Оглавление

ПРОЛОГ

Ночной эксперимент

Комната тонула в голубом свете телевизора. На экране шел старый фильм, который никто не смотрел. Он спал в кресле, губы плотно сжаты, рука безвольно свесилась. В его храпе был ритм — неровный, нарастающий.

Ольга не дышала.

Она считала секунды между вдохом и выдохом. Раз-два-три-четыре… Его тело, как тяжелый камень, придавливало к дивану не только ее, но и весь воздух в комнате. Она чувствовала себя маленькой и невидимой щепкой.

А что, если встать?

Не чтобы в туалет или попить воды. А просто. Встать. Перейти с дивана и сесть за стол. Нарушить невидимый, никем не объявленный, но железный закон этого дома — когда он спит, мир должен замереть.

Она пошевелила пальцами ног, затекшими под пледом. Сердце заколотилось, заглушая его дыхание. Он услышит. Он проснется. «Ты чего не спишь? Куда собралась?»

Но ей захотелось попробовать. Это было не желание. Не бунт. А как научный интерес. Эксперимент.

«Что произойдет с реальностью, если я изменю свое положение в пространстве, пока он без сознания?»

Медленно, сантиметр за сантиметром, она стала отползать к краю дивана. Пружины предательски заскрипели. Она замерла. Храп оборвался. Он крякнул во сне и повернулся на другой бок.

«Спи, — мысленно взмолилась она, и тут же себя возненавидела за это».

Когда ритмичное посапывание возобновилось, она сделала последнее усилие и встала. Пол был холодным. Она простояла так секунду, две, пять. Она продолжала стоять. Мир не рухнул, не рассыпался и не взорвался.

Один шаг. Тихий, как падение перышка. Еще один. Она была уже на середине комнаты, между диваном и столом. Полупрозрачная в синем свете, как призрак в собственном доме.

И тут его телефон на столе вздрогнул. Пришло уведомление, и вибрация гулко отозвалась на стеклянной столешнице.

Ольга застыла, превратившись в столб ледяного страха, но было поздно.

Он открыл глаза. Не сразу, не моргая. Его взгляд, мутный от сна, нашел ее в полумраке и зафиксировался. Он не двигался, а просто смотрел. Все внутри Ольги сжалось в ледяной комок.

— Ты куда? — Его голос был низким, сиплым от сна, но в нем не было вопроса, а была констатация факта нарушения границы.

— Я… просто. Встала, — ее собственный голос прозвучал как писк мыши, попавшей в капкан.

Медленно, с трудом поднявшись с кресла, он подошел к ней так близко, что она почувствовала тепло его тела.

— Просто встала, — повторил он ее слова, вывернув их наизнанку и наполнив ядовитой иронией. — Ну конечно. Тебе «просто» не спится. Тебе «просто» нужно побродить, пока я сплю.

Он наклонился, и его губы оказались у самого ее уха.

— Или ты искала что-то? — прошептал он. — Мой телефон? Ключи? Может, деньги?

Она попыталась сделать шаг назад, но спина уперлась в край стола. Пути отступления не было.

— Я… я не искала ничего. Честно.

— Честно, — фыркнул он, отстраняясь.

Он взял со стола свой телефон, заблокировал экран и сунул в карман халата. Туда же проследовали ключи от машины. Потом обвел взглядом комнату, будто проверяя, все ли на месте. Его взгляд был похож на взгляд надзирателя, делающего ночной обход камеры.

— Ладно, — сказал он на выдохе, и в этом слове была вся усталость мира и вся ее вина за то, что заставила его проснуться. — Иди ложись. Завтра поговорим.

Он взял ее за локоть. Не больно. Твердо. Как ведут слепого или арестанта. И довел до дивана, уложил и накрыл тем же пледом. Похлопал по плечу — жестом, полным снисходительного понимания и абсолютной власти.

— Спи. Не надо вставать.

Он вернулся в кресло, устроился и уставился в телевизор. Через минуту он снова храпел.

А Ольга лежала, рассматривая потолок, залитый мерцанием экрана. Ее эксперимент был завершен.

И что в итоге — реальность не рухнула. Она оказалась прочнее и чудовищнее, чем она думала. Ее клетка была не из решеток, а из невидимых силовых полей, реагирующих на малейшее движение. Вывод не радовал — ее свобода это иллюзия. А безопасность — это неподвижность.

Она не решилась встать до самого утра.

Часть 1

Две пустоты

МАКСИМ (9 лет)

Школа пахла пылью и кислыми щами из столовой. На большой перемене во дворе гуляли стайки девочек. Они смеялись звонко, как стеклянные колокольчики, и этот их смех резал уши.

Максим стоял у стены, стараясь стать незаметным. На нем были поношенные треники старшего брата, коротковатые, открывающие полные щиколотки. Куртка, перешитая из чего-то взрослого, сидела мешком. Он был пухловатым, и зубы росли криво, как побитая изгородь.

Он смотрел, как эти девочки кружат вокруг Саши из параллельного, того, у кого были новые кроссовки и правильная, открытая улыбка. Они перешептывались, бросали на него восхищенные взгляды и снова взрывались смехом. Один из этих взглядов — быстрый, оценивающий, с легкой гримасой — скользнул по нему, по его коротким штанам, и задержался на лице. В нем не было злобы. Была насмешка и безразличие. Самого унизительного свойства.

В тот момент внутри него что-то переломилось. Не больно, а как-то холодно и тихо. Будто щелкнул выключатель.

Он понял. Не просто понял, а узнал, как аксиому, что этот смех, эти блестящие глаза — не просто девчонки. Это — суд. Вечный, беспристрастный и жестокий. Их внимание — это приз. Их смех — приговор. Они одним взглядом могут возвести на пьедестал или стереть в пыль. И ему, в его обносках, с его телом и лицом, они вынесли вердикт. Некондиция.

Ненависть пришла не яростной волной. Она осела на дно, тяжелая и черная, как мазут. Он не злился на конкретную Лену или Катю. Он возненавидел сам феномен. Их власть. Их право судить. Их ужасающую, неоспоримую силу быть желанными.

С этого дня его мир разделился надвое. Были Они как источник угрозы, живое олицетворение неподконтрольной, унижающей оценки. И был Он, тот, кого не видят. Или видят, чтобы высмеять.

И тогда родилась его первая, священная истина: чтобы никогда больше не стоять у стены под чужим смехом, нужно самому стать стеной. Непроницаемой стеной. И нужно отобрать у них это оружие — право оценивать, выбирать, смеяться. Нужно поставить их по ту сторону стены. В клетку. Где их смех станет тихим писком, а взгляд будет искать одобрения только у него.

Он больше не смотрел на девочек с робостью. Он начал изучать их как хищник. Ища слабые места, где их уверенность дает трещину. Где их королевство построено на песке. Он копил эту ненависть, как скупой рыцарь копит золото. Для будущей великой войны.

ОЛЬГА (10 лет)

Больше всего на свете Оля любила яркие цвета. Ядовито-розовый. Ядрено-салатовый. Цвет апельсинового сока. Она видела такие платья на девчонках во дворе, которые с визгом гоняли в салочки, пока она из кухонного окна наблюдала за ними, помешивая котлетный фарш.

На свой первый выпускной в начальной школе она попросила у мамы блестящий розовый бант. Мама помолчала, а потом тихо сказала: «Доченька, это же так… дешево смотрится». И достала из шкафа пакет. В нем лежало платье. Даже не платье — монумент из темно-синего бархата, с белым воротничком, как у телеведущих новостей. Оно пахло нафталином и взрослостью.

«Примерь», — сказал папа, не отрываясь от газеты. Он вообще никогда не повышал голос. Каждая его фраза была тихим, но четким указом. После них ты чувствовала себя неправильной, какой-то недоделанной. И это чувство прилипало надолго.

Она надела его. Бархат был тяжелым и неприятно скрипел. Из зеркала на нее смотрела не Оля, а Ольга Сергеевна — маленькая женщина, которой уже все объяснили.

«Вот видишь, — голос папы был ровным. — Солидно. Прилично. Не то, что эти… юбчонки до пупа. Ты же у нас не какая-нибудь. Ты — ответственная».

Слово «ответственная» было ее клеймом и ее крестом. В восемь лет она научилась жарить котлеты, потому что «мама работала». В девять — стирать брату штаны и выводить следы травы с одежды. В десять — встречала его из школы, потому что «надо помогать». Помощь не была подвигом. Она была воздухом, которым дозволялось дышать. Любили не ее. Любили ее полезность.

В тот вечер, в бархатном платье, она смотрела в окно. Во дворе девочки в ярких платьях кружились, как мотыльки. А ей было даже не до зависти. Ей было стыдно. Стыдно за свою тоску по этому розовому, дешевому, кричащему банту. Значит, с ней и правда что-то не так, если ей хочется «дешево», а не «солидно». Значит, ее папа прав.

Она погладила скрипучий бархат. И выключила в себе ту девочку, которая хотела быть мотыльком. Та девочка была ненадежной и несолидной. Ее нельзя было любить.

Осталась только тихая, умелая Оля, которая знала, что ее место у плиты, у окна и просто в тени. А любовь это всегда награда. Ее выдают, если ты идеально впишешься в нужную форму. Даже если эта форма душит.

Прицельный выстрел

Отель «Бриз» пах старыми коврами, полиролью и кофе. Ольга за ресепшеном была частью интерьера. Предсказуемой, вежливой и невидимой. Постояльцы менялись как фоновые картинки на экране. Вот деловая женщина с чемоданом на колесиках, вот шумная компания. Ее мир был полон лиц, не оставляющих следа.

И вот появился Он.

Дверь открылась без скрипа. Вошел не гость. Вошла тишина. Брюнет. Дорогой, но не кричащий свитер. Взгляд умный, оценивающий, но не наглый. Он был подтянут, как струна. И улыбка. Мягкая, почти застенчивая. Только зубы… слегка кривоваты (как побитая изгородь). Этот мелкий изъян не отталкивал. Он делал его чуть-чуть реальным. Не картинкой из журнала, а человеком из плоти. Он подошел не к стойке, он подошел к ней. Как будто между ними не было барьера из лакированного дерева.

— Здравствуйте, — сказал он. Голос был теплым и бархатистым, и в нем не звучала дежурная вежливость. — Я Максим.

Она автоматически улыбнулась служебной улыбкой, готовясь услышать стандартный вопрос. Но он сделал паузу. Взгляд скользнул по ее аккуратной прическе, строгой блузке, наглухо застегнутой на все пуговицы. И он произнес нечто. И это было не как комплимент, а как простая констатация факта, который почему-то все остальные не замечали.

— Знаете, я безумно рад, — сказал он, чуть понизив голос, будто делясь секретом, — что вижу здесь такую красивую, очаровательную девушку. А не очередную скучную тетку с уставшим видом. Вы как глоток свежего воздуха в этом формальном царстве.

Внутри у Ольги что-то схлопнулось. Воздух перестал поступать в легкие.

Скучная тетка с уставшим видом. Это был точный портрет ее страха. Того, кем она боялась стать с каждым днем этой работы и этой жизни. Той самой солидной, правильной, но неживой женщины из детских бархатных платьев.

«Она красивая и очаровательная девушка…» Это было не про внешность. Это было разрешение. Разрешение не быть полезной. Не быть удобной. Быть просто женщиной. Кто-то вдруг увидел ту самую девочку с тоской по розовому банту, которую она замуровала в десять лет, и назвал прекрасной.

Она не нашлась, что ответить. Просто чувствовала, как по ее щекам разливается жар. Не от смущения. От облегчения. Кто-то пробился сквозь ее броню правильности и заметил то, что она сама себе давно запретила.

Он взял ключ-карту, коснувшись ее пальцев. Не случайно, а намеренно.

— Надеюсь, я вас еще увижу, — сказал он, и в его глазах промелькнула искра не наглости, а понимания. Будто он знал, какой эффект произведут его слова. И был этим доволен.

Когда он вошел в лифт, Ольга осталась стоять, прижав ладонь к тому месту, которого он коснулся. Все вокруг — компьютер, телефон, ключи — потеряло резкость. Мир теперь делился на «до» и «после». После того, как принц из сказки назвал ее принцессой, которую все остальные принимали за служанку.

Разговор с озером

Начались ухаживания. Но не такие, как в кино. Не было ни цветов, ни подарков. Но зато вместо этого в ее жизни появился ежедневный, прицельный восхищенный взгляд.

— Ты такая восхитительная, — говорил он. — Ты не такая, как все.

У них появилось свое место в па