Архипелаг нарциссизма

И еще более глубокий смысл заключен в повести о Нарциссе, который, будучи не в силах уловить мучительный, смутный образ, увиденный им в водоеме, бросился в воду и утонул. Но ведь и сами мы видим тот же образ во всех реках и океанах. Это – образ непостижимого фантома жизни; и здесь – вся разгадка[7].

Герман Мелвилл, «Моби Дик, или Белый кит»

Примечание автора: в книге я использую мужской род («пациент», «взрослый», «психотерапевт» и т. д.) не для укрепления сексизма в языке, а из соображений удобства (чтобы не перегружать текст упоминанием лиц обоих полов: «пациент или пациентка», «взрослый или взрослая» и т. д.) и соблюдения правил итальянского языка, актуальных на сегодняшний день[8].

Глава 1

Мифическая история

 

Жаждет безумный себя, хвалимый, он же хвалящий,

Рвется желаньем к себе, зажигает и сам пламенеет.

 

Овидий, «Метаморфозы», Книга III, 425–426[9]

В себя влюбленный, от любви умру.

Педро Кальдерон де ла Барка, «Эхо и Нарцисс»

Пророчества и отражения

Все началось с насилия и пророчества. Затянутая в водоворот богом реки Кефисом нимфа Лириопа родила от него ребенка необыкновенной красоты, который, как пишет Овидий о его появлении на свет, «был любви и тогда уж достоин». Мать назвала мальчика Нарциссом и вскоре отвела к прорицателю Тиресию, чтобы узнать будущее сына, спросить, доживет ли он до старости. Тиресий – познавший тайны жизни, после того как превратился на девять лет в женщину, – ответил бессмысленным на первый взгляд, но сбывшимся впоследствии пророчеством: «Коль сам он себя не увидит». Говоря другими словами, Нарцисс умрет, если познает себя. Таким образом, пророчество Тиресия противоположно надписи на входе в храм Аполлона в Дельфах «Познай самого себя»; противоположно, но в то же время дополняет его, потому что оба они указывают, что путь к познанию лежит через некий предел. Ведь дельфийское изречение на самом деле призывает познать себя в своей конечности (как показывает memento mori на мозаике в римских термах Диоклетиана: на ней изображен лежащий скелет, а под ним дельфийская надпись γνῶθι σεαυτόν – «Познай самого себя»). О том же пишет Блаженный Августин:

…вне себя не выходи, а сосредоточься в самом себе, ибо истина живет во внутреннем человеке[10].

Пророчество Тиресия, предвещающее смерть, раскрывает эту истину: самопознание требует прекращения нарциссического обмана, то есть осознания и принятия потери инфантильного всемогущества, прославляющего собственное я. Нарцисс, который живет, не зная себя, будучи заложником своей иллюзии, остается равным самому себе, не меняется. То есть пророчество Тиресия – это «познай самого себя» наоборот. Ту же мысль я нахожу в пронзительном стихотворении Гарсии Лорки «Нарцисс»:

 

Я на дне увидел розу

с речкой маленькой в бутоне [11].

 

Что такое анализ, если не сопровождение человека туда, где он сможет соприкоснуться с тем, с чем раньше столкнуться не мог? Старина Гастон Башляр прав, когда пишет о грезах Нарцисса над водной гладью: «Медитируя о своей красоте, Нарцисс медитирует о своем будущем»[12]. Исследователь античной философии Джорджо Колли отмечает, что зеркало – это «символ иллюзии, потому что того, что мы видим в зеркале, не существует в реальности, это всего лишь отражение», но в то же время оно является «символом познания, потому что, глядя на себя в зеркало, я познаю себя». В Индии со времен первых Вед вода считается проявлением божественной сущности. Погружение в воду означает приближение к тайне майя, высшей тайне жизни. Когда мудрец Нарада просит открыть ему эту тайну, Вишну не дает ему ответа, он просто указывает на воду. «Безграничные и бессмертные, космические воды одновременно являются чистейшим источником всех вещей и их ужасной могилой».

Нарцисс не просто влюблен в себя. Психоанализ отдает предпочтение именно этому прочтению (мы еще встретимся с ним в дальнейшем), но, как и любой миф, миф о Нарциссе содержит бесконечное множество вариаций и интерпретаций. В романе, цитату из которого я выбрал эпиграфом к этой книге, Мелвилл видит в Нарциссе «образ непостижимого фантома жизни» и «всю разгадку». Вода, будучи одновременно зеркальной поверхностью и глубиной, давая отражение и погружение, – это не просто холодное зеркало без собственной внутренней жизни. Вода также является источником, текучей формой души, зовом истоков.

«Баб Азиз. Принц, созерцающий свою душу» – это фильм тунисского режиссера Насера Хемира. Баб Азиз проводит свои дни в пустыне, сидя над лужей и пытаясь увидеть душу в своем отражении в воде. «Принц действительно отражается в воде, – говорит режиссер, – но, в отличие от Нарцисса, не видит своего лица, потому что тот, кто видит только собственное отражение, не способен любить. Принц смотрит на то, что невидимо». Мы подобны айсбергам: только десятая часть нас видна, остальное скрыто в глубине моря. Идея фильма пришла к режиссеру, когда он увидел иранскую иллюстрацию XII века, на которой принц смотрит в воду на берегу водоема, с подписью: «Принц, который созерцает свою душу».

Нарциссические иллюзии – это патологический путь выживания, но необходимо, чтобы терапевт умел смотреть на них, в числе прочего, как на попытки договориться со своей внутренней болью. В 1921 году во время эмоционального кризиса Поль Валери написал короткое стихотворение в прозе «Ангел», к которому затем вернулся в 1945 году, за несколько недель до смерти. В нем говорится об ангеле, который в отражении собственного лица видит лицо человека в слезах:

Ангел сидел на берегу ручья. И в отраженье своем рассмотрел человека в слезах; ангел был поражен чрезмерно тем, что предстал перед собой в водной глади обнаженным, жертвой бесконечной печали <…>. Так и остался он в вечности жить, зная, но не понимая.

По предположению психоаналитика Стивена Митчелла, нарцисс всегда является художником, «который из иллюзий черпает вдохновение». Башляр пишет: «Зеркало источника – хороший пример открытого воображения», склонившись над водой «…Нарцисс ощущает, что его красота длится, что она представляет собой нечто незаконченное, что она требует окончательной отделки»[13].

Импульс и оцепенение

В шестнадцать лет Нарцисс уже воспламенял сердца юношей и девушек. Все страстно желали его, все пытались его обольстить, но «гордость большая была» «под внешностью нежной»: никто не вызывал в нем ни малейшего интереса. Холодный и отстраненный, он думал только о себе. Больше всех воспылала любовью к Нарциссу Эхо – «звонкая нимфа», наказанная Юноной за то, что «ее отвлекала предлинною речью», чтобы скрыть измены Юпитера с другими нимфами. Наказание Юноны оставило голосу Эхо только одну способность – повторять. Нимфа не могла больше ни начать разговор, ни рассказать о себе, могла лишь вторить голосу другого. Как-то раз Нарцисс отбился от своих спутников и, оставшись в одиночестве, позвал их: «Здесь кто-нибудь есть?» «Есть», – ответила нимфа. Когда она вышла к нему и попыталась обнять, Нарцисс закричал на нее: «От объятий удерживай руки! Лучше на месте умру, чем тебе на утеху достанусь!» Презрение Нарцисса уничтожило бедную Эхо: она скрылась в лесах и иссохла там от обиды и тоски, так что «одни остались лишь голос да кости». Никто не видел ее больше, лишь слышал повторяющий чужие слова голос. Эхо и Нарцисс, зависимая девушка и контрзависимый юноша, пара, в которой одному никогда не суждено прикоснуться к другому.

