его звали Якоб Мозес Браун, и он оказался раввином, немецким иммигрантом, который зарабатывал на жизнь преподаванием немецкого и иврита, а также торговлей мелким товаром в Дублине. Он выглядел совершенно безобидным, и у него было надежное алиби на вечер убийства.

Между тем много вопросов оставались без ответа. Где находился ключ от кабинета кассира и что случилось с деньгами?

Раз полиции не удалось их найти, означало ли это, что они уже вывезены из Дублина? Преступление было спонтанным или же тщательно спланированным? С момента убийства прошла почти неделя, а следователи так и не успели опросить всех, кто хорошо знал это здание и работавших в нем сотрудников.

В четверг, на следующий день после обнаружения молотка, в городе начались волнения: стало известно, что полиция произвела арест. На этот раз слухи оказались правдивыми. Двое мужчин и женщина, которых видели в пабе в районе Стоунибаттер с подозрительно крупной суммой денег, были опознаны, и полицейские отправились по их следам в графство Мит, где они и были задержаны. Известие о том, что их везут в Дублин для допроса, собрало вокруг полицейского участка на Кэпел-стрит огромную толпу. Человека, арестованного по подозрению в совершении преступления, принято допрашивать при закрытых дверях, однако в Ирландии XIX века все подобные допросы проводились перед мировым судьей. В результате полицейский суд оказался переполнен зрителями, а у всех главных дверей пришлось выставить констеблей, чтобы обеспечить беспрепятственный вход и выход адвокатов и других лиц, посещавших это здание по работе.

Спустя время трое задержанных были наконец доставлены к судье, мистеру ОДоннелу. Они назвали свои имена: Патрик и Кэтрин Каллен (муж и жена), а также Хью Коллинз. Затем им были озвучены основания для подозрений: наличие у них денежной суммы, за которую они не могут отчитаться, и, что совсем уж абсурдно, «отсутствие по месту жительства без объяснения причин». С таким же успехом полиция могла бы обвинить их в том, что они «провели день в Дублине».

Первым выступил Джон Халлиган, слуга, который сообщил о троице в полицию. Он рассказал, что видел, как супруги выпивали в пабе и что Патрик Каллен угрожал своей жене, которая достала набитый купюрами кошелек. В этот момент представитель суда показал большой кожаный бумажник, найденный у Кэтрин Каллен, который, по словам свидетеля, он видел. Халлиган добавил, что пока Патрика Каллена не было в комнате, Кэтрин также достала из кармана большое количество серебра, в том числе несколько пятишиллинговых монет. В заключение он отметил, что Коллинз не был третьим человеком из паба; он никогда не видел его раньше.

Судья спросил, хотят ли задержанные что-то сказать. Патрик Каллен вышел вперед:

– Ваше почтение, все, что говорит джентльмен, верно, за исключением количества денег. У нас было всего три фунта и ни одной пятишиллинговой монеты.

Один из детективов поднялся со своего места и сообщил судье, что был еще один свидетель, которого полиция желала допросить. Это был Уильям Чемберлен. К сожалению, никто не догадался сообщить Уильяму, что его ожидают, поэтому за ним в Бродстон был отправлен посыльный. Молодой человек появился вскоре после этого и выглядел взволнованным и расстроенным. Судья спросил, не видит ли он в зале суда кого-нибудь похожего на незнакомца, которого он видел возле офиса мистера Литтла в день убийства, и Уильям с тревогой обвел взглядом зал. После выжидательного молчания он перевел взгляд на одного из зрителей на галерее и неуверенно указал на него. После разговора с судьей Уильям, однако, признал, что не может быть уверен в том, что в зале присутствовал человек, которого он тогда видел.

Для дачи показаний был вызван Халлиган. Он рассказал, что, когда встретил этих троих человек в пабе, спросил женщину, замужем ли она за кем-либо из своих спутников и куда они направляются. Она ответила, что один из мужчин – ее муж и скоро он уезжает в Америку, но она к нему не присоединится. В суде зашумели: эмиграция – дело дорогостоящее, и ограбление, разумеется, было одним из способов собрать необходимые деньги.

Следующим свидетелем был молодой человек по фамилии Уильямс, работавший в магазине, который Каллены посетили вскоре после того, как покинули паб. Уильямс вспомнил, что Патрик Каллен зашел в его магазин с пачкой банкнот и попросил поменять часть из них на 25 фунтов стерлингов золотом. Уильямс отказался и, поняв, что Каллен изрядно пьян, посоветовал ему отдать деньги на хранение жене.

Офицер, производивший арест, старший констебль Китинг из полиции Мит, объяснил, что взял подозреваемых под стражу после того, как получил их описание по телеграфу. Он обнаружил у женщины кошелек, в котором находился один золотой соверен [12], а также восемь шиллингов и шесть пенсов серебром; на вопрос, были ли они в Дублине в предыдущую пятницу, Каллены ответили, что не посещали город в течение последнего месяца. Китинг также утверждал, что видел подозреваемых в компании известных карманников.

Затем одному из детективов, сержанту Каванагу, было разрешено допросить задержанных.

– Мистер Каллен, где вы проживаете?

– В Келлсе.

– Сколько денег у вас было в пабе в Стоунибаттере?

– У меня было три фунта, – сказал Каллен. – Я был сильно пьян. Наверное, лучше спросить у жены.

Когда смех утих, Каванаг спросил Калленов об их передвижениях в предыдущий четверг. Кэтрин ответила неопределенно и не сказала, где ночевала в ту ночь, но ее муж сразу же заявил, что утром они вместе покинули Келлс и прошли двадцать миль до Дрогеды, где и остановились на ночь. Ответ не удовлетворил судью, поскольку это не объясняло, как они оказались в пабе почти в тридцати милях от дома в тот же день. Судья согласился с ходатайством полиции о заключении четы Калленов под стражу, однако Коллинза, против которого не было никаких доказательств, освободили без предъявления обвинения.

Поначалу все радовались этой зацепке, однако позже у тех, кто находился в центре расследования, возникло ощущение, что подозреваемые из Стоунибаттера – не те люди, которых они искали. Обстоятельства преступления наводили на мысль, что убийцей был человек, хорошо знающий станцию и способный найти дорогу через лабиринт лестниц и коридоров в то время, когда обычные маршруты через здание недоступны. И мистер Кеммис, и суперинтендант Гай были убеждены, что преступник – сотрудник железной дороги. Вероятность того, что это был кто-то из тех, с кем они уже встречались, была высока.

В нескольких милях к югу от центра Дублина находилась старинная деревня Гарольдс-Кросс, и многие из тысячи ее жителей работали на близлежащих хлопчатобумажных фабриках. Следует отметить, что у Гарольдс-Кросс была особенность – в этом месте мертвых было больше, чем живых. С двух сторон деревню зажимало кладбище Mount Jerome Cemetery – 25 акров пологой парковой зоны, украшенной кустарником и вековыми деревьями. Двадцатью годами ранее оно было частью большого загородного поместья, и в летние месяцы там можно было спокойно прогуляться. Зимним утром, перед рассветом, в условиях резкого северного ветра это было уже не так приятно, но именно это и сделал Томас Кеммис в пятницу, 21 ноября.

Королевский адвокат шел в составе торжественной процессии. Компанию ему составили суперинтендант Гай, инспектор Райан, окружной коронер, два врача, священник, пономарь и несколько могильщиков. Они шли по кладбищенским аллеям в молчании, свет фонарей изредка выхватывал из гранитных памятников то имя, то строчку из священного писания. Где-то там, во мраке, находился массивный каменный склеп, построенный по заказу Элизабет Грешем – женщины, которая так боялась быть похороненной заживо, что настояла на том, чтобы на постаменте, увенчивающем сооружение, был установлен колокол. Внутри гробницы был проложен шнур, чтобы она могла вызвать помощь, если проснется после погребения. Спустя 16 лет после ее похорон можно было с уверенностью сказать, что она не нуждалась в этом приспособлении, однако время от времени порыв ветра раскачивал колокол с достаточной силой, чтобы вызвать у прохожего неприятное ощущение чего-то сверхъестественного.

Вереница фигур остановилась на участке недавно перекопанной земли. Могила не была никак обозначена, так как мастер еще не закончил работу над надгробием, что вскоре должно было обозначить последнее место упокоения Джорджа Сэмюэля Литтла. Мистер Кеммис тихо дал команду могильщикам приступить к работе. Запросить эксгумацию тела было непросто, однако в данном случае это было необходимостью. Самым сложным было получить разрешение от Литтлов: сестра Джорджа Кейт дала согласие, однако она опасалась, как эта новость отразится на ее матери, которая, по слухам, находилась в состоянии, близком к полному упадку сил. Операция была организована в кратчайшие сроки и держалась в тайне, поскольку не было сомнений, что представители прессы будут готовы на все, чтобы присутствовать на подобном событии.

К счастью, могила Джорджа Литтла находилась в полумиле от ближайшей дороги, и нерегулярные предрассветные похождения остались незамеченными. Влажная земля легко поддавалась лопатам могильщиков, и вскоре отблеск отраженного света на дне могилы дал знать, что они добрались до полированной крышки гроба.

Гроб подняли и аккуратно положили на дерн. Крышку сняли, обнажив зрелище, на которое даже этим привыкшим к смерти и страданиям людям было трудно смотреть.

Несмотря на все старания гробовщика, ужасающие масштабы повреждений тела Джорджа Литтла были слишком очевидны, а их последствия усугублялись девятью днями разложения.

Коронер Генри Дэвис произвел беглый осмотр трупа. Затем в дело вступили два медика: доктор Дженнингс и доктор Баркер, которые неделю назад проводили первое вскрытие трупа. Инспектор Райан передал им из тяжелой матерчатой сумки молоток, найденный двумя днями ранее на дне канала. Доктор Дженнингс держал его рядом с черепом убитого, сравнивая размер и форму ран с головкой молотка. Он кивнул своему коллеге, и тот сделал то же самое. Похоже, они остались довольны результатом, но проверка на этом не завершилась. У Райана в сумке было еще три или четыре молотка, найденных при обыске в поместье Бродстон. Доктора опробовали каждый по очереди. До проведения эксгумации они не были согласны с тем, что молоток из канала мог быть орудием убийства Джорджа Литтла, но теперь они понимали, что это было весьма вероятно.

Оставалось провести заключительный, самый мрачный этап повторного вскрытия. Доктор Дженнингс достал пилу для костей и трепан и с легкостью, которая была обусловлена скорее грубой силой, нежели мастерством, удалил большой участок черепа погибшего. Существовала вероятность того, что этот фрагмент понадобится в качестве доказательства, если дело дойдет до суда, иначе толковый адвокат мог оспорить утверждение врачей о том, что орудием убийства был молоток. О том, чтобы сфотографировать или даже сделать беглый набросок в таких условиях, не могло быть и речи. Ничто в этой ситуации не располагало к промедлению, поэтому уже через несколько минут крышка была возвращена на место, а гроб опущен назад в яму. Священник прочитал краткую молитву, и все отправились в обратный путь, оставив могильщиков за работой.

Через несколько часов мистер Кеммис вернулся на Бродстонский вокзал, в комнату на первом этаже, которую он занял в качестве своей штаб-квартиры. Судя по утренним газетам, убийство в Дублине стало главной новостью даже в Лондоне. Городские адвокаты по уголовным делам были начеку, и некоторые из самых смелых детективов Скотланд-Ярда хвастались, что смогут раскрыть это дело за несколько дней. Мистер Кеммис также позабавился, прочитав, что телеграмма, отправленная Чарльзу Фредерику Филду – «принцу детективов», как его называла газета, – была по ошибке доставлена совершенно не связанному с ним мистеру Филду, который был весьма удивлен, получив приглашение в Ирландию. В конечном счете сообщение попало к настоящему инспектору, который занимался делом на Джерси и, по слухам, готовился к отплытию в Дублин.

