Часть 1

Крайние точки на карте

Глава 1

Иордания. Начало пути арабиста-востоковеда

Середина февраля 2006 года. Со своего пассажирского сиденья смотрю на загородный пейзаж за окном. Снег облепляет лобовое стекло, дворники работают безостановочно. Трудно поверить, но там, на юге, зимой тоже бывает снег и пронизывающий холод… Мы едем в Шереметьево, за рулем отец. Через несколько часов у меня самолет в Иорданию, это одно из самых популярных направлений для практики арабского. Лечу по студенческому обмену в Амман почти на полгода, в Центр языков при государственном Иорданском университете. Сбывается моя мечта с первого курса – оказаться в арабской стране, чтобы учиться, знакомиться, понимать язык в повседневной жизни, путешествовать и открывать новое… Звонит телефон. Это Уаэль аль-Неджим, он заменял других преподавателей у нас в МПГУ на нескольких парах.

– Салям алейкум, Уаэль.

– Ва-алейкум ас-салям, Андрей, – говорит он. – Должен кое-что сказать по поводу твоего жилья в Иордании.

Кажется, звонит он неспроста. Мы договаривались с Уаэлем, что я временно остановлюсь у его брата, который в отъезде.

Поясняю: Иорданский университет не предоставляет парням-студентам общежитие, они ищут жилье сами. А для девушек есть несколько корпусов. Правда, там есть определенные ограничения – кажется, надо возвращаться в общежитие до восьми часов вечера.

– Что, какие-то новости от брата?

– Да, проживать у него не получится, – коротко отвечает Уаэль.

Итак, в Аммане придется срочно искать жилье – я узнаю об этом за пару часов до вылета. Причем с финансами у меня, честно говоря, туго – в том смысле, чтобы ежемесячно платить за аренду. С этим грузом мыслей сажусь в самолет.

А все началось на первом курсе. На факультете социологии, экономики и права в МПГУ имени Ленина, где я учился, набирали студентов изучать арабский язык. Признаться, у меня не было четкого представления, где и кто на нем говорит и как он может мне пригодиться. Я просто попробовал: пришел на первый открытый урок и сел за парту, не подозревая, что этот язык изменит мою жизнь и определит вектор профессионального развития на многие годы вперед. Наш первый преподаватель Саид Хайбулович Кямилев – всемирно известный востоковед, директор Института исламской цивилизации. Родился в 1937 году в Москве в семье известного тюрколога и литературоведа Хайбулы Кямилева. Лично знал короля Марокко Хасана II – 21-го монарха из династии Алауитов. В совершенстве владеет и литературным арабским языком, и марокканским диалектом. Надо сказать, что диалектный арабский очень сильно отличается от языка газет, радио и телевидения.

На этом занятии мы говорили о культуре арабского мира, его традициях и обычаях. И конечно, о строении самого языка, который нам ментально непривычен, одно написание справа налево чего стоит. Я полюбил арабский с первого занятия и начал погружаться в историю Ближнего Востока. Потом, достигнув определенных успехов, не пропускал ни одной межвузовской олимпиады по арабскому языку, участвовал в творческих вечерах – играл Ходжу Насреддина.

И вот на четвертом курсе открылась перспектива поездки в Иорданию. Кстати, если на первом курсе нас было почти 50 человек, то лишь четверо выдержали эту дистанцию: вместе со мной полетели еще три девушки – Ира, Светлана и Кристина.

Вечером наш лайнер приземлился в аэропорту имени королевы Иордании Алии. До столицы чуть больше 30 километров. Нас встречал другой брат Уаэля – Усама, владелец небольшого кафе Cupid Cafe, в которое мы сразу по прибытии и заглянули.

Из дневника

7 февраля

Как долго собирался открыть эту тетрадь и начать писать…

Сейчас я в квартире брата Усамы и Уаэля – Самии. Он уехал в Саудовскую Аравию, и сегодняшней ночью я тут полновластный хозяин.

До сих пор не известно, где буду жить эти полгода: еще до посадки узнал от Уаэля, что размещение у Фаляха по каким-то причинам невозможно (решил не говорить об этом родителям и другу Диме, никого не хотел расстраивать). Может, сниму жилье, а может, буду жить у Усамы – сейчас меня это не особенно волнует. Поставил диск с альбомом Эннио Морриконе и Дулсе Понтеш, который купил за день до отъезда, музыка звучит во всю мощь – я полон энергии, несмотря на долгий перелет и всю эту суету по приезде.

В аэропорту нас встречал Усама и наш земляк Станислав – человек из посольства. Затем отвезли девушек в общежитие и поехали в кафе Усамы, там ждали Фаляха, но он так и не появился.

Как только ступил на эту землю, сразу почувствовал особенность местного воздуха – он здесь свежий, насыщенный влагой, словно до моря рукой подать.

Нужно ли говорить, что этот воздух вскружил мне голову. Огромное счастье оказаться в стране, о которой мечтал с первого курса. С другой стороны, чувствую первые признаки выгорания и нуждаюсь в звуках русской речи. Одно утешение – в Аммане много наших и мы будем держаться вместе.

8 февраля

За мной заехал Усама и отвез меня в университет. Я толком еще не знал, где будет экзамен, во сколько, но мой новый знакомый Фади помог мне найти Центр языков и во всем разобраться.

Опоздав минут на 20, вхожу в класс – там почти одни корейцы, несколько американцев и, кажется, один англичанин. Увидел наших девушек, они уже писали ответы и читали какие-то тексты.

Экзамен несложный: один текст об истории футбола, другой – о деятельности ООН. Больше всего меня вдохновила свободная беседа с преподавателем.

После экзамена завтракали все вместе с Фади (он наполовину русский, наполовину палестинец) в одном арабском ресторанчике. Уже вечер, а я до сих пор не хочу есть, такие сытные иорданские блюда. Фади, кстати, ест один раз в день. На столе не было ничего мясного – только фрукты, овощи, бобовые, оливки и, конечно, арабский хлеб. Арабы почти всегда едят руками, отламывая небольшой кусочек хлеба и окуная его в бобовый соус – аль-фуль: в арабской кухне, как и в греческой, основные продукты – оливковое масло и бобы, особенно фасоль. Салат из огурцов и помидоров с луком и петрушкой напоминает наш летний салат, только чуть острее. Весь стол уставлен блюдами. Если это был завтрак, то королевский. Мы, городские русские, терялись в этом изобилии.

Затем сделали фото для студенческих билетов и поехали осматривать город. Но… Как мало в тебе истории, о Амман! Или меня обмануло первое впечатление? Практически ни одного исторического здания, а ведь люди живут здесь много тысячелетий. Все дело в том, что один из древнейших городов Ближнего Востока – всего лишь преемник древних поселений. Его построили на семи холмах – говорят, их символизирует семиконечная звезда на иорданском флаге, – несколько раз он был разрушен землетрясениями, но вырастал заново.

И потому он братски близок мне, этот молодой Амман.

Раббат-Аммон – так называли его в библейские времена. А потом еще и Филадельфия, в честь египетского царя Птолемея II по прозвищу Филадельфос, что значит «братолюбивый».

Итак, я видел дома в основном современные, невысокие, до пяти этажей, и вдали множество вилл, окруженных небольшими садами. Улочки – взлетающие на холмы, ныряющие в долины, виляющие то влево, то вправо, – заставили меня вспомнить Афины. Но в иорданской столице мало зелени (почти не бывает дождей), в основном растут финиковые пальмы, кипарисы и финикийский можжевельник.

Нетрудно заметить четкое разделение на районы – по-арабски adwar: вот там район фешенебельных магазинов, а там район кафе и закусочных. Или район частных вилл.

Мы пока не выбрали день, чтобы посетить исторический центр с остатками римских построек.

Что касается ислама, то, по словам самих арабов, в Иордании он не так сильно влияет на частную жизнь, как, например, в Ираке или Саудовской Аравии. Но свои правила, конечно, диктует. Мои компаньонки – Ира, Светлана и Кристина рассказывают, что проснулись под звуки азана, призыва к всеобщей молитве. Пять раз в день, когда муэдзин призывает мусульман к молитве, все убирают звук в автомагнитолах, делают тише телевизор, и сейчас в кафе Усамы, где я пишу эти строки, во время предвечерней молитвы замолкла музыка. Хотя, отмечу для себя, мало кто молится.

9 февраля

Амман называют еще Белым городом – многие его дома сложены из белого камня, известняка. Сегодня утром вспомнил об этом во время сильного снегопада: город стал неузнаваемым под белым покровом, и впервые в жизни я увидел пальмы в снегу.

Приехал в университет к девяти утра, все было закрыто. Амманцы играли в снежки – для них это редкость.

Затем отправился в Cupid Cafe, потому что не удалось позавтракать во вчерашнем арабском заведении, оно было закрыто – все закрыто! Усама сам приготовил еду, получилось очень даже неплохо.

В торговом центре Mecca Mall зашли в сувенирный магазинчик. Чего там только нет: мозаика из мелких камней (напоминающая, насколько знаю по иллюстрациям, ранневизантийскую напольную мозаику в Джераше, куда мы собираемся отправиться в марте), кувшины, чашки, латунные кофейники с художественным травлением и изогнутым изливом, посуда ручной чеканки, шкатулки, украшенные перламутровой мозаикой «фусайфиса», небольшие ковры… Но больше всего меня тронули различные предметы, вырезанные арабами из оливкового дерева. Это преимущественно христианские фигуры, например, Христа и учеников на Тайной вечере или Девы Марии. Очень красивые работы. Еще там можно купить освященную землю и воду из Палестины (после арабо-израильских войн 1948–1949 и 1967 годов здесь обосновались сотни тысяч палестинских беженцев, и сегодня около 55 % населения Иордании – палестинские арабы). Нашел здесь Библию, второе название Евангелия – Книга Жизни.

Поражает информационное единство иорданцев. Конечно, можно все объяснить осведомленностью работников сферы услуг, но это не отменяет моего удивления. Я сел в такси, чтобы доехать от университета до кафе Усамы. Адреса не знал, но достаточно было произнести – Cupid Cafe, – как водитель тут же позвонил с моего телефона Усаме. Последовал разговор в родственном духе:

– Салям алейкум, брат!

– Ва-алейкум ас-салам, старина.

– Как твои дела?

– Слава богу, все хорошо. Что у тебя нового?

– Все порядок, но погода сегодня…

– Да… Но дай бог, завтра будет лучше.

– Ин ша Аллах! Слушай, где твоя кафешка?

При встрече иорданцы никогда не начнут с главного: поговорят о том о сем, обменяются новостями, пошутят и только потом приступят к делу. Эта особенность Востока – что-то более древнее, первичное по сравнению, например, с формой обычной европейской вежливости.

10 февраля

Прекрасный день, я слышал голос матери и сейчас понимаю смысл того хадиса: «Рай – под ногами матерей». Ее голос согрел мне душу, и теперь, я знаю, ничто не позволит мне сбиться с моего пути…

11 февраля

Сегодня пришел в Центр языков за результатами экзаменов.

Вхожу, поднимаюсь в класс и вижу наших девушек, которые разговаривают с Тауфиком из центра.

– Ну как дела? Вы давно здесь?

– Хорошо, только пришли. Ты знаешь свой результат?

– Нет, но хотел бы…

– У тебя третий уровень.

(Всего в Центре языков шесть уровней, шестой – самый высокий.)

– Не может быть! Вы шутите, я нормально написал. А вы на каком?

– Все на пятом.

– Поздравляю, – вздыхаю я и ловлю взгляд Тауфика.

Он, естественно, ничего не понимает по-русски, но, кажется, догадывается, что девушки меня разыгрывают.

– Пожалуйста, садись, – говорит он мне на арабском.

– На каком я уровне?

– На шестом.

– Вот это да! Не ожидал.

Действительно, экзамен я сдал наилучшим образом. Моя первая победа в этой стране! Искренне радуюсь за девушек – пятый уровень, только Светлана на третьем, но, уверен, в ближайшие дни ее переведут на уровень выше.

12 февраля. Первый день учебы

В моей группе почти одни американцы и корейцы. Есть один англичанин, два парня и две девушки из Турции. Есть сын йеменца и ливанки. А еще поляк Янек и – приятная неожиданность – Даша с Украины (учила арабский в Киеве, потом в Сирии и Ливане).

Группа хорошая, очень приветливые люди.

Наш преподаватель Али – царь шуток, первое же занятие построил в форме остроумной беседы, которая захватила нас. Когда мы вышли из аудитории, Кристина спросила: «Вы что там, египетские сериалы смотрели? Смеялись весь урок!»

Действительно, у нас лучшие преподаватели.

Завтра должны поехать в Вади-Рам.

Сейчас вечер, сижу в парке университета с книгой Алексея Ухтомского и чувствую необъяснимое счастье, когда читаю: «…видеть и любить друг в друге их алтари, а не задворки». Или: «встречный человек таков, каким ты его заслужил».

17 февраля

Какое-то время я жил в районе Сувейлах, довольно далеко от университета (это не самый благоприятный район Аммана, фактически его пригород), а сейчас снимаю комнату в новой квартире, где, правда, приходится делить общую площадь с другими студентами. В Центр языков хожу пешком. Это уже четвертая моя квартира в Аммане, и надеюсь, что в ней и останусь до конца учебы.

До сих пор удивляюсь, выходя из дома, что под ногами не скрипит снег – как поздними ночами в московских дворах, когда возвращаешься от друзей. Думаю, еще долго буду ежиться по инерции от этого южного ветра, ни на секунду не забывая, что в родных краях сейчас морозы. Здесь же вечерами и особенно ночами просто зябко, но мне не привыкать – есть опыт ночевок в походных палатках при минус 2.

В конце дня, перед тем как приступить к арабскому, согреваюсь под горячим душем, надеваю шорты, тонкие шерстяные бабушкины носки и рубашку. Янек, мой компаньон по комнате, ходит в двух штанах и кофте и шутя называет меня сибиряком: «Точно русский – закален морозами».

Иорданских женщин на улице можно увидеть исключительно в сопровождении мужчины (родственника или мужа) или за рулем автомобиля. Сколько здесь живу, а только раз заметил иорданку с сумками, идущую одну из магазина.

И уже спокойно воспринимаю традиционную одежду мусульманок, кроме, пожалуй, тех случаев, когда полностью спрятано лицо. В белых хиджабах есть хотя бы намек на элегантность, но в черных – что-то пугающее. Бывает, и глаза скрыты – просто черный никаб, полностью закрывающий голову.

Лишь немногие ходят без платков и накидок, и это, наверное, туристки.

При встрече иорданки очень редко обмениваются поцелуями в щеку. Чаще приветствуют друг друга легким рукопожатием. Так же при встрече мужчины с женщиной: если она согласна, пожми ей руку.

В мужской среде, напротив, приняты поцелуи в щеку – как это было на Руси, да и вообще в те старые добрые времена, когда каждый считал ближнего братом.

И еще: юноше и девушке в Иордании непозволительно ходить под руку, тем более обнявшись. Это вызов традициям. И только после помолвки юноша может появиться в доме возлюбленной.

Зачастую законной возможностью свидания для молодых людей становится совместная учеба. Например, Фадия и Хусейн встречаются в университете и нигде больше. В тот день, когда я с ними познакомился, Хусейн проводил Фадию до главных ворот, попрощался с ней и вернулся ко мне.

В некоторые заведения в Аммане могут запретить вход для чисто мужской компании – возможно, из соображений безопасности. Вчера был четверг, мы с Фади и Анасом хотели зайти в один из ресторанов Mecca Mall, но охрана преградила нам дорогу: без девушек нельзя. И так каждый четверг и пятницу (выходной день в Иордании).

Что касается дискотек и танцевальных клубов, тут наоборот – многие заведения открыты только для мужчин.

Мои московские однокурсницы после посещения Mecca Mall пожаловались мне:

– На нас смотрят все ребята, все мужчины оборачиваются.

– Наденьте платки – и все будет нормально.

– Да уж, нашелся советчик. Просто мы белые и без спутников.

Но однажды Ира заметила: «Андрей, на тебя арабские девушки во все глаза смотрят!» Я пожимаю плечами: наверное, они просто видят во мне интуриста, заграничную диковинку.

Да, в Аммане будто заново и с особенной гордостью осознаю, что я русский. Нужно было уйти с головой в почти шестилетнее увлечение Китаем, Японией, стихотворными формами восточной поэзии (хайку, рубаи, газель), затем Африкой, различной этнической музыкой, наконец, Востоком, арабским миром, чтобы здесь, в Аммане, за тысячи километров от дома, вернуться к истокам…

Понимаю, что рано или поздно это должно было произойти, жалею лишь об одном – что не могу поутру, еще затемно, встать и босиком по росе пойти встречать рассвет, побежать по широкому русскому полю за деревней.

Не могу обнять тех, кого так сильно люблю! Но верю: это будет.

В моей скромной дорожной библиотеке книги Жуковского, Лескова, Волошина, Короленко, Серафимовича («Железный поток» – история похода красноармейцев и кубанской бедноты на Северный Кавказ в 1918 году). «Москва и москвичи» Гиляровского. Наконец, Библия и томик Алексея Ухтомского – две книги, которые помогают приближаться к истине и следовать любви, поддерживают меня в пути.

А еще с моим багажом в Амман прибыли альбомы по искусству. «Пейзаж в русской живописи», подарок однокурсниц. Брюллов – почти год я ждал случая, чтобы открыть этот альбом, и открыл его здесь. Маленькие репродукции картин Третьяковки: «Днепр утром» Куинджи – ширь и головокружительный простор, «Вечерний звон» Левитана – смотришь, и душа наполняется теплом, «Молчание» Нестерова – невольно вспоминаешь нашу северную природу. И конечно, Саврасов и Айвазовский.