Среди множества отвергнутых и униженных Нарциссом нашелся тот, кто воздел руки к небесам и попросил богов, чтобы и самого Нарцисса постигла судьба безнадежно влюбиться. Так и произошло. Однажды Нарцисс подошел к ручью утолить жажду, но, как только он склонился над водой, «жажда возникла другая». От красоты своего отражения Нарцисс потерял голову, не понимая, что лицо, похожее на «изваянный мрамор паросский», – это его лицо. Мраморное лицо идеально, но безжизненно. Нарцисс пытался прикоснуться к отражению, снова и снова обманывался, восхищенный самим собой:

 

Жаждет безумный себя, хвалимый,

                         он же хвалящий,

Рвется желаньем к себе.

 

Еще одно эхо, на этот раз визуальное: повторение без отличий, без расстояния, без преломления. Как пишет Валери, Нарцисс боится потревожить своей любовью «загадочную гладь», боится за отражение («Силки любви его убьют: / Двойник не может жить, волнами не хранимый»), «парящего пера его пугает трепет», как пугает падение листа и собственные вздохи, и потому юноша заклинает: «О нимфы, из любви ко мне вы спать должны!», «О боги высей славных, о вздохи, дайте мне остаться одному!»[14] После этого и сам Нарцисс засыпает вечным сном.

Нарциссическое желание не может быть объято и преобразовано, оно лишь подражание и всегда возвращается равным себе:

Сколько лукавой струе он обманчивых дал поцелуев! Сколько, желая обнять в струях им зримую шею, руки в ручей погружал, но себя не улавливал в водах![15]

Смертельный исход мифа о Нарциссе и эти строки Овидия напоминают мне сюжет с невозможностью обнять тень. Данте в чистилище тщетно пытается обнять тень своего друга Каселлы:

О призрачные тени! Троекратно сплетал я руки, чтоб ее обнять, и трижды приводил к груди обратно[16].

Одиссей описывает встречу с тенью матери в царстве Аида:

 

Душу руками обнять скончавшейся

                                      матери милой.

Трижды бросался я к ней, обнять

                                      порываясь руками.

Трижды она от меня ускользала,

                                      подобная тени

Иль сновиденью [17].

 

То же происходит при встрече Энея с отцом в царстве мертвых:

 

…Протяни же мне руку,

Руку, родитель, мне дай, не беги от

                                      сыновних объятий!»

Молвил – и слезы ему обильно лицо

                                      оросили.

Трижды пытался отца удержать он,

                                      сжимая в объятьях, —

Трижды из сомкнутых рук бесплотная

                                      тень ускользала,

Словно дыханье, легка, сновиденьям

                                      крылатым подобна [18].

 

Но Каселла, мать Одиссея и отец Энея были любимы при жизни и болью утраты запечатлелись в памяти, а рассеивающиеся в воде объятия Нарцисса с самим собой живы и мертвы одновременно.

В одном из своих самых известных сочинений «Нарциссизм жизни. Нарциссизм смерти» французский психоаналитик Андре Грин описывает негативный нарциссизм, который всегда стремится к нулю, всегда пропитан деструктивностью и разрушением любых отношений. Он проявляется в неспособности любить, ценить собственные ресурсы, наслаждаться собственными достижениями. Часто это следствие первичной нарциссической травмы – «комплекс мертвой матери». Грин имеет в виду не реальную смерть матери, а ее депрессию, которая привела к атрофии чувств к ребенку. Мать при этом остается в живых, продолжает заботиться о ребенке, но без радости, без жизненных сил. Эмоциональная отстраненность, которой ребенок не может понять, создает в его внутреннем мире дыру, оставляет ощущение отсутствия: мертвую мать, с которой он отождествляет себя. О том, как первичные отношения, то есть отношения с родителями, влияют на развитие нарциссической личности, мы поговорим позже. Здесь же достаточно будет сказать, что нет ничего удивительного в том, что сын бога реки и изнасилованной и брошенной им нимфы учится любви, склонившись над обманчивой водной гладью. И да, положительный образ себя выживет в нем, только если он не «познает самого себя».

В коротком эссе «Эмилио и Нарцисс» Гадда в бесстрастном психоаналитическом ключе переписывает миф об Эхо и Нарциссе. Мы можем согласиться с ним в том, что пророчество Тиресия становится для Нарцисса «познанием боли». Пересказав сюжет Овидия, он так говорит о смерти юноши:

Нарциссическая фаза сублимируется в нормальное развитие (тела и души) и в некотором смысле аннигилируется им: неистовый бурный аутоэротический заряд растворяется в этических соках полового созревания, в мужественности. Кроме того, растворителем становится само огромное озеро жизни в гражданском обществе, ведь оно само и есть озеро или море – конечно, когда оно не предстает грязной лужей, канализацией или сортиром.

Гадда видит в Нарциссе человека, влюбленного в зеркало, который «ищет в нем одобрения, просит любви». «Эротический заряд Нарцисса, – пишет он в другом месте, – нуждается в стене, чтобы отскочить от нее, в отражающей поверхности – большом зеркале <…>, которое будет ему льстить». Эхо становится психическим зеркалом Нарцисса.

Другой миф, рассказывающий о похищении Персефоны, или Коры, Аидом, царем подземного мира, сообщает, что нарцисс – «цветок благовонный, ярко блистающий, диво на вид»[19]. Согласно гимну Деметре, это цветок любви, прозрения и смерти. Из рассказа Роберто Калассо:

Там, где собаки не могут взять след из-за одуряющего запаха цветов, на лугу, изрезанном водой, что поднимается по краям, чтобы обрушиться вновь меж обрывистых скал, в центре Сицилии, недалеко от Энны, похитили Кору. В тот миг, когда земля разверзлась и из нее появилась квадрига Аида, Кора смотрела на нарцисс.

И вновь нарцисс соединяет невидимое царство смерти со взглядом; эта связь становится еще очевиднее, если вспомнить, что Кора в переводе с греческого означает не только «дева», но и «зрачок». Более того, в греческом языке во фразе «я знаю» используется тот же глагол (οἶδα – «я видел», ἶδα – «я знаю») – это аорист глагола ὁράω («я вижу»). Знать – значит увидеть. Зрение – посредник познания, которое убивает тщеславие Нарцисса.

Жертва ошибки, которая зажгла любовь между человеком и ручьем («Я обманулся иначе, чем влюбившийся в ручей»[20], – пишет Данте), Нарцисс остается прикованным к своему отражению, не понимая, что смотрит на себя. Овидий называет его «легковерным», который позволяет себя обмануть и хватает руками «призрак бегучий». И, как заботливый отец, пытается вернуть его к реальности:

 

Жаждешь того, чего нет; отвернись —

                                      и любимое сгинет.

Тень, которую зришь, – отраженный

                                      лишь образ, и только.

В ней – ничего своего; с тобою

                                      пришла, пребывает,

Вместе с тобой и уйдет, если только

                                      уйти ты способен.

 

Нарцисс страдает по своему образу и подобию: «Руки к тебе протяну, и твои – протянуты тоже». Но вне глубин его психики этот образ – всего лишь отражение на водной глади. Любовь Нарцисса – это самовосхваление, лишенное взаимности, глубины и разделения. Это кризис взаимного признания: имплозия «я – я» вместо ожидаемой эксплозии «я – ты». «Вы одиночество разрушили мое», – говорит Нарцисс нимфе. У Валери она отвечает ему:

То, что ты любишь, – лишь волны, а я – уверенность. Я не пленница отражения, я живу при свете и не умираю с закатом. Я покажу тебе, что в ночной темноте мое пламя сияет лишь ярче, чем днем. <…> Мои уста могут стереть холод с губ, скрытых прозрачным ледяным саваном волн, в которых твой поцелуй только твоим остается.