Королевский адвокат оторвал глаза от газеты и встретился взглядом с только что вошедшим Августом Гаем. Детектив сообщил ему, что Дублинский замок выделяет дополнительные ресурсы для расследования этого дела, в результате чего на станции находилось больше двадцати детективов и полицейских. Суперинтендант Финнамор, возглавлявший отдел G, вернулся с больничного и также собирался помогать мистеру Гаю. Чтобы вести расследование не мешали посторонние, Дирекцию объявили закрытой для всех, у кого не было в ней дел, а у каждого входа выставили офицеров. Полностью закрывать станцию, как того хотел мистер Кеммис, было нецелесообразно, однако теперь пассажиры могли попасть на платформы только через боковые ворота. У мистера Гая были и другие новости: полиция отправила бритву на экспертизу, но результаты оказались удручающе неоднозначными. Ни на лезвии, ни на ручке не было обнаружено следов крови, а тот факт, что металл не потускнел, позволил предположить, что бритва пролежала в воде всего несколько дней. Самым интересным был факт, что бритва была высочайшего качества, какую и подобает иметь обеспеченному джентльмену.

В течение некоторого времени обсуждались дальнейшие действия. Группа детективов мистера Гая уже побеседовала с большинством сотрудников железной дороги, и наметились несколько лиц, представляющих для полиции особый интерес. По косвенным причинам подозрения суперинтенданта пали главным образом на носильщика Макколи. Он был одним из немногих, кто по нескольку раз в день заходил в кабинет кассира, к тому же он был там поздно вечером в четверг. Мистера Кеммиса тем временем больше интересовали заместитель кладовщика Бернард Ганнинг и его жена Энн. Посетители их подвальной квартиры отмечали, что они жили не по средствам; кроме того, похоже, что молоток, которым был убит мистер Литтл, взяли именно со склада Ганнинга. Высказывались также опасения, что руководитель инженерного отдела, Патрик Моан, был не совсем честен в своих ответах. Таким образом, эти трое стали главными подозреваемыми, и пришла пора королевскому адвокату лично их допросить.

Компания Midland Great Western Railway еще не обладала достаточными ресурсами и опытом для производства собственных локомотивов, а потому их закупали у компании в Манчестере, но обслуживали все же в Бродстоне. Это происходило в огромном цехе, расположенном на небольшом расстоянии от станции, на другой стороне заросшего кустарником пустыря к востоку от конечной станции. Перед зданием находился так называемый Локомотивный двор с воротами, выходящими на Фибсборо-роуд, где в домах, принадлежащих железнодорожной компании, жили многие из здешних рабочих.

В здании, куда вошли мистер Кеммис и суперинтендант Гай, было шумно. В одном конце цеха механики собирали котел, забивая заклепки с силой, от которой, казалось, дрожали стены. Большую часть помещения занимали вагоностроители – квалифицированный отряд инженеров, столяров и слесарей, создававших с нуля товарные и пассажирские вагоны. Даже там, где рабочие не издавали слишком громких звуков, натиск на органы чувств не ослабевал. В воздухе витали опилки, пары краски и лака, тошнотворный аромат скипидара.

Неподалеку от цеха, в закутке, притворявшимся кабинетом, они обнаружили Бернарда Ганнинга, грузного мужчину лет сорока. На стенах вокруг него висел целый арсенал инструментов: огромные кувалды для укладки железнодорожного полотна, пилы всех размеров, зубила, сверла, малярные кисти. В обязанности Ганнинга входило выдавать их мастерам и фиксировать их благополучное возвращение в конце каждого дня, а также следить за тем, чтобы в мастерской никогда не кончались краска, смазка и другие расходные материалы, которые требовались для работы.

Появление детектива и его коллеги вызвало определенный интерес, и рабочие опустили инструменты, чтобы посмотреть на них из-за двери кладовой. Ганнинг, казалось, был обескуражен таким вниманием, возможно, понимая, что как проживающий на территории Дирекции мог попасть под подозрение. Он хотел подчеркнуть, что редко проводил там много времени за исключением тех случаев, когда уходил домой поспать или поесть.

– Мистер Ганнинг, скажите, пожалуйста, где вы находились в вечер убийства?

– Я был здесь, на складе, с трех часов до половины пятого. Потом я пошел домой, в нашу гостиную в подвале Дирекции, и попросил жену напоить меня чаем, а потом вышел на улицу, так как у меня были дела в городе.

Мистер Ганнинг подробно рассказал о своих последующих передвижениях, которые охватили неожиданно большую часть города. После деловой встречи в одном из центральных отелей Дублина он зашел к своему портному, затем посетил друзей на обоих берегах Лиффи и закончил встречу в пабе возле Тринити-колледжа. Мистер Гай спросил, в котором часу он вернулся на станцию.

– Около одиннадцати часов. Я постучал в ворота под часами, которые открыл ночной сторож Джон Кинг.

– Вы видели кого-нибудь еще?

– Ни души. Я подошел к двери Дирекции, где я живу.

– Она была заперта на ключ?

– Нет, просто закрыта.

– Оставляли ли обычно эту дверь незапертой так поздно ночью?

– Да, обычно ее закрывали в половину двенадцатого. Я сразу же спустился в гостиную, где находилась моя жена и Кэтрин Кэмпбелл, наша служанка. Я сказал ей, чтобы она выключила газовый свет и заперла наружную дверь, то есть ту, через которую я только что вошел.

– Эта дверь закрывается на ключ?

– Нет, на засов. Любой человек, находящийся внутри, может его открыть.

– Получается, какой-нибудь человек из кабинета кассира мог выйти из здания поздно вечером даже после того, как дверь была заперта?

– Да. Всякий раз, когда мистер Литтл задерживался на работе допоздна, он имел обыкновение спускаться по черной лестнице в подвал, затем подниматься по лестнице мимо квартиры Хэнбери и выходить через эту дверь.

Такой способ попасть со второго этажа на первый показался адвокату странным. Ганнинг объяснил, что его жена каждый вечер запирает внутреннюю дверь на парадную лестницу, делая прямой путь недоступным.

– Упоминала ли она, что мистер Литтл задержался или что его дверь была заперта?

– Нет, вечером она ничего не сказала об этом, только за завтраком на следующее утро. Тогда она заметила, что мистеру Литтлу будет холодно, так как в его кабинете не будет протоплено.

– А почему?

– Потому что, похоже, он запер дверь и забрал ключ с собой, и Кэтрин не могла войти, чтобы почистить камин.

– А во сколько вы вышли из дома в пятницу утром?

– Где-то между шестью и семью часами. Хэнбери вышел первым в то утро – я видел его на платформе, – так что дверь к тому времени уже была незаперта.

Ганнинг заявил, что ничего не знает о пропаже молотка, сказав, что все инструменты выдавал его молодой помощник Уильям Миллар. Парнишка отлучился по каким-то делам, но Ганнинг пообещал, что, как только тот вернется, он сразу же отправит его к мистеру Кеммису и суперинтенданту Гаю.

Далее они побеседовали с Уильямом Макколи, носильщиком, отвечавшим за ежедневную доставку сейфов с деньгами в кабинет мистера Литтла. Семья Макколи посвятила себя железнодорожной компании: Уильям и его жена, работавшая сиделкой у местного инвалида, жили в служебной квартире в двух шагах от локомотивной мастерской, а двое из их семерых детей работали на станции посыльными. Помимо ежедневной доставки сейфов с выручкой, Макколи был фактотумом станции: чистил туалеты, снабжал служебные помещения углем и питьевой водой, разносил багаж пассажиров и, как он выражался, «в целом старался быть полезным».

Королевский адвокат спросил его, в котором часу он обычно приступает к работе.

– Обычно до шести. Сначала я осматриваю уборные, и если они грязные, то мою их. Потом спичкой разжигаю камины.

– Вы имеете в виду туалеты в Дирекции?

– Нет, те, что на платформе, для пассажиров. Там есть камины для обогрева. После того как разожгу камины, я вместе с другими носильщиками иду на платформу встречать семичасовой поезд. В мои обязанности входит приносить кассиру сейфы с деньгами и выносить пустые.

– Расскажите, пожалуйста, что произошло в четверг тринадцатого?

– Да, в этот день я приносил сейфы с деньгами в девять сорок пять, потом в половину двенадцатого и в четверть третьего. В общей сложности двадцать восемь сейфов. После этого в половине четвертого и половине пятого я поднимался, чтобы забрать пустые сейфы.

– Вы помните, кто еще был в офисе в половине пятого?

– Не уверен… Я спустился, чтобы отдать сейфы охраннику пятичасового поезда, а потом увидел, что поезд отправляется.

– Вовремя ли он ушел?

– Возможно, он опоздал на минуту или две, но не больше. Сразу после этого я пошел домой ужинать.

– Когда вы выходили из кабинета мистера Литтла, вы обычно спускались по парадной лестнице или по черной?

– Обычно по черной. Я точно воспользовался ею, когда забирал коробки в половине пятого. Я оставил их в багажном вагоне у охранника Биссета, а сам пошел помогать другому человеку. Я следил по часам, не пора ли забрать последнюю партию сейфов, и поднялся за ними до отправления пятичасового поезда.

– Минуту назад вы сказали, что видели, как он уходил. Теперь вы говорите, что поднялись до того, как он ушел?

Макколи выглядел растерянным.

– Ну, первый звонок к отправлению прозвенел еще до того, как я покинул платформу. Я всегда смотрю на часы на платформе, когда думаю, что пора идти за сейфами. Эти часы находятся дальше Дирекции, чем часы над воротами.

– Значит, чтобы добраться до офисов с того конца платформы, вам требуется несколько минут?

– Именно.

– Что вы обнаружили, когда поднялись?

– Дверь мистера Литтла была закрыта, но не заперта. Я открыл ее и вошел внутрь. Мистер Литтл был там.

– Вы видели там еще кого-нибудь?

– Нет. Не думаю, что там мог быть кто-то еще. Более того, я в этом уверен.

– Вы ему что-нибудь сказали?

– Я сказал: «Спокойной ночи, мистер Литтл», а он ответил: «Спокойной ночи, Макколи». Я осторожно закрыл дверь, спустил ящики по черной лестнице и прошел мимо кабинета клерков солиситора.

– Вы видели кого-нибудь еще?

– В зале находились несколько клерков, которые собирались домой, но я не могу назвать ни одного из них.

– Продолжайте.

– Потом я отнес коробки в багажное отделение, поставил их на место и тут же отправился домой. Я прошел прямо по платформе, под выступающими часами, вышел через ворота, а потом… – Макколи сделал паузу, видимо, что-то вспомнив. – Должно быть, я ошибался раньше, мистер Гай… теперь я вспоминаю, что видел, как отправлялся пятичасовой поезд. Это было после того, как я оставил ящики из-под денег в багажном отделении.

Суперинтендант пристально посмотрел на носильщика, пытаясь понять, говорит ли он правду.

– Когда вы поднимались, Макколи, вы уверены, что не видели Чемберлена, помощника мистера Литтла?

– Я не думаю, что видел его после половины пятого.

– Очень хорошо. Выходит, вы находились на платформе в момент отхода пятичасового поезда. Что вы делали дальше?

– Да, сэр, я стоял в нескольких метрах от багажного вагона. Я пошел домой и обнаружил там трех или четырех своих детей. Там точно были мои дочери: Энн, она уже девушка, ей двадцать три года, и Эллен, которой тринадцать лет. Моей жены там не было, а ужин не был готов, так что я вернулся на платформу.

– Почему? Вы же закончили работу на сегодня?

Носильщик рассмеялся.

– О нет, сэр, моя работа не заканчивается к ужину. Мне нужно было проверить уборные – это заняло всего несколько минут. Затем мне нужно было заполнить пять или шесть угольных ящиков – они вмещают около двадцати килограммов угля каждый. Поэтому я пошел на угольный склад под багажным отделением и пробыл там около получаса. Вернувшись, я встал на платформе и стал ждать пассажиров, которые могли уехать на почтовом поезде. Когда прозвенели колокола, я увидел, как в четверть восьмого отправился почтовый поезд. Затем я еще раз проверил уборные, погасил свет в залах ожидания и вернулся на угольный склад, чтобы взять уголь и дрова…

– Как долго вы находились на угольном складе в этот раз?

– Сейчас не могу сказать точно, но сразу после я пошел домой ужинать. В это время дома были моя жена и все дети. Я пробыл там около часа и поужинал хлебом с маслом и чаем. Кажется, я съел также кусок рыбы, но точно сказать не могу.

– В котором часу вы легли спать в ночь убийства?

– Примерно в девять часов.

– Что вы делали на следующее утро?

– Я, как обычно, взял сейфы, чтобы отнести их в офис мистера Литтла, и столкнулся с миссис Ганнинг у его двери. Было примерно без десяти десять. Я спросил миссис Ганнинг, пришел ли мистер Литтл, и она ответила, что нет. Тогда я запер сейфы с деньгами в кабинете мистера Моана, а ключ отдал дочке миссис Ганнинг.