Несколько дней назад прочитал книгу о героическом восхождении Николая Орлова на пик Ленина в 1993 году.

Я взял с собой в Иорданию любимые, самые необходимые мне фотографии: мама и сестра Ксения в Югославии, брат Никита, крестная с Лифтерисом, семейные фото из Крыма, Тулы, снимки, где мы все вместе – с Альбиной и Димой в новогодних костюмах – и где мы с друзьями в Бородино.

Как-то после занятий я сидел в одиночестве на втором этаже и читал историю того восхождения. Пришли двое ребят заниматься переводом с арабского. Познакомился с ними, разговорились. Один из Турции, другой, Надим, – палестинец. Выяснилось, что Надим знаком с русской литературой, его брат учился в России. Я даже привстал на месте – этот парень знает Достоевского, Толстого, Пушкина. Называет русские книги, пусть с ошибками, с неправильными ударениями. Может, он их даже не открывал, но как же впечатляет, когда слышишь от ближневосточного араба названия романов наших классиков!

Попросил меня написать все русские буквы с транскрипцией – хочет учить русский.

18 февраля

Снился наш лес. Строй высоких сосен. Воздух прозрачный, чистый, пьянящий. Один, как в невесомости, перепрыгиваю через овраги и ручьи…

Потом вдруг оказываюсь с друзьями в деревне. Тихо речка бежит. Отвязываю лодку, отталкиваюсь от деревянного помоста и плыву… Яркий незабываемый сон, недолгое и бесплотное прикосновение к родине.

3 марта

21-ю весну своей жизни встречаю здесь, в Иордании, вдали от семьи и друзей, от капели, просевших сугробов, весенних ручьев. Здесь уже лето. А хочется видеть, как тают снега под нестойким мартовским солнцем, как река в деревне с каждой неделей становится все шире, как первоцветы пробиваются сквозь перезимовавшую листву.

«Все-таки наш климат уникален, – вспоминаю слова мамы. – Люди в южных странах и не замечают, как проходит год, для них все время лето. А у нас меняются сезоны, осенью с нетерпением ждешь первого снега, а к весне уже скучаешь по теплу и солнцу».

Теперь понимаю, насколько это так. Времена года у нас неповторимо прекрасны. Услышать бы пение скворцов и вдохнуть родной воздух, который уже пахнет теплом…

4 марта

Поездка в город Пелла и к границе Палестины и Сирии.

Провожали закат с видом на Тивериадское озеро!

Учусь быть собой.

6 марта

Завтра очень важный день – буду рассказывать на уроке о русском искусстве. Раз в неделю каждый из нас выступает с монологом на выбранную тему. Сейчас перевожу на арабский слова – пейзаж, меценат, сюжет картины – и вообще штудирую всю лексику, которая относится к живописи.

Приготовил текст о Брюллове, Васильеве, Поленове. Покажу репродукции из альбомов, взятых с собой. С недавних пор моя формула успеха – не думать о нем, а стремиться подарить то, что хорошо знаешь и любишь. Поэтому хочу преподнести друзьям в группе самое лучшее, по моему мнению, в нашей живописи. Очень надеюсь, что будет Меглин – девушка из Канады.

И второе: завтра у меня встреча с преподавательницей из МГИМО Еленой Владимировной.

А еще на первой паре получил длинное сообщение от друга детства Димы Болбота, он написал о найденных предках. И вот что я решил: этим летом непременно поеду в Рязань, на родину деда.

10 марта

Грандиозный римский амфитеатр – 6000 мест, базар, сувенирные лавочки… Побывали с Янеком в центре города. А точнее, в центре старого города, далеко не престижном районе. Здесь живет беднота – домишки, как в Непале, лепятся один к другому на склонах холмов.

С первого дня пребывания в Аммане ищу в черте города православный храм. Были с Усамой в районе Ар-Рабия, но там католический, а недалеко от университета – протестантский. И вот сегодня оказались в современном деловом районе Абдали. Вышли через плотный встречный людской поток на главную площадь и увидели колокольню храма Благовещения. Рядом мечеть короля Абдаллы I с голубым мозаичным куполом, а также коптская церковь.

– Сегодня пятница, как думаешь, открыт?

– Не знаю, давай посмотрим расписание службы.

Потом каким-то образом мы оказались в трапезной, где обедали и мирно беседовали прихожане. Они пригласили нас за стол, а их доброжелательность сняла мою неловкость. Отведали традиционное блюдо – мансаф, это баранина в йогуртовом соусе с рисом и кедровыми орехами. Среди этих благочестивых людей я чувствовал себя почти дома.

Не считаю себя набожным и храм посещаю нечасто, но здесь свою веру храню в сердце словно жемчужину. Вдали от Родины каждый глубже понимает, что с родными местами связывает именно вера, язык и культура.

– Когда служба в храме? – спросил я сидящего рядом с нами иорданца.

– Совсем скоро, минут через десять.

И действительно, вскоре раздался хорошо знакомый медный басовый гул – колокольный звон. После азана, который приходилось слышать ежедневно, мне словно бальзам на сердце пролился.

Мы вошли внутрь.

Этот православный храм в византийском стиле был построен в 1962 году и внутри напоминает католический – деревянные скамьи, мужчины и женщины сидят отдельно. Но в остальном атмосфера наша, родная. Иконостас, мозаика, фрески под куполом, свечи горят… Давно не был в такой обстановке.

За два дня до вылета в Амман, в воскресенье, специально съездил в одну московскую церковь на утреннюю службу – душа просила перед разлукой, и вот сегодня я снова в храме. Там, где соединяются сердца, чтобы покориться Любви и Истине в Боге.

11 марта

Прекрасный день, одна из лучших экскурсий.

Сегодня ездили в Мадабу и на гору Нево, откуда Моисей увидел Землю обетованную.

Иду по древнему городу, его история так же запутанна, как маленькие улочки, разбегающиеся на моем пути. В этом неспешном городском ритме отдыхаю от суеты Аммана.

Мадаба упоминается в Ветхом Завете как Медева и земли Моава: когда израильтяне, направляясь из Египта под руководством Моисея, захватили моавитские земли, «всю равнину Медеву до Дивона» определил Моисей «колену сынов Рувимовых по племенам их»[1].

Во времена Римской империи Мадаба входила в состав Аравии Петрейской, тогда отмечается расцвет города, который усилился с распространением христианства.

В 614 году город был серьезно разрушен во время персидского нашествия. Но его удалось восстановить, и он просуществовал, уже при арабах, до 749 года, когда его практически полностью уничтожило землетрясение.

В начале XIX века Мадабу посетили европейские путешественники – исследователи Востока: немец Ульрих Зеетцен, а следом за ним – швейцарский востоковед Иоганн Людвиг Буркхардт.

В 1880-х годах после кровавых межплеменных конфликтов на западе Иордании 2 тысячи христиан из родов аль-Азейзат, аль-Курайш и аль-Муайаа переселились из Керака в Мадабу и ее окрестности. Это переселение возглавили священники из Иерусалима. Под домами новых жителей Мадабы были найдены древние мозаичные шедевры, среди которых самый известный – карта Ближнего Востока новозаветных времен на полу церкви Святого Георгия, созданная в 560–565 годах н. э.

На карте из более чем 2 млн мозаичных квадратиков (желтого, коричневого, черного, серого, белого, фиолетового цвета, а также оттенков красного и зелено-голубого) изображены холмы и долины, деревни и поселки в Палестине, Иерусалим, Амман, Керак и Петра. Регион на карте простирается на западе до Средиземного моря, на юге – до Мемфиса и Александрии, а на севере предположительно до Гебала, более известного под своим греческим названием – Библ (современный город Джубейль в Ливане). Можно увидеть на ней и священный источник пророка Елисея – святилище с красным куполом (поток воды сбегает к многобашенному городу Иерихону, окруженному пальмами).

Также в Мадабе находится церковь Апостолов, возведенная в 578 году – эта дата указана на центральном мозаичном медальоне. Храм был обнаружен в 1902 году, и в нем поистине великолепные мозаики.

Не могу здесь снова не упомянуть о фусайфиса – так арабы называют мозаику и из камня, и из дерева и перламутра, которой украшают шкатулки и футляры. Иорданцы передают эти традиции из поколения в поколение, подражая древнеримским мастерам (я имею в виду мозаики из камня). Хочу привезти в Москву то, что может удивить моих друзей и семью.

Но главная цель нашей сегодняшней поездки, для меня по крайней мере, – это гора Нево (Сиягха) и храм Моисея.

Эта гора находится в 7 километрах от Мадабы. В Ветхом Завете о ней говорится не раз («И отправились [израильтяне] из Алмон-Дифлафаима, и расположились на горах Аваримских пред Нево» (Числа 33:47), «И призвал Господь Моисея на гору Нево, сказав “взойди на сию гору Аварим, на гору Нево, которая в земле Моавитской, против Иерихона, и посмотри на землю Ханаанскую, которую Я даю во владение сынам Израилевым; И умри на горе, на которую ты взойдешь”» (Втор. 32:48–50).

В ясный день с Нево (833 м над уровнем моря) можно увидеть Русскую звонницу на Елеонской (Масличной) горе в Иерусалиме. Но сегодня было видно только Мертвое море, Иудейские горы и долину Иордана.

Не успеваю описать то, что видел и, главное, чувствовал там. Скажу лишь о благоговении, охватившем меня в древнем храме с мозаичным полом. Мне кажется, это самое спокойное и искреннее место из тех, где я когда-либо был.

14 марта

Я по-прежнему одинок в этой стране.

15 марта

Сегодня прохладно, плюс 15–16. Небо в облаках, слабый ветерок.

На второй паре у Жасмин читали текст о Нобелевской премии и ее лауреатах. Много говорили об Америке, России и Иране в связи с последними событиями.

После обеда вместе с Кристиной и Светой поехали в институт к Фади, в район Аль-Аквас, где иногда я встречаю рассвет. Играли в боулинг.

На обратном пути открылся красивый вид на долину прямо под нами. Почему-то кажется, что в Новой Зеландии, о которой мне рассказывала Кристина, должны быть такие же изумительные ландшафты.

Я продолжаю искренне восхищаться гостеприимством этих людей: мы заехали в один достаточно дорогой магазин арабских сладостей, девушки набрали много всего и собрались расплатиться, но хозяин удивился и сказал, что для них это совершенно бесплатно.

18 марта

Проснулся, как обычно, в 7.20, позавтракал нашей домашней кашей («мафтуль»), и мы поехали. В этой поездке Елены Владимировны с нами не было, она на несколько дней улетела в Ливан.

В дороге читал статью о Лучано Паваротти – в разделе культуры газеты Al-Ghad. Мировое турне знаменитого тенора охватывает более 20 городов. Он собирается оставить оперу и открыть музыкальную школу в Барселоне. Я смотрел в окно и вспоминал рождественский концерт Хосе Каррераса, на который однажды повезло попасть.

Минут через 50 мы прибыли в Аджлун, провинцию Иордании на северо-западе королевства. Она затерялась в можжевеловых лесах. На вершине горы Джебель-Ауф (1240 м) стоит крепость ар-Рабад. Ее построили в 1184–1185 годах по решению двоюродного брата Салаха ад-Дина – Изеддина Усамы бен Мунказа. Сначала был возведен квадратный бастион с башней на каждом углу. А в 1214–1215 годах мамлюкский правитель Айбак ибн Адбалла расширил его и добавил по две башни на восточную и южную стены и одну на северо-востоке. Раньше здесь находился христианский монастырь, поэтому на камнях крепости можно заметить высеченные кресты.

У нас был один час, и мы обошли абсолютно все.

А потом поехали в Джераш (это к северу от Аммана, на полпути к Ирбиду). Первое упоминание о нем встречается в «Иудейских древностях» Иосифа Флавия. Римляне назвали город Герасой.

Я намеренно отстал от нашей студенческой группы, бродил по улицам, вымощенным каменными плитами, и воображение рисовало мне многолюдный и шумный торговый город.

Исследователи обнаружили в этих местах следы оседлой жизни каменного века и поселений бронзового и железного веков в районе Южных ворот.

В 63 году до н. э. Джераш вошел в объединение десяти эллинистических городов – Декаполис, созданное для прикрытия южных границ Римской империи от кочевников (в него, кстати, входила и Филадельфия – нынешний Амман). На пути из Тира к Галилейскому морю (то есть Тивериадскому озеру) по городам Декаполиса, или Десятиградия, путешествовал Иисус Христос.

В 106 году Джераш становится частью римской провинции Аравии Петрейской и именно под эгидой Рима, даже утратив самостоятельность, переживает период расцвета.

Угасание города началось в 235 году со смертью императора Александра Севера и продолжилось весь III век.

Во второй половине IV века в Джераше усиливается влияние христианства: строятся церкви, в городе размещается резиденция епископа.

В 636 году византийцы потерпели поражение от арабов в битве при Ярмуке и отдали победителям часть земель на Ближнем Востоке, в том числе и Джераш.

В 749 году он был разрушен землетрясением. А потом селевые потоки с возвышенностей занесли город толстым слоем песка и законсервировали его более чем на тысячу лет.

Поэтому Джераш иногда называют Помпеями Востока.

На знакомство с городом было отведено два с половиной часа.

После Южных ворот сразу выходишь на Овальную площадь, или Форум, и по центральной улице идешь мимо рынка (Мацеллума) к Южному Тетрапилону. Почти идеально прямая центральная улица – Кардо Максимус – завершается Северными воротами.

Ловлю себя на том, что не вижу следов прошедших веков, город как будто новый. И только на камнях время оставило свой отпечаток, чтобы каждый прикоснувшийся к ним испытал священный трепет. Подобный трепет я чувствовал, прикасаясь к камням Парфенона на афинском Акрополе.

С нашей студенческой группой мы дошли до конца улицы и свернули налево, поднялись к Северному театру. У главного храма (посвященного Артемиде, покровительнице Джераша) я сфотографировался с итальянками. Снова все разбрелись, и снова я один бродил по городу, спустился к жилым домам и термам и направился к Южному театру. Там играл королевский оркестр военных музыкантов, слышалась дробь барабанов и звуки волынки. Музыканты были одеты в длинные традиционные арабские рубахи дишдаши и куфии (арафатки) с укалями.

Забрался на верхний ряд прекрасно сохранившегося амфитеатра, чтобы полюбоваться панорамой.

Потом встретил Иру с турецким студентом Юсуфом. Экскурсия подходила к концу, и в оставшееся время я еще раз прошелся по древним улицам и заглянул в Фонтанный двор, где византийцы каждый год отмечали чудо превращения воды в вино, сотворенное Иисусом.

20 марта

Наконец проходит это ощущение ненужности, письма друзей согревают сердце.

27 марта

День был грустным – мы опять не получили визу и икаму (разрешение на временное проживание) – до этой минуты.

Встречался с Мухаммадом, сейчас вернулся домой. За ужином Янек рассказал, что 7 апреля будет марафон по маршруту Амман – Мертвое море. Классическая олимпийская дистанция, 42 км. Янек уже записался, завтра поеду и я.

С утра начинаю тренироваться.

31 марта

Каждое утро по 10 км, вчера после футбола – 15. Забег будет серьезным. Конечно, пробегу столько, сколько смогу. Есть желание победить, а именно достичь финиша. А еще, уверен, есть воля и выносливость. Здесь соревнуешься только с собой. Знаю по опыту: на старте полон сил, потом проступают первые признаки усталости, ноги тяжелеют, и вот уже бежишь словно робот, мысли уходят прочь, ничего не ощущаешь…

7 апреля

Прекрасный день – получили икаму. Преодолел 20 кругов на большом поле университета.

Снова пишу ночью. Надо выспаться перед завтрашним марафоном.

Ладно, если после 42 км останемся живы с Янеком, продолжу свои записи.

Иду спать.

8 апреля (пятница)

Счастье от осознания того, что справился и победил себя!

Итак, мы встали в 5.20, слегка перекусили и поехали. Старт в 7 утра.

Потрясающие пейзажи, долина с виноградниками, дорога на первом 12-километровом отрезке то вверх, то вниз, потом 30 км – по наклонной, перед финишем – почти прямая.

На старте было достаточно холодно. Я чувствовал, что мои кеды до сих пор не высохли после вчерашней пробежки под дождем. К середине дня воздух стал жарким, но сегодня, слава богу, долина была укутана дымкой и солнце не так палило.

Янек сразу вышел вперед, а я отстал и бежал в своем ритме.

Превосходные виды, просторы открывали второе дыхание – и окрыляли. В тот же день я написал Диме: брат, если бы не мысль о тебе, о тех, кто мне так дорог, и, главное, о стране, имя которой я скандировал на финише, я бы не справился.

К моему удивлению и восхищению, с нами бежали и люди, которым за 60, потом мы их встретили на финишной прямой.

На первых километрах несколько раз я обгонял забавную пару бегунов из Германии. При моем приближении они перекидывались парой слов на немецком и ускорялись, но я продолжал держать выбранный темп, нисколько не соревнуясь с ними, не нарушая свое правило – победить самого себя.

Когда за холмом блеснуло Мертвое море, бежал уже из последних сил, на автомате, не помышляя о чем-либо, кроме финиша и отдыха. На этом этапе со мной поравнялся фургон организаторов забега. Арабы, бурно жестикулируя из его открытой двери, предложили сесть в машину. Я замотал головой, но они и шутливо, и настойчиво приглашали в машину. И хотя искушение было велико, я не собирался сдаваться. Моей целью было бороться до конца.

Финишную прямую я пересекал со слезами счастья на глазах. С чувством, что представляю Россию, свой народ, семью и близких мне людей… Оказалось, это даже не преувеличение: потом я узнал, что был единственным русским участником марафона. Как, впрочем, и Янек – единственным поляком.

Ноги гудели, я их почти не чувствовал. Вообще-то организаторы предоставляют услуги массажистов – я обратился к ним, говорю, ноги сводит судорогами, но они мне отказали, мол, уже закрылись. Слишком долго бежал – больше пяти часов. Не самый, конечно, блестящий результат для такой дистанции, но я им гордился, как, наверное, ни один из участников. Это было мое личное достижение, испытание силы и характера.

Остался смотреть награждение, искренне радовался за этих людей. Первое и второе места заняли иорданцы, третье – саудиец, в ультрамарафоне (47 км) призовые места тоже были у спортсменов из арабских стран.

Было и женское награждение… Никогда бы не подумал, что у этих нежных и с виду хрупких созданий столько силы и желания победить.

Сегодняшний день – один из самых ярких в моей жизни.

Сейчас вечер, отдыхаю перед завтрашней поездкой в Умм-Кайс, на Тивериадское озеро.

UPD: Свой стартовый номер участника с черными цифрами на красном фоне – 331 – я сохранил на память. Над цифрами слова – «Иордания», «Мертвое море», «Ультрамарафон», а внизу слоган «Пробеги к самой низкой точке на Земле»[2]. И конечно, логотип спонсора забега. Рядом слова – «Жизнь хороша». С обратной стороны организаторами написано от руки по-английски мое имя. Этот марафон усилил мое увлечение бегом и подтолкнул к участию в соревнованиях на разные дистанции в России и за рубежом.

9 апреля

Умм-Кайс (древнее название – Гадара) – древний укрепленный город. Путь к нему не близок, около 110 км к северу от Аммана. Он стоит на вершине холма, а где-то недалеко сходятся границы Сирии, Израиля и Иордании.

На протяжении всей поездки ноги не давали покоя, после вчерашней нагрузки болели и с трудом сгибались, поэтому на всех пеших экскурсиях я переставлял их как аист.

Когда мы достигли Умм-Кайса, нам открылся удивительный вид на Тивериадское озеро – Галилейское море. Здесь Иисус исцелил одержимого, жившего в похоронных пещерах среди саркофагов, попросту говоря, изгнал бесов, которые вселились в свиней и бросились с высокого холма в море.

Город входил в состав греко-римского Декаполиса. Римские дороги, руины двух театров, квартал османской застройки, ипподром, черные базальтовые плиты и колонны, монументальные башенные ворота… У городских ворот на дороге, ведущей к галилейскому побережью, археологи раскопали остатки пятиапсидной базилики IV века. Она была построена над древнеримской усыпальницей – как предполагается, на месте совершенного Иисусом чуда.

С этого холма открывается вид на Голанские высоты и пленительную для меня Палестину.

9 апреля

Сдал последний экзамен у Али.

10 апреля

После учебы встретил своего товарища Мухаммада.

– Какие планы на сегодня?

– Пока никаких.

– Поехали в старый город, – предложил я.

– Давай.

В три часа дня мы уже были в Восточном Аммане. На улицах, что удивительно для центра, немноголюдно: многие школы и предприятия закрыты – люди протестуют против объявленного правительством повышения цен на газ, бензин и другие виды топлива. В Иордании готовят еду только на газе, и уже поэтому повышение чувствительно для каждой семьи.

Мы сразу пошли осматривать одну из главных достопримечательностей столицы королевства – римский театр II века. Он относится к периоду, когда город был известен как Филадельфия и рассчитан примерно на 6 тысяч зрителей. В наше время здесь проводятся книжные ярмарки, концерты, церемонии вручения призов Амманского марафона.

Зашли в сувенирную лавку Фарида, где я заказал мозаику с Деревом жизни из Мадабы – в четверг перед концертом, наверное, приеду заберу.

После небольшой прогулки ужинали в ресторане «Хашим». Это одно из старейших заведений Аммана, в которое позднее однажды заглянул даже король с семейством. На стенах фотографии старого Аммана, вырезки из газет. Атмосферный вид на старый город. В «Хашиме» всего два официанта, и оба египтяне, один обслуживает в зале, а другой на улице, где столики под навесом.

Попробовал фалафель – небольшие шарики из перемолотого нута с добавлением фасоли и пряностей, жаренные в масле до появления хрустящей корочки.

Никогда ужин не обходится без хумуса, картофеля и, конечно, горячего хлеба.

Очень милое место.

Когда возвращались домой, застали закат над Амманом.

13 апреля

Светят звезды… Прекрасное настроение.

В кармане моей куртки билет на завтра до Акабы. Город между горами и морем. Сальвадор с Марией уже там. Совсем скоро увижу Красное море!

Но все по порядку.

Вчера у нас был День культуры Турции. Ребята потрясающе подготовились, чувствуется их единство.

Посмотрели два фильма о Турции, послушали выступления наших студентов, потом было угощение – восточные сладости, очень вкусно.

После чего маленькая девочка рассказывала о своей жизни и читала стихи на турецком. Она рассказывала о своей стране, а я слушал и думал о России.

Кстати, недавно узнал, что с нами учится дочь премьер-министра Турции Сумея Эрдоган, очень милая и скромная девушка, ходит без охраны. Несколько раз говорил с ней на арабском.

14 апреля

В 3.50 наш автобус прибыл в Акабу. Меня встретили Сальвадор с Марией, которые приехали сюда еще вчера. В «кафешке под деревом» нас ждали их друзья Серхио, Фади и Яхья.

Сразу же искупался, вода потрясающая. Заплыл далеко за буйки. К семи вечера солнце садилось за горы Синая. А ночью уже видны огни соседнего Эйлата.

15 апреля

Проводили наших друзей-палестинцев в Амман и поехали на дикий пляж в 15 км от Акабы.

Бывают минуты, которые никогда не забыть. Когда ты совсем один перед бескрайним синим морем. И морской бриз в лицо, и чайки высоко в небе…

Идешь вдоль берега, волны приятно хлещут по ногам. И незаметно стирают твои следы на песке.

Вечером отправился в гавань. Познакомился с хозяевами одной яхты.

– Приезжай в следующую пятницу вместе с друзьями – выйдем в открытое море, – предложил Абдулла.

– Если получится – это было бы здорово.

Потом еще долго гулял по ночной Акабе.

16 апреля

Проснулся в девять. Потом встали Серхио, Мария и Сальвадор. Позавтракали вместе, и я сразу побежал на море, а ребята – покупать билеты обратно в Амман.

22 апреля

Прошло уже больше недели с нашей поездки в Петру, и я наконец сел писать об этом небольшом путешествии.

Вместе с другими студентами Центра языков мы посетили величественную Петру на юге страны.

Этот древний город набатеев расположен примерно в 100 км к северо-востоку от Акабы, и ему не меньше 4 тысяч лет. Еще до исхода евреев из Египта здесь была земля семитского этноса эдомитян, которые считаются потомками Исава (брата Иакова).

Исследователи пишут, что столицу Эдома Селу, которая упоминается в Ветхом Завете[3], в 797 году до н. э. захватил царь Иудеи Амасия. Он переименовал ее в Иокфеил. Слово «села», как и греческое «петра», переводится как «скала». Остатки эдомитского поселения здесь были найдены археологами на горе Джебель Умм аль-Бияра – в самом сердце Петры. Эдомское царство занимало довольно обширную территорию.

Набатеи в этих местах появились в VIII в. до н. э. Доподлинно неизвестно, кем они были и откуда взялись.

По одной версии, они пришли на территорию Иордании из Ассирии (слово «набат» – ассирийское), то есть с востока. Косвенно это подтверждает факт ассирийско-эдомитских войн, которые разыгрались в VII веке до н. э.

Другая версия называет их родиной север Аравийского полуострова. Считается, что оттуда пришли некие арабские племена и мирно слились с местным населением. Так на обширных территориях возникла набатейская культура. Наконец, есть версия, что набатеи могли прийти из далекого Йемена – и принести оттуда познания в мелиорации и земледелии.

Одно исследователи считают бесспорным: в 312 году до н. э. государство в скалах существовало.

Петра встречает широкой долиной, мы идем все вместе. Очень жарко.

Я беседую с папой палестинца Самира Ясиром, в то время как Света и Кристина – с румыном, а Ира – с Янеком.

По дороге познакомился с соотечественниками – две пары из Питера, в Иордании они на пять дней прямиком с Кипра. При входе в ущелье снова встречаю их.

То и дело слышим грохот копыт и каждый раз отходим с опаской в сторону – бедуины проносятся на лошадях, совершенно не разбирая дороги.

Вступаем в ущелье Сик. Оно образовалось в результате тектонического сдвига, когда песчаниковая скала раскололась на две половины. Водные потоки отполировали дно глубокой узкой скальной расселины. А в самом конце ущелье образует коридор не больше трех метров шириной. Отвесные стены над головой прячут солнце от глаз.

И вот открывается великое зрелище – Эль-Хазне. Храм одного из трех набатейских царей – Ареты (Хариса) IV, либо Ареты III, или же Ободата II (это I век до н. э.) – целиком вырезан в скале и украшен фигурами персонажей, связанных с загробной жизнью. Здесь есть и орлы, забирающие души, и танцующие амазонки.

Фасад Эль-Хазне увенчан каменным сосудом. Бедуины поверили в местную легенду, будто в нем спрятаны сокровища фараона, и, стремясь разрушить сосуд, стреляли по нему из ружей. Они надеялись, что на них прольется настоящий золотой дождь. Сосуд уцелел, а выбоины от пуль видны на нем до сих пор.

В просторном дворе много туристов, у всех глаза на лоб лезут от удивления. Сооружение действительно впечатляющее.

Дальше горы расступаются.

Мы проходим мимо амфитеатра, также вырубленного в скале. Он построен в 4–27 годах н. э., то есть задолго до римлян. На 33 рядах могли разместиться до 8500 зрителей. Здесь проводились поэтические чтения и спектакли, а также бои гладиаторов.

Справа от нас некрополи.

Через пару километров останавливаемся в каменном тупике, тут два ресторана, а если повернуть на юг, начинается лестница к монастырю Ад-Дейр.

Я потерял из вида Иру и Свету с Кристиной. Самира тоже давно не видел. Поднимаюсь дальше к монастырю по ступеням, вырубленным в скале (кто-то говорит, их 850, кто-то – 900 с лишним), и вспоминаю наше с отцом восхождение на гору Моисея, как утренний холод пробирал нас тогда до костей.

Восхождение заняло около часа, очень утомительно, но величие гор укрепляет дух и придает сил, и кругом захватывающе красиво.

Достигаю монастыря, солнце клонится к закату. Набатейский храм стоит в абсолютном одиночестве в далекой северной части горы Джебель, он тоже вырезан в скале. Его высота 45, ширина – 50 метров.

Потом выхожу на смотровую площадку прямо над обрывом. Здесь было бы здорово встретить рассвет.

Невдалеке слышен перебор струн, это араб играет на уде – музыкальном инструменте с коротким грифом вроде нашей лютни.

Спускаюсь вниз, встречаю наших друзей из Турции, они очень устали.

Набатейское царство находилось на территории современных Иордании, Израиля, Сирии и Саудовской Аравии. Его столица Петра была одним из крупнейших торговых центров Средиземноморья и вплоть до 106 года, когда римский император Траян превратил Набатейское царство в провинцию Аравия, процветающим городом. В Ветхом Завете Петра упоминается как Села и Иокфеил.

Здесь проходили евреи во время Исхода. По одной из местных легенд, источник в долине Вади-Муса (долина Моисея) около Петры – именно то место, где Моисей ударил жезлом по скале и из камня потекла вода[4]. В Библии говорится, что ему не было позволено ступить на Землю обетованную, потому что, желая извести воду из скалы, он ударил по камню жезлом, а не ограничился словом, как велел Господь[5].

Но он смог увидеть свою цель с горы Нево.

Аарон, брат Моисея и пророчицы Мариам, умер на территории современной Иордании и был погребен в Петре на горе Ор, которая сейчас называется Джебель-Харун. Позже на вершине горы были построены византийская церковь и мусульманский мавзолей.

Также Петра была, возможно, последней стоянкой на пути в Вифлеем трех волхвов (это Каспар, Мельхиор, Валтасар), которые несли ладан, золото и смирну в дар младенцу Иисусу[6]. А упоминаемый в Послании к Коринфянам Арета – это набатейский царь, правивший Петрой.

Когда в Византийской империи распространилось христианство, Петра получила епископа, а одна из гробниц в V веке преобразована в церковь, в настоящее время она известна как Гробница с урной (на ее вершине была урна, похожая на ту, что обстреливали бедуины в Эль-Хазне, отсюда и название). Во время недавних раскопок были найдены еще три церкви, одна из которых имеет красочный мозаичный пол.

24 мая, 8.05

День рождения Шостаковича. Оркестр Московской филармонии выступает в Токио и других городах Японии, а также Сеуле. Дирижирует Федосеев.

Вчера Черногория стала независимой. Нет больше Югославии.

Вечером ходил в гости к испанцам Марии, Серхио, Анне и Сальвадору.

25 мая

День независимости Иордании – у нас каникулы!

Разговаривал с мамой, она говорит, что Никиту я не узнаю, когда вернусь.

Нас с испанским студентом Бесенте пригласил в гости Насыр, мой палестинский друг. В 14.30 мы встретились с Насыром в районе Джебель-Хусейн.

Познакомились с его папой – он объездил полмира, был знаком с Че Геварой и Фиделем Кастро, жил и работал в России.

Его жена Салям потрясающая женщина, выглядит очень молодо для своего возраста. Училась пять лет в Баку, мы смогли поговорить на русском.

Нам повезло присутствовать на традиционном праздничном обеде. Ох уж эти палестинские блюда – захотелось открыть арабский ресторан в Москве, так вкусно!

Потом все вместе сидели в старом городе в кафе под открытым небом, где обычно собираются поэты. На стенах – фотографии побывавших здесь знаменитостей, а еще литографии шотландского художника и путешественника по Египту и Ближнему Востоку Дэвида Робертса.

По итогам выпускных экзаменов я получил одну из высших оценок Центра языков – В+ (85 %). У меня в руках был заветный диплом о прохождении курсов арабского языка. Но главное, мой лексикон пополнился огромным количеством новых слов и выражений. Общение на арабском – круглые сутки напролет – полностью развязало мне язык.

После окончания учебы мы с Янеком и турком Юсуфом отправились в Вади-эль-Муджиб, долину реки Эль-Муджиб, которая протекает по заповедной территории и впадает в Мертвое море.

6 июня (переписано из походной тетради)

…не знаю, сколько сейчас времени, не знаю, где мы.

Солнце почти за горизонтом, вспыхивают его прощальные лучи.

Весь день мы шли по колено в воде, сейчас разбили лагерь, в нашем костре редко потрескивают дрова. Юсуф с Янеком пьют чай, а у меня выдалась минута вспомнить о родных, и я думаю о своей сестре.

Прохладный свежий ветерок, гуляющий с утра, после полудня превратился в суховей. Сегодня жара была около 38 градусов.

Река шумит…

Темнеет.

Луна освещает долину.

7 июня

Проснулись рано, отправились в путь, не позавтракав, из-за проблемы с водой, которая была на исходе. Дело в том, что перед выходом в Вади-эль-Муджиб мы на все дни похода распределили воду на троих. Но Юсуф, впервые оказавшись в полевых условиях, посчитал, что воду можно пить без ограничений, и в первый же день исчерпал наш лимит.

Мы поднимаемся в горы, разбиваем небольшой лагерь неподалеку от стоянки бедуинов и завтракаем у них, узнаем путь к источникам и продолжаем восхождение.

На пути встречаем Абдуллу, местного жителя, который выращивает здесь оливки. Наконец доходим до источника, где долгожданная тень и прохлада. Подкрепляемся дыней, подаренной бедуинами.

Дальше нас ждет крутой спуск обратно в долину реки, снова идем по колено в воде, временами купаемся в речных лагунах.

Когда солнце уже село за горизонт, доходим до ущелья.

Здесь нас встречает очень сильное течение.

Мы шли весь день, силы на исходе. И вот доходим до водопада, шум воды не дает расслышать друг друга.

Возвращаемся обратно, дорогу освещает лишь луна.

Я иду первым. Мысли о моей подруге из Турции Марве придают сил. Течение реки то и дело сбивает с ног, но мы двигаемся дальше.

Наконец доходим до места, разбиваем лагерь. Ночуем в ущелье. Янек с Юсуфом спят, я их охраняю, поддерживая костер: здесь встречаются опасные животные, а также скорпионы. Скоро сменим друг друга.

Думаю о всех своих – сейчас бы их сюда. Это Сергей Николаевич Мусатов (учитель истории, который брал нас в горы), мои братья – Вася с Димой.

Я скучал по трудностям. Сегодняшний день – то, что надо.

8 июня

Встаем до рассвета. Небо нежно-голубое.

Собираем лагерь, и сразу в путь. Немного погодя находим дорогу из ущелья. Поднимаемся – Мертвое море как на ладони, земли Палестины освещены лучами восходящего солнца. Нам нужно покинуть заповедник незамеченными, так как мы находились на его территории без разрешения.

Выходим, ловим попутную машину. По дороге домой останавливаемся и завтракаем у одного из арабов, который гостеприимно пригласил нас к себе, его зовут Мухаммад.