Но Нарцисс отвечает ей:

Вы!.. Все, чего жажду я, это любви совершенной, взгляда глаза в глаза, пьянящего обмена тайными желаниями между собой и собой… Я один. Я – это я. Я настоящий… Я ненавижу тебя[21].

Имя Нарцисс выбрано не случайно, оно отсылает к греческому слову νάρκη («нарке»), означающему сон и оцепенение. Гадда также останавливается на этимологии имени Нарцисс: «Ναρκάω означает оцепенять, сковывать, а также отуплять и оглушать, отсюда и слово “наркотик”». Таким образом, Нарцисс, «закованный в себе, оцепеневший, сонный, <…> – это тот, кто не отдает, кто не дается, кто не сдается». Нарциссу присущ не только аффективный, но и когнитивный блок. Мало того, продолжает Гадда, он выпускает «тонкий яд красоты», способный «лишить чувств» любого, кто «задержит на нем взгляд» и «будет очарован им». Нарцисс – это анестезия, наркотическая форма неподвижной жизни, застывшей в обманчивом или неполном узнавании. Спустя столетия все романы Дон Жуана будут разыгрываться вокруг ложного узнавания: «Кто я такой, ты не узнаешь». И дело не только в том, что Дон Жуан, как и Нарцисс, – миф, и потому его невозможно узнать по-настоящему, но в том, что оба они отражают нас, как занавес-зеркало в великолепной постановке Роберта Карсена[22] отражает зрителей в зале, Нарцисс и Дон Жуан – это мы.

В мифе показана трагическая агония саморазоблачения:

 

Он – это я! Понимаю. Меня

                                обмануло обличье!

Страстью горю я к себе, поощряю

                                пылать – и пылаю.

Что же? Мне зова ли ждать? Иль звать?

                                 Но звать мне кого же?

Все, чего жажду, – со мной.

От богатства я стал неимущим [23].

 

Как и было предсказано, Нарцисс погибает, как только узнаёт самого себя. Личность, построенная на идеале, будь то любовь или власть, красота или талант, падает со своего пьедестала. Нарциссическая боль оказывается для героя величайшим из страданий:

 

Кто, о дубравы, – сказал, – увы,

                              так жестоко влюблялся?

Вам то известно; не раз любви вы

                              служили приютом.

Ежели столько веков бытие

                              продолжается ваше, —

В жизни припомните ль вы, чтоб

                           чах так сильно влюбленный?

Нарциссу остается лишь время для последнего крика:

Ты убегаешь? Постой! Жестокий!

                               Влюбленного друга

Не покидай! – он вскричал. —

                        До чего не дано мне казаться,

Стану хотя б созерцать, свой пыл

                                      несчастный питая!

 

Эхо услышала этот крик и, «хоть и будучи в гневе и помня, сжалилась»; обреченная лишь повторять, она делает единственное, что может делать: на каждое стенание Нарцисса отвечает таким же стенанием. «Мальчик, напрасно, увы, мне желанный! – говорит себе Нарцисс. – Прости!» И эта фраза эхом разносится по долине: «Прости!..» Голова Нарцисса опускается на траву, глаза, «что владыки красой любовались», закрываются, и юноша умирает.

Прибыв в подземный мир, Нарцисс бросает последний взгляд на свое отражение в водах Стикса, и после этого последнего несостоявшегося объятия наступает момент метаморфозы. Завершая очередную историю долгого рассказа Овидия, она еще раз напоминает нам, что за кажущимся сумбуром поэмы всегда скрывается откровение, движение души, которое проходит через все превращения. Тело юного Нарцисса исчезает, и на его месте появляется цветок, «шафранный», «с белоснежными вкруг лепестками».

Овидий сорвал его и превратил в миф, Фрейд – в психическую реальность: нарциссизм.

Мы называем нарциссизмом состояние, при котором Я сохраняет либидо внутри себя, это название взято из греческого мифа о молодом Нарциссе, влюбившемся в свое отражение.

Вот она – передача эстафеты от мифической мудрости к психологической. Психология не может существовать без открытости мифу: отсюда юнговское «мифопоэтическое воображение», психическое развитие в «области мифа» у Биона, «психомифология» Фрейда. По словам последнего, мифы не «спускаются с небес», они возникли в мире людей и были проецированы на небеса: «Именно к этому человеческому содержанию и проявляем мы интерес»[24].

Вирджиния Вулф и Хильда Дулитл вспоминали, что нарцисс был любимым цветком Фрейда.

Ледяной поцелуй

Овидиев миф о юноше, который умирает от несчастной любви к собственному отражению под голос Эхо, разносящий его стенания по долине, содержит основные темы, мифические доминанты, которые определили диагностические и клинические рамки явления, с конца XIX века получившего название «нарциссизм»: среди них, с одной стороны, нечувствительность к любви, неспособность любить, самодостаточность, культ красоты, гордыня, презрение, холодность; с другой – одиночество, самообман, депрессия и отчаяние. Фантазия народа, миф, как пишет Маурицио Беттини, «никогда не бывает исчерпывающим, его всегда можно прочитать по-новому; и никогда не бывает завершенным, его всегда можно переписать на свой лад по-новому». Миф вообще, и тем более миф о Нарциссе, – это игра зеркал, преломлений и вариаций. В греческом мире, хотя и в более простых формах и только в контексте эротических или нравоучительных историй, миф о Нарциссе существовал и до Овидия. Однако прославился он именно благодаря «Метаморфозам». Затем последовали переложения Стация, Филострата, Павсания, Плотина, затем средневековые версии – некоторые из них, будучи чувствительными к христианской морали, рассказывают, что на водной глади Нарцисс увидел женский образ; затем Боккаччо, Кальдерон де ла Барка, пасторальная трагикомедия Гварини «Верный пастух», написанная в XVI веке. А еще Китс, Уайльд, Жид, Рильке, Валери, Гессе, наконец Шеймус Хини, который превращает очарование отражения в блестящее стихотворение:

 

Я в детстве полюбил колодцы,

Скрипенье ворота и запахи воды.

Случалось, попадало солнце

В ловушку темноты.

 

 

Один колодец был глубок,

На стенках сырость, плесень, слизь.

Стоять над ним я долго мог,

Хоть вечность, глядя вниз.

 

 

В другом колодце бил родник,

Колодец тесен, мелковат,

Тенистой зелени тайник

Корнями цепкими богат.

 

 

В иных колодцах эхо жило,

Когда я воду доставал

Из водяной подземной жилы,

Оттуда голос мой звучал.

 

 

Теперь над темною водою

Стоять Нарциссом ради смеха

Придет, наверное, другой.

Из вечности я слышу эхо [25].

 

Популярен сюжет о Нарциссе и в живописи: достаточно вспомнить изображения римской эпохи (только в одних Помпеях их множество) или «Нарцисса» Караваджо, сдвоенного, как игральная карта, сверкающего и несчастного пикового валета, одинокого, погруженного во тьму, освещенного лишь собственным светом. Портретами Нарцисса, часто изображаемого с Эхо (тем примечательнее его одиночество на портрете Караваджо), можно наполнить целую галерею: от Доменикино до Пуссена, от Уотерхауса до Тёрнера, и так до самых «Метаморфоз Нарцисса» Дали. Более двух тысяч лет мы задаемся вопросом, что Эхо увидела в Нарциссе и что Нарцисс увидел в своем отражении.