Мистер Кеммис был очень далек от мысли, что у них есть основания подозревать Макколи, хотя суперинтендант Гай и указал на путаницу носильщика во времени. По крайней мере, они согласились с тем, что необходимо проверить его алиби.

Патрик Моан жил вместе с женой в квартире, принадлежащей железнодорожной компании, на Фибсборо-роуд, в нескольких сотнях метров от Бродстонского вокзала. Их жилище нельзя было назвать роскошным, но они жили в нем бесплатно. Своих детей у Моанов не было, а потому они воспитывали племянника и племянницу Патрика, осиротевших несколько лет назад.

Мистер Моан был поразительно высоким человеком с беспокойной, вечно рассеянной манерой поведения. Он вырос в Мэриборо – городе, расположенном в шестидесяти милях к юго-западу от Дублина, и должен был стать католическим священником, однако после обучения в семинарии Святого Патрика в Мейнуте – самой крупной и престижной в Ирландии – он бросил учебу, так и не приняв сан. Вместо этого он открыл небольшую частную школу в Дублине, но после четырнадцати лет преподавания решил, что с него хватит, и в 1853 году поступил на работу в железнодорожную компанию в качестве руководителя инженерного отдела. На эту должность его порекомендовал мистер Бозир.

В его обязанности, по его словам, входила в основном проверка отчетности локомотивного отдела. Он вел учет пробега каждого локомотива, следил за актуальностью бухгалтерских книг на складах, вел подсчет расходов на содержание путей и станций.

Мистер Гай поинтересовался, приходилось ли ему в своей работе сталкиваться с наличными деньгами.

– Нет, я имею дело с цифрами, а не с деньгами. На неделе, когда умер мистер Литтл, я подготовил наш счет в среду. Он составлял двести шестьдесят шесть фунтов, четырнадцать шиллингов и десять пенсов – сумма, причитающаяся локомотивному отделу на зарплату и другие расходы. Я отправил дубликат в бухгалтерию, и он также поступил в финансовый отдел, который его одобрил. Отдел получил деньги через мистера Кристиана, который, должно быть, получил деньги от мистера Литтла.

– Вы знали мистера Литтла?

– Мой кабинет находится напротив его кабинета, но я не был с ним знаком, если не считать обычной любезности одного джентльмена по отношению к другому.

– А где вы были в день убийства?

– Весь тот четверг я находился в своем кабинете: с десяти часов до без пяти пяти.

– Видели ли вы в тот день кого-нибудь необычного в коридорах?

– Нет.

– А что вы делали в тот вечер, покинув свой кабинет?

– Я зашел на склад, чтобы встретиться с мистером Осборном и мистером Ганнингом. Мне нужно было поговорить с ними об обеде для мистера Уилсона – инженера, который недавно покинул компанию. Мы собирались подарить ему столовое серебро, а потому договорились пойти в Европейский отель на Болтон-стрит и обсудить все на следующее утро в одиннадцать часов.

Европейский отель, расположенный в нескольких улицах от Бродстонского вокзала и обслуживавший в основном путешественников, был самым большим в Дублине. Неофициально он был известен как Molonys – так его называли в честь владельца, Джеймса Молони, который управлял отелем вместе со своей женой Джейн.

– А во сколько вы покинули склад?

– Мистер Ганнинг ушел примерно без двадцати шесть, оставив меня с мистером Осборном обсуждать планы на ужин. Мы решили утром зайти к Молони, и если они смогут предложить нам подходящее меню по цене восемь шиллингов за человека, то мы устроим ужин там.

– Когда состоится этот ужин?

– Трагическая смерть мистера Литтла отложила его. На него были приглашены шестьдесят человек. Я, секретарь оргкомитета, отвечаю за ужин и столовое серебро в подарок.

– Сделал ли мистер Литтл свой взнос?

– Да, он дал десять шиллингов на столовое серебро. Мистер Осборн заведовал деньгами. Кажется, он сказал, что мистер Ганнинг тоже внес десять шиллингов. А деньги от мистера Литтла получил я – давно это было, может быть, в августе.

– Итак, мистер Моан, расскажите мне, что вы помните об утре прошлой пятницы?

– Я пришел в свой кабинет в десять. Мистер Чемберлен стоял в конце коридора. Дверь в мой кабинет была заперта, чему я удивился, поэтому послал парнишку посыльного, Мура, вниз, чтобы он взял ключ у миссис Ганнинг. Она принесла его и открыла мне дверь.

– Почему вы удивились?

– Моя дверь обычно не запиралась. Миссис Ганнинг сказала, что причина в том, что Макколи поставил сейфы с деньгами в моем кабинете, так как дверь мистера Литтла была заперта и он не смог туда войти.

– Понятно. А что было дальше?

– В одиннадцать часов у меня была назначена встреча с Осборном и Ганнингом, но, поскольку сейфы с деньгами все еще находились в моем кабинете, мне не хотелось уходить. Я вышел в коридор и выразил Чемберлену свое удивление тем, что мистер Литтл не пришел, и посетовал, что не могу уйти на встречу. Чемберлен сказал, что тоже такого не ожидал, но не удивился бы, если бы оказалось, что мистер Литтл шагнул в канал.

– В канал? Что он имел в виду?

– Не знаю. В этот момент ко мне подошел мистер Ганнинг и спросил, почему я не пришел. Я показал на сейфы с деньгами и сказал, что не мог просто так оставить их в своем кабинете. Он велел мне запереть дверь и отдать ключ его жене, что я и сделал, но только после того, как получил разрешение от мистера Кэбри и рассказал ему, куда направляюсь. Затем мы с Ганнингом на такси доехали до входа в локомотивный отдел на Фибсборо-роуд и забрали мистера Осборна.

– И вы втроем поехали в город?

– Да, мы поехали к Молони, как и договаривались. Молони показал, что планирует подать нам на ужин, о котором Ганнинг говорил с ним накануне вечером. Это было действительно длинное специальное меню, мистер Гай, и оно было настолько хорошим, что мы сказали, что ничто не может его превзойти. Мы взяли бутылку вина – ну, все, кроме меня, мистер Гай, я взял пинту имбирного пива – и сказали мистеру Молони: «Мы примем решение и пришлем вам весточку вечером». Затем мы допили свои напитки, вернулись в повозку и пришли к мнению, что должны утвердить меню. Потом кто-то сказал: «Почему бы нам не пойти в “Дельфин” и не поесть устриц?» Так мы и поступили. А потом вместе вернулись в локомотивный отдел около половины первого.

– И вы пошли в свой кабинет?

– Да.

Моан рассказал о том, как обнаружил мистера Бозира и еще нескольких человек, пытавшихся попасть в кабинет кассира, и о своей разочаровывающей одиссее по Дублину в поисках врача. Похоже, он больше ничего не знал, поэтому мистер Гай поблагодарил его, и они пошли назад на станцию.

Там их ждал Уильям Миллар, помощник мистера Ганнинга. Несмотря на то, что Уильям едва достиг подросткового возраста, он проводил на работе большую часть своего дня: шесть дней в неделю он должен был находиться на посту с половины шестого утра до половины седьмого вечера. Главной его задачей было присматривать за инструментами. Мистер Гай спросил его о молотках и о том, хранятся ли они под замком.

– Нет, я храню их в ящике за стойкой и выдаю рабочим, когда они им нужны.

– Имеется ли регистрационная книга, записи о том, кто их брал?

– Нет, я не веду никакого учета.

– Вы выдавали молоток в день убийства?

– Я не знаю. Не помню, брал ли кто-нибудь в тот день молоток.

– Был ли мистер Моан в тот день на складе?

– Насколько мне известно, он не заходил за стойку туда, где лежат молотки.

– А что насчет мистера Ганнинга?

– Возможно, он там был, но я не помню.

– Вы видели молоток, который был найден в канале. Похож ли он на один из тех, что есть на вашем складе?

– Возможно, но машинисты тоже носят с собой молотки, похожие на этот.

– Вы не помните, чтобы кто-нибудь просил у вас молоток под каким-нибудь необычным предлогом?

– Такое возможно, но я не припомню.

– Во сколько вы ушли в четверг тринадцатого?

– Я ушел около половины седьмого с мистером Осборном.

– Только вы двое? А как же мистер Ганнинг?

– Он ушел около половины шестого, и мы остались вдвоем.

– А мистер Моан тоже был там?

– Я не помню.

Начала вырисовываться удручающая закономерность. Когда появлялось небольшое несоответствие или крошечный проблеск света, указывающий на новый путь к разгадке, и все начинало выглядеть многообещающе, последняя зацепка всегда заводила следствие в тупик.

7

Пятница, 21 ноября

7-й день расследования

Томас Кеммис обнаружил жену мистера Ганнинга, Энн, в ее гостиной в подвале Дирекции. У Ганнингов была несколько необычная планировка: кухня и гостиная находились ниже уровня земли, а спальни – на три этажа выше, под крышей дома. У их служанки Кэтрин Кэмпбелл не было даже собственной комнаты – она спала на раскладной кровати на кухне. Когда пришли следователи, Кэтрин возилась в чулане, но по просьбе мистера Гая ее отослали, чтобы она продолжила работу наверху.

Энн Ганнинг и ее муж были двумя самыми давними сотрудниками железнодорожной компании Midland Great Western Railway Company. Она рассказала мистеру Кеммису, что они познакомились, когда оба работали прислугой у мистера Джеймса Перри, одного из директоров компании: она была его поварихой и экономкой, а мистер Ганнинг – дворецким. Сразу после создания компании мистер Перри рекомендовал Ганнинга на должность клерка, и они переехали на станцию, когда ее только построили. Теперь они жили в своей квартире вместе с девочками-близнецами, Сарой Энн и Мэри Джейн.

– Миссис Ганнинг, когда вы в последний раз видели Джорджа Литтла?

– Около десяти часов утра в тот четверг, когда он поднимался по парадной лестнице в свой кабинет. Он пожелал мне доброго утра. Больше я его не видела.

– А где в тот вечер находился ваш муж?

– Он пришел домой, я приготовила ему чай, и он ушел примерно в половине седьмого.

Комендант попросил ее вспомнить, как она сама передвигалась по дому после ухода мужа. Она дала более подробную версию своих показаний: обошла здание, проверила, потушен ли свет, заметила, что в кабинете кассира горит газ.

– Вы никому не говорили, что мистер Литтл все еще наверху?

– Нет.

– А сказала ли вам Кэтрин, что она стучалась в дверь мистера Литтла или что он был в своем кабинете?

– Нет.

– Когда ваш муж вернулся домой в половине двенадцатого, он велел Кэтрин выключить газ. Почему вы не сказали ему, что мистер Литтл все еще находится в своем кабинете?

– Я была уверена, что он уже ушел. Помощник адвоката, мистер Торнтон, ушел в одиннадцать часов, и я подумала, что в офисе больше никого нет.

Мистер Гай спросил ее о двери у подножия парадной лестницы, через которую можно попасть из билетного зала в офисы, и уточнил, когда ее запирали.

– Я всегда закрываю ее сама каждый вечер примерно в половине шестого.

– А в четверг вечером вы ее закрывали?

– Да, и оставила ключ у себя. На следующее утро около девяти часов я снова ее отперла.

– Заметили ли вы какой-либо след или пятно крови на дверной коробке, когда отпирали дверь?

– Нет.

– Вон там, рядом с дверью, есть окно, выходящее на платформу. Оно было открыто или закрыто?

– Я уверена, что она было закрыто.

Мистеру Кеммису показалось, что он уловил некоторую сдержанность в ответах миссис Ганнинг, и задумался о том, не скрывает ли она что-то. Впрочем, у него не было конкретных претензий к ее рассказу, и он решил закончить беседу. Адвокат поблагодарил ее за уделенное время и попросил прислать Кэтрин. Потребовалось несколько минут, чтобы миссис Ганнинг поднялась и нашла служанку. Они сидели в тишине, прислушиваясь к отдаленному гулу железнодорожной платформы, в то время как каминные часы миссис Ганнинг тихо тикали.

