ТРЕЩИНА
Дождь барабанил по стеклу панорамного окна конференц-зала, превращая вечерний город в акварельное размытие огней. Марк заканчивал презентацию, его голос был ровным и уверенным, металлическая указка в руке — лишь продолжение четких жестов. Внутри же все было скомкано и перекошено. Он чувствовал ее взгляд. Даже не видя, знал, что он прикован к нему из дальнего конца стола, где она сидела, представляя партнерскую фирму.
Анна. Анна с каштановыми волосами, убранными в строгий пучок, из которого все равно выбивались непокорные пряди. Анна в темно-синем костюме, белой блузке, которая, казалось, дышала вместе с ней. Два дня совещаний. Сорок восемь часов молчаливого напряжения, которое висело в воздухе густым, сладким и опасным маревом.
Они познакомились за год до этого на похожем мероприятии. Сначала — профессиональный интерес, острый ум, схожая ирония. Потом — случайное касание рук при передаче документов, от которого по коже пробежали искры. Потом — долгий ужин втроем с коллегой, где их диалог стал тайным танцем, полным двойных смыслов и едва уловимых улыбок.
С тех пор они виделись раз в несколько месяцев. Каждая встреча была как глоток чистого воздуха для человека, задыхающегося в идеально отстроенной жизни. У Марка была Елена, женаты более десяти лет, архитектор, выстроившая их общий быт с безупречным вкусом и легкой, почти незаметной холодностью. Двое детей, семи и пяти лет, — солнце его жизни и тяжелый, прекрасный якорь.
У Анны — Сергей, успешный кардиохирург, человек-график, любивший ее, как казалось, по расписанию и в рамках понятных ему категорий: красивая жена, уютный дом, планы на отпуск. Детей у них не было. «Пока», — говорил Сергей. «Никогда», — все чаще думала Анна, ловя себя на этом с чувством вины.
После совещания — протокольный ужин. Марк сел напротив нее. Их колени почти соприкасались под узкой столешницей. Каждое движение ногой было русской рулеткой. Он рассказывал анекдот, обращаясь ко всем, но смотрел только на нее. Она поднесла бокал с вином к губам, и он следил, как по тонкому стеклу остается отпечаток ее помады, как глотает она глоток, как капелька влаги блестит на ее нижней губе.
Разговор за столом гудел фоном. Их мир сузился до пространства между двумя стульями. До тактильного поля, где рецепторы кожи кричали о близости другого тела. Он чувствовал тепло, исходящее от нее, улавливал легкий аромат ее духов — нечто среднее между сандалом и грушей, — который сводил его с ума.
Когда ужин закончился, и все потянулись к лифтам, она «случайно» уронила шарф. Он наклонился одновременно с ней. Их головы оказались в сантиметрах друг от друга в шумной толпе.
«Я не могу так», — прошептала она, не глядя на него, поправляя каблук.
«Я тоже», — ответил он, поднимая шарф. Их пальцы встретились на шелковой ткани. Электрический разряд, от которого перехватило дыхание.
Они разъехались в разные такси. Марк смотрел в окно на мелькающие огни, стиснув зубы. В груди бушевало что-то первобытное и пугающее. Он представлял, как ведет пальцем по линии ее челюсти, как распускает этот проклятый пучок, как чувствует под ладонью биение ее сердца через тонкую ткань блузки.
Дома его ждала тишина. Елена уже спала, оставив ему записку на кухонном острове: «Суп в холодильнике. У Маши завтра утром логопед в 9:00, не забудь». Идиллия. Совершенство. Тюрьма.
Он прошел в душ, включил ледяную воду и стоял под ней, пока тело не онемело. Но даже лед не мог погасить внутренний пожар. Он думал об Анне. О том, как она смеется, чуть запрокидывая голову. Как хмурит брови, читая контракт. Как смотрела на него сегодня, и в ее глазах была та же безысходная тоска, что и в его собственных.
В два часа ночи его телефон вибрировал однократно. Одно сообщение.
«Трещина пошла по всей стене. И я боюсь, что хочу, чтобы весь дом рухнул. Спокойной ночи, Марк».
Он закрыл глаза, прижав телефон ко лбу. Впервые за много лет он плакал. От желания. От стыда. От невыносимой тяжести выбора, которого еще не было, но который уже витал в воздухе, густой и неотвратимый, как тот дождь за окном.