Конон, древнегреческий писатель, жил в эпоху Августа и был современником Овидия. Действие его «Нарцисса» разворачивается в Беотии, в Феспии. В этой версии юноша так же красив, но настолько высокомерен, что никто не пытается ухаживать за ним. Никто, кроме Аминия, который готов отдать за Нарцисса жизнь. В порыве презрения надменный юноша дарит поклоннику меч, чтобы тот убил себя, и Аминий исполняет его приказ. После этого, как пишет Конон, Нарцисс продолжает любоваться собой в водной глади, но вскоре его охватывает отчаяние из-за невозможности обладать собою. Нарцисс так страдает, что в какой-то момент связывает свою боль с самоубийством Аминия: подобно своему поклоннику, юноша берет в руки меч и закалывает себя, думая о смерти, причиной которой он стал. На месте, где земля впитала кровь Нарцисса, вырастает цветок. «С тех пор, – пишет Конон, – жители Феспии решили еще больше чтить Эрота и приносить ему жертвы как публичные, так и личные». Эпилог учит молодых людей чувству вины, состраданию и содержит следующую мораль: тех, кто отвергает Эрота – любовь во всех ее проявлениях, – ждет печальный финал. Более того, влюбленность в Нарцисса также приносит несчастье. Так случилось с Эхо, с юным Аминием, то же произойдет с бедной Сибиллой, влюбленной в Дориана Грея. И со многими из нас: теми, кто, влюбляясь в недосягаемых нарциссов, верит, что – преданно любя или воюя – смогут изменить их, тем самым замыкая роковую связь между нарциссизмом тех, кто не уступает, и мазохистским всемогуществом тех, кто ждет капитуляции. Сколько романов и сколько фильмов пересказывают этот сюжет. Мопассановский «Милый друг» и «Женский портрет» Джеймса, «Улица греха» Ланга (пример порочной цепи, в которой каждый персонаж отражает в своем нарциссизме нарциссизм другого) и «Газовый свет» Кьюкора.

Павсаний, греческий писатель и географ II века нашей эры, предлагает свою, очень краткую, версию мифа. Он излагает ее в нескольких строках, начиная с «логического» убеждения, что «невозможно не отличить отражение от реального человека», и эмоционального восклицания, что «такого идиота не может быть на свете». Павсаний полагает, что у Нарцисса была сестра-близнец, с которой он вместе охотился и в которую был влюблен. Она умерла, и каждый раз, когда Нарцисс видел свое отражение в ручье, он вспоминал лицо сестры, в своем образе искал ее образ. Уверенный, что цветок нарцисс появился намного раньше мифа о Нарциссе, Павсаний цитирует поэта Памфа, творившего задолго до Овидия, и предлагает рациональный рассказ, лишенный сюжетной и психологической сложности мифа. В нем нет ни Тиресия, ни Эхо, ни превращения в цветок. Остается только любовь, причем кровосмесительная.

Остановимся подробнее на смерти Нарцисса. У Овидия Нарцисс, осознав, что не может обладать объектом своего вожделения, умирает от любовного истощения. Таким образом, как и предсказывал Тиресий, его убивает знание. У Конона цветок нарцисс появляется из крови, а сам Нарцисс проливает собственную кровь из-за чувства вины. В обоих этих сюжетах Нарцисс остается недосягаемым для других (и для Эхо, и для Аминия), все его внимание приковано к себе. Нарциссизм Нарцисса состоит именно в том, что он не думает о других, а если думает, то слишком поздно. Он живет в самореферентном мире. Гомосексуальность Нарцисса, подчеркнутая в мифологии и живописи, помимо простого анатомического предположения о любви к равному (впрочем, мы уже далеко ушли от фрейдовского «анатомия – это судьба»), кажется, не добавляет ничего нового к нашим рассуждениям. Мастер психоаналитических исследований нарциссизма Хайнц Кохут с некоторыми оговорками принял фрейдистский тезис о том, что гомосексуальность занимает промежуточное положение между объектной любовью и нарциссизмом, так как подразумевает любовь к тому, кто больше похож на нас. В то же время Кохут пишет: «Существуют крайне нарциссические типы гетеросексуальных отношений и высокоразвитые гомосексуальные отношения, в которых партнер признается как полноправная личность». Эту фразу я прочел во время обучения, и она изменила мою жизнь как будущего психоаналитика, да и не только мою.

После множества древних вариаций сюжета о Нарциссе мы подходим к пьесе «Эхо и Нарцисс», которую Кальдерон де ла Барка написал в 1661 году. В ней беременная Лириопа укрывается у мага Тиресия, который приобщает ее к магическим искусствам и предсказывает, что ее сын Нарцисс умрет оттого, что увидит или услышит прекрасное существо. Лириопа решает воспитывать сына в пещере, изолировав его от мира. Однажды Нарцисс удаляется от пещеры, встречает Эхо и мгновенно влюбляется в нее, но, вспомнив наставления матери, убегает. Лириопа очень переживает за сына и решает с помощью заклинания лишить Эхо голоса, как в мифе это сделала Юнона, оставив нимфе только способность повторять чужие слова. Тем временем Нарцисс видит свое отражение в ручье и влюбляется в него еще сильнее, чем в Эхо. Сама коварная Эхо, встав за спиной у Нарцисса, пытается убедить его, что в воде он видит ее образ. Нарцисс перестает понимать что-либо и верит, что у нимфы два тела. Тогда Лириопа, также встав за спиной сына, заставляет его осознать ошибку. Нарцисс понимает, что красота, лишившая его рассудка, – это его красота. Юноша впервые в жизни оказывается во власти реальности, похищенной его матерью. В последнем акте и смятение, и жизнь Нарцисса гаснут в одно мгновение. И вновь на месте его смерти распускается цветок.

Крылья Икара

Понять сложность нарциссизма нам поможет еще один миф – миф о Дедале и Икаре. К нему обращается психоаналитик Стивен Митчелл в эссе 1986 года. Думаю, сюжет этого мифа всем известен, но я все же перескажу его кратко. Дедал, выдающийся афинский архитектор и скульптор, был приговорен к изгнанию на Крит за убийство своего племянника Талоса, которого он сам обучал ремеслу, пока не увидел в талантливом юноше соперника. На Крите царь Минос радушно принял Дедала и поручил ему построить лабиринт для заточения Минотавра. Но Ариадна, дочь Миноса, обратилась к Дедалу за советом, как помочь Тесею убить Минотавра и выбраться из лабиринта. Благодаря его подсказке она дала возлюбленному нить, Тесей не заблудился и вышел из лабиринта невредимым. Когда Ариадна и Тесей сбежали, Миносу оставалось лишь со злости заточить Дедала вместе с его сыном Икаром в лабиринте, который он сам построил. Дедал нашел способ выбраться: он смастерил две пары крыльев для себя и для Икара, чтобы они вместе могли улететь из заточения. Дедал просил сына держаться рядом с ним и не подлетать слишком близко к солнцу, чтобы тепло не растопило воск, скреплявший перья. Но Икар, опьяненный полетом, ослушался отца, отдалился от него, крылья распались, и юноша упал в море. «Мифологическая фигура Икара, – пишет Митчелл, – наглядно показывает напряженные отношения между ребенком и родительскими иллюзиями». Использование крыльев «требует подлинно диалектического равновесия»: если лететь слишком высоко, солнце может растопить крылья, если лететь слишком низко над океаном, крылья могут промокнуть. Эссе Митчелла помогает понять роль родительских иллюзий в нарциссическом развитии детей. В реальной жизни все мы сталкиваемся (часто на протяжении всей жизни) с иллюзиями и ожиданиями наших родителей: «Как и Икар, все мы носим Дедаловы крылья».

Гадда объясняет то же в письме Джанфранко Контини, где он называет свой роман «Познание страдания» «отчаянной попыткой оправдать мою юность “обреченного на неудачу нарциссическим эгоизмом и безумным эгоцентризмом предшественников, стариков и авторов моих лет в особенности”». Стиль и высота нашего полета зависят от дедаловых крыльев. Некоторым из нас удается наслаждаться полетом и придавать ему собственное направление. Другие становятся жертвами веса родительских иллюзий и в конечном итоге взлетают слишком высоко и сгорают или, напротив, так и не могут оторваться от земли. Многим кажется, что они летят как и куда хотят, но профессионал всегда может отличить принудительный напряженный полет от легкого и свободного.

Основные психоаналитические модели нарциссизма в 1980-х годах были представлены двумя несовместимыми теориями: одна из них рассматривала черты нарциссической личности – скажем, ее грандиозность или идеализацию – как регрессивные способы защиты от разочарования, зависти или зависимости; другая видела в них результат родительской неспособности принимать и ценить ребенка, восхищаться им и его творческой потребностью в величии и совершенстве. В первом случае, как пишет Митчелл, прототипический нарцисс – это сумасшедший, ребенок или дикарь, во втором – творческий человек, художник, погруженный в собственные иллюзии и вдохновение. Митчелл, напротив, хочет поставить на видное место в теории нарциссизма характер родителей и их фантазии. Многие нарциссические черты развиваются на ранней стадии в семейном контексте и переносятся как основные модели поведения на отношения за пределами семьи. Даже когда мы замечаем это в клиническом плане, в этиологическом мы никогда не выделяем в должной степени важность личности наших родителей и методов, более или менее успешных, которыми их нарциссические иллюзии захватывали и ковали наш стиль жизни и наши отношения. Когда речь идет о защитных аспектах нарциссических идеалов, мы не должны недооценивать их роль для нашего здоровья и нашего творчества; но, когда мы рассматриваем роль нарциссических иллюзий в отношении роста, нельзя недооценивать того, как часто они в итоге мешают самостоятельности наших отношений с другими.

При ближайшем рассмотрении обе эти теории – иллюзии как защитный противовес и иллюзии как потенциальный источник роста – кажутся правдоподобными. Но что становится причиной использования одного вместо другого? Ответ Митчелла однозначен: «Необходимость такого использования в отношениях прошлого». Родитель, который слишком серьезно воспринимает нарциссический полет, в конечном итоге переоценит себя, ребенка и свои отношения с ним. Нарциссические иллюзии становятся все более необходимы родителю и все сильнее сказываются на его поведении с ребенком. На определенном этапе иллюзии родителя становятся ключевыми и для ребенка, он начинает жить так, будто единственный способ чувствовать себя любимым и поддерживать контакт с отцом или матерью – это примкнуть к их иллюзиям, если уж не воплощать их в жизнь. Так создается нарциссическое благоденствие на двоих (или даже на троих, если участвуют оба родителя), и, если вовремя не проработать и не подвергнуть его сомнению, в большинстве случаев дело заканчивается кораблекрушением, или корабль встает на мель в узкой дельте реки между «если я приму себя, я потеряю твою любовь» и «если я приму себя, я причиню тебе боль».

Подростки, которые носят на спине такие крылья, всегда хотят летать безупречно, чтобы подтверждать свою важность в глазах родителей, а значит, и в своих собственных. Поддержание родительских идеалов неизбежно переносится на все типы отношений: так появляется нарциссическая тирания, связанная с неспособностью разочаровывать, которая, как правило, заставляет нас чувствовать себя орлами, опасающимися, что их примут за воробьев.

Нарциссические иллюзии сопровождают нас всю жизнь. Они проявляются в восприятии себя и своих способностей; идеализации качеств других людей, которыми мы можем восхищаться и которым можем завидовать; мечтах о бесконфликтном союзе с кем-то, кто бессознательно, просто оставаясь рядом из страха или почтения к нам, станет залогом нашего нарциссического выживания. Поэтому крайне важно осознавать, в какой точке нарциссического пространства мы находимся: вступаем мы в область психопатологии или же двигаемся по территориям, совместимым со способностью к самокритике и нормальным отношениям с другими людьми. Многое зависит от нашего отношения к нарциссическим иллюзиям. Иногда дело не столько в их составляющих, сколько в дозировке. Переоценка и недооценка, идеализация и обесценивание, почитание и презрение – все это отличительные черты нарциссического стиля отношений, которые хорошо знакомы каждому из нас, поскольку всем нам случалось бывать их субъектом или объектом. Вопрос в том, насколько серьезно мы относимся к ним и – особенно – насколько часто к ним обращаемся. Проблема нарциссизма затрагивает не только содержание наших мыслей, не менее важно то, как мы их преобразуем, а также особенности нашего характера. Речь идет о способности видеть, что в зеркале, кроме нас самих, отражается кто-то другой. Обычно другие есть, и, если мы их не видим, это проблема.

Питер Пуэр

На архипелаге нарциссизма живет еще одно крылатое существо, и у него есть собственный остров – «Нетинебудет». Он возник в начале XX века из-под пера английского писателя Джеймса Мэтью Барри. В детстве Барри был хилым и очень любил фантазировать, но уже в шесть лет мальчик пережил страшную трагедию – смерть старшего брата из-за несчастного случая на катке. Возможно, именно эта невосполнимая потеря побудила Барри заняться литературой. Питер Пэн впервые появился в романе «Белая птичка» 1902 года, а затем стал главным героем самого известного произведения писателя. Питер – ребенок, который не хочет взрослеть, волшебный летающий мальчик, свободный, с неиссякаемой фантазией. В популярной психологии именем этого героя назван синдром. Его описал в 1983 году психолог Дэн Кайли в книге «Синдром Питера Пэна. Мужчины, которые так и не выросли». Интересный, но слишком обобщенный и потому справедливо игнорируемый научной диагностикой, этот синдром объединяет людей, преимущественно мужского пола, которые психологически сопротивляются взрослению, не хотят брать на себя ответственность, налагаемую обществом, видят в обществе врага. Прелесть сказочной повести о Питере Пэне, конечно же, состоит не в ее диагностическом потенциале, а в самом рассказе (особенно учитывая, что он появился во времена, когда детским жизням не придавалось большого значения) о детской фантазии как о мире-убежище, позволяющем отсрочить встречу с чрезмерной дозой реальности взрослой жизни. Когда Венди Дарлинг, маленькая девочка, которую Питер берет с собой в фантастическое ночное путешествие, спрашивает его, где он живет, Питер отвечает: «Второй поворот направо, а дальше прямо до самого утра»[26]. Столь поэтический ответ он дает для того, чтобы произвести впечатление: Питер Пэн, по сути, обладает литературными характеристиками мальчишки-беспризорника – соблазнителя, немного хвастуна, смельчака и авантюриста. Он кумир банды «потерянных мальчишек», которые не хотят возвращаться в семьи, собираются жить с ним, Венди и ее младшими братьями и сражаться против злодея капитана Крюка. Их идиллию нарушают только капризы и ревность феи Динь-Динь, подруги Питера, которая умеет не только решать проблемы, но и сеять хаос. В итоге Венди выберет комфорт своей кроватки, заботу родителей и большой собаки-няни Нэны. А Питер останется в мире грез и фантазий манящим воспоминанием, предметом ностальгии. Реальные связи, таким образом, одерживают верх над воображаемым убежищем Питера, который в своем полете всегда высок и всегда одинок: «Все дети, кроме одного-единственного, рано или поздно вырастают», – говорится в книге. Здесь нет победителей и проигравших, читателю остается только сделать выбор, зная, что выбор одного всегда предполагает потерю другого.