Три четверти населения Дублина умели читать и писать, однако Кэтрин Кэмпбелл была не из их числа. Семнадцатилетняя служанка Ганнингов была деревенской девушкой, никогда не ходившей в школу. Осиротев в трехлетнем возрасте, Кэтрин попала на воспитание к местной знатной особе, владевшей большим домом в Эшборне, в десяти милях к северу от Дублина. Ее благодетельница, миссис Вудс, большую часть времени проводила в городе, и в ее отсутствие Кэтрин воспитывалась домашней прислугой. Будучи дочерью неграмотного рабочего, она не считалась достойной образования, и ее готовили к жизни в услужении.

Мистер Кеммис и суперинтендант часто проходили мимо Кэтрин в коридорах Дирекции, и оба заметили, что в их присутствии ей было не по себе. Она была угрюма и несговорчива, и только с большим трудом им удавалось уговорить ее на хоть сколько-нибудь содержательную беседу.

Кэтрин рассказала, что прожила у Ганнингов девять месяцев, но собиралась их покинуть. Она подала заявление и должна была съехать в пятницу 14 ноября, однако не смогла, так как «убийство мистера Литтла принесло всем неприятности».

– Когда вы в последний раз видели мистера Литтла?

– Я зашла в его кабинет где-то между полуднем и часом дня с подносом для чернильниц, который миссис Ганнинг велела мне туда поставить. Я передала его мистеру Чемберлену. Мистер Литтл был там, но я с ним не разговаривала.

Детектив спросил о ее передвижениях в четверг вечером. Она ответила, что поднялась на этаж мистера Литтла, чтобы прибраться, примерно без четверти пять и начала с кабинета мистера Кэбри, а затем перешла в соседний кабинет, принадлежащий мистеру Моану.

– Сколько тогда было времени?

– Часы как раз пробили пять.

– Вы видели кого-нибудь в офисах или в проходе?

– Я никого не видела.

– И как долго вы оставались в кабинете мистера Моана?

– Может быть, минут двадцать. Когда я развела огонь, я еще некоторое время смотрела в окно.

– Кабинет мистера Моана находится напротив кабинета мистера Литтла, не так ли? Вы слышали какой-нибудь звук из его кабинета?

– Да. Когда я находилась в кабинете мистера Моана, я слышала, как кто-то выходил из кабинета мистера Литтла. Казалось, что человек закрыл за собой дверь.

– Он запер дверь?

– Я не слышала, как повернулся ключ. Думаю, что после этого человек спустился по черной лестнице, но точно сказать не могу. После этого я подошла к кабинету мистера Литтла, чтобы посмотреть, ушел ли он, и обнаружила, что дверь заперта.

– Слышали ли вы кого-нибудь в кабинете?

– Нет, сэр. Только слышала, как кто-то уходил. В кабинете никто не разговаривал.

Катрин рассказала о своем одиноком движении по зданию, подметании полов, чистке решеток и разжигании каминов. Мистер Кеммис прервал ее:

– Вы никого не видели, когда спускались?

– Мне кажется, что я встретила мистера Джолли, когда заходила в ревизионное бюро. Я сказала одному из констеблей, что совершенно уверена в том, что видела мистера Джолли, хотя свет в кабинете и был слабым. Кажется, он сказал мне, что отлучится на несколько минут. Но, возможно, я ошиблась.

Мистер Джолли был одним из сотрудников ревизионного бюро. Кеммис сделал мысленную пометку, что с ним обязательно нужно поговорить. Суперинтендант Гай хотел узнать больше о том, о чем Кэтрин упоминала на слушании: о шагах, которые, как она утверждала, доносились из кабинета кассира.

– Да, сэр. Я была в офисе работников канала, чистила решетку и разводила огонь. Там никого не было, но я слышала, как мистер Литтл передвигался в кабинете наверху.

– Как вы узнали, что это он?

– Я была уверена, что это мистер Литтл, по скрипу его ботинок. Казалось, что он пересекает комнату по направлению к двери. Затем я услышала, как он возвращается назад.

– В котором часу это было?

– Как раз в тот момент, когда прозвенел первый звонок для почтового поезда.

– Значит, примерно в десять минут восьмого.

– Да, сэр.

– А вы слышали какие-нибудь другие звуки? Например, другие шаги?

– Нет, сэр, я ничего не слышала.

– Вы видели миссис Ганнинг, когда убирались в офисе?

– Да, вскоре после этого я пошла разжигать огонь в ревизионном бюро, и туда же пришла миссис Ганнинг. Она попросила у меня ящик с углем.

– Упоминала ли она, что мистер Литтл все еще находится в своем кабинете или что у него все еще горит свет?

– Нет, ничего такого она не говорила.

Мистер Кеммис спросил Кэтрин, видела ли она кого-нибудь еще в здании после встречи с миссис Ганнинг. Она на мгновение задумалась, прежде чем ответить, что видела мистера Торнтона и еще двух джентльменов в кабинете адвоката, когда поднималась туда, чтобы убрать со стола.

– Что вы делали, когда закончили уборку?

– Я спустилась на кухню налить себе чай.

– Сколько тогда было времени?

– Половина десятого. По дороге на кухню я проходила мимо гостиной миссис Ганнинг и посмотрела на часы в комнате.

– И что вы делали после этого?

– Оставалась на кухне, пока часы не пробили одиннадцать. Затем я зажгла лампу и пошла наверх, чтобы запереть все двери.

– Когда вы поднимались, окно, выходящее на платформу, было открыто или закрыто?

– Закрыто.

– Когда вы дошли до кабинета мистера Литтла, его дверь была заперта?

– Да. Я даже проверила: повернула ручку и хорошенько ее дернула.

– Ключ был в двери?

– Снаружи его не было.

– Горел ли в комнате свет?

– В замочную скважину я не заглядывала, а снаружи ничего видно не было.

– Вы видели мистера Ганнинга или миссис Ганнинг перед тем, как лечь спать?

– Да. Я вернулась вниз, и примерно через пять минут после этого мистер Ганнинг вошел на кухню. Миссис Ганнинг была в холле со свечой в руке. Она сказала, что уже около двадцати минут двенадцатого, и мистер Ганнинг сказал, что мне пора выключать газ. Я поднялась, чтобы запереть дверь на платформу. По дороге я встретила сторожа Кинга и пожелала ему спокойной ночи, а затем вернулась вниз и выключила газ на главном кране.

– Он выключает все газовые фонари в здании?

– Да, за исключением кабинета мистера Кэбри, кабинета мистера Моана и кабинета мистера Литтла. Запорный кран для этих трех кабинетов находится рядом, но я про него забыла.

– Вы что-нибудь говорили миссис Ганнинг о том, что мистер Литтл все еще находится в кабинете?

– Нет, ночью я ей ничего не говорила. Я думала, что мистер Литтл ушел домой.

Разговор перешел к событиям следующего утра. Кэтрин рассказала, что встала в семь часов и сразу же пошла наверх, чтобы разжечь камин и протереть пыль в офисах. Суперинтендант спросил, заходила ли она в кабинет кассира.

– Да, я подошла к его двери и повернула ручку, но она была заперта, а ключа в двери не было.

– Когда вы проходили мимо двери на платформу, обратили ли вы внимание на то, открыто ли окно?

– Оно было закрыто. Я в этом уверена, так как смотрела с платформы.

– Вам не показалось странным, что дверь мистера Литтла была заперта?

– Да, когда я увидела миссис Ганнинг в одном из кабинетов, я спросила, есть ли у нее ключ от кабинета мистера Литтла. Еще я рассказала, что он задержался допоздна, поэтому у меня не было возможности заняться камином, и что дверь была заперта, когда я закрывала двери накануне вечером.

– А что на это ответила миссис Ганнинг?

– Она сказала, что, возможно, у него на столе лежат бумаги, которые не следует видеть посторонним, и мне не потребуется много времени, чтобы развести огонь, когда бы он ни пришел.

– А когда вы узнали, что мистер Литтл умер?

– Чемберлен несколько раз приходил просить ключ, и я сказала ему, что мистер Литтл забрал ключ домой, а потом рассказала об этом миссис Ганнинг. Она ответила: «Бедняга, наверное, ему нездоровится». Около четырех часов миссис Ганнинг гладила белье на кухне, и мистер Ганнинг спросил меня: «Кейт, когда ты была в кабинете мистера Литтла?» Я ответила, что приходила вечером и следующим утром, но дверь была заперта. «Его нашли мертвым в его кабинете», – сказал тогда мистер Ганнинг. Он спросил меня, почему я не выключила газ вчера вечером, а миссис Ганнинг вышла из кухни. Она выглядела испуганной.

– А мистер Ганнинг сказал, как умер мистер Литтл?

– Нет, только то, что его нашли мертвым. Миссис Ганнинг сказала мне пойти и позвать Мэри Джейн – это ее маленькая дочь, – но ни о чем ей не рассказывать, чтобы не напугать. Я пошла за ней, а когда вернулась на кухню, миссис Ганнинг сказала, что мистер Литтл умер от кровоизлияния. Я сказала, что всегда думала, что от этого умирают толстые люди, а мистер Литтл был очень худой, и миссис Ганнинг согласилась. Позже, после ужина, когда я была в ревизионном отделе, вошел посыльный Дойл и сказал: «Мистер Литтл перерезал себе горло».

Они проговорили с Кэтрин большую часть дня, и девушка заметно расслабилась. Сначала адвокату и детективу с трудом удавалось добиться от нее больше, чем несколько слов, но теперь предложения сыпались сами собой, являясь хаотичным клубком информации, большая часть которой, к разочарованию мистера Кеммиса, не имела никакого отношения к расследованию. Спустя некоторое время суперинтендант и королевский адвокат поблагодарили ее за уделенное время и позволили вернуться к работе.

Канал снова наполняли водой – к большому облегчению лодочников, которым вот уже три дня приходилось оставаться на берегу. Мистер Кеммис, пробывший на станции до полуночи в пятницу, вернулся в семь утра следующего дня. Времени на чтение газет у него не было – и это, наверное, к лучшему. Дублинские таблоиды в основном поддерживали полицию, но беспрецедентное решение не сообщать журналистам никаких подробностей расследования подверглось серьезной критике. В отсутствие достоверных фактов по городу поползли слухи. Так, например, утверждалось, что полиция вышла на след владельца бритвы, который был арестован и которому предъявили обвинение.

Справедливости ради, детективы действительно полагали, что бритва может оказаться ключом к разгадке тайны. Инспектор Райан провел пятничный день, обходя дублинских парикмахеров, точильщиков и ножовщиков в надежде, что кто-нибудь из них узнает найденное лезвие. Казалось, это не принесет результатов и окажется тратой времени, но инспектор вернулся на станцию с ухмылкой на лице.

Субботнее утро застало Августа Гая в толпе людей на набережной Верхнего Ормонда, на северном берегу Лиффи. Большинство из них направлялись на рынок Ормонд, один из крупнейших в городе. В любой день, кроме воскресенья, узкие переулки XVII века были заполнены более чем сотней киосков, в большинстве из которых торговали мясом. Повсюду виднелись куски мяса, висящие на крюках, рыба, разложенная аккуратными рядами, и огромные плиты свежего масла и сыра. Зрелище было колоритным, хотя и не слишком гигиеничным: тесный и безвоздушный рынок был рассчитан на более медленную и малолюдную эпоху, и в теплую погоду вонь от гниющей требухи становилась невыносимой для большинства покупателей.

Суперинтендант Гай пересек угол рынка и вышел на Чарльз-стрит – короткую улицу, проходящую между набережной и Пилл-лейн. На протяжении многих лет это место было сердцем металлургической промышленности Дублина: из сорока магазинов, расположенных на ней, три четверти занимались продажей или производством изделий из железа, цинка, меди или свинца. Мистеру Гаю был нужен номер 32 – захудалое заведение с надписью «Фланаган-Катлер» над дверью. Это было семейное предприятие, просуществовавшее более пятидесяти лет. Его владельцы уходили на пенсию, умирали или – в одном печально известном случае – переезжали в Австралию в кандалах, но бизнес по-прежнему процветал.

Нынешним владельцем был Джон Фланаган, приятный мужчина лет сорока, живший над магазином с женой и восемью детьми. Он провел суперинтенданта за прилавок в отдельную комнату. Мистер Гай достал бритву из кармана своего пиджака.

– Мистер Фланаган, не ошибусь ли я, если скажу, что вы уже видели эту бритву?

Фланаган взял ее в руки и внимательно осмотрел.

– Да, сэр. Насколько я знаю, около пяти недель назад.

– Как вы можете быть уверены?

– Мое внимание привлекло то, что я сидел за завтраком, когда мой сын Джеймс принес мне в футляре две бритвы, одна из которых – эта. Он сказал, что их нужно заточить и поправить. В четверг вечером я передал их человеку в кепке и темно-коричневом пальто, который показался мне рабочим. Он заплатил мне восемь пенсов за заточку и правку бритв. Мне это особенно запомнилось, потому что мой сын пошутил, что они похожи на бритвы, которые я подарил мистеру Коуэну, рабочему в мастерской, где трудится моя дочь.

Мистер Гай попросил поговорить с сыном Фланагана Джеймсом. Мальчика лет двенадцати-тринадцати, который присматривал за магазином, пока его отец разговаривал с детективом, позвали в комнату, и отец сменил его за прилавком. Он выглядел встревоженным, но нескольких добрых слов суперинтенданта оказалось достаточно, чтобы он успокоился.

– Итак, Джеймс, – сказал мистер Гай, – эта бритва была найдена на дне канала несколько дней назад. Видел ли ты ее раньше?

Мальчик повертел бритву в руках, прежде чем ответить:

– Да, около пяти недель назад. Я был в магазине, кажется, во вторник утром, когда вошел человек и передал мне черный футляр, в котором лежала эта и еще одна бритва. Он сказал, что их нужно заточить и поправить к вечеру четверга.

– Ты сказал, что они были в футляре. Как он выглядел?

– С одной стороны на нем была выгравирована гончая и несколько деревьев, а с другой – кресты, похожие на бриллианты.

– А что насчет мужчины? Не мог бы ты его описать?

Джеймс нахмурился, пытаясь вспомнить черты лица заказчика:

– Он был одет в коричневое пальто с карманами спереди. На голове была фуражка с пуговицей сверху по центру. У него было грязное лицо, как будто он работал в кузнице, и широкие темные усы, которые почти сходились у подбородка.

– Он был высоким или низким?

– Он был не очень высокого роста.

– Ты бы узнал его, если бы снова увидел?

– Да, думаю, узнал бы.

Мужчина с грязным лицом с усами, одетый в коричневое пальто. Если Фланаганы были правы, полагая, что бритва, найденная в канале, была той самой, которую они заточили несколько недель назад, – а они, похоже, были уверены в этом, – то это могло быть описанием убийцы. При условии, разумеется, что человек, посетивший магазин, был и тем, кто так безжалостно орудовал лезвием. Как бы то ни было, это дало полиции что-то осязаемое, нечто, что можно было назвать прогрессом.

А прогресс – это то, что им было нужно. Накануне вечером из Дублинского замка в Бродстон был отправлен гонец со срочной запиской. В ней мистер Кеммис и суперинтендант сообщали, что сам генеральный секретарь Эдвард Хорсман, член парламента, будет рад осмотреть место убийства и побеседовать со следователями в субботу. Визит обычно неуловимого министра – представителя вестминстерского правительства в Ирландии – не был хорошей новостью. Скорее, недвусмысленный знак официальной озабоченности. Несомненно, по возвращении в Лондон главный секретарь должен был представить доклад о своих выводах самому премьер-министру – лорду Пальмерстону.

Для тех, кто пытался продолжить расследование, это событие было не просто нежелательной помехой, но и абсурдным фарсом. В четыре часа у вокзала остановилась карета, из которой вышел долговязый генеральный секретарь с бакенбардами. Мистер Хорсман восстанавливался после неприятного несчастного случая на охоте, произошедшего в предыдущие выходные – на него наступила лошадь, – а потому его движения были затруднены. Его сопровождали лорд-мэр, олдермен Джозеф Бойс, в служебной мантии с орденом на груди, и полковник Браун, комиссар столичной полиции. Создавалось впечатление, что какой-то малозначительный монарх прибыл на закладку первого камня или открытие нового здания. Старшие детективы послушно выстроились в билетном зале, чтобы их представили высокопоставленному лицу, и следовали за ним, когда он осматривал помещение. Он внимательно изучил место убийства, проявив большой интерес к каждой детали, на которую ему указал мистер Гай. После этого VIP-персон пригласили в зал заседаний, где суперинтендант Гай и королевский адвокат провели для них конфиденциальный брифинг о ходе расследования. Мистер Хорсман заявил, что «очень хочет, чтобы убийца был найден», но это прозвучало скорее как угроза, чем как выражение поддержки.

Уже давно наступил вечер, но для мистера Кеммиса, чей аппетит в работе был просто неутолим, день только начинался. Детективы были предупреждены, что, скорее всего, останутся на службе до поздней ночи, но мало кто представлял, какой марафон их ждал. В воскресенье в пять утра их наконец-то отпустили домой. Мало у кого из них были семьи, ведь «дом» означал казарму, где они спали, ели и проводили большую часть своего досуга. Только женатым офицерам разрешалось жить отдельно. Стоит отметить, что требования к полицейскому, собирающемуся вступить в брак, были строгими – он должен был обратиться к комиссарам за разрешением на брак, обязательно имея сбережения в размере не менее 40 фунтов стерлингов, – а потому большинство предпочитало уволиться из полиции прежде, чем связать себя узами брака.

По окончании официального визита мистер Кеммис отвел суперинтенданта Гая в сторону и сообщил ему, что хочет еще раз обыскать станцию.

Все здание уже было прочесано в поисках улик, но теперь у них были веские основания полагать, что убийца работал, а возможно, и жил на ее территории.

Один из бухгалтеров сообщил Кеммису, что вес похищенной наличности составляет порядка двадцати килограмм – столько весит шестилетний ребенок. От такого количества денег нельзя было легко избавиться, не вызвав подозрений, поэтому с большой долей вероятности они все еще были где-то спрятаны. Если бы у убийцы хватило ума, он мог бы разделить их между несколькими тайниками или даже переместить после того, как здание обыскали в первый раз. К тому же у мистера Кеммиса была еще одна причина, по которой он хотел провести повторный обыск: после эксгумации хирурги сказали ему, что тот, кто держал в руках молоток, был обильно забрызган кровью. Офицерам приказали прочесать здание, не упуская ни одной ниши или угла, достаточно большого для того, чтобы спрятать сумку, а также – что было весьма неприятно – осмотреть колосники и ведра для золы на предмет фрагментов недавно сожженной одежды.

Королевский адвокат решил еще раз побеседовать с Энн Ганнинг. Он все больше убеждался в том, что экономка и ее муж что-то скрывают от него и, возможно, своей служанки. Поведение Кэтрин во время их беседы также было странным, как будто она боролась со своей совестью или прикрывала кого-то. Существовала вероятность, что она была добровольной сообщницей в этом деле или просто боялась последствий честности перед полицией. Зайдя в гостиную Ганнингов во второй раз, мистер Кеммис решил узнать о ней побольше.

– Миссис Ганнинг, я хотел бы спросить вас о Кэтрин Кэмпбелл. Как она стала вашей прислугой?

– Мне ее порекомендовала миссис Вудс, которая жила напротив моей невестки, за углом, на Конститушен-Хилл. Миссис Вудс дала Кэтрин самую лучшую рекомендацию.

– Спрашивали ли вы других насчет Кэтрин, прежде чем принять ее на работу?

– Нет, и я поддерживала ее все то время, что она была здесь.

– А она вообще куда-нибудь ходит? Или мало с кем общается?

– Она выходит на улицу только в воскресные вечера, когда посещает шотландскую церковь на Кейпл-стрит. Иногда я вижу, как она гуляет с другой молодой женщиной из церкви.

– Вы проверяете Кэтрин? Следите за ней, чтобы убедиться, что она правильно выполняет свою работу?

– Каждое утро я следую за ней, чтобы убедиться, что она сделала свои дела. По вечерам я этого не делаю, но каждый вечер с пяти до шести часов я особенно тщательно слежу за тем, чтобы запереть дверь у подножия парадной лестницы, ведущей в комнату носильщиков. Я всегда жду, пока они все уйдут, чтобы запереть ее.

– У кого хранится ключ от этой двери?

– У меня. У мистера Долана из бухгалтерии тоже есть ключ от этой двери. Думаю, еще один есть у моего мужа. Раньше точно был.

– Где вы храните ключ?

– В ящике серванта в гостиной, а запасной – в шкафу на кухне. Никто не сможет подобраться к ключу от этой двери, не пройдя через мою гостиную.

– Значит, вы заперли дверь в четверг вечером, когда произошло убийство?

– Да, я уверена, что заперла ее примерно в половине шестого.

– Вы кого-нибудь видели, когда делали это?

– Нет, я была одна. Потом я спустилась по деревянной лестнице и после этого занялась сушкой одежды.

– Где был ваш муж в тот день?

– Он был со мной за обедом в два часа, потом вернулся на склад около трех. В гостиную, где я находилась, он вернулся без четверти шесть, если верить вокзальным часам.

– Кто еще там был?

– Никого, кроме меня, его и детей. Он сказал, чтобы я поторопилась с чаем, потому что он хотел отойти по какому-то делу до закрытия мастерских.

– Что это было за дело?

– Я не знаю подробностей, но помню, что ему нужно было зайти к мистеру Ирланду по поводу какого-то пальто. Перед выходом он привел себя в порядок в маленькой гардеробной напротив гостиной. Это было сразу после того, как он выпил чай, то есть примерно через четверть часа после его прихода.

– Когда вы увидели его в следующий раз?

– Не раньше одиннадцати. Думаю, где-то в четверть двенадцатого.

Мистеру Кеммису пришло в голову, что алиби Бернарда Ганнинга в значительной степени опирается на двух других подозреваемых: его жену и Патрика Моана. В совокупности эти двое рассказали о местонахождении Ганнинга в период с шести до одиннадцати вечера в день убийства. Можно ли было положиться на их слова?

– А что вы делали после того, как он вышел?

– Я осталась в комнате с детьми, помыла посуду, а потом пошла за хлебом к Маундерсу на Черч-стрит.

– Неужели! Вы не говорили нам об этом раньше. Вы кого-нибудь встретили по дороге?

– На обратном пути я заглянула к миссис Вудс на Конститушен-Хилл, но надолго там не задержалась. Я вернулась одна и зашла на станцию под часами у платформы.

– В котором часу вы вышли за хлебом?

– Около половины седьмого. Вернулась примерно в четверть восьмого и поднялась по черной лестнице, чтобы потушить газовый свет в офисах.

Мистер Кеммис попросил ее повторить свой рассказ о передвижении по зданию, педантично проверяя каждую деталь. Явных несоответствий он не заметил.

– Миссис Ганнинг, было ли что-то, что вы видели или делали, о чем вы не сказали нам во время первой беседы?

– Ну, мистер Кеммис, я уже говорила вам, что пошла вниз после проверки офисов в восемь часов. Затем я села здесь, в своей гостиной, за шитье. Но, кажется, я забыла сказать, что мистер Лински из адвокатского офиса и еще один человек, которого я не знаю и никогда раньше не видела, вошли и попросили огоньку. Я дала им три спички, чтобы зажечь газ.

– Мы знаем об этом. Да, и еще… когда вы с мужем легли спать?

– После возвращения – это было около пяти минут двенадцатого – мой муж снял ботинки или туфли, уж не помню, в чем он был, и посидел четверть часа или около того. Затем мы оба поднялись в спальню по черной лестнице. Когда мы проходили через холл, он сказал Кэтрин запереть дверь, выходящую на станцию.

– В котором часу это было?

– По часам на станции было двадцать минут двенадцатого.

– А когда вы спустились к завтраку следующим утром, вы уверены, что окна с лестницы, выходящие на станционную платформу, были закрыты?

– Уверена.

Возвращаясь в свой кабинет, мистер Кеммис размышлял о том, что в очередной раз остался без ответа. И все же, и все же… Смутные подозрения начали складываться в нечто, похожее на уверенность. Он не доверял Ганнингам: они не только жили в этом здании, но еще и владели ключами от всех дверей, а орудие убийства было взято с того самого склада, где работал Бернард Ганнинг. Возможно, у них был сообщник, но он все больше убеждался в их причастности к трагедии.

Размышления прервал один из детективов-констеблей, которым было поручено вести обыск. Они что-то нашли. Мистер Кеммис последовал за ним в подвал, но на этот раз не к Ганнингам, а в соседнюю квартиру, которую занимал начальник станции Патрик Хэнбери и его семья. Хэнбери уже был допрошен и исключен из списка подозреваемых, так как имел неопровержимое алиби. В четверг, когда произошло убийство, он простоял на платформе станции без перерыва до 10 часов вечера, что подтвердили несколько носильщиков. Но теперь он выглядел встревоженным, так как в ведре для золы возле его печи полицейские обнаружили кусок окровавленной ткани.

Хуже того, он совершенно не мог объяснить, что это такое и как оно туда попало. В конце концов, его протесты по поводу своей неосведомленности привели в комнату жену, укладывавшую дочерей спать. Когда он объяснил ей ситуацию, она рассмеялась, не обращая внимания на серьезные последствия находки, сделанной в ее собственном доме, а затем повернулась к офицерам и сказала, что найденный ими предмет не является одеждой, а представляет собой салфетку, которой, по ее словам, пользовалась их служанка Мэри Митчелл. Видя, что мужчины не поняли смысла сказанного, она как можно деликатнее объяснила, что именно имела в виду под словом «салфетка». Ее муж улыбнулся скорее от облегчения, чем от веселья, а несколько молодых офицеров смущенно шаркнули ногами. Мистер Кеммис, всегда практичный, просто спросил, можно ли поговорить с Мэри. Вызванная в гостиную девушка подтвердила, что кусок ткани действительно принадлежал ей и что она его сожгла.

В свете этой информации мистер Кеммис поблагодарил Мэри, извинился перед Хэнбери и, убедившись, что офицеры больше ничего в квартире не нашли, велел им перейти в соседнюю комнату и начать обыск дома Ганнингов. Мистер Кеммис с интересом наблюдал за этим мероприятием. Он уже заметил, что Бернард Ганнинг владел несколькими предметами ценной мебели, но теперь мог убедиться еще и в том, что он также любил дорогую одежду и имел внушительный гардероб. Полицейские обнаружили несколько бритв, шпагу и патроны, хотя и не нашли огнестрельного оружия, в котором они могли бы использоваться. Не было никаких сомнений в том, что для человека с его достатком мистер Ганнинг владел чрезмерным имуществом. С другой стороны, мистер Кеммис считал возможным, что он воспользовался своим положением на складе, чтобы заработать деньги каким-то сомнительным способом, возможно, заключая частные сделки с поставщиками компании.

Королевский адвокат решил провести очную ставку. В соответствии с условиями конспирации, в которых он решил действовать, он дождался, пока последний детектив-констебль покинет квартиру, и только после этого приступил к допросу: о его подозрениях могли знать только суперинтендант Гай и его начальство.

– Мистер Ганнинг, сколько зарабатываете вы и ваша жена?

– Мое жалованье составляет один фунт и шесть пенсов в неделю; моя жена зарабатывает четырнадцать шиллингов в неделю. Аренда дома, свет и уголь бесплатны, но расходы на содержание домашней прислуги мы должны покрывать из своей зарплаты.

– Имеется ли у вас какой-то другой источник дохода?

– Я зарабатываю около пяти фунтов в год на аренде дома, за который я плачу компании четырнадцать фунтов в год.

– Это недвижимость, которую вы сдаете в аренду от имени компании?

– Верно. Я был дворецким, как вы знаете, и раньше также получал небольшой дополнительный доход от работы официантом в замке на различных мероприятиях. В настоящее время мой доход из всех источников составляет около ста двадцати фунтов в год.

– Есть ли у вас родственники, которые находятся на вашем иждивении?

– У меня две дочки-близняшки, которым почти по двенадцать. Еще у меня есть сестра, живущая в Англии, и еще одна, которая замужем за человеком по фамилии Рейли, работающим в компании. Еще одна жила на Конститушен-Хилл – ее зовут Бриджет Нолан, она вдова охранника, работавшего на железной дороге. В течение нескольких лет она содержала доходный дом, но сейчас живет на пособие в работном доме профсоюза Северного Дублина.

– Насчет мистера Литтла… Как хорошо вы его знали?

– Мы были простыми знакомыми.

– Вы знали часы его работы? Когда он бывает в своем кабинете?

– Да, но я нечасто заходил к нему.

– Когда вы были там в последний раз?

– До того, как его обнаружили мертвым, последний раз я заходил пятого сентября. Обменивал у него пятифунтовую банкноту на золото.

– Вы были должны ему деньги, мистер Ганнинг?

Мистер Ганнинг выглядел ошеломленным и немного обиженным.

– Нет. Я никогда не был должен мистеру Литтлу никаких денег.

– Но вы когда-нибудь просили у него денег?

– Однажды я попросил его одолжить мне пять фунтов, но так и не взял их.

Ганнинг все больше волновался, понимая, что находится под подозрением.

– Видели ли вы мистера Литтла в день его убийства, мистер Ганнинг?

– Нет!

– Больше ничего не хотите добавить?

– Нет.

8

Понедельник, 24 ноября

10-й день расследования

Шла уже вторая неделя расследования смерти Джорджа Литтла, а интерес общественности к этому убийству все не утихал. В Бродстон сыпались письма от обеспокоенных граждан с предложениями и наводками. Полезность этих сообщений значительно снижалась из-за их огромного количества, а также из-за расплывчатых представлений анонимных корреспондентов о том, что является зацепкой. Некоторые выдвигали обвинения, основанные не более чем на слухах, а один или двое даже приводили дотошные описания снов, которые должны были объяснить все происшедшее.

Не менее одержимы этим делом были и газеты, несмотря на недостаток информации. Слухи о том, что инспектор Филд вот-вот прибудет и приступит к своим обязанностям, появлялись в печати столько раз, что сам великий детектив, в конце концов, счел нужным пресечь эти домыслы, опубликовав заявление, в котором выразил сожаление, что занят другим делом и не сможет приехать в Дублин. Между тем в понедельник, 24 ноября, в газете Evening Freeman появилась настоящая сенсация:

«Теперь почти не остается сомнений в том, кто является убийцей мистера Литтла. Из-за ряда обстоятельств, которые постепенно выяснялись в ходе расследования, внимание полиции особенно приковано к одному человеку. Каждый день расследования укреплял подозрения, которые теперь, как мы понимаем, практически не вызывают сомнений. Мы уже говорили о том, что убийца должен был быть хорошо известен мистеру Литтлу и в момент убийства разговаривал с ним, а теперь можем добавить, что человек, на которого пало подозрение, был хорошо известен несчастному джентльмену и по делам постоянно общался с покойным. Ожидается, что арест будет произведен сегодня вечером».

Кто-то нашел надежного информатора, поскольку и королевский адвокат, и суперинтендант Гай действительно подозревали одного конкретного человека: Бернарда Ганнинга.

Тем не менее предположение о том, что арест произведут в понедельник вечером, было явно преждевременным. У следователей все еще не было доказательств причастности Ганнинга к преступлению, как и уверенности в том, что у него имелся сообщник. Мистер Кеммис решил активизировать расследование, причем в решительной манере. За несколькими сотрудниками железной дороги, включая Ганнинга и Моана, установили наблюдение, и сотрудники в штатском следили за ними днем и ночью. Между тем главное внимание королевского адвоката было приковано к Кэтрин Кэмпбелл, на которую, по его мнению, работодатели оказывали давление, вынуждая ее лгать полиции. По предложению суперинтенданта Гая она была взята под охрану и вывезена в другой район города. Мистер Кеммис надеялся, что, освободившись от пагубного влияния Ганнингов, Кэтрин сможет честно рассказать о том, что произошло в ночь убийства.

Возникло еще одно осложнение. Мистер Кеммис провел все выходные в участке, опрашивая и переопрашивая свидетелей, и выяснился интересный факт: два ревизора вспомнили разговор, в котором Уильям Макколи утверждал, что последним видел мистера Литтла живым в четверть шестого – на пятнадцать или двадцать минут позже, чем он заявил полиции. Соврал ли носильщик? Или просто перепутал? Мистер Кеммис вызвал его в зал заседаний для объяснений.

– Макколи, в день убийства вы несколько раз посещали офис мистера Литтла, не так ли? Не могли бы вы сказать нам, когда именно?

– Я был там примерно без четверти десять, в половине двенадцатого, в половине третьего, в половине четвертого, в половине пятого и в пять часов. Всего шесть раз.

– Кажется, вы не все нам рассказываете.

– Нет, сэр, я четко помню тот четверг. Я шесть раз был в его, мистера Литтла, кабинете. Или, может быть, семь.

– Расскажите, что произошло в последнее из посещений. В котором часу это было?

– Я позвонил в пять часов, чтобы узнать, где находятся денежные сейфы. В кабинете никого не было, кроме мистера Литтла. Я взял сейфы, так как они были выставлены для меня перед стойкой на скамейке. Всего шесть штук.

– Дверь была открыта?

– Закрыта, но не заперта.

– Где находился ключ от двери?

– Я точно не помню, но мне кажется, что в двери, в замке.

– Откуда вы знаете, что было именно пять часов, когда вы пришли к нему в кабинет?

– Обычно я покидаю платформу и иду в его кабинет без трех минут пять. И я уверен, что в тот четверг, когда я там был, было уже пять часов.

– В прошлый раз вы сказали нам, что были на платформе в пять часов и наблюдали, как пятичасовой поезд отъезжает от станции. Почему теперь все иначе?

– Что ж, сэр, в пятницу, когда я проходил через ворота, я услышал от сторожа, что мистер Литтл перерезал себе горло – это было около половины второго. Я сказал, что не слышал об этом и что не верю, чтобы такой уравновешенный и спокойный человек совершил подобный поступок. Потому и вспомнил, когда в последний раз видел мистера Литтла живым – у него в кабинете в пять часов. Когда сторож рассказал мне об этом, я решил, что был последним человеком, видевшим его живым. Теперь я так не считаю, потому что мистер Бернс из ревизионного отдела сказал мне где-то через два или три дня после трагедии, что кто-то еще видел мистера Литтла через некоторое время после меня. Я спросил, когда его видели, и мистер Бернс ответил, что в половине шестого. Больше он ничего не сказал.

Макколи выглядел нервным, и после его нелогичного ответа детектив и мистер Кеммис обменялись скептическими взглядами.

– Когда вы были в кабинете мистера Литтла, где именно он находился? Сидел за своим столом или стоял?

– Он не сидел на своем обычном месте, а передвигался, стоя ко мне спиной, между стойкой и столом. Я пробыл там не более пары минут.

– В стойке есть небольшое окошко с крышкой для передачи денег. Оно было открыто или закрыто?

– Закрыто.

– Видели ли вы кого-нибудь в коридоре или в соседних кабинетах, когда выходили?

– В проходе никого не было. Дверь в кабинет мистера Моана была открыта, и в ней горел свет, хотя я никого не слышал в этом кабинете.

– Во что вы были одеты в тот вечер?

– Как обычно. В мой вельветовый костюм. Я всегда его ношу, за исключением нескольких часов в воскресенье. Он у меня уже около четырех месяцев.

– Вы носили его, даже когда были в угольном хранилище?

– Да, только надел поверх него пальто.

Изменило ли что-нибудь опровержение Макколи своих прежних показаний? Мистер Кеммис не был уверен на этот счет, хотя и вынужден был признать, что это заслуживает дальнейшего изучения.

Оставалось разобраться еще в одном неясном моменте в показаниях, которые были даны на прошлой неделе. Кэтрин Кэмпбелл упомянула, что видела одного из ревизоров, Джона Джолли, в вечер убийства слонявшимся по офису после ухода большинства сотрудников. Казалось, она не была уверена в своих словах, однако этот вопрос определенно требовал прояснения. Джолли вызвали из его кабинета к королевскому адвокату.

Холостяк, которому было уже за тридцать, жил в дешевой гостинице на Кейпл-стрит.

– Мистер Джолли, часто ли вы посещали кабинет мистера Литтла?

– Нет, обычно у меня там не было дел. Я не был в этом кабинете в течение двух месяцев, за исключением одного раза, когда заходил туда, чтобы передать сообщение.

– Не могли бы вы рассказать нам, чем занимались вечером в день смерти мистера Литтла?

– Да, в то утро я приехал в город из Маллингара, где находился по делам компании. Я вышел из офиса вместе с другими клерками в пять часов, затем отправился в отдел переводов, где встретил Мейджи, Грина и Чемберлена. Мы все вместе ушли, но я вернулся один, чтобы забрать дорожный плед, который брал с собой в Маллингар.

Джолли подтвердил рассказ Чемберлена о том, что тот просил его пожертвовать на благотворительность для сирот и что после долгих уговоров он в конце концов передал ему больше шести пенсов.

– А что вы делали после этого? – спросил суперинтендант.

– Зашел в свою квартиру. Помню, в общей комнате было несколько человек. Потом я снова вышел, примерно в половине седьмого.

– Куда вы направились?

– На Корнмаркет.

– Сколько тогда было времени?

– Около семи, наверное, точнее не скажу. Потом я прошел оттуда до Нассау-стрит, чтобы скоротать время, вернулся домой и лег спать около девяти.

По этому маршруту Джолли должен был пройти мимо собора Крайст-Черч, Дублинского замка и дойти до Тринити-колледжа, но для вечерней ноябрьской прогулки это показалось странным выбором.

– Чтобы дойти от Корнмаркета до Нассау-стрит, вам потребовалось бы всего двадцать минут или около того. Это все, что вы делали в течение этих двух часов?

– Да.

– А что привело вас на Корнмаркет? У вас там были дела?

– Нет, мне просто захотелось прогуляться.

Но лицо клерка говорило о другом. Суперинтендант Гай решил надавить на него:

– Мистер Джолли, если вы нас обманываете, мы это выясним. Что вы там делали?

– Я вам все рассказал.

Мистер Джолли больше ничего не сказал. Почувствовав, что дальнейшие попытки сломить его оборону будут безрезультатны, мистер Кеммис решил вернуться к этому вопросу позже. Он разрешил клерку уйти, предупредив, что вскоре его снова попросят явиться.

В обед расследование было прервано очередным официальным визитом генерального прокурора Джона Фицджеральда. Мистер Кеммис был очень рад этому визиту, поскольку с большим уважением относился к суждениям и опыту своего начальника. Член парламента, опытный королевский советник и старший юрист в Ирландии, Фицджеральд был человеком, к мнению которого всегда стоило прислушиваться. С тех пор как мистер Кеммис взялся за расследование убийства, он регулярно информировал его и не раз обращался к нему за советом. Более двух часов они провели в комнате для совещаний, обсуждая, что делать дальше. Мистер Фицджеральд указал на то, что им до сих пор не были известны несколько важнейших деталей. Они нашли орудие убийства, но где же были деньги или ключ от двери мистера Литтла? Если бы они смогли найти эти предметы и связать их с подозреваемым, у них на руках были бы убедительные доказательства. Кроме того, необходимо было установить маршрут, по которому убийца покинул здание, тем более что он сделал это незаметно, несмотря на увесистую сумму денег.

Вторая половина дня преподнесла еще один сюрприз. Вскоре после окончания совещания к мистеру Кеммису пришел Беннет, работник бухгалтерии. По его словам, он вспомнил одну потенциально важную деталь, а потому королевский адвокат пригласил его присесть и все объяснить.

– Когда мистера Литтла только назначили на должность, я попросил его не оставлять дверь открытой, так как все знали, что кражи весьма распространены. Он отказался, потому что боялся, что людей это оскорбит, однако уже через месяц пришел и сообщил мне, что у него не хватает пятидесяти фунтов. Вот только он не хотел, чтобы директора узнали об этом и посчитали его неэффективным работником. Он сказал, что займет часть этих денег у знакомого джентльмена в городе, а оставшуюся сумму восполнит сам.

– Интересно! А вы знаете, кто был тем джентльменом?

– Да, через день или два после этого он сказал, что занял двадцать фунтов у мистера Игана, и показал мне чек, который Иган ему дал.

– Значит, директора так и не узнали об этом?

– Нет, насколько я знаю.

– А вы узнали, кто взял пятьдесят фунтов из кабинета мистера Литтла?

– Через некоторое время после этого мистер Мур из отдела переводов сообщил мне, что видел наших работников – Роберта Фэйра, Джорджа Грина и Джеймса Мейджи – недалеко от Мальборо-стрит в стельку пьяными, как будто они всю ночь гуляли. Узнав об этом, я пошел к мистеру Литтлу и спросил его мнение о Фэйре. Он сказал, что не станет подозревать человека без доказательств, но он слышал, что Фэйр пристрастился к алкоголю. Мистер Литтл сказал, что он попросит перевести Фэйра в ревизионный отдел, чтобы работать в одиночку. Но затем он вскользь спросил меня, что я думаю о Коллинзе, сержанте железнодорожной полиции, так как хороший отзыв о нем его бы успокоил.

– И что вы ему сказали?

– Что мне о нем ничего не известно, но я наведу справки. После этого я несколько раз заходил к суперинтенданту Ходженсу и спрашивал о Коллинзе. Ходженс сказал мне, что Коллинз порядочный человек и что он бы доверил ему свою жизнь.

Этот разговор длился всего несколько минут, но к тому времени, когда Беннетт покинул зал заседаний, у королевского адвоката голова шла кругом от обилия названных имен. Обдумав то, что рассказал ему клерк, мистер Кеммис понял, что все сводится к трем простым фактам. Во-первых, из кабинета Джорджа Литтла за несколько месяцев до его смерти была похищена значительная сумма денег. Во-вторых, имелись косвенные улики, указывающие на то, что вором был один из клерков, Роберт Фэйр. В-третьих, у мистера Литтла были сомнения в честности сержанта Коллинза, железнодорожного полицейского, который часто посещал кабинет кассира, чтобы забрать деньги для оплаты труда сотрудников компании. Теперь мистер Кеммис должен был добавить эти два имени к списку подозреваемых. Он отправился на поиски мистера Гая, чтобы рассказать ему о новых сведениях. Они договорились, что детектив возьмет с собой несколько человек, чтобы обыскать дом Роберта Фэйра и допросить его, а после этого поговорит с железнодорожными полицейскими. Мистера Кеммиса тем временем ждала встреча на крыше.

У королевского адвоката не было никакого желания выходить на огромный козырек из железа и стекла. Как только он понял, что при проведенном детективами обыске, в ходе которого они должны были прочесать станцию сверху донизу, была упущена его самая высокая и заметная часть, он обратился за помощью к управляющему компании. Мистер Бозир знал, что есть человек, который регулярно поднимается на крышу и следит за остеклением, но не знал его имени. Он написал главному плотнику мистеру Брофи и отправил посыльного, чтобы доставить записку в локомотивный цех. Вскоре в дверь постучал мужчина с пышной бородой в вельветовом рабочем костюме и представился одним из вагонных маляров. Он вел себя приветливо и был бы красив на лицо, если бы взгляд не падал на пустой участок кожи на месте правого глаза. Мистер Кеммис не запомнил имени этого человека, но вспомнил, что видел его, когда заходил в локомотивный цех на предыдущей неделе. Маляр был одним из нескольких рабочих, которые во время первого допроса мистера Ганнинга околачивались у двери в кладовую, надеясь уловить какую-нибудь сплетню.

Королевский адвокат объяснил, что ему нужно, чтобы маляр осмотрел крышу и поискал там что-нибудь необычное: следы, выброшенные предметы или признаки того, что она могла использоваться в качестве пути отступления преступника.

Они поднялись в кабинет кассира, открыли калитку в деревянной стойке и подошли к окну у стола мистера Литтла. Мистер Кеммис расспросил мужчину о его работе и узнал, что первоначально он был нанят, чтобы заделывать щели в крыше, которая требовала постоянного ухода, но с годами превратился в местного мастера на все руки: устанавливал окна, красил дверные коробки и занимался мелким ремонтом. В качестве примера он указал на защитный экран, недавно установленный по просьбе мистера Литтла, и пояснил, что покрыл его лаком. Покончив с любезностями, маляр открыл окно и вылез на крышу. Мистер Кеммис наблюдал, как тот осторожно ходил по дощечкам, обеспечивающим безопасный путь по хрупким стеклам, и осматривал каждый сантиметр. На несколько минут он исчез из виду, а затем вернулся тем же путем, что и ушел. Когда маляр забрался обратно в комнату, мистер Кеммис спросил, что он нашел.

– Ничего, сэр. Никаких следов того, что кто-то поднимался на крышу или спускался по стене.

Королевский адвокат поблагодарил его за уделенное время. Мужчина уже собирался уходить, но вдруг замешкался.

– Есть еще кое-что, сэр. На прошлой неделе со мной беседовали детективы, но после этого я вспомнил то, чего им тогда не сказал. Мы с женой живем в доме неподалеку. В день убийства мы были дома, но поздно вечером вышли за продуктами. На обратном пути, около десяти часов, мы увидели на платформе Кэтрин Кэмпбелл. Она разговаривала с полицейским констеблем.

– Вы его узнали?

– Да, сэр. Кажется, его зовут Хобсон.

– Спасибо, что рассказали мне. Простите, я забыл ваше имя.

– Споллин, сэр. Джеймс Споллин.

Было уже поздно, когда королевский адвокат наконец-то смог сесть за стол и записать все разговоры, которые вел в тот день. То ли от усталости, то ли из-за переизбытка информации он записал, что эту важную информацию он получил от «маляра Смолена».

Рано утром на следующий день у входа на Бродстонский вокзал собралась толпа, состоявшая исключительно из мужчин. Большинство из них были в яркой разноцветной одежде, другие – в рабочих комбинезонах. Они разделились на группы по три человека и разлетелись во все стороны, словно осколки бомбы. Как выяснилось позже, этот перформанс был затеян Августом Гаем, который решил провести обыск на территории станции в попытке найти деньги и неуловимый ключ. Он обратился за помощью к свободным офицерам всех семи подразделений столичной полиции, и их яркая одежда должна была помочь в их идентификации: подразделениям были присвоены свои цвета. Каждую пару офицеров сопровождал работник железной дороги, выполнявший роль проводника. Все утро они обследовали хозяйственные постройки, чуланы и подвалы – и все без малейшего намека на успех.

Вторник также принес и новости из Ливерпуля, где в течение нескольких волнующих часов казалось, что убийца Джорджа Литтла схвачен. В конце прошлой недели туда на пароходе из Ирландии прибыл мужчина, который снял номер в гостинице, расположенной неподалеку от доков. Он путешествовал без багажа, но, судя по всему, имел при себе много наличных денег. Он вел себя взбалмошно, что привлекло внимание сотрудников гостиницы, которые стали следить за его передвижениями. Он заказывал дорогую еду и много пил. Его манера поведения была странной, и общее ощущение, что с ним что-то не так, усилилось, когда он позвал сапожника гостиницы и дал ему 60 фунтов стерлингов наличными, попросив придержать их для него.

Все закончилось тем, что вечером в столовой ирландец, что-то бормотавший себе под нос, шокировал остальных гостей, вскочив со стула и громко закричав: «Я не убивал его, я не убивал его! Я лишь дважды ударил его молотком по затылку. Я не перерезал ему горло».

Кто-то сбегал за полицейским, и мужчину арестовали. На допросе он едва держался на ногах, то и дело повторяя, что «не перерезал ему горло», добавив, что полиция выследила его в Атлоне, но ему удалось ускользнуть от них. Ливерпульские детективы были уверены, что поймали убийцу из Бродстона, но один из офицеров начал сомневаться, не был ли их подозреваемый алкоголиком, впавшим в белую горячку. В итоге вызвали врача, который и подтвердил, что арестованный человек – не злостный преступник, а просто страдает от острого алкогольного отравления.

После оказания медицинской помощи симптомы были сняты и выяснилось, что ирландец, родившийся в Атлоне, еще за несколько дней до отъезда начал испытывать приступы психоза. Во время путешествия по Ирландскому морю он читал газетные сообщения об убийстве, из-за чего и начал бредить, что он и есть тот самый убийца. Последующее расследование показало, что на самом деле он прибыл на пароходе из Белфаста, а не из Дублина, и хотя у него была подозрительно крупная сумма денег, он смог объяснить ее происхождение, удовлетворив полицию. Таким образом, можно было подвести бесславный итог: четверо подозреваемых арестованы, четверо отпущены без предъявления обвинений, поскольку полиция пришла к выводу, что Каллены, супруги из паба Стоунибаттер, которые предстали перед мировым судьей несколькими днями ранее, также невиновны.

В то утро Август Гай не мог сообщить мистеру Кеммису ничего выдающегося. Инспектор Райан допросил Роберта Фэйра – молодого человека, подозреваемого в краже денег из кабинета кассира, и провел обыск в его доме. Ничего найдено не было, и Фэйр категорически отрицал любые намеки на противоправные действия с его стороны. Когда его спросили о местонахождении в ночь убийства, он заявил, что выпивал в «Кэрролле», кабаке на Грейт Британ Стрит, где обычно собирались младшие клерки. Мало какое алиби можно так просто проверить, как алиби, связанное с пабом, и инспектору потребовалось совсем немного времени, чтобы найти целый бар свидетелей, готовых подтвердить слова Фэйра. Аналогичные результаты дали беседы мистера Гая с суперинтендантом Ходженсом и сержантом Коллинзом – сотрудниками железнодорожной полиции. Насколько он мог судить, они оба не вызывали подозрений. Тем не менее это нельзя было назвать плохой новостью, поскольку только укрепляло подозрения против Бернарда Ганнинга.

Имелись и другие подвижки. Мистер Гай также поговорил с Абрахамом Хобсоном, железнодорожным констеблем, который дежурил в ночь убийства. Хобсон вернулся с обеда незадолго до прибытия десятичасового поезда. Он стоял у ворот и наблюдал за тем, как локомотив въезжает на станцию – в тот момент к нему и подошла Кэтрин Кэмпбелл. Она попросила констебля поискать Мэри Митчелл, служанку миссис Хэнбери, и, если она окажется среди пассажиров десятичасового поезда, передать ей, что Кэтрин хочет ее видеть. Мэри в поезде не оказалось, и констебль не придал этому происшествию значения, но оно опровергло утверждение Кэтрин о том, что она провела весь вечер в Дирекции. О чем еще она могла солгать?

С выяснением правды пришлось подождать. Делом дня стал второй допрос Патрика Моана, который подозревался в предоставлении ложного алиби для Бернарда Ганнинга, а возможно, и в соучастии в убийстве. Мистер Кеммис, суперинтендант и небольшой отряд детективов отправились к нему домой на Фибсборо-роуд. Пока двое старших следователей допрашивали клерка, остальные сотрудники подвергли его квартиру тому, что в записках королевского адвоката было иронично названо тщательным обыском. К моменту окончания обыска квартира выглядела так, словно была разграблена толпой мародерствующих викингов.

Мистер Кеммис начал с того, что попросил Моана рассказать о своих передвижениях в вечер убийства.

– Я вышел из своего кабинета примерно без пяти пять. Спустился по парадной лестнице…

– Вы кого-нибудь встретили или видели в коридоре?

– Насколько я помню, с момента выхода из кабинета и до выхода на платформу я никого не видел.

– Вы видели мистера Тафа, мистера Чемберлена или носильщика Макколи?

– Нет, никого из них.

– Вы обратили внимание на то, была ли дверь мистера Литтла открыта или закрыта?

– Нет.

Моан повторил свой рассказ о встрече с Ганнингом и Осборном на складе оборудования и об их обсуждении запланированного ужина в Европейском отеле. Суперинтендант Гай прервал его:

– Говорил ли вам Ганнинг, что собирался пойти к Молони в тот вечер?

– Нет, это уже потом я узнал, что он был там, чтобы сообщить Молони о нашем визите и чтобы тот подготовил для нас меню.

– В котором часу вы покинули склад?

– Я провел там какое-то время… разговаривал с Осборном. Думаю, было уже шесть часов, когда я ушел. Затем я пошел домой через пути. Там меня ждали моя жена с девочкой-служанкой Маргарет Лоури и мой племянник Майкл Берк, которому одиннадцать лет.

– После этого вы куда-нибудь ходили?

– Моя жена готовила ужин, так что я просто ждал. Примерно через полчаса я съел его и выпил стакан пунша. В тот вечер я никуда не выходил. Лег спать.

– Мистер Моан, вы говорите нам правду? Вы действительно были дома в четверг вечером?

– Я совершенно уверен, что в четверг вечером я был дома. Я отправился домой прямиком со склада и никуда не выходил.

– Вы часто встречаетесь с мистером Ганнингом? Знаете ли вы кого-нибудь из его друзей?

– Да, очень часто, но не знаю никого из его друзей.

Суперинтендант попросил мистера Моана показать ему туфли или ботинки, которые он носит. Клерк выглядел весьма удивленным.

– У меня только те, что на мне. Ах да, есть еще одна старая пара ботинок, которая принадлежала мистеру Уилсону – инженеру, который уехал.

Суперинтендант Гай попросил принести их. Клерк ушел и вскоре вернулся с пыльными ботинками. При беглом осмотре детектив убедился, что их не носили уже много месяцев.

– А что насчет тех, что на вас надеты? Снимите их, пожалуйста, я хочу их осмотреть.

Мистер Моан подчинился, но детектив заметил, что он выглядел озабоченным. Когда полицейский перевернул ботинки, чтобы осмотреть подошвы, Моан сделал замечание, которое больше было похоже на оправдание:

– Вспомните, мистер Гай, я находился в комнате рядом с телом.

– Я осматриваю пятки, мистер Моан, а не ищу кровь. Никто и слова не сказал о крови.

И жена Моана, и его малолетний племянник подтвердили слова клерка о том, что он не выходил из дома в четверг вечером, но эта встреча только укрепила подозрения мистера Кеммиса. Моан выглядел искренне испуганным, когда комендант попросил показать ему обувь, и это явно не было реакцией невиновного человека. Вскоре его проблемы стали еще серьезнее.

Моаны жили на втором этаже дома рядом с локомотивным цехом. Лестница в их квартиру выходила прямо к так назывемым локомотивным воротам, которые открывались на Фибсборо-роуд. Внизу лестницы находилась кабинка размером не больше будки часового, из которой скучающий сторож большую часть дня наблюдал за прибытием железнодорожников и их уходом со смены. Когда мистер Кеммис и суперинтендант вышли на улицу, этот джентльмен находился в доме, притопывая ногами от холода. В голову королевского адвоката пришла мысль. Он представился сторожу, мужчине лет сорока, и тот назвался Эдвином Муром. Мистер Кеммис спросил его, знает ли он мистера Моана.

– Да, я его знаю.

– Во сколько он обычно приходит домой вечером?

– Обычно около десяти часов, иногда позже.

– Вы видели его в ту ночь, когда был убит мистер Литтл?

– Да, видел. Мы с другим сторожем, Джорджем Слэком, дежурим по очереди, днем и ночью. В день убийства я пришел на дежурство в восемь часов. Мистер Моан вошел через локомотивные ворота в девять часов или около того. Я запомнил это время, потому что у меня болел зуб и я ходил взад-вперед, прижимая руку к челюсти, а вспомнил об этом, когда на следующий день узнал, что мистера Литтла убили.

– Во что он был одет? Он был один?

– На нем не было верхней одежды, я это помню. Когда он подошел к воротам, с ним никого не было.

Мистер Кеммис поблагодарил сторожа и вместе с суперинтендантом отправился к зданию станции. Лишь по счастливой случайности они обнаружили неточность в показаниях мистера Моана, однако теперь они должны были с недоверием относиться к его алиби. То, что жена и племянник поддержали его, наводило на мысль, что это не простая оплошность – он убедил их вступить в сговор с ним. Заманчиво было сразу же вернуться наверх и предъявить Моану эту информацию, однако у мистера Кеммиса была идея получше. Он бросился к воротам, где стоял Эдвин Мур в своей маленькой будке, и перекинулся парой слов со сторожем. Вернувшись к мистеру Гаю и встретившись с недоуменным взглядом детектива, он объяснил, что сказал Муру: «Вы не должны держать в тайне факт своей встречи с полицией». Моан должен был вскоре узнать об этом и понять, что правдивость его рассказа под сомнением. Интересно было посмотреть на его реакцию. Если у него была хоть капля здравого смысла, он бы подошел к детективам и объяснил им все прежде, чем они придут за ним. Но если ему было что скрывать, Моан запросто мог запаниковать и наделать глупостей. По крайней мере, за ним теперь велось наблюдение: если бы он начал вести себя странно или даже решил скрыться, полиция быстро об этом узнала бы.

Вернувшись через некоторое время в свой временный штаб, мистер Кеммис попросил одного из детективов-сержантов привести ревизора Джона Джолли из его кабинета в другом конце коридора. Когда клерк вошел в комнату, он всем своим видом показывал, что хочет развернуться и уйти. Отказ Джолли быть откровенным во время предыдущего разговора дал королевскому адвокату понять, что потребуются более серьезные меры воздействия, чтобы заставить его говорить, и по просьбе адвоката несколько директоров железнодорожной компании согласились присутствовать на встрече. Джолли настороженно смотрел на них, когда садился за стол. Мистер Кеммис перешел сразу к делу:

– Мистер Джолли, мы попросили вас о встрече еще раз, поскольку считаем, что вы не все рассказали нам о вечере убийства. Вы сказали, что гуляли, чтобы скоротать время. Но это неправда, не так ли? Куда вы ходили?

Джолли не ответил, очевидно, не в силах отрицать обвинение. Королевский адвокат дал ему попотеть минуту или две, прежде чем повторил свой вопрос.

– Извините, сэр, я предпочту этого не говорить.

– Вы должны рассказать нам, Джолли.

Клерк недовольно посмотрел на мистера Кеммиса:

– Я не могу вам сказать, сэр. Это лишит меня шанса на повышение.

Вмешался один из директоров:

– Вот ведь ты какой, человек погиб, а ты о своем повышении беспокоишься! Мы, – он снисходительно махнул рукой в направлении своих коллег-директоров, – собрались здесь потому, что председатель совета директоров пообещал, что все сотрудники компании окажут полное содействие полиции. У вас есть какая-то тайна, и вам не хочется, чтобы мы ее знали. Да, это может повредить вашей карьере, но может и оставить все как есть, так что, если хотите продолжать работать здесь, я настаиваю, чтобы вы ответили на вопрос королевского адвоката.

Джолли был загнан в угол, и он это понимал.

– Хорошо, сэр, я расскажу вам. Я был в ломбарде Халберта на Корнмаркете.

– И что вы там делали?

– Выкупал пару брюк. Я заложил их за двенадцать шиллингов, так как мне нужны были деньги для поездки на ярмарку в Маллингар.

Конечно, респектабельному клерку было неловко признаваться в таком перед начальством, но мистер Кеммис не был уверен, что Джолли пытался скрыть именно это.

– Это легко проверить, мистер Джолли, и мы это сделаем. Теперь, когда вы признали, что ввели нас в заблуждение, скажите, пожалуйста, где вы были в половине шестого вечера? Вы были в ревизионном отделе, не так ли?

– Нет, сэр, меня там не было.

– Вы там были. Горничная уверена, что видела вас там.

– Если она так говорит, то, наверное, ошибается. Я в тот вечер ее не видел.

Суперинтендант Гай обернулся и перекинулся парой слов с полицейским, стоявшим рядом с дверью. Констебль вышел из комнаты и вскоре вернулся в сопровождении Кэтрин Кэмпбелл.

– Итак, Кэтрин, – сказал суперинтендант Гай, – это тот человек, которого вы видели в ревизионном отделе?

– Да, сэр, думаю, что это он.

Джолли выглядел потрясенным:

– Это неправда! Суперинтендант, мистер Кеммис, клянусь вам, она ошибается. Меня там не было.

Они зашли в тупик, поскольку и Кэтрин Кэмпбелл, и Джон Джолли с одинаковым рвением указывали на неправоту друг друга. Не видя смысла в продолжении разговора, мистер Кеммис отослал Кэтрин и разрешил Джолли вернуться в свой кабинет. Суперинтендант Гай поручил нескольким своим офицерам провести обыск в квартире клерка. Через час или два они вернулись с пустыми руками. Другие жильцы гостиницы на Кэйпл-стрит, где остановился Джолли, не смогли сказать, во сколько он вернулся домой в тот вечер, а в его номере не нашли ничего подозрительного. Затем офицеры посетили ломбард, где подтвердили, что Джолли приходил за парой брюк, сданных в ломбард несколькими днями ранее. Это подтверждение в какой-то мере оправдывало его, хотя и не отвечало на вопрос о том, действительно ли Кэтрин могла его видеть. Только через несколько дней этот вопрос был окончательно прояснен: другой клерк рассказал, что в офисе находился не Джолли, а бывший сотрудник, недавно вернувшийся с военной службы в Крыму и зашедший навестить своих старых коллег. Были предприняты безуспешные попытки разыскать этого человека, но они не увенчались успехом, так как полиция уже поняла, что он не тот, кого они ищут.