По пути в Амман вспоминаю этот трек марафона.

9 июня

День вступления на престол короля Абдаллы.

10 июня

Годовщина Арабского восстания.

20 июня

Утром были с Марвой в офисе Royal Jordanian, и через десять дней, даст бог, буду дома.

Позавчера оказались в древнем Ирак-аль-Амире («Пещеры принца»), провели там полдня, посетили производство тканей, на котором используют древние технологии, а также фабрику стеклянных изделий.

А вчера ездили на гору Нево, земли Палестины снова прятались в дымке… Потом посетили Мадабу, самый христианский город в Иордании, который так мне по душе.

28 июня

С Марвой ездили в центр города, где она записывалась на скрипку.

Снова думал о нашей деревне, о том, что приеду, выйду ночью из дома в поле, лягу в траву под июльским небом и буду долго смотреть на далекие звезды.

30 июня. 17.58

Взлетели!

От моей Родины, семьи и друзей меня отделяют три с половиной часа.

Домой, домой, домой!

Задержался я.

UPD: Потом два года подряд я прилетал в Иорданию, искал здесь работу, хотел остаться жить в Аммане, а также переводил книгу Джебрана Халиля Джебрана «Песок и пена от волн» с арабского на русский в надежде ее потом издать. Но повторить приключения первой поездки мне не удалось.

Во время третьего визита, в 2008 году, я прошел повторное крещение в водах реки Иордан. В один из дней мы с друзьями Фади и Абдуллой поехали на границу с Израилем.

____________________________________________

В Эль-Махтасе собрались паломники. Здесь, согласно Евангелиям, Иисус Христос принял крещение от пророка Яхьи, которого христиане называют Иоанном Крестителем. Надеваю приобретенную специально для этого дня белую длинную рубаху и с благоговением захожу в воду. Река неглубокая. На той стороне уже другое государство – по руслу этой священной реки проходит граница. Осенив себя крестным знамением и прочитав молитву, я три раза погружаюсь в воды Иордана и затем выхожу на берег. Паломники, приезжающие сюда из разных уголков мира, повторяют эту вековую традицию. В этом, если задуматься, есть что-то мистическое. Ведь так было и при Христе.

Луай Абу аль-Сауд – доктор философии, профессор археологии в Национальном университете Ан-Наджа в Наблусе – говорит, что люди жили здесь издавна. Благодаря знакомству с ним у меня появилась возможность узнать подробнее об истории этих мест.

– Эль-Махтас существовал еще за 3500 лет до нашей эры, – сообщает он. – Можно с уверенностью утверждать, что во все прошедшие с момента его зарождения эпохи – бронзовый и железный века, эллинистический, римский и византийский периоды, различные этапы мусульманской истории, когда Эль-Махтас стал местом религиозного паломничества, – здесь кипела жизнь. Поселение было известно людям еще до Рождества Христова, мир ему.

Я спрашиваю у него, что было с рекой Иордан в древние века.

– Русло реки осталось примерно тем же, однако из-за изменений климата, которые мы все сейчас наблюдаем, она частично пересохла. Но если мы посмотрим на древнюю мозаичную карту, обнаруженную в церкви в Мадабе, то увидим на ней изображение лодок и кораблей, плывущих по Иордану.

В VI веке – а это византийская эпоха, когда Палестина принадлежала Византийской империи – Иордан был поистине полноводным. Суда ходили только в пределах реки и только на определенное расстояние. В северной части Мертвого моря, в месте впадения в него реки Иордан, сегодня известном как переход Эль-Карама, тоже существовало судоходство.

Как мне удалось выяснить, это место и его окрестности были известны до прихода Христа. В 1996–1997 годах Департамент древностей Иордании проводил здесь археологические раскопки. Исследователи обнаружили несколько рукотворных водоемов римского времени, а также доказательства того, что люди обитали в этой местности еще в бронзовом веке и в период эллинизма.

Историки исходят из того, что христиане стали совершать паломничество в Палестину после того, как император Константин I в 313 году нашей эры сделал христианство официальной религией Византийской империи. Начало паломничествам положила Елена, мать императора. В 325 году нашей эры она посетила Палестину и основала три храма в священных местах, связанных с Христом: церковь Благовещения в Назарете, ознаменовавшую Пришествие Христово, базилику Рождества Христова в Вифлееме – в честь Рождения Христа, и храм Воскресения Христова (храм Гроба Господня) в Иерусалиме – там, где земная жизнь Христа окончилась. Так что совершать паломничество и почитать эти места христиане начали еще в византийские времена.

В беседе с Луаем Абу аль-Саудом я также спрашиваю, кто из самых знаменитых людей посещал Эль-Махтас. «На мой взгляд, Иоанн Павел II, – отвечает он. – В 2000 году, во время своего знаменитого визита, он встретился здесь с местным духовенством, в частности с католиками».

Еще мне любопытно узнать о храме в районе Эль-Махтаса, возведенном Русской православной церковью.

– Здесь два основных объекта – холм пророка Илии и церковь Иоанна Предтечи, – говорит профессор. – Русскую церковь стали строить по соглашению между правительствами России и Иордании и при взаимодействии профильных комитетов. Все это результат широкого сотрудничества между частным и государственным секторами экономики в сфере развития туризма. Церковь была построена на площади десять дунамов (10 тыс. кв. м) на пожертвования российского инвестора Евгения Новицкого.

После Шестидневной войны 1967 года граница между Израилем и Иорданией стала проходить по реке. Причем оба государства заминировали берега. Лишь с подписанием мирного договора в 1994 году и последующим за ним разминированием восточного берега (западный начали полномасштабно очищать от мин только в 2018 году) ученые смогли исследовать святое место.

Исследователи до сих пор спорят, на каком именно берегу – западном или восточном – был крещен Иисус. Есть много версий и догадок, доказывающих ту или иную точку зрения.

При всех этих бесконечных спорах Эль-Махтас остается одной из главных исторических и культовых достопримечательностей в Иорданском Хашимитском Королевстве и святыней для всего христианского мира.

Глава 2

Корни

За окном небольшие, малоизвестные поселения: Кораблино, Ряжск, Александро-Невский… Никогда раньше здесь не был. Путь дальний, дорога разбита, автобус скрипит тормозами и подпрыгивает на каждой кочке. Я еду к самому югу Рязанской губернии. Пункт назначения – село Заборово, недалеко от границы с Тамбовской областью. Там родился мой дед Анатолий Васильевич Крысанов.

Собирался в эту поездку давно, и вот летом 2011-го выехал в Рязань – сначала посетил есенинские места, село Константиново, потом заглянул к своему другу и коллеге с телеканала RT Михаилу Киселеву – и, наконец, выстроив новый маршрут, направился еще южнее, к черноземным угодьям, в родовое имение белого генерала, героя Русско-турецкой войны 1877–1878 годов Михаила Дмитриевича Скобелева.

Не знаю, что меня ждет впереди, но есть зыбкая надежда увидеть дом деда.

Моя бабушка Антонина Григорьевна Шилова приезжала в Заборово много лет назад, но с тех пор как дед уехал в город, они больше в деревню не возвращались. И далеко ехать, и сложно на перекладных. Бабушка рассказывала, что там остались Филимоновы, с которыми дружила семья деда, – тетя Вера и дядя Володя, соседи. Их, конечно, я тоже хотел повидать.

В самом разгаре лето, жарко, все тонет в зелени. За окном расстилаются поля, проплывают леса, мелькают деревни. Солнце добрым кругом скользит по высокому куполу неба.

Я выехал ранним утром, рассчитывая к обеду добраться до Заборово. В этой деревне (ее старое название – село Спасское) похоронен Скобелев, у которого, по нашей семейной легенде, кто-то из родственников отца служил объездчиком верховых лошадей. Неизвестно, правда ли это, но каждый из нас чувствует причастность к великой судьбе белого генерала.

К обеду подъезжаем к месту. В сильном волнении выхожу из автобуса и оказываюсь в самой обычной русской деревне в одну улицу, по сторонам которой стоят дома с огородами. Посреди луга пасется конь на привязи. У пруда хлопочут гуси. Мимо пролетают мальчишки на велосипедах и исчезают за бугром. Бабушка рассказывала, что в нашем доме сделали сельский магазин, а где-то напротив должны жить Филимоновы. Иду дальше, на улице никого. Смотрю – вывеска «Магазин» над крыльцом кирпичного, отдельно стоящего дома с зарешеченными окнами. Дверь открыта. Вхожу внутрь через темные сени, заставленные коробками, и сразу окутывает приятная прохлада. Стены небесно-голубые, уютные. Две женщины о чем-то толкуют с продавщицей. Пахнет свежим хлебом, который, видимо, привезли утром. Гудит холодильник.

– Добрый день, – говорю.

– Добрый день, сынок, – отвечают.

Оглядываю помещение – деревянные полки с консервами, пачками крупы, рядами бутылок – и вдруг вижу русскую печь. Выкрашена в цвет стен вместе с чугунной заслонкой и дверкой. Поэтому сразу не бросилась в глаза.

– Здесь родился мой дед, – выдыхаю я, не скрывая восторга. – Это наш дом. Вот и печка осталась.

Женщины с любопытством изучают меня: надо же, бывает такое…

– А как ваша фамилия? – спрашивает продавщица.

– Кирсанов. Но у деда была – Крысанов, – отвечаю.

Печь здоровенная, с плитой. Настоящая, хоть и выглядит как декорация. Сердце наполняется радостью. Все в этом доме можно представить по рассказам бабушки. И как ветер завывал в трубе. И как были натоплены комнаты. И как его обитатели вечером собирались за столом.

Женщины еще что-то спросили – и мои искренние ответы заслужили мне право спросить у них, в свою очередь, где живут Филимоновы.

– Да почти напротив, второй дом по правой стороне.

И снова щурюсь от солнца на сонной улице. Вот и второй дом, открываю калитку, захожу во двор. Никого… Прямо со ступенек крыльца стучу в окно.

Отдергивается занавеска, и за стеклом показывается лицо хозяйки.

– Добрый день! – кричу я. – Можно вас на минуту?

Лицо снова пропадает, и вскоре на крыльцо выходит хозяйка.

– Я ищу тетю Веру Филимонову, – говорю.

– А ты кто будешь? – спрашивает она осторожно.

– Я Кирсанов Андрей, внук Анатолия Васильевича, который вон в том доме жил.

– Ишь ты. А ну-ка поподробнее! – Она недоверчиво всматривается в мое лицо.

– Вы Антонину Григорьевну помните?

– Положим, помню.

– Это моя бабушка.

– Разве?.. – с сомнением качает она головой.

– Да, – отвечаю я. – Похож?

– А чего тебе надо?

– Приехал дом увидеть, в котором дед родился.

– Чего-то не очень похож… Небось наследство ищешь, проходимец? А ну как сейчас мужиков позову, они тебе мигом покажут!

Ловлю себя на мысли, что при жизни деда я ни разу здесь не был, отец тоже ни разу, и мы эту семью ни разу не видели. Мне немного не по себе от ее угроз. Вдруг и вправду позовет местных с вилами, и поминай как звали… И я начинаю рассказывать о наших родственниках, перечисляя всех, кого только могу вспомнить.

Она внимательно слушает и, кажется, понемногу начинает мне верить.

Я в деталях привожу все семейные истории, называю имена, которые в основном слышал от бабушки, и, похоже, мне удается убедить ее, что моя миссия бескорыстна. Выражение ее лица смягчается, глаза теплеют, что ли.

– Да, я тетя Вера Филимонова, – говорит она. – И хорошо помню твою бабушку. Ну ты меня удивил… Сейчас Володю позову.

Заходит в дом и через какое-то время возвращается с дядей Володей. Мы знакомимся с ним, он достает сигарету и с удовольствием закуривает. Беседуем на крыльце. Он тоже хорошо знал деда. И мне не верится даже, что я здесь и нашел эту семью.

Наконец дядя Володя говорит:

– Пойдем прогуляемся.

Незаметно за разговором заканчивается улица, и мы оказываемся на краю деревни. Перед нами окруженная рощей Спасо-Преображенская церковь. Отец, сын и мать М. Д. Скобелева, Ольга Николаевна, похоронены в ее приделах. Рядом с церковью небольшой музей. Заходим в одноэтажное здание с широкой крышей. Девушка-экскурсовод знакомит нас с экспозициями, рассказывает о семье Скобелевых, о службе и подвигах белого генерала – героя среднеазиатских походов, присоединивших к России Туркестан, освободителя болгар, с судьбой которого, хотелось бы надеяться, пересекался и жизненный путь представителя моего рода.

Потом выходим на площадь, приближаемся к церкви, я фотографирую. Дядя Володя снова закуривает.

– В революцию все имение разграбили и разрушили, – рассказывает он. – А в 1930-е добрались и до церкви. Приделы деревянные разобрали на дрова, вскрыли склеп с телом Скобелева – искали награды и драгоценности. Но так ничего и не нашли.

Возвращаемся в дом Филимоновых. Тетя Вера встречает меня уже совсем по-другому, открыто и с радостью. Готовит яичницу из домашних яиц. Спрашивает, понравилось ли в музее.

– Еще бы, – отвечаю. – Легендарная личность. 38 лет прожил, а столько всего успел!

Садимся за стол, нос щекочет горячий аромат яичницы. Вкуснотища, пальчики оближешь. Я чувствую, что меня приняли в этой семье, и на душе становится светло. Тетя Вера уходит в комнату и возвращается с семейным альбомом, показывает фотографии, рассказывает о каждом из родственников.

Приближается время моего отъезда, нужно прощаться, но я знаю, что вернусь сюда с отцом и бабушкой. Я нашел здесь что-то очень важное. Узнал часть истории своей семьи. В моей памяти теперь – образ родового дома, он останется со мной навсегда. Мы обнимаемся с тетей Верой и дядей Володей, и я иду к автобусной остановке, сажусь на заднее сиденье у окна. Автобус отправляется в Рязань.

Кто мы? Откуда родом? Для чего приходим на эту землю? Эти вопросы не перестаю себе задавать и сейчас, но до поездки в Заборово большая их часть не имела ответа.

Чувство рода. Без этого чувства двигаешься по жизни словно на ощупь. Наверное, одновременно удивительно и закономерно, что серьезно я стал задумываться о своих корнях, находясь в Иордании. Но на чужбине исследовать свою родословную было объективно трудно. С чего начать? К кому обращаться? Куда приведет меня эта дорога?

Теперь же, откинувшись в кресле автобуса, я был по-настоящему счастлив: найдено что-то очень важное. Я еду домой, получив значимое знание о своей семье. Оно вселяет в меня уверенность, что мои силы, таланты и умения в какой-то мере подготавливались предшествующими поколениями. И я чувствую уверенность и спокойствие. К этому примешивается гордость первопроходца, ведь, повторяю, даже отец мой здесь ни разу не был.

На следующий год мы все вместе – бабушка, отец мой и брат поехали по уже проторенному маршруту. Эту встречу я запечатлел на камеру.

С тетей Верой установились очень хорошие, добрые отношения, мы часто созванивались, пока я не уехал в Новую Зеландию в 2013 году.

Через десять лет, в мае 2023-го я встретился со своей двоюродной тетей Ниной Александровной Крысановой (в замужестве Куртуковой), чтобы узнать больше о своей семье. В особенности, как специалист по Ближнему Востоку, я заинтересовался биографией деда, который, как выяснилось, посещал арабские страны.

Их было четверо, четыре брата: старший Александр Васильевич Крысанов, средние – Иван Васильевич и Анатолий Васильевич (мой дед) и младший брат Николай Васильевич. Все они родились в деревне Заборово, но судьба разбросала их по разным уголкам России.

Дом, в котором они родились, строил еще дед моего деда, Егор Крысанов, до революции.

Мой двоюродный дед Александр работал монтажником-высотником на строительстве комплекса зданий МГУ им. Ломоносова. По рассказам моего отца, дедушка Толя тоже работал на этой исторической стройке – на нее съезжались молодые люди со всей страны.

Мне всегда хотелось найти объяснение, почему меня тянет к арабскому миру и арабскому языку. Действительно, в моем роду – ни одного араба, или перса, или мусульманина. И все же во многих восточных странах при первом знакомстве со мной носители языка спрашивали меня, нет ли у моих родственников арабской крови. Разгадка блеснула в апреле 2023 года прямо во время беседы с Ниной Куртуковой, дочерью Александра Васильевича, которая рассказала, что ее папа в 1942–1946 годах был в командировке в Иране, а в конце 1960-х годов под Багдадом «занимался атомным проектом».

Я навел справки и узнал, что в 1968 году недалеко от Багдада был запущен ядерный реактор, построенный при техническом содействии Советского Союза. Он был предназначен для научно-исследовательских работ. Этот реактор был только частью комплекса сооружений иракского атомного центра, строительство которого велось с 1964 года по соглашению между правительствами Ирака и Советского Союза. И здесь иракцам помогали советские специалисты.

Судьба этого проекта не такая уж и радужная, он прослужил народу Ирака недолго. Но именно мой двоюродный дедушка, по всей вероятности, был одним из тех советских сотрудников, которые занимались монтажом и запуском реактора.

Что касается моего родного деда, Анатолия Васильевича, то он работал слесарем на Кунцевском механическом заводе, закрытом предприятии, на котором, например, выпускалась аппаратура ЗРК С-300. Был в командировках в Польше, Болгарии, Египте. В Сирии во времена Хафеза аль-Асада устанавливал противоракетные комплексы. В доме бабушки до сих пор сохранилась арабская шкатулка с деревянной мозаикой «фусайфиса». «Как только начинались боевые действия или возникала напряженность в регионе, они отвозили по договору туда оборудование, технику. Все это нужно было монтировать, налаживать, чтобы этим пользоваться», – рассказывали мне родные и члены семьи. Сотрудничество СССР и арабского мира шло полным ходом.

Однако я продолжал углубляться в отцовскую родословную.

Мой прадед, Василий Егорович Крысанов, во время Первой мировой войны был участником Экспедиционного корпуса Русской императорской армии. В нашем семейном архиве сохранилась фотография, сделанная в 1916 году в порту Марселя. Поэтому можно предположить, что он служил в составе 1-й бригады – именно это формирование в апреле 1916 года высадилось во Франции. На снимке рядом с моим прадедом (на которого я, говорят, очень похож) запечатлены арабы или африканцы. К сожалению, семейная история умалчивает о том, при каких обстоятельствах создавался этот групповой портрет. Но достоверно известно, что в Марселе прадед работал на одном из промышленных предприятий.

Также известно, что после революции и подписания мира Василий Егорович вернулся на перекладных на родину, как только для этого созрели условия.

Кстати, с Экспедиционным корпусом во Франции побывали поэт Николай Гумилев и будущий маршал Советского Союза Родион Малиновский.

Дед Василий, несмотря на свою рабочую профессию – он работал мастером на заводе «Калибр», – был интеллигентным человеком, владел немецким и французским.

Так, представители одной семьи были участниками исторических событий. Удивительные переплетения разных судеб заслуживают отдельной главы.

Я тщетно пытался найти подтверждение того, что один из моих родственников служил у Скобелева. В заборовском музее – который, к слову, находится в отреставрированном здании сельской школы, построенной в 1881 году на средства Михаила Дмитриевича для местных детей, – мне сообщили, что после революции имение белого генерала было полностью разграблено, дом сожгли. Были уничтожены все архивы, реликвии, включая мундиры полков, в которых Скобелев служил.

А фамилия наша, по-видимому, обрела нынешнее звучание после случая с дедом на военной службе. По рассказу моего отца, там у деда спросили фамилию, а в ответ на «Крысанов» сказали – «Нет такой» – и записали: Кирсанов. С тех пор мы Кирсановы.

Свою первую и вторую поездку в Заборово никогда не забуду. Я навел справки и выяснил, что в 1951 году наш дом перешел в собственность сельсовета, его выкупили за ничтожные деньги. И хотя, конечно, я исследовал лишь малую часть нашего древа, да и то только по отцовской линии, образ родового дома, подобно маяку, всегда будет ориентиром моего жизненного пути.

Теперь же мне страстно захотелось попасть во Францию, в Марсель. Кто знает, удастся ли сделать это в ближайшее время… Ступить на землю, где довелось воевать прадеду. Еще раз прикоснуться к истории семьи. Почувствовать неисчерпаемое вдохновение и силу от знания о том, какая кровь течет в моих жилах. Ведь зная свои корни и держась ветвей своего рода, крепче стоишь на земле.

Глава 3

Первый раз у океана

Есть поездки, которые, без преувеличения, меняют нашу жизнь. Об одной из них я хотел бы сейчас рассказать.

Осень 2008 года, я редактор титров и суфлера на Russia Today, мой график – неделя через неделю. Со скромным, честно говоря, бюджетом отправляюсь в путь: ближайший друг Дмитрий Болбот, сотрудник посольства России в Испании, пригласил к себе.

Мне все было любопытно в этой стране. Прежде всего архитектура, в которой отразилась ее бурная история и которую оставили мусульмане и римляне, арабы и вестготы. Романский стиль с его массивными арками и толстыми стенами. Готика – пламенеющая, филигранная, мистически-воздушная, со зловещими горгульями. Масштабный, симметричный, изысканный ренессанс. Стиль мудехар – своеобразная эклектика с арабскими и европейскими чертами, а где-то и мавританскими деталями. Монастыри, базилики, соборы, ратуши. Колокольни, напоминающие минареты. И конечно, классическая живопись. Сокровища музея Прадо – работы испанцев, фламандцев, итальянцев. Босх, Рубенс, Брейгель. Эль Греко, Веласкес, Пикассо, Гойя. Барселона с шедеврами Гауди…

Первые дни я ездил по стране один и вместе с Димой, побывал в Толедо и других городах. Но главной моей целью был океан.

Я много слышал о нем. Что океан – далеко не море, что на нем никогда не бывает полного штиля. Что его бриз прохладный, а вода никогда не прогревается глубже нескольких десятков сантиметров. Что в прилив почти всегда высокие волны и для входа в воду нужно преодолеть волновой барьер. И что океан образует барашки на гребнях волн лишь недалеко от берега, в то время как беспокойное море сплошь покрыто барашками. Возможно, это были чужие стереотипы, не знаю. Но я хотел увидеть все своими глазами.

Когда в очередной раз Дима рассказывал мне об океане, я спросил его, не получится ли нам съездить на побережье. Другу не пришлось напоминать. Под конец моего отпуска, встав пораньше, мы отправились в путь.

Мы едем на самый север страны. Селения, города и поселки, предгорья, ущелья, поля. Старые римские акведуки. В машине слушаем Дмитрия Митяева – за эту поездку уже третий раз, нам он не наскучивает. Напротив, как-то закрепляет и усиливает впечатления.

Одна из первых длинных остановок – городок Луго на северо-западе, в 500 километрах от Мадрида. Осень, небо затянуто тучами. Заходим подкрепиться в таверну с блюдами из морепродуктов. В зале кроме нас только официант и слегка подгулявший испанец – сидя у барной стойки, он напевает на родном языке.

Заказываем pulpo a la gallega – осьминога по-галисийски, местное блюдо, которым славится северная провинция Галисия. Это отваренные и нарезанные кружочками щупальца осьминога, приправленные оливковым маслом и посыпанные острым перцем или сладкой паприкой. От горячей еды по телу разливается тепло.

Испанец продолжает петь, официант полувопросительно смотрит на нас и улыбается. Нет, нам пение не мешает, все происходящее мы воспринимаем как часть культурного пейзажа.

Закончив с обедом, выходим на улицу, но слышим – официант бежит за нами. Ничего не забыли, спрашивает он, показывая ключи от посольской машины. Действительно, наши ключи. Благодарим его.

Потом отправляемся в знаменитый город Сантьяго-де-Компостела. Это третья по значению после Иерусалима и Рима святыня католицизма. Здесь хранится величайшая реликвия Испании – мощиапостола Иакова, небесного покровителя страны. Одновременно это финальная точка почти 900-километрового исторического маршрута паломников, известного как путь Эль Камино де Сантьяго (путь святого Иакова). Странствие пилигримов длится от 30 до 45 дней, путники должны останавливаться на ночлег в специальных местах – «альберге» и ставить печати в паспорт пилигрима. Несколькими годами позже Дима прошел часть этого маршрута со своей семьей.

На соборной площади немноголюдно, а в самом соборе Святого Иакова – завораживающий средневековый полумрак.

По легенде, после мученической кончины апостола Иакова в 44 году его тело положили в лодку и пустили по волнам Средиземного моря. Чудесным образом лодку направило к Испании, где святой проповедовал, и выбросило на берег в устье реки Сар в городе Ирия-Флавия. Тело апостола Иакова два его ученика перенесли на гору Либредон в 17 км от Ирии-Флавии. В 813 году живший в этой местности монах-отшельник Пелайо обнаружил гробницу с нетленными мощами святого. Над ней построили небольшую церковь, а место назвали Компостела (от лат.Campus Stellae – «Место, обозначенное звездой»). А сам святой Иаков, чудесно являвшийся христианским воинам во время битв с маврами, стал покровителем Испании и Реконкисты.

Теперь это место паломничества тысяч верующих со всей Испании и других стран.

Продолжаем наш путь – едем к великой воде, океану. Конечная цель – Коста-де-ла-Муэрте, участок береговой линии между небольшим селением Мальпика и мысом Финистерре. У Мальпики проезжаем полосу дождя. Дима говорит, что здесь, на побережье, почти всегда осадки.

Добрались, преодолев 630 км. Выходим из машины, и первое, что я чувствую, – шум прибоя и сильный ветер. Конечно, это не сравнить с морским волнением и бризом. Низкие облака, кажется, вот-вот сядут на берег. Мы спускаемся к пляжу и, перепрыгивая через реки-ручьи, идем вдоль него. Я веду съемки с одной из своих первых камер.

Волны океана – огромные, бескрайние – с грохотом обрушиваются на берег. Бесконечное, с начала жизни на Земле, движение воды.

Омывающий эти земли океан не щадил ни людей, ни корабли. Коста-де-ла-Муэрте – Берег мертвых. Подводные рифы и прибрежные скалы разбивали суда между мысами Финистерре и Сан-Андриан. Люди здесь живут бок о бок с морской стихией, свыкаясь с ее неумолимостью.

Здесь, на одиноком, суровом и величественном берегу, состоялась моя первая встреча с океаном. Она вызвала во мне тягу к возвращению. Прочертила векторы моих будущих открытий. Меня уже не привлекало море, отныне я стремился только к океану. Серфинг, которым я начал заниматься позже, сделал эту тягу непреодолимой. Я всеми силами стремлюсь к большой воде.

С тех пор прошло немало времени, но моя благодарность другу за эту встречу не ослабевает.

Глава 4

Тянь-Шань. Шторм в горах

«Небесные горы», или «божественные горы» – так с китайского переводится Тянь-Шань. Эта горная цепь протягивается через территорию Киргизии, Казахстана, Китая, Таджикистана и частично Узбекистана. Мы решили проникнуть в глубь горной страны, чтобы узнать что-то новое…

Решение о поездке в горы пришло к нам очень быстро. Стояла пора отпусков. Мы поговорили с Димой Болбот и пришли к мнению, что надо собирать боевые походные рюкзаки и идти в горы. Выбор пал на Казахстан. У нас там были свои люди, которые быстро помогли найти проводника к хребтам Тянь-Шаня.

Это было мое первое знакомство с этой страной. Город Алматы, бывшая столица республики, очаровал меня с первого взгляда. Лето, жара, улицы и дома тонут в тени зеленой листвы деревьев. Мы в предвкушении похода.

Вечером к нам в номер для инструктажа и обсуждения маршрута поднялся Данияр, молодой казах, занимающийся сопровождением групп в горы. Мы познакомились, поговорили, после чего Данияр внимательно осмотрел наше походное снаряжение, палатку, спальники, примус, рюкзаки, ботинки и штормовки. Снаряжение у нас было хорошее, Данияр одобрил его. Потом купили все необходимое для двухнедельного похода.

Путь в горную местность из Алматы недолог. Выехали рано утром на микроавтобусе и уже к обеду достигли предгорья. Взвалили рюкзаки на плечи и выдвинулись в путь по знаменитой Большой Алматинской кругосветке – маршруту с выходом из Алматы через перевал Туристов и Большое Алматинское озеро в районе Заилийский Алатау.

Пропускаю первые дни – это были дни адаптации. Непривычная физическая нагрузка, идешь медленно, чувствуешь каждый камешек. Часто под ногами живая осыпь. Колючие труднопроходимые заросли шиповника, барбариса. Глиняные обрывы и травянистые склоны. А в долинах – табуны лошадей на вольном выпасе.

Через несколько дней выходим к реке Левый Талгар. Стоит летняя жара, которая по-особенному ощущается в горах, и мы принимаем решение искупаться. Цвет воды бирюзово-голубой, яркий и вместе с тем успокаивающий. Бросаемся в обжигающе ледяную воду и, пробыв в ней считаные секунды, выскакиваем на берег. Находиться в ней дольше невозможно. Но она освежает и дарит душевную бодрость на грани восторга.

В самом начале маршрута разошлись с небольшой группой, с тех пор никого не встретили. Идем в абсолютной тишине, без утомительных разговоров, окруженные недосягаемой красотой гор. Любуясь заснеженными пиками и долинами в еловых рощах. Внизу река, вода которой и вкусна, и утоляет жажду. Все эти дни небо ярко-синее, и лишь однажды оно нахмурилось и покапал дождь, смочил землю и быстро прекратился.

По мере набора высоты трава и деревья исчезают, а тропа становится каменистой. Еще через несколько дней подходим к перевалу Туристов, категорийному перевалу, покрытому снегом, и перед подъемом разбиваем лагерь на леднике. Дима с Данияром увидели горного шакала – я шел замыкающим и все пропустил. Шакал здесь встречается в поймах рек, а их здесь много: Сырдарья, Бадам, Келес, Бугунь, Сарысу, Шу, Или, Каратал, Иргиз, Торгай, Урал, Волга.

Спать на леднике очень холодно. Каждый из нас надел все теплые вещи, но ночью мы изрядно продрогли. Дыхание ледника выстуживает до костей.

Утром собираем лагерь и выдвигаемся в путь. Надо успеть до того, как солнце растопит снег на перевале и под ногами не образуется грязная жижа. Данияр идет первым, мы за ним. Высота перевала – 4039 метров над уровнем моря. Он находится в водоразделе рек Большая Алматинка и Левый Талгар, на северном склоне хребта Заилийский Алатау, на территории Иле-Алатауского национального природного парка. Перевал не особенно сложен для походников, но все же имеет категорию 1А.

И вот нам открывается вид на ущелье Кызылсай и пик Советов справа. Потрясенные этой картиной, мы обнимаемся с братом (а именно так мы с Димой называем друг друга).

Не знаю, что такое горная болезнь, но, похоже, на перевале Туристов это была она. Замедленная реакция, вялое сознание, простая задача дается с трудом. Но уже в долине приток кислорода в легкие приводит в чувство.

Впереди долгий спуск к Большому Алматинскому озеру. Идем через территорию, прилегающую к киргизской границе. Здесь открывается выход к знаменитому озеру Иссык-Куль.

Возвращаемся в город, но долго сидеть на месте не намерены – подкупив продовольствия, выезжаем на метеобазу. Там проводим несколько дней с небольшими радиальными вылазками. Одну из них мы делаем с Димой без проводника. Маршрут простой: подняться на ближайший склон. Данияр остается в лагере. Погода ясная, но, конечно, берем с собой на всякий случай штормовки.

В сущности, выходим налегке и карабкаемся вверх с особенной легкостью. Изредка поправляя на плечах фантомные лямки рюкзаков. А наверху нам открывается изумительная долина, где вдали едва можно разглядеть нашу метеобазу.

Садимся на пригорок и начинаем разговор. Признаться, непростой, потому что до этого между нами произошел резкий обмен мнениями.

Слышим хруст веток – мимо нас торопливо спускается турист. За спиной рюкзак, а в руках трекинговые палки. Как-то уж слишком явно спешит. Окликаем его и спрашиваем, как погода наверху.

– Херня там погода, – быстро отвечает он и растворяется в зарослях бузины.

Честно говоря, я чуть не рассмеялся. Чего он испугался? Мы с Дмитрием возвращаемся к разговору и заключаем мир – и даже обнимаемся, сидя на пригорке. Горы учат доверию. Только в горах познается, что дружба сильнее амбиций и недопонимания.

Но вдруг мы оба вскакиваем и всматриваемся вдаль – из долины прямо на нас надвигается огромная грозовая туча.

И вот долину уже не видно, серая пелена в одно мгновение заполнила все вокруг. Трава, кусты и деревья, сперва оцепенев, пришли в нервное движение: налетел жесткий шквал.

Мы срочно ищем тропу и с взаимной поддержкой начинаем спуск. Но поздно: на нас обрушивается шторм, самый настоящий шторм в горах. Хлещет дождь, небо грохочет, туча проходит прямо через нас. По склону хлынули потоки воды, а земля превратилась в грязь. Спускаться с каждым шагом все опаснее. Под ногами мокрые скальники. Можно свернуть шею на этих камнях.

Не видно ни зги, идем как слепые под вспышками молний. Наверное, впервые в жизни я попадаю в условия смертельного риска. Мы в центре штормовой тучи. Одно неверное движение – и покатишься с пробитой головой по скользкому обрыву.

И конечно, мы почти одновременно вспоминаем того туриста, который бегом спускался с горы. Но теперь нам, конечно, не до смеха.

У нас с собой ни трекинговых палок, ни касок, ни посоха, на который можно опереться. Держась друг за друга, осторожно продвигаемся вниз. Ветер все сильнее, сбивает с ног, дождь встает плотной стеной.

Наконец, промокшие до нитки, стуча зубами, завершаем спуск и выходим в долину. Наша метеобаза где-то близко. И уже минут через двадцать благополучно выходим в лагерь. Нас встречает встревоженный Данияр. Мы живы и здоровы. Вот мы! Он заваривает чай, мы переодеваемся в сухое. И вскоре уже не верится, что было всего час назад.

После горячего чая с баурсаками заползаем в спальники, расположившись на шконках. За окном еще льет, вся долина сотрясается от грома. Но монотонность дождя, отдаленность раскатов говорят о том, что все позади…

Кроме чувства братства и дружбы, охватившего нас на горном склоне Тянь-Шаня. Которое остается с нами навсегда.

Глава 5

Австралия. На пути к Зеленому континенту

О далекой, загадочной, дикой стране и удивительном Сиднее мой товарищ Дмитрий Кошкин рассказал мне на первом курсе МГИМО. И конечно, я хотел снова увидеть его величество Океан, который манил меня еще с поездки к испанскому побережью Коста-де-ла-Муэрте. Я накопил деньги на дорогу и уже на втором курсе после зимней сессии, получив визу на месяц, в марте 2011 года вылетел в Сидней.

Наш самолет приземлился в аэропорту имени Кингсфорда Смита, названного так в честь одного из пионеров австралийской авиации. В 1928 году он стал первым летчиком, перелетевшим через Тихий океан. Мне почему-то хорошо запомнилась русская пара в автобусе – судя по всему, парень учился в Австралии, а девушка приехала к нему в гости. Они держались за руки и тихо разговаривали. На коленях у нее лежал букет цветов.

Хостел в районе Куджи, в котором я поселился, весьма кстати находился рядом с пляжем – здесь я собирался приступить к занятиям серфингом.

Обычно я не сплю днем при смене поясов, чтобы, помучившись один день, потом полноценно вписаться в местный режим. Так получилось и на этот раз, и уже на следующее утро, правда, не раннее, я отправился гулять по побережью. Здесь все меня покоряло – бескрайний океан, волны которого атаковали песчаный берег, буйство красок неба, нетронутость и вместе с тем какая-то цивилизованность ландшафта.

В первые же дни я записался на урок по серфингу. Занятие проходило на знаменитом пляже Бондай. Красивая бухта с белым песком, высокая волна, много серфингистов. Моего инструктора звали Адриан, это был чистокровный австралиец, спортивный, с зачесанными назад длинными волосами, открытой улыбкой и энергичным запоминающимся рукопожатием.

Все небо залито предзакатной алой акварелью. Внушительная мощь прибоя. Разминка, теория – и вот я беру доску и вхожу в океан.

Конечно, моя тренировка проходит в спотах для начинающих, то есть в пенке. Это остатки волны, которые доходят до берега на небольшой глубине, при этом они еще обладают тянущей силой. Но даже эти гаснущие волны сильнее, чем кажется издали, и в зону, где можно попытаться встать на доску, выплыть непросто. Что касается лайн-апа (место, где зарождается гребень волны и где все ждут своей очереди встать на доску), до него без специальной подготовки не добраться. И сил уже нет.

Волны сбивают с доски, не могу на нее встать, но не сдаюсь. А ведь кроме подъема нужно осваивать навыки балансирования, падения, то есть падать с доски назад или вбок, стараясь отбросить ее от себя… Полностью выбившись из сил, при этом страшно довольный, возвращаюсь на берег.

Оставляю доску, добредаю до Адриана, который, стоя неподвижно, наблюдает акваторию.

– Видишь камни? – Адриан вдруг показывает на огромные валуны, которыми заканчивается пляж на северной стороне. – В шторм их приподнимают волны.

Воистину огромные камни, но игрушка для океана. Валюсь рядом на мелкий чистый теплый песок и смотрю, как вдоль берега катаются другие новички, делающие бóльшие успехи, чем я.

Этот первый урок запустил во мне необратимое влечение к серфингу. Ведь я достаточно упрямый человек, не готовый сдаваться.

На следующий день в небольшом туристическом бюро недалеко от хостела я купил трехдневный тур по Великой океанской дороге со стартом в Мельбурне. Еще в Москве я составил примерный план, что хочу увидеть в Австралии. В библиотеке МГИМО все источники говорили об одном: если вы едете в Квинсленд, то обязателен к посещению Большой Барьерный риф, а если в штат Виктория, то нужно заглянуть в национальный заповедник «Двенадцать Апостолов».

Маршрут Сидней – Мельбурн – один из самых популярных в стране, у местных авиакомпаний налажено множество перелетов в обе стороны.

Часа через полтора я приземлился в международном аэропорту Тулламарин. Гостевой дом, который мне забронировал британец по имени Джон, находился в Сент-Килде – старом загадочном районе недалеко от побережья. Моими соседями были француз и пара из Ирландии, их английский понять мне было трудно. Здесь я снимал на камеру все, что имело ценность для нового фильма «Лица Австралии».

А вечером отправился на знаменитый пирс Сент-Килда. Это дом для колонии австралийских маленьких пингвинов и одновременно пристань для яхт Королевской яхтенной эскадрильи. Пингвинов я не увидел, зато поснимал местных рыбаков, многие из которых были греками.

Утром следующего дня я выехал в тур по Великой океанской дороге. Между прочим, это мой любимый сухопутный маршрут на настоящий момент. И уж точно самый занимательный.

Автобус вез студентов и туристов со всего мира, среди них были колумбийцы Джесика и Сан-Хуан, с которыми я по-прежнему поддерживаю связь, а также врач-бельгиец. Мы быстро подружились. Наш гид предложил мне почетное место рядом с собой и попросил рассказать о впечатлениях о поездке в микрофон. Я без колебаний согласился, и под добрые разговоры, смех и аплодисменты мы продолжали путь.

Двенадцать Апостолов мне удалось осмотреть с вертолета в 10-минутном полете. Об эти исполины, которые отделились от суши несколько миллионов лет назад, грандиозно разбивается прибой.

Дикое, нетронутое место. Место, которое по своей силе и энергетике превосходит многое из того, что мне приходилось видеть. Представьте: огромные скалы поднимаются над никогда не устающими волнами прибоя, а вдалеке бурлит беспокойная водная масса и широко расстилается бескрайний горизонт.

К Двенадцати Апостолам я еще вернусь в этой книге, но о них пойдет разговор уже в публицистическом очерке.

Когда мы проезжали уютный городок Аполло-Бей, водитель остановился, и из автобуса, попрощавшись, вышел бельгиец с большим походным рюкзаком. Он был счастлив и даже как будто взбудоражен. Не знаю, была ли это его последняя точка в долгом путешествии, остановка на пару дней или он решил поселиться в этом городе, как мне почему-то подумалось тогда, но с тех пор Аполло-Бей у меня ассоциируется с этим бельгийцем.

В Мельбурне я попрощался со своими новыми знакомыми и отправился домой, в Сент-Килду. Двенадцать Апостолов, полет на вертолете, океан, удивительные места и люди – все это прочно удержалось в моей памяти.

Наконец вернулся в Сидней, где продолжил заниматься серфингом, но, конечно, раздумывал о новых путешествиях.

По совету уже знакомого мне Джона из туркомпании я отправился в Голубые горы, национальный парк недалеко от Сиднея.

С нами был австралиец в широкополой шляпе и шортах, очень разговорчивый, но с акцентом, который иногда мешал понимать его.

Мы шли по классической тропе – через скалы «Три Сестры» к водопаду и смотровой площадке, с которой открывается вид на окружающие леса. Нам даже удалось увидеть отчетливую голубую дымку над ними – считается, что она возникает при испарении с листьев деревьев эвкалиптовых масел. Отсюда и название – Голубые горы. Благовонные эвкалиптовые пары висят в воздухе и покрывают руки и лицо прозрачной росой. Как будто где-то воскурили ладан.

Этот парк по площади достигает территории небольшой европейской страны. Он отличается от закрытой в нашем понимании территории, где ничего нельзя строить. Еще до подъезда к треку мы встречаем здесь дома, где живут люди, там же стоят магазины, проложены асфальтовые дороги.

Позже, во время командировки в ОАЭ от РИА Новости, состоялось мое знакомство с Джоном Дии, Человеком года Австралии-2010, который как раз проживает в Голубых горах.

Люди Австралии… С одной стороны, у них такие же ценности, как у нас, а с другой – все-таки непревзойденная планка гражданской ответственности. Больше всего меня удивляло их отношение к природе, настолько уникальной, что любое вмешательство может нарушить в ней хрупкий баланс, а какая-нибудь инородная соринка – привести к экологической катастрофе. Об этом я размышлял, прощаясь с берегом и большой водой в свой последний австралийский день.

Возвращался домой, полный непоколебимого стремления пожить в Океании подольше, чтобы лучше узнать об этих местах.

Глава 6

Камчатка. Удивительный Дальний Восток. 2012 год

До недавнего времени эта территория была закрыта для тех, кто не имеет отношения к военной службе. Далеко не каждый мог сюда попасть. Лишь в 1991 году ограничения на посещение полуострова сняли. Этот край вулканов, сопок и птичьих базаров покорил меня с первого взгляда…

Мы остановились в домашней гостинице камчатского отделения Красного Креста – цены здесь приемлемые, но условия спартанские. Из окон вид на залив. После первой ночи на полуострове приходим в себя. Сказывается долгий перелет – больше восьми часов через всю страну – и смена часовых поясов.

До выхода в город сели почаевничать с администратором, местной жительницей. Спросили, конечно, о медведях. Видела ли она их в дикой природе.

– Видела, но вам не советую с ними встречаться, – засмеялась она.

– Расскажите, пожалуйста.

– В походе это было. Выехали на природу несколькими семьями. На ночь остались в палатках. Все продукты сложили в рюкзаки, затянули их, подвесили повыше на сук. А ночью пришел медведь, взобрался на дерево. Стропы рюкзаков срезал когтями, сбросил все на землю, консервы вытащил. Рыба там была, мясо, сгущенка, все герметично закрыто. Вскрыл когтями только сгущенку, всю сожрал, банки раскидал по лагерю. Остальные консервы не тронул. Как он догадался, где именно сгущенка, до сих пор непонятно. Навалил в лагере кучу и был таков.

Ну а трагичные случаи, о которых нам тоже поведала администратор, описывать не буду. Скажу только, что я быстро избавился от прекраснодушного представления об этом хищнике.

Выходим в город, сильный приморский ветер обрушивается на нас. Петропавловск-Камчатский раскинулся на сопках, дорога с подъемами и спусками. Хорошая разминка – только не зимой в гололед, это знают и пешеходы, и водители. Идем на Аллею морской славы, а потом в порт и на набережную. Здесь все дышит океаном. В порту рыболовецкие траулеры и небольшие баркасы, рыболовные катера и лодки. На бортах траулеров сохнут сети. Рыбаки на промысел уходят иногда на несколько месяцев в зависимости от сезона. Живут в океане, встречая рассветы и провожая закаты. Вот старый баркас на берегу. Сколько историй о смертоносных штормах он мог бы рассказать! Такие баркасы, а не фешенебельные яхты меня всегда завораживали. Истинные труженики моря, молчаливые, гордые, независимые и надежные.

Вечереет, мы возвращаемся в город. Нас ждет вкусный ужин – свежая рыба вечернего улова.

Край очаровывает с первого взгляда, здесь все настоящее, не наносное. Если задул ветер, то держись крепче – дует сильно; если пошел дождь или сел туман, то будь и к этому готов.

Нас трое – я, Саша Панов и Олег Щекин, коллеги по телевидению. Ребята здесь были прошлой зимой, они неплохо разбираются в местной логистике и реалиях.

Цель нашей экспедиции – взойти на Ключевскую сопку.

Но прежде хотим посмотреть птичьи базары и половить тут рыбу.

Поэтому на следующий день отправляемся в порт и на небольшом баркасе выходим в океан.

Мечты сбываются – иначе зачем с любопытством смотреть в будущее? Я давно хотел постоять за штурвалом баркаса в открытом океане.

Небо укутано облаками, сильнейший ветер, я снимаю все происходящее на одну из своих первых камер (потом я сделаю часовой фильм об этом путешествии).

Птичьи базары удивительны. Вначале проходим скалы Три Брата, которые, по легенде, охраняют Авачинскую бухту от злых духов.

Доходим до острова Ста́ричков. Он служит пристанищем для морских колониальных птиц: обыкновенных стáриков, тихоокеанской чайки, берингова баклана, толстоклювой кайры, топорка. Птицы кружат над островом, все камни покрыты их пометом.

Капитан глушит мотор. Мы подходим к рыбному месту, достаем удочки с крупной катушкой и толстой леской. На глубине прячется океанская камбала, на нее мы и будем охотиться. Я подхожу к носу баркаса, здесь удобнее забрасывать снасти, и накалываю на крючок приманку. Покачивает, волны бьются о борт. Закидываю и подматываю блесну. Саша ловит рядом. Вдруг он подсекает и с усилием вытягивает, наверное, килограммовую рыбину.

– Ха-ха! – говорит он. – Моя первая рыбалка в океане, и я поймал палтуса.

В глазах азарт. Он аккуратно кладет добычу в ведро и закидывает вновь.

С нами рыбачат капитан баркаса и старпом Степан. Одну за другой они достают рыбу из темной воды. У всех ловля идет полным ходом, но только не у меня.

Через какое-то время решаем: достаточно. И сматываем удочки. Степан берет котелок и готовит уху – на баркасе есть плитка.

Потом команда приглашает всех к столу. Уха непревзойденная – жирная, наваристая, перченая. Мы едим и смотрим на Тихий океан. Небо очищается от туч. На дальних берегах мыса Маячного, прямо над обрывом, виднеется полосатый Петропавловский маяк.

Потом Степан достает из садков за бортом что-то интересное. Берет охотничий нож, ловким движением руки в резиновой перчатке вскрывает одного за другим морских ежей и протягивает нам. Этот деликатес надо есть в сыром виде небольшой ложечкой, полив лимонным соком. Вкус икры необычный, но мне нравится.

Пора возвращаться в бухту. Запускаем двигатель. Я хожу по палубе, снимаю разные планы. В капитанской рубке вижу Сашу за штурвалом – счастливый, он управляет баркасом. Снимаю с ним в рубке небольшое интервью в момент навигации. А потом с разрешения капитана тоже встаю за штурвал. И торжествую. Под рукой рация – по 16-му каналу постоянно переговариваются береговые службы и курсирующие в бухте суда, – а также компáс и навигационные приборы.

Причалили, отдаем концы, выгружаемся на пирс. На прощание Степан вручает нам вместительный пакет со свежей камбалой. Не успеваем готовить, говорит, а вам пригодится.

– Ребята, уходите с кухни с вашей рыбой! – ругается на нас администратор гостиницы.

В чем проблема? Мы только начали готовить ужин.

– Сейчас тут все вашей рыбой провоняет. Не положено здесь рыбу готовить, уходите!

Смотрим друг на друга и на наш пакет с камбалой. И единодушно принимаем решение ее угостить. Отдаем почти половину улова.

– Ой, мальчики, спасибо. – Ее лицо проясняется, она уходит.

Нам показалось, что вопрос решен. Продолжаем колдовать у плиты. Но вскоре она возвращается и опять гонит нас из кухни.

– Отдавайте тогда рыбу обратно! – говорит кто-то из нас, и администратор, немного поразмыслив, ретируется.

Двинулись в путь. Дорога ведет через пол-Камчатки на север полуострова, к поселку Ключи у подножия Ключевской сопки.

Это действующий стратовулкан высотой 4850 метров, самый высокий активный вулкан на Евразийском континенте. Его возраст, по данным РГО, около 7 тысяч лет. Расположен в 60 километрах от побережья Камчатского залива Тихого океана. К слову, опасное, неспокойное место: за 270 лет больше 50 извержений. В кратере случаются частые взрывы с выбросами лавы и пепла. При извержении в 2004–2005 годах столб пепла достиг рекордной высоты 8 тысяч метров.

Автобус везет нас в сторону Чукотки, маленькие селения мелькают за окном, тянутся дремучие леса. По договоренности будем жить в доме вулканологов в Ключах, ближайшей к подножию вулкана точке.

Ехать 564 километра. Дорога разбита, сплошные ямы да ухабы, автобус трясет и раскачивает.

Примерно через семь часов добираемся до Ключей, уютного, как оказалось, поселка на берегах реки Камчатки. Вечереет, солнце клонится к закату. Взваливаем на плечи альпинистские рюкзаки, направляемся к домику вулканологов. Он стоит на территории вулканологической станции Дальневосточного отделения РАН, работающей здесь с 1935 года. Нас встречает Иван Васильевич, начальник станции, приветливый, открытый камчадал. Спрашиваем его о перспективах восхождения на сопку. Вид на нее открывается прямо с близлежащей поляны.

– Логистика сложная, ребятушки, – говорит он и пытливо смотрит на каждого из нас, – сейчас даже «Уралы» там не пройдут.

Снежная шапка на сопке тает, землю у подножия размыло ручьями, и там теперь непролазные овраги.

Мы всматриваемся в залитую закатным солнцем долину, над которой на востоке ровным конусом возвышается сопка.

Ни навыков, ни нужного снаряжения у нас нет. Поговорив еще немного с Иваном Васильевичем, мы признаем, что с мечтой о восхождении придется расстаться. С грустью отпускаем нашего собеседника. Что ж, мы честно оценили свои шансы. Наивно было думать, что вершина примет нас без должной подготовки.

И тогда решаем провести в Ключах пару дней, осмотреть местность и пройтись на веслах по реке Камчатке. Назавтра договариваемся с местным жителем Василием, и он дает нам отличную лодку-плоскодонку. Спускаем ее на воду, ставим весла в уключины и идем против течения. Сначала гребет Саша, потом я.

Через час высаживаемся на небольшом острове. Над песчаным берегом высокой стаей кружат чайки.

Василий нас предупредил, что в Ключах встречаются медведи и нам следует быть аккуратными. Мы оглядываем близлежащий лес, берег – следов медведей нет. Но остаемся начеку.

Рядом с водой пенек. Устроившись на нем, Саша импровизирует на укулеле. Я достаю губную гармошку и присоединяюсь к нему. Задаем настоящий концерт на берегу – Олег снимает все это на мою камеру. За нашими спинами в предзакатной дымке призрачно блещет Ключевская сопка.

Вернувшись в поселок, встречаем Василия. Он недавно с рыбалки, доволен – видно, хороший улов. Протягивает нам здоровенную горбушу: держите, ребята. Вот спасибо, опять нам повезло. Возвращаем весла и ключ от лодки (она на привязи у берега, замком пристегнута к буксировочному кольцу) и садимся на завалинку поговорить с ним.

Родной поселок Василия сильно изменился после 1990-х. Раньше здесь, на Ключевском лесозаводе, делали деревянные ящики и даже отправляли на экспорт, в соседнюю Японию. Большой был поселок. Работал аэропорт. С тех пор многие уехали из этих мест. Большинство в Петропавловск-Камчатский, а кто-то дальше, на Большую землю.

Признаться, после его слов особенно больно было видеть покинутые, полуразрушенные дома вокруг.

Следующий день – прощальный и немного трогательный. Посещаем День поселка Ключи (277 лет со дня основания), который проходит на изрядно заросшем стадионе. Все традиционно: импровизированная сцена, на столбах шары, музыка из колонок, конкурсы, семьи в полном составе, шашлыки. А вечером звоним в город и договариваемся о поездке на вулканы Мутновский и Горелый.

И вот мы снова в гостинице Красного Креста. На этот раз администратор с нами обходится ласковее – видно, с презентом мы ей угодили.

А утром снова в пути: на сей раз держим путь на вулканы. Высота Мутновского – 2322 метра, Горелого – 1799 метров. И мы на них взошли.

Но наелись песка, скажу, от души… Во время подъема на действующий вулкан Мутновский сильнейший ветер сдувает со склонов мелкую крошку, которая попадает в глаза, скрипит на зубах и набивается в уши. На подходе к кратеру порывы ветра валят с ног. Запах серы и гари дурманит. Зато здешние марсианские пейзажи изумляют. В этих местах Альберт Мкртчян и Леонид Попов в 1973 году снимали легендарную картину «Земля Санникова».

В наших походах участвовали ребята со всей России и молодая пара из Франции – как они добрались сюда без знания языка, до сих пор не понимаю. По приезде в Москву я написал об этом путешествии статью[7] для яхтенного журнала «Тарпон» (Санкт-Петербург).

Камчатская земля полна неповторимого очарования. Сам воздух, небо, океан, звук прибоя и белоголовые вершины гор, которые видны практически из любой точки, надолго пленяют душу. Но особой красотой наделена Авачинская бухта, или Авачинская губа, – самая большая бухта в России. В проливе, что ведет в эту укрытую бухту, высятся, поднимаясь из океана, величественные скалы Три Брата – давние стражи этих мест. За ними, в глубине, – столица края Петропавловск-Камчатский.

Это место было описано и нанесено на карту во время Второй Камчатской экспедиции Витуса Беринга. Прекрасное укрытие для кораблей в этом суровом северном краю сразу привлекло внимание моряков.

На входе в бухту, неподалеку от скалистого мыса Маячного, стоит, служа верой и правдой, Петропавловский маяк. Напротив лежит другой входной мыс – Безымянный. Ширина пролива между ними – 3,2 мили.

Дорога к берегу океана, где мы, гости этого края, планировали разбить лагерь, шла через камчатские леса. Шагая по резко виляющей из стороны в сторону разбитой дороге, мы постоянно оглядывались и прислушивались: медведи на Камчатке практически всюду. Выходя к красивейшему заливу, мы и не догадывались, какая интересная встреча нам предстоит. Однажды в нашем лагере появился сурового вида мужчина в камуфляже. С ним был верный охотничий пес. Познакомившись, мы узнали, что нашего гостя зовут Николай Кича и служит он механиком – помощником смотрителя Петропавловского маяка, неподалеку от которого мы и разбили лагерь. Приглашение осмотреть маячное хозяйство оказалось очень кстати. Перспектива побывать на этой закрытой территории обрадовала нас, ведь оформление официального разрешения на ее посещение занимает почти два месяца.

По пути к маяку Николай рассказал нам, что служит здесь уже несколько лет, живет на маяке вместе с семьей. О лучшем месте он и не мечтает, хотя до службы на Камчатке изъездил всю страну.

Когда-то давным-давно на мысе организовали место для штатного сигнального костра – прообраза маяка. Достоверно известно, что уже в 1733–1743 гг. здесь зажигали огонь. Мыс Маячный получил свое название в первой половине XIX в. «Описание маяков, башен и других предостерегательных знаков Российской империи» 1835 г. гласит, что маяк Дальний (так Петропавловский назывался до 1864 г.) находится «на горе по правую сторону входа в устье Авачинской губы». Маяк представлял собой здание высотой от основания 3,5 метра и от «поверхности моря в ординарную воду 207 метров». «В потребном случае маяк освещается посредством сжения дров вне строения маяка», то есть огнем маяка был горящий костер.

После того как по указу императора Николая I от 2 декабря 1849 г. была образована самостоятельная Камчатская область, а военный порт перенесен из Охотска в Петропавловск, потребовалось усовершенствование существующего маяка. 7 июля 1850 г. помощник начальника Камчатки доложил: «Отстроено вновь здание Дальнего маяка в Петропавловском порте из лиственничного сухого леса. Маяк принял настоящее действие». Этот день и считается датой основания Петропавловского маяка.

Маяк был деревянным, с башней высотой 6,4 метра в форме восьмигранника. На высоком берегу (высота от уровня моря 139 м) огонь маяка хорошо просматривался – дальность его видимости определена как 24¼ мили.

Однако в суровых условиях Севера деревянное строение быстро разрушалось, а самой маячной команде приходилось ютиться в землянке, вырытой неподалеку. Возникла необходимость строить новый маяк. Он был освящен 6 (18) сентября 1886 г. Маячную башню и дом смотрителя сделали во Владивостоке и перевезли на Камчатку на пароходе. Новый маяк установили на 256 м восточнее старого. Высота башни была чуть больше, чем у прежнего маяка, но по отношению к урезу воды он оказался значительно ниже, и видимость огня сократилась до 18,4 мили. Осветительный отражательный аппарат состоял из 15 ламп с рефлекторами.

То здание маяка, что мы видим сегодня, ввели в эксплуатацию 1 июня 1897 г. Его возведение потребовало немалых усилий: доставить материалы прямо к строительной площадке было невозможно, и рабочим пришлось подвозить все необходимое со стороны Авачинской губы. Там, в бухте Шлюпочной, вблизи скал Три Брата, нашлось удобное для выгрузки место. На берегу в 1891 г. построили пакгауз, от которого была проложена узкоколейка с подъемником для доставки грузов на маяк.

В 1896 г. были выполнены все основные работы по реконструкции маяка. Кроме жилого дома смотрителя и команды построили башню маяка, здание служб и баню.

Башня маяка высотой 8,65 м и диаметром в основании 3,5 м с внутренней винтовой металлической лестницей была собрана из девяти рядов чугунных тюбингов и вновь поменяла место расположения. Ее установили на бетонном фундаменте в 203 м к северо-востоку от старого маяка. Наверху башни в фонарном сооружении был установлен светооптический аппарат Френеля французской фирмы «Барбье и Ко». Общая высота маяка над уровнем моря составила 81 м. В качестве топлива на Петропавловском маяке долгое время использовали керосин. Огонь давала керосинокалильная установка. В час сжигалось порядка 0,45 л топлива. К примеру, в 1901 г. огонь зажигался с 1 апреля по 15 ноября и горел в течение 2489 часов. На это потребовалось 1128 л горючего. Только в июле 1949 г. маяк перевели на электрическое освещение.

Французский светооптический аппарат исправно действует по сей день. «Пойдемте, я покажу вам нашу святыню», – пригласил маячник. Через открытую дверь мы вошли в башню, поднялись по старинной винтовой лестнице. Внутри, за чугунными стенами, заглушавшими вой ветра, было тихо. Оказавшись на балконе, окружающем стеклянный фонарь маяка, мы замерли при виде потрясающей панорамы, раскинувшейся перед нами. «Вот она, наша диковинка из Парижа», – смотритель с любовью указал на сложную конструкцию. Выбитый на логотипе год создания – 1894 – свидетельствовал о ее солидном стаже. По словам Николая, таких аппаратов на территории России несколько; один из них установлен на маяке Жужмуйском в Белом море.

К оптике маяка самое бережное отношение: чистота как в операционной, линзы регулярно очищаются спиртом и стеклоочистителем.

История этих маячных аппаратов из Франции удивительна, и их заслуженная популярность впечатляет. Николас Фредерик Барбье был талантливым инженером. В 1862 г. вместе со своим партнером Станиславом Финестре он основал компанию по производству линз Френеля, ламп и других многочисленных устройств для маяка. Несмотря на то что предприятие на первых порах было совсем небольшим, вскоре французские инженеры начали экспортировать свою продукцию в другие страны. Конкуренция была очень высокой, и, осознав это, Barbier & Fenestre стали не только производить все необходимое для маяков, но и занялись проектированием и строительством маячных башен. Среди стран, куда они поставляли свое оборудование, была и Россия.

Оказавшись некоторое время спустя в Португалии, на мысе Сан-Висенте, я с удивлением обнаружил в местном маячном музее светооптический аппарат производства Barbier & Fenestre с тем же логотипом компании, что и на Камчатке. Так между двумя побережьями гигантского материка – тихоокеанским и атлантическим – проступила символичная связь.

Но главным для меня оставался океан. Спустившись с гор, с палаткой и провизией мы отправились к Трем Братьям – скалам у входа в Авачинскую бухту, по которой совсем недавно шли на баркасе, пробовали морских ежей, ловили палтуса в открытом океане и любовались птичьими базарами.

Глава 7

Новая Зеландия

(Апрель – июнь 2013 года)

Перелететь через половину земного шара, чтобы оказаться у океана и начать новую жизнь в совершенно незнакомой стране… На что еще способен человек, которым движет мечта?

В моем рюкзаке – горная штормовка, трекинговые ботинки, ноутбук, телефон, летние и зимние вещи, спальник и набор ножей для резьбы по дереву. Фотографии родных и близких. Документы и университетские дипломы. Видеокамера. Это все, что мне здесь пригодится. По крайней мере, я так думал тогда. Не так уж и много, если честно.

Летели через Шанхай, где была многочасовая состыковка. А дальше предстоял прямой перелет в Окленд.

Я выходил в город почитать на свежем воздухе томик Э. Хемингуэя, а когда вернулся, на стойке регистрации неожиданно для себя узнал, что Air New Zealand, национальный перевозчик, рейсом которого я должен был лететь дальше, может не посадить меня на рейс. Причина – у меня нет обратных билетов. По условиям моей визы я обязан их иметь, хотя об этом ни в посольстве, ни в языковой школе мне не говорили…

Но как все это началось? Уже на третьем курсе я поставил себе цель поехать на учебу в Новую Зеландию. На некоторых лекциях, где не требовалось много внимания, рисовал океан и доски для серфинга. А завершив образование в МГИМО, после многочисленных попыток устроиться в зарубежные торгпредства России или в российские посольства в арабских странах я понял, что пробиться туда на тот момент нереально. И продолжал работать эфирным журналистом в отделе экономики и бизнеса арабской редакции канала Russia Today.

После поездки на первом курсе в Австралию я только и думал об океане и серфинге. Начал изучать Океанию, жизнь в этой части нашей планеты, климат, культуру аборигенов и местного населения. Мне нравилось, что Австралия и Новая Зеландия проводят мирную внешнюю политику, а внутреннюю строят в тесной связи с природой.

В 2013 году к нам на телеканал пришло новое руководство и внесло не самые удачные коррективы в сложившийся рабочий процесс. Закрыли отдел культуры, ежедневную передачу со специальным ведущим и шеф-редактором. Сократили некоторые отделы, это коснулось и нашего экономического отдела. Новые руководители стали по очереди приглашать к себе каждого сотрудника, работающего на выпуске новостей, с целью, как они говорили, понять, кто приносит пользу каналу, а кто нет. Пригласили и меня. И прямым текстом сказали, что в список приносящих пользу я не вхожу. Я поблагодарил за беседу и, не сильно расстроившись, вышел из кабинета. На тот момент я уже ждал визу в Новую Зеландию и просить о чем-либо не собирался. В конце концов, я проработал на канале больше пяти лет и хотел двигаться дальше, в России или другой стране.

Получив визу, я забрал трудовую книжку в отделе кадров и стал собирать вещи. До этого списался с несколькими языковыми школами и сдал экзамены в Language International, одну из лучших школ в Окленде. Виза, которую я получил, прописывала обучение в этой школе. Я записался на курс «Английский для высшего образования», после чего планировал поступать на кораблестроение в университет Unitec, кампусы которого находились также в Окленде. Но почему именно Новая Зеландия, спросите вы. Потому что именно в этой стране широко развит парусный спорт. Окленд, например, занимает первое место в мире по количеству яхт на душу населения. Климат схож с австралийским, только немного прохладнее, население в основном живет у воды, низкая преступность, высокий уровень жизни и стабильности в стране – все это привлекало меня.

Я переспросил сотрудника у стойки, что от меня требуется, и, поняв, что нужен обратный билет, стал быстро соображать, что делать. К счастью, сотрудник помог с оформлением билета. А в Окленде попробую его сдать, подумал я. После этого дождался своего рейса, следующего прямиком из Шанхая в Окленд.

Прилетел под вечер следующего дня. Кураторы студенческой программы заранее ознакомили меня с особенностями принимающей семьи, гостеприимством которой я должен был воспользоваться в эти три месяца. Языковая школа заранее присылает анкету, где предлагается описать пожелания к семье, на основе чего они подбирают наилучший вариант. Признаться, не ожидал, что мои запросы попадут в точку. Семья, которую мне подобрали, жила прямо у океана, в Девонпорте, небольшом прибрежном районе напротив идеально симметричного острова Рангитото.

Прилетел я изрядно уставшим. Лямки тяжеленного рюкзака резали плечи. Несмотря на это, добравшись до Queens Wharf, причала пригородных паромов, я достал камеру и начал снимать город. Его бетонная пристань продолжается от Куин-стрит. Она открылась в 1913 году, заменив ряд деревянных причалов, построенных в 1852 году. До 2010 года этот причал, из которого можно отправиться сразу по нескольким направлениям, использовался портами Окленда.

Люди шли с работы, вечерняя улица была наполнена велосипедистами.

Потом на пароме пересек залив и оказался в Девонпорте. Улица, на которой жила семья Ярнтон, называлась Матаи, я не сразу ее нашел. В эпоху кнопочных телефонов, без гугл-карт и электронных подсказок мне потребовалось время и знание английского, чтобы найти правильный путь.

Улица вела прямо к океану. Я увидел большое раскидистое дерево прямо на пляже Челтнем-Бич. А нужный мне дом находился на второй линии.

– Эндрю, это ты? – окликнула меня женщина, стоящая на крыльце.

В ней я сразу узнал Карен, хозяйку.

– Приветствую, Карен, – ответил я, обрадовавшись, повернул к дому, открыл калитку и вошел.

Дом небольшой, двухэтажный, с пристроенным флигелем.

Семейство Ярнтон – интересные и радушные люди. Они предложили мне свободную комнату на первом этаже с отдельным дополнительным выходом в небольшой сад.

Брюс – глава семьи, невысокий добрый новозеландец, носивший очки, говорил очень быстро, как, впрочем, и все остальные, он был заядлым яхтсменом (я писал в пожеланиях языковой школе, что хочу общаться с яхтсменами и серферами). И Карен – его супруга, очаровательная спортивная женщина, была чуть выше своего мужа. Джош и Люк – два сына с небольшой разницей в возрасте, оба любители регби: Люк играл за одну из местных сборных, а Джош снимал и комментировал видео.

А потом я вышел на ужин. Все были в сборе. Карен приготовила вкуснейшего ягненка в сливочном соусе. Мы сидели на балконе, выходящем на залив над небольшим бассейном. Солнце уже скрылось, но было тепло. Разговорились. Поначалу мне было трудно их понимать – вслушивался в каждое слово. И до последнего дня пребывания в этой стране я так и не привык к речитативу Брюса и его сыновей.

В своей комнате я спокойно занимался учебой, читал и строил новые планы. Из окон мне был слышен неумолчный прибой.

Наутро следующего дня, немного войдя в режим после смены часовых поясов, я отправился в языковую школу, которая находилась в центральной части города на улице Принцесс, 27, практически в самом парке Альберт.

С первого же дня все в школе – учителя, предметы, экскурсии, само здание и небольшая библиотека – пришлось мне по душе.

На моем потоке училась одна девушка, соотечественница, Наташа с Дальнего Востока (потом к нам присоединилась еще одна, Мария), два араба, один бразилец и много корейцев.

Я постепенно стал вливаться в учебный процесс и изучать город.

Окленд – город яхтенный, он, можно сказать, весь во власти парусных лодок, и этой теме я позже посвятил статью[8] в Discovery.

Все города неповторимы, у каждого свой характер. В одних высока деловая активность, дающая экономический рост всему региону, другие славятся культурным и историческим наследием. А некоторые – уникальным климатом, удобством береговой линии и морскими традициями, чем и известны далеко за пределами страны. К таким городам относится Окленд, самый крупный в Новой Зеландии, где каждый яхтсмен найдет настоящий рай на земле.

Новую Зеландию яхтсмены с мировым именем любят давно, и это чувство взаимное. Именно здесь они пережидают сезон ураганов в Тихом океане. Здесь есть вся необходимая инфраструктура, чтобы отремонтировать яхту или просто придать ей новый, свежий вид, а международное яхт-шоу, которое проходит в Окленде в сентябре, – одно из престижнейших мероприятий такого рода в мире. Если хотите, его можно назвать «Ле-Бурже в мире яхтинга».

Едва только ступив на новозеландскую землю в оклендском международном аэропорту, вы сразу поймете, что оказались в приморском городе: на выходе из воздушной гавани вас встречают два растянутых солнцезащитных паруса, на белом покрове которых написано City of Sails. Добро пожаловать в Город парусов!

Любовь к морю у новозеландцев в крови. У маори, коренного населения островов, есть легенда о лодках, на которых человечество добралось до этих земель. Полинезийские предки маори отправились с Таити на семи каноэ, следуя курсу «немного левее от того места, где садится солнце». Шторм сбил их с пути, и мореплаватели оказались на необитаемых землях, став первыми жителями вулканического архипелага. Сегодня эти места, в которых сильны морские традиции первопроходцев и исследователей морских просторов, по-прежнему полны легенд и непередаваемого очарования.

В 2015 году британская газета Sunday Times, известная тем, что в 1968 году организовала первую в мире одиночную кругосветную регату Golden Globe Race, назвала Окленд лучшим городом для любителей лодок. Причин тому немало, но самая главная, пожалуй, его географическое положение и мягкий климат, способствующий занятиям водными видами спорта круглый год. Средняя температура зимой, в июне-июле, составляет 16–18 °C, а в разгар лета, в январе-феврале, 24–26 °C. По статистике, каждый 11-й житель Окленда имеет лодку или яхту, причем большинство из 135 тысяч зарегистрированных в городе плавсредств – небольшие яхты, куттеры и швертботы; моторные суда оклендцы недолюбливают.

В городе проводится множество парусных соревнований на любой вкус – как национального, так и международного уровня. Каждый январь на протяжении пяти дней в бухте Хаураки проходит гонка в классе «Лазер», в марте – соревнования в олимпийском классе «Финн», в апреле – специальная регата, участвовать в которой могут исключительно женщины. Проводят гонки и многочисленные яхт-клубы, самая знаменитая из них – регата «Гонка из Окленда в Фиджи» Королевского яхт-клуба «Акарана». Ее дистанция – 1100 морских миль, участие в гонке открыто как для однокорпусников, так и для многокорпусных яхт. Но главное – в регате предусмотрено два дивизиона: гоночный и круизный, поэтому если вы больше заинтересованы в приключении, а не в состязании, то эта регата также подойдет для вас.

Конечно, в морской столице должен быть морской музей. И он есть – да какой! Новозеландский морской музей «Сокровище Тангароа» – один из лучших в мире. Огромная экспозиция, разделенная на несколько тематических зон, не оставляет равнодушными даже тех, кто далек от походов под парусами. Один из залов называется «Синяя вода. Черная магия» и посвящен легенде парусного спорта, уроженцу Окленда Питеру Блейку, неоднократно выигрывавшему престижнейшие гонки на Кубок Жюля Верна и Кубок Америки. Блейк трагически погиб в 2001 году во время ограбления, когда участвовал в экологической экспедиции в амазонской сельве. В зале представлена яхта «Черная магия» – на этом 24-метровом однокорпусном судне, украшенном орнаментом в виде серебряного листа папоротника (точно такой же символ можно увидеть, к примеру, на ливрее самолетов Air New Zealand), Блейк первым из новозеландцев выиграл в 1995 году Кубок Америки.

Помимо легендарных яхтсменов, Окленд – родина не менее выдающихся конструкторов. Спроектированные Брюсом Кеннетом Фарром яхты 15 раз выигрывали гонку Сидней – Хобарт и четыре раза приходили первыми к финишу во время проведения Volvo Ocean Race. По иронии судьбы, именно Фарр был конструктором яхты команды Young America, у которой Питер Блейк на «Черной магии» вырвал победу в 1995-м. Последнюю на сегодня гонку на Кубок Америки, завершившуюся 26 июня 2017 года на Бермудских островах, снова выиграла команда из Новой Зеландии. Это значит, что следующий Кубок, в 2021 году, должен проводиться в Окленде.

В оклендском районе Хобсонвилл работает Школа традиционного кораблестроения, ее основатели пытаются сохранить и передать молодому поколению традиции, знания и навыки постройки судов разных классов. Несколько лет назад силами школы была отреставрирована знаменитая лодка легендарного шотландского конструктора Арчибальда Логана Wairiki, построенная в 1905 году. Для своего времени это была невероятно продвинутая яхта – сделанная из древесины каури, без шпангоутов, с двойной обшивкой. Двадцать лет она оставалась одной из самых стремительных яхт в Южном полушарии, принеся своим владельцам множество почетных трофеев, и ходила под парусом до 2000 года, когда сильно пострадала во время шторма.

В 2008 году после тщательного изучения и оценки состояния судна директор этой школы Роберт Брук пришел к заключению, что Wairiki можно полностью восстановить. Реставрационные работы начались год спустя, постепенно к процессу подключилось еще несколько мастеров, среди которых был итальянский специалист по деревянным яхтам Марко Скудери, и 25 октября 2011 года парусник снова был спущен на воду.

На балансе Новозеландского морского музея тоже есть несколько исторических яхт. На одной из них, «Тэд Эшби», желающие могут пройти экспресс-курсы по обучению морскому делу – яхта выходит в море с 11.30 до 13.30 каждый день, кроме понедельника. Это отличный шанс испытать себя и проверить, близка ли вам морская романтика. Вообще школ, предлагающих курсы по шкиперскому делу, в Окленде несчетное количество. Сюда съезжаются учиться будущие яхтсмены со всего мира. Спокойная акватория позволяет круглогодично совмещать теоретические уроки в классе и практические занятия на воде, получать навыки навигации и управления со шкотами и штурвалом. И по окончании курса всем учащимся выдается международный сертификат, дающий право на управление парусным судном в любой точке мира.

В Окленде можно самостоятельно взять яхту в аренду и отправиться в плавание по ближайшим островам или даже обогнуть весь остров Северный – все зависит от ваших навыков, финансовых возможностей и желаний. Для рыбалки в гавани Окленда и близлежащих бухтах найдется как минимум 17 прекрасных мест, среди которых Северный мыс, Такапуна, Черные скалы, Мауранги и многие другие. До них можно без труда дойти под парусом. В тех водах обитает морской окунь, гигантская тревалли, большой аррип и другие виды ценной промысловой рыбы.

Любителей понаблюдать за птицами ждет заповедный остров Тиритири-Матанги, который лежит в 30 километрах севернее Окленда. Густые леса острова населяют, например, занесенные в международную Красную книгу новозеландский скворец, кокако и хихи, белоголовая мохуа, такахе, киви Оуэна, травяная славка, маорийская петроика, новозеландский стрелок.

А если просто хотите отдохнуть среди дикой, нетронутой природы, то из Окленда с легкостью можно добраться до Рангитото – необитаемого острова вулканического происхождения. В ясный день с его вершины открывается потрясающий вид на город, океан и ближайшие островки. В общем, Окленд не зря называют раем для яхтсменов.

Почти с первых дней я понял весь кайф и радость жизни в Девонпорте: сюда не доходит шум больших центральных районов, ты близок к природе, и главное – на учебу каждый день можно добираться на пароме через великолепной красоты залив. Местные посоветовали мне приобрести абонемент на паром, что я немедленно и сделал.

Новая Зеландия – страна островов, их порядка 600. В самом начале своего пребывания в этой удивительной стране, которая на языке местных называется Aotearoa, что в переводе с языка коренных племен маори означает Земля длинного белого облака, я решил отправиться на остров Уэйхек. Он находится недалеко от Окленда, добраться до него можно на пароме из центральной части города.

В чем уникальность Уэйхека – из-за своих многочисленных бухт этот остров шириной всего 20 км имеет 133-километровую береговую линию. На нем проложены и поддерживаются в отличном состоянии пешеходные тропы, можно выбрать любую по вкусу.

Я пробыл на острове не так уж долго, но успел проникнуться к нему искренней симпатией. У меня не было какой-то конкретной цели на Уэйхеке, я просто шел вдоль берега на восток, пока вдруг не забрел в небольшую рощу, наполненную удивительным пением птиц.

Небо почти полностью скрылось за густыми ветвями и листвой. Лишь пение птиц и шум волн откуда-то неподалеку. Замираю и словно растворяюсь в здешнем мире, жадно ловлю каждый звук. И так продолжается до тех пор, пока не настает время возвращаться на паром.

До гавани достаточно далеко, поеду-ка автостопом.

Выхожу на узкую дорогу, поднимаю руку. Остановливается легковушка, оттуда на меня глядят две пары любопытных женских глаз.

– Добрый день, до пристани не подбросите?

– Садись!

Кажется, это подруги. И они в превосходном настроении. Едут из винодельни. Через какое-то время одна из них говорит:

– А ты знаешь, что похож на Стинга?

– Разве? Вот бы не подумал.

– Да, – с кокетливой улыбкой кивает вторая.

Какая честь, впервые об этом слышу.

Мы смеемся и дальше болтаем обо всем на свете: о погоде, языках и ценах на бензин, о здешних местах и вообще о Новой Зеландии.

На паром сажусь уже в сумерках и с грустью смотрю на уходящий берег чудо-острова. Потом поднимаюсь на верхнюю палубу, чтобы встречать дрожащие в вечерней мгле огни вечернего Окленда.

Учеба мне нравилась, я чувствовал, что влился в процесс. Конечно, были большие объемы домашнего задания, притом что на лекциях мы получали интересный, уникальный материал. Международная языковая школа Language International занимает четыре исторических здания в Альберт-Парке в самом центре города. По сути, это старинные новозеландские дома в викторианском стиле.

Брюс выдал мне свой желтый горный велосипед, на котором я каждое утро добирался до паромной станции в Девонпорте. Пересекал пролив на пароме, выходил на бетонный причал Queens Wharf и дальше, снова сев на велосипед, ехал по улицам города до языкового центра. Эта утренняя переправа была настоящим подарком для меня, с борта парома я любовался всякий раз по-новому бликующими волнами и настраивался на новый день. Как правило, пассажиры говорили о предстоящих делах, делились новостями, пили горячий кофе или чай. Их объединяло взаимопонимание, какое обычно не наблюдается на сухопутном транспорте.

Приезжая с учебы домой, я садился за домашнее задание в своей комнате и занимался до 5–6 часов вечера, после чего выходил на пробежку либо выезжал в новые места или искал работу. А по выходным плавал в заливе. И только раз испытал внезапный страх перед нападением акулы – подумалось, а вдруг она зайдет в эти воды.

Другие острова манили меня, и вот в один из выходных, поговорив с Брюсом, я принимаю решение отправиться на дальний остров – Тиритири-Матанги. Он расположен в заливе Хаураки, к северо-востоку от центра Окленда и в 4 км от полуострова Фангапараоа, и путь к нему занимает 75 минут. Забавное для нашего слуха название острова переводится с языка маори как «смотрящий в сторону ветра», «ветер, бросающийся из стороны в сторону» или «гонимый ветром». Место многообещающее, хоть остров относительно небольшой. К тому же там установлен маяк.

Путь по воде я снимаю с верхней открытой палубы. Камера почти всегда со мной в поездках по этой стране. Наконец на горизонте вырастает Тиритири-Матанги, мы приближаемся к небольшому пирсу, рассчитанному на один паром.

И ступаем на берег. По всему острову проложены экологические тропы, защищающие землю и уникальные растения от вытаптывания. Я присоединяюсь к небольшой группе туристов во главе с местным гидом-рейнджером. Деревянный настил скрипит под ногами, гид рассказывает о природе острова. Не менее забавно звучат названия здешних птиц – такахе, какарики, хихи.

Изначально этот остров площадью 220 га был заселен маорийским племенем Te Kawerau-a-Maki. Они построили здесь фортификационные укрепления, или па, подобно тем, что на Уэйхеке. Главные поселения маори находились в западной части острова.

Первые европейцы прибыли на остров в 1850-х годах. Вплоть до 1970-х здесь культивировалось сельское хозяйство, которое, к сожалению, подорвало местную экосистему и усложнило жизнь многим редким птицам-эндемикам – они были вынуждены перелететь в другие места из-за уменьшения лесного покрова и кормовой базы.

В наше время был создан Департамент охраны природы, который занялся вопросами сохранения дикой природы в стране и, конечно, не обошел вниманием Тиритири-Матанги. Остров получил статус заповедника, на нем были проведены работы по восстановлению леса, которые начались в 1984 году. До 1994 года на 60 % земли Тиритири-Матанги было высажено 250–300 тысяч новых деревьев. На остальных площадях оставлены луга для новозеландской птицы такахе.

Также было высажено знаменитое новозеландское дерево похутукава, оно стало основной культурой программы восстановления. Как только образовались и окрепли рощи, в их тени начали расти и другие растения, кустарники и деревья. Основную роль в этой масштабной программе сыграли волонтеры, которые работают на острове до сих пор и с кем мне повезло здесь познакомиться.

Мы пробираемся сквозь джунгли, идем по заботливо устроенным тропам, птичий гомон и пение раздаются вокруг, солнце пробивается сквозь густую листву деревьев, высаженных заново. И видим, что остров обрел вторую жизнь.

По тропе Ридж-Роуд поднимаемся на небольшое плато, откуда открывается вид на белоснежный маяк, венчающий собой уходящий в море мыс.

Маяки еще со времен поездки на Камчатку вызывали у меня особый интерес, ведь с ними была связана уникальная история освоения морских просторов, инженерной мысли и навигации.

Маяк Тиритири-Матанги был построен в 1864 году и стал третьим в стране. Этот старейший действующий маяк в Новой Зеландии занимает особое место в морской истории. Его построили через шесть лет после создания первого маяка в стране на мысе Пенкарроу-Хед в районе Веллингтона на Северном острове. В эпоху парового двигателя для обеспечения навигации судов с 1860 года по 1900-й было построено 17 маяков.

В 1860-х годах стране требовалось немало смотрителей маяков, были объявлены конкурсы, в которых отбирались подходящие для этой работы люди. Смотрителем мог стать мужчина в возрасте от 21 до 31 года с хорошим характером, с сертификатом об обучении в школе, указывающим, что он умеет читать, писать и имеет общее представление об арифметике.

Когда-то маяк острова Тиритири-Матанги считался самым мощным в Южном полушарии, свет его ксеноновой газовой лампы был виден за 80 км в открытом море. В 1984 году ксеноновую лампу заменили на менее яркую йодно-кварцевую.

В истории этой молодой страны известен только один случай, когда смотрителем маяка была женщина, и она служила как раз на мысе Пенкарроу-Хед у Веллингтона, позже ставшем столицей Новой Зеландии.

Вслед за строительством маяка на острове был установлен морской горн для улучшения проводки в туманную погоду судов, следующих в Окленд и обратно.

Обычно смотрители маяка заводили хозяйство, у них были овцы, свиньи, индюки и коровы. Самообеспечение на острове было необходимо и жизненно важно. А для того чтобы на столе была свежая рыба, смотритель отправлялся на рыбалку. Благо местные воды богаты морепродуктами.

Отпуска были нечасты. Так, лишь после 360 беспрерывных дней службы смотритель острова Тиритири мог покинуть остров. Ему полагалось 32 дня заслуженного отдыха, а на его место заступал сменщик.

Последний смотритель маяка Рей Валтер оставался на службе маяка в качестве рейнджера Департамента охраны природы с 1984 по 2006 год. Сегодня маяк работает на солнечных батареях, и нужда в смотрителе отпала: маяк переведен в автоматический режим. Это ознаменовало уход целой эпохи настоящих романтиков и зачастую одиночек, работающих на этих удаленных точках. Профессия смотрителя маяка – совмещающая в себе профессии электрика, механика, повара, – сохранилась, видимо, только в России.

У маяка меня застал дождь. Когда он прекратился, над океаном поднялась удивительная по красоте радуга.

Мне удалось присоединиться к экскурсии, которую вела волонтер Джуд, миниатюрная женщина с короткой стрижкой и выразительными глазами. Мы поднялись на метеобашню рядом с маяком, которая до недавнего времени была действующей. В ней сохранились все морские диаграммы, несколько лет назад Джуд использовала их в своих гидрографических исследованиях.

Она показала нам одну из ламп, которую, возможно, заправляли еще колониальным маслом.

– Здесь, наверное, интересно оказаться в шторм, – сказал кто-то из туристов.

– Однажды я ночевала здесь, на маленькой койке. Узкой и недостаточно длинной, поэтому пришлось спать вот таким образом. Но это было потрясающе, – призналась Джуд.

Моя камера работала безостановочно, эти съемки легли в основу моего фильма о маяках на разных точках земного шара, который я отправил на конкурс в Болгарию.

Сейчас на острове служат волонтеры, которые, подобно Джуд, приезжают сюда следить за птицами, красить и ремонтировать маяк и строения, а также убирать территорию. Я возвращался с острова, наполненный впечатлениями, которыми поделился потом за ужином с Брюсом, Карен, Джошем и Люком.

А еще мне хотелось попасть в православный храм, единственный в городе, – храм Воскресения Господня в Окленде. Я отыскал его адрес: 447A Dominion Rd, Mt Eden, и в воскресный день приехал на велосипеде на службу. Небольшой храм с одной маленькой маковкой, немного вытянутый в длину, построенный с любовью и добрыми помыслами, не всех прихожан смог вместить, многие молились на улице.

Какая же радость слышать колокольный звук вдалеке от Родины и родную речь! Прихожане – русские люди, живущие и работающие в этой стране, но совсем другие по сравнению с теми, кого я иногда встречал в городе: не суетливые, скромно одеты, во взгляде много необъяснимо светлого, славянского.

По словам благочинного приходов Русской православной церкви за границей в Новой Зеландии, протоиерея Владимира Бойкова, земля под храм в Воскресенