Семья Седовых
Квартира Седовых находилась в старом, но добротном кирпичном доме в центре Верескова. Дом был построен еще в 60-е для работников оборонного завода, с толстыми стенами, высокими потолками и просторными кухнями. Дверь открыла Марина, жена Андрея. На ней был простой домашний халат, но он сидел на ней с неизменной элегантностью. Она преподавала русский язык и литературу в гимназии, и эта профессия наложила на нее отпечаток спокойной, внутренней собранности. Ее глаза, серые и внимательные, сразу отметили усталость на лице мужа.
— Ну что, полководец невидимого фронта, сдал свои позиции микробам? — пошутила она, помогая ему снять пальто. Но шутка не сняла напряженности с его плеч.
— Что-то вроде того, — пробормотал он, целуя ее в щеку. Запах домашней еды — жареной картошки и котлет — смешался с ее знакомым запахом духов и мела. Это был запах его крепости, его тыла.
На кухне, под ярким светом люстры, сидел Игорь, их шестнадцатилетний сын. Высокий, худощавый, с таким же, как у отца, высоким лбом и вдумчивым взглядом. Перед ним лежали разобранные до винтиков наушники и паяльник.
— Привет, батя, — кивнул он, не отрываясь от работы. — Смотри, контакт отпаялся. Воскрес.
— Молодец, — Андрей положил руку на его плечо, чувствуя костлявую, уже почти взрослую упругость. Гордость к сыну, умному, самостоятельному, всегда была в нем тихим, теплым фоном. — Мама говорит, по физике огонь?
— Тест. Да, пустяки, — Игорь отложил паяльник. — А у тебя что? Опять эти твои палочки что-то выкинули?
Андрей сел за стол. Марина поставила перед ним тарелку с дымящимся ужином.
— Палочки, Игорь, как ты их называешь, — сказал Андрей, стараясь говорить легко, — они иногда подбрасывают сюрпризы. Как черная дыра или квантовая запутанность в твоей физике. Только последствия… материальнее.
Он рассказал им обезличенно, без страшных подробностей, о новом штамме, о повышенной активности в очаге. Говорил о важности мониторинга, о работе системы эпиднадзора. Говорил как ученый и как государственный человек, верящий в отработанные механизмы.
— То есть, опасность есть? — спросила Марина, перестав есть.
— В науке опасность есть всегда. Она — обратная сторона познания. Но она контролируема. У нас лучшие в мире протоколы по работе с особо опасными инфекциями. Они создавались десятилетиями, — его голос звучал убежденно, он говорил это и для них, и для себя. — Если что-то случится — а это маловероятно — город, область, страна среагируют мгновенно. Как на учениях.
Он посмотрел на стену, где висела старая черно-белая фотография. Его дед, в гимнастерке, с медалью «За отвагу» на груди, смотрел строго и прямо. Рядом — фото отца в военной форме у вертолета санитарной авиации. Его линия фронта проходила здесь, на этой кухне, в его мыслях и в его ответственности. Патриотизм для него не был громкой фразой. Это было тихое, костное понимание: твой долг — защищать. Отец защищал скальпелем, дед — пушкой. Он защищает знаниями, бдительностью, безупречным соблюдением инструкций.
— Все будет в порядке, — сказал он твердо, больше жене и сыну, чем себе.
Позже, когда Игорь ушел к себе, а Марина мыла посуду, Андрей подошел к окну. Город спал. Мириады огоньков. Жизнь. Он вспомнил бесстрастные цифры летальности бубонной чумы без лечения — до 60%. Легочной — почти 100%. Скорость распространения в средневековых городах. Он мысленно представил карту Верескова, наложил на нее возможные пути передачи: рынки, общественный транспорт, школы. Его научный ум строил модели, одна страшнее другой. Но он гнал эти мысли прочь. Паника — первый враг. Хладнокровие и порядок — первые союзники.
Он обнял Марину сзади, прижался лбом к ее волосам.
— Ты правда волнуешься? — тихо спросила она.
— Ученый всегда волнуется, когда сталкивается с неизвестным. Но это нормально. Это заставляет работать лучше. Спи спокойно.
Но той ночью он долго ворочался. В темноте за закрытыми веками снова стояли ряды цифр генома, кривые роста культуры, фотографии увеличенных лимфоузлов в учебниках. И где-то на окраине сознания, как далекий гром, звучало слово, которое он не произносил вслух даже самому себе: «эпидемия».
Его последней мыслью перед сном был протокол. При малейшем подозрении на клинический случай — немедленная изоляция, оповещение по вертикали: СЭС, Минздрав, Роспотребнадзор. Цепочка должна сработать мгновенно. Он в это верил. Он на этом строил всю свою карьеру. Вера в систему была его щитом против ночного ужаса. И этим щитом он попытался прикрыть и свою семью, и весь спящий за окном, ничего не подозревающий город.