Тема вечного детства появляется и в книге Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье», продолжении «Алисы в Стране чудес», где Шалтай-Болтай говорит: «Семь лет и шесть месяцев <…>. Какой неудобный возраст! Если б ты со мной посоветовалась, я бы тебе сказал: “Остановись на семи!” Но сейчас уже поздно»[27].

Юнгианская психология видит в образе Питера Пэна, как и в образе Маленького принца (книга о нем ежегодно расходится тиражом более двух миллионов экземпляров на трехстах сорока языках), архетип puer aeternus – «вечный ребенок». Как и миф о Нарциссе, он берет начало в «Метаморфозах», в эпизоде, где, восхваляя Диониса, Овидий восклицает:

 

Ибо юность твоя неистленна,

Отрок ты веки веков!

Ты всех прекраснее зришься

В небе высоком!

 

Пуэр (от puer aeternus), в женском варианте Пуэлла, – это психическая фигура, положительные черты которой – вера в мир безграничных возможностей, креативность, спонтанность, любопытство, нонконформизм; а еще сила водного потока, красота полета, молодость души, творческая и жизненная энергия. Отрицательные же стороны – отсутствие психологической автономности, нестабильность, опасная страсть к полету, который нередко заканчивается падением (как в случае Икара и Сент-Экзюпери). Таким образом, на одной чаше весов оказывается движущая сила волшебного, драгоценного, творческого мира, а на другой – патологический инфантилизм и отказ от ответственности.

Юнг пишет:

Архетип ребенка <…> – нечто покинутое и заброшенное, и одновременно нечто божественно-могущественное, начало – невидимое и сомнительное, а также триумфальный конец. «Вечный ребенок» в человеке – это неописуемый опыт, какая-то неприспособленность, изъян – и – божественная прерогатива, нечто неуловимое, что составляет последнюю ценность и бесценность личности[28].

Даже если мы вспомним явно посттравматическое воплощение детского рая – поместье Неверленд Майкла Джексона[29], – тем самым перекинув мост между бегством в мир детства и детской травмой, было бы несправедливо сводить нашего Питера Пуэра к нарциссическому комплексу, нежеланию взрослеть, отрицанию времени и страху перед старостью, бегству от реальности и отказе от вынужденных компромиссов с ней. Не стоит забывать старое наставление Джеймса Хиллмана: «Если бы специалисты по лечению неврозов были докторами философии, они смогли бы увидеть не только то, как много невротического в любой философии, но и то, как много философского в любом неврозе».

Летающий Пуэр, при всей своей неспособности останавливаться и пожинать плоды своих действий, – это еще и мир фантазии, живость воображения, очарование приключений, энергия деятельности. Это потенциал. Но поскольку потенциал требует собранности, Пуэр – это всегда фигура «недостаточная», требующая завершения, встречи с другим, даже если она упорно противится этому. Совершенно независимо от гендерной принадлежности, его завершением может стать только архетип Сенекса (старца), то есть Сатурн, которому присущи депрессивный настрой, тяжкий груз знания, авторитетность отцовской роли. Пуэр, не повстречавший Сенекса, рискует остаться цветком и завянуть, не успев дать ни плода, ни семени: это форма возможности, вечное состояние юношеского предвкушения. Сенекс же, не повстречавший Пуэра, рискует остаться суровым холодом, свинцовым падением в смертельную депрессивность своих символов – серпа и песочных часов. Сенекс и Пуэр – это полюса единого динамического механизма, они нуждаются друг в друге. Разрешение их конфликта зависит от посреднической функции психики, от возможности встречи их мировоззрений для интеграции противоположностей, которая часто становится целью психоанализа. Игнорировать интеграцию противоположностей рискованно: возможно, именно поэтому этруски поклонялись Тагесу, седовласому мальчику-духу, напоминающему образ puer senilis (старого ребенка), бородатого младенца, изображенного Альбрехтом Дюрером. Односторонняя структура Пуэра не имеет психического сосуда, способного вместить и удержать его текучее богатство, бурные стремления, позволить ему стать отцом самому себе. Переход от безудержной психики к сдерживаемой, от чисто пуэровского измерения к измерению Пуэра и Сенекса, непременно пролегает через соль слез. Пуэр – это, как пишет мой коллега Аугусто Романо, «расточитель, очаровательный и раздражающий, он разбрасывает вокруг себя семена, которые, возможно, будут использованы другими». Используя их, мы предаем его и в то же время отдаем ему дань уважения.

Размышления Лакана

Что же так напугало меня во сне, что я проснулся? Разве не ребенок подходил ко мне, несший зеркало?[30]

Фридрих Ницше, «Так говорил Заратустра»

Продолжая рассказ о Нарциссе, мы неизбежно упираемся в стадию развития ребенка, о которой писал Жак Лакан, опираясь на экспериментальные исследования Анри Валлона в области восприятия. Лакан назвал ее стадией зеркала и считал «структурным перекрестком» в формировании человеческой субъективности. Когда ребенок в возрасте от шести до восемнадцати месяцев смотрит на себя в зеркало и проявляет признаки узнавания себя, по утверждению Лакана, в его сознании начинает образовываться ядро своего Я. В этом возрасте моторная координация и идентичность ребенка еще незрелы. Узнавание себя в образе, отраженном в зеркале, восхищает, интригует и забавляет ребенка – по крайней мере, так кажется по его мимике. Так формируется его соматопсихическое единство, которое до этого момента не было гармоничным. Стадия зеркала – это обретение идентичности через отождествление (с собственным отражением) и в то же время непоправимый разлом, связанный с невозможностью воссоединения с зеркальным отражением. Разве не в том же состоит дилемма Нарцисса? Лакан пишет: «Этот Gestalt <…> символизирует двумя аспектами своего влияния ментальное постоянство Я, преобразуя одновременно ту отчуждающую функцию, к которой оно предназначено»[31]. Образ заменяет физическую реальность, образ, отражающий желание другого через взгляд матери, с которой ребенок идентифицирует себя, желание которой воспринимает как свое собственное. В этом смысле для Лакана Я, в отличие от центральной инстанции личности в так называемой «психологии Я», с самого начала отчуждено и практически «находится под угрозой» другого, который позволяет ему существовать. Глубинное ядро Я, говорит Лакан, параноидально. Здесь предвосхищается идея лакановского субъекта как структурно разделенного, и этим Лакан подчеркивает трагическое измерение стадии зеркала: ее сущность заключается в «изначальном разрыве», в котором бытие субъекта навсегда отделяется от его идеальной проекции. Таким образом, стадия зеркала – это один из драматических и парадоксальных переходов нашей жизни: одновременно со становлением Я мы навсегда отделяем себя от себя. И возможно, смысл пророчества Тиресия заключается и в этом тоже.

Лакан подчеркивает роль матери в этот основополагающий момент формирования нашей идентичности – именно она, держа ребенка на руках, произносит: «Это ты». «Зеркало, – отмечает Массимо Рекалькати, – дает ребенку возможность выстраивать свою идентичность через образ, который он воспринимает как образ идеального Другого». С одной стороны реальное, еще плохо координируемое тело ребенка, с другой – «нарциссическое великолепие, окутывающее его зеркальное отражение»: «Возникновение Я (moi), – продолжает Рекалькати, – происходит, таким образом, на фоне несоответствия между “здесь” и зеркальным “там”, между фрагментацией реального тела и нарциссическим единством идеального Я». Недостижимое единство, которое питает представление о себе, оживляемое «эротизацией соперничества». Стадия зеркала – это своего рода мираж, поскольку, как пишет Николо Терминио, «бытие субъекта никогда не совпадает с отраженным образом». Без встречи с «радикальной инаковостью, которая ожидает его за пределами зеркального миража зеркала», Я рискует потерять себя в своем двойнике. Для нарцисса отношения с другим являются лишь подтверждением игры зеркал. Не будем забывать, что у Фрейда нарциссизм означает отношения с собственным идеальным образом (идеальным Я) в процессе формирования Я. Мы рождаемся для себя посредством материнского тела (которое смотрит, ласкает, кормит) и отраженного тела. Отсюда и будущие формы любви, более зависимые или более отражающие. И снова вспомним Валери: «Любить – совсем не то, что целовать в воде отражение розы».

В 1967 году Дональд Винникотт, педиатр и психоаналитик, развил лакановскую тему с точки зрения реляционного подхода. Когда маленький ребенок смотрит на себя в зеркало, он редко бывает один. Рядом есть родитель, который ставит его перед зеркалом, отражающим образы их обоих. Они вместе празднуют этот момент, играют и смеются. Далее Винникотт высказывает прекрасную и важную мысль: открытие зеркала предполагает предшествующий опыт, при котором ребенок уже был «отзеркален» материнским взглядом, являющимся подлинным предшественником зеркала.

Что видит ребенок, когда он или она смотрит на лицо мамы? Я предполагаю, что <…> ребенок видит там самого себя или саму себя. Другими словами, когда мама смотрит на младенца, то, как она сама выглядит, имеет прямое отношение к тому, что она сама видит[32].

Винникотт признает влияние на него Лакана, но говорит совсем о другом: зеркало ребенка – это лицо матери. Как если бы мать и ребенок постоянно отражались друг в друге, (пере)создаваясь один в другом и противореча пронзительному началу «Зеркала» Сильвии Плат:

 

Я – точное, серебряное. Я без

                               предубеждений.

Что ни увижу – глотаю сразу,

Как оно есть, незамутненное любовью,

                                 неприязнью [33].

 

Теперь вернемся к Лакану: на первой стадии ребенок отождествляет отраженный образ с образом неизвестного другого; на второй он способен узнать другого, но только как образ, а не как реальность; на третьей узнает другого как собственный отраженный образ. Таким образом, можно сказать, что Нарцисс погибает в тот самый момент, когда достигает вершины стадии зеркала, потому что не может освободиться от этого обманчивого очарования. Отсюда две гипотезы: терапевтическая, согласно которой нарцисс погибает и перерождается в субъект, осознающий свою пристрастность, и мифологическая, согласно которой идентичность разрушается полностью, остаются только отчаяние, фрагментация, самоубийство. Пророчество же включает в себя и то и другое, поскольку еще Гераклит утверждал: «Владыка, оракул которого в Дельфах, не сказывает, не утаивает, но намекает»[34]. Выходя за рамки пророчества, я бы добавил, что многое зависит от уровня организации личности нарциссическим стилем. Но об этом речь пойдет подробнее во второй главе книги.

Зеркальце, зеркальце, молви скорей

Тройные каблуки, чтобы победить свою карликовость: и ничего больше.

Карло Эмилио Гадда, «Эрос и Приап»

Можно ли посмотреться в зеркало, не вспомнив при этом Белоснежку и Дориана Грея? В сказке братьев Гримм, как и в смягченной версии Уолта Диснея (в которой, впрочем, остаются сильными темы, связанные с психикой: детоубийство, отставание в развитии, стадии психического развития, конфликт между матерью и дочерью, разделение хорошей и плохой матери, эволюционное признание или нарциссическое торжество), мачеха постоянно любуется собой в зеркале и размышляет даже не о том, красива ли она, а о том, точно ли она красивее всех. Гримильда, нарциссическая мачеха Белоснежки, нуждается в подтверждении своего превосходства в красоте и впадает в ярость, едва почувствовав угрозу этому превосходству. Ее грандиозность происходит из неуверенности в себе, властность – из зависти, эгоцентризм служит тому, чтобы не оставить места для сравнения с другими. Она напоминает мне одну бывшую коллегу, которая впадала в нарциссическую ярость (для полноты картины в ней был еще и антисоциальный оттенок) всякий раз, когда кто-то из коллег высказывал точку зрения, отличную от ее. Она окружила себя сотрудниками-зеркалами, которые каждое утро успокаивали ее: «Ты, королева, всех здесь милей»[35]. Но однажды и на нее нашлась Белоснежка. Она была приветлива со всеми и слушала не только себя, но и других. Несколько недель спустя почти все коллеги отвернулись от «королевы», потому что однажды на привычный вопрос: «Зеркальце, зеркальце, молви скорей, / Кто здесь всех краше, кто всех милей?» – даже верное зеркало может ответить: «Ты, королева, красива собой; / А все ж Белоснежка выше красой».

Действие «Портрета Дориана Грея» Оскара Уайльда разворачивается в викторианском Лондоне конца XIX века. Как и в мифе о Нарциссе, в романе чрезмерное самолюбие приводит к гибели. Дориан – очень красивый молодой человек, портрет которого пишет художник Бэзиль Холлуорд, – испытывает зависть к своему образу, которому суждено никогда не состариться. Здесь я не могу не процитировать заключительные строки упомянутого выше стихотворения Сильвии Плат, в которых зеркало говорит о молодой девушке:

 

И утром

Ее лицо встает на смену тьме.

Во мне

И утопила

Она молоденькую девушку.

Во мне

Старуха к ней встает день ото дня,

Как жутко-неминуемая рыба.

 

Дориан заключает сделку с дьяволом: он останется вечно молодым, а стареть будет картина. Однако вместе с признаками физического упадка портрет будет показывать и нравственный упадок, становясь все более уродливым всякий раз, когда Дориан будет поступать жестоко или несправедливо. Портрет отражает не лицо, а совесть, и Дориан решает избавиться от обоих – портрета и совести – разом, спрятав их на чердаке:

Чувство боли подкралось к нему при мысли об искажении, которое претерпит красивое лицо на полотне. Однажды, по-мальчишески подражая Нарциссу, он поцеловал, или сделал вид, что целует эти намалеванные губы, которые теперь так жестоко ему улыбаются. Утро за утром просиживал он перед портретом, поражаясь его красотой и почти влюбляясь в нее, как по временам казалось ему самому. Неужели каждое настроение, его охватившее, будет вызывать перемену на портрете? Неужели это чудное изображение превратится в нечто омерзительное, гадкое, что придется прятать в запертую на замок комнату, вдали от солнечного света, так часто золотившего горячим блеском роскошные волны его кудрей?[36]

Как и в овидиевском мифе, тот, кто влюбится в Дориана, будет обречен страдать от последствий его безжалостного нарциссизма: актриса Сибилла Вэн покончит жизнь самоубийством, после того как ее бросят из-за неудачного спектакля, художник Бэзиль Холлуорд будет убит. Дойдет до того, что Дориан в порыве неукротимой нарциссической ярости заколет собственный портрет: труп хозяина, старого морщинистого человека с ножом в сердце, найдут слуги, а нарисованному лицу вернется его юношеское великолепие. «Портрет Дориана Грея» – это литературный шедевр, а еще это необыкновенная клиническая картина нарциссической личности, одновременно грандиозной и уязвимой: эгоцентризм, идеализация красоты, деструктивная зависть, стыд за себя, обесценивание других, неспособность любить, самодовольная сентиментальность, пустота внутри и вокруг себя и грандиозные фантазии, которые пытаются ее компенсировать. Герой доходит до самой злокачественной формы нарциссизма, которая стирает моральное сознание, отбрасывает чувство вины и угрызения совести, обостряет садизм.

Мифологические и литературные доминанты перерождаются в клинических теориях и критериях, которыми руководствуются диагностические руководства при постановке диагноза «нарциссическое расстройство личности». После завершения работы над эссе «К введению в нарциссизм» в 1914 году, Фрейд писал своему другу Карлу Абрахаму: «Статья о нарциссизме была трудным делом и несет на себе все знаки соответствующего искажения». Эта фраза продолжает звучать не только потому, что мы только что упоминали о физическом и моральном искажении в «Портрете Дориана Грея», но и потому, что, несмотря на массу клинических и теоретических исследований, отражение Нарцисса остается все таким же неуловимым и искаженным, и это проблема не только отдельных личностей, но и (все чаще) коллектива.

Во второй части книги я попытаюсь описать нарциссизм, используя подход, противоположный тому, который я использовал до сих пор: не открытость мифу, а склонность к диагностике, то есть к тому незаменимому инструменту, который, рассказывая нам об уникальности отдельного пациента, в то же время показывает его принадлежность к категории людей со схожими характеристиками. Целью моей работы будет более системное описание нарциссической личности, но по-прежнему благодарное, по выражению Гадды, «гению народа, который прочувствовал, предсказывал, а затем описывал и прославлял в своих сказках многочисленные движения психики». Потому что, как пишет Саллюстий, «этого никогда не случалось, это есть всегда».

Глава 2

Клиническая история

Есть как минимум два положения, с которыми соглашаются все: первое – то, что концепция нарциссизма одна из важнейших в психоанализе, второе – что она одна из самых запутанных.

Сидни Ф. Пулвер, «Нарциссизм. Термин и концепция»

Нарциссизм здоровый и патологический

Осознание собственной ценности, потребность в любви и признании, умение переносить разочарования, регулировать самооценку входят в число основных компонентов нашего психического равновесия. Они определяют направление наших отношений с другими людьми, устанавливают уровень безопасности и удовольствия от жизни. Мы в порядке, когда наше восприятие собственных качеств и умений реалистично, не идеализировано, мы не ощущаем над собой угрозы и не чувствуем себя слишком уязвимыми. Когда мы искренне верим в себя – без преувеличений, но и без преуменьшений, – в том числе и в свое тело, принимая его ограничения и недостатки, нам доступны стойкие ощущения контроля, эффективности, жизнеспособности. Эти ощущения начинают формироваться в контексте ранних взаимоотношений с родителями, когда опыт взаимной настройки позволяет нам осознать их заботу о нас. Родители ухаживают за нами, кормят, ласкают, показывают, что мы заслуживаем любви. Любви, которую мы возвращаем, позволяя им ощущать себя нужными и авторитетными: нас встречают улыбкой, и мы отвечаем улыбкой. Здоровый нарциссизм строится на обмене, пока мы учимся держать равновесие на гимнастическом бревне, соединяющем я с ты и, как неизбежное следствие, с мы. Мы прекрасно знаем, как просто упасть на этом пути, сколько проблем и препятствий ждет нас на нем: они связаны с темпераментом, видом полученной заботы, средой и обстоятельствами. Чтобы справиться с ними – разумеется, не лучшим образом, – мы расправляем хвосты, как павлины; нагружаем себя, как быки; надуваемся, как индюки; щебечем, как соловьи; кружим, как бабочки; маскируемся, как хамелеоны. Чтобы чувствовать себя неуязвимыми, не ощущать вкуса унижения или страха, мы шьем защитные костюмы из доступных нам тканей, изобретаем и возводим оборонительные сооружения при помощи инструментов, которыми располагаем. Мы портные нашего нарциссизма, который может оказаться изысканным нарядом или просто подобающим случаю костюмом, а может – вычурным маскарадным одеянием, своей броскостью или, наоборот, показной скромностью вызывающим подозрения.

Обычно мы употребляем слово «нарциссизм» с отрицательной окраской, потому что всем нам случалось страдать от последствий патологического нарциссизма. Но существует и здоровый нарциссизм, который часто недооценивают, и его нужно выманить на свет, укрепить, научиться использовать. Наряду со множеством людей, которые слишком часто смотрят на себя в зеркало, встречаются и те, кто вообще в него не заглядывает. Английский психоаналитик Кристофер Боллас придумал термин «антинарцисс» для тех, кто, вместо того чтобы строить отношения и окружать себя предметами, которые позволят человеку говорить на своем языке, живет в состоянии «психической стагнации», взращивает негативный нарциссизм, который препятствует реализации собственного я, заставляет противостоять, как пишет Боллас, «собственной судьбе».

Так что же мы подразумеваем под здоровым нарциссизмом? Я бы сказал, что прежде всего это способность признавать наши положительные качества и регулировать самооценку; убежденность в своей значимости и чувство собственного достоинства, совмещенные с удовлетворенностью нашими физическими и умственными характеристиками, возможностями и достижениями. Своего рода радость себя, которая периодически поддерживает нас, без необходимости подавлять другого, приводить в движение зависть и соперничество. Это конструктивное сотрудничество между взглядом других и самоощущением, баланс между необходимостью признания со стороны и умением обходиться без него. Любовь к себе без самовлюбленности. Способность испытывать благодарность. В своей последней книге, включившей четыре эссе и так и называющейся – «Благодарность», Оливер Сакс, зная о скорой неминуемой смерти, писал:

Я не стану притворяться, будто не испытываю страха. Но благодарности во мне больше. Я любил и был любим; я многое получал и кое-что давал взамен; я читал, путешествовал, думал, писал. У меня был тот особый контакт с миром, который возникает между писателями и читателями. И главное, я был разумным существом, думающим животным на этой прекрасной планете, и это само по себе огромная привилегия и необычайное приключение.

В культуре вроде нашей (которую часто называют нарциссической), где выставление достижений напоказ и самовосхваление постоянно становятся сильнее под воздействием среды, сложно провести грань между нарциссизмом как свойством характера и частью культурной адаптации. Хорошим признаком является то, что человек учитывает стиль отношений, искренен в дружбе, щедр в любви, проявляет неподдельный интерес к другим, способен прощать свои и чужие недостатки, переносить разочарования. Врачи и исследователи сходятся в том, что страдающие нарциссическим расстройством личности не могут сделать так, чтобы любящие их люди чувствовали себя счастливыми. Сегодня эта тема очень популярна, в том числе и в книгах по самосовершенствованию вроде «Защита от нарциссов», «Нарцисс-манипулятор», «Как обезоружить нарцисса?».

Но нарциссические черты свойственны всем нам, и в числе прочего благодаря им мы ставим цели, гордимся своими успехами, испытываем радость от того, что делаем, пожинаем плоды симпатии к себе и собственной привлекательности, подпитываем свои творческие устремления. Но когда эти черты становятся слишком выраженными и охватывают всего человека, нарциссический стиль поведения перерастает в нарциссическое расстройство и мешает нашей психической жизни и отношениям. Также следует отметить зависимость от возраста: нарциссические черты ярко проявляют себя в подростковом возрасте, но они являются одним из признаков взросления и вовсе необязательно приводят к проблемам в дальнейшем (даже в тех случаях, когда нарциссические страдания подростка так сильны, что приводят к нарастанию признаков саморазрушительного и, к сожалению, даже суицидального поведения). У взрослых нарциссические черты могут усиливаться в определенные моменты жизни, в периоды конкуренции или успеха, участвовать в создании социального имиджа. Во второй половине жизни, когда становится актуальной борьба со старением тела, нарциссизм может стать своего рода убежищем.

Как показано на рисунке, здоровый нарциссизм можно поместить в середине кривой, лежащей между двумя патологическими крайностями: с одной стороны – слишком низкая самооценка, сопровождаемая ощущением неполноценности и бессилия, с другой – слишком высокая самооценка, сопровождаемая чувством превосходства и всемогущества, которые могут привести к нарциссическому расстройству личности и даже тяжелейшей его форме: злокачественному нарциссизму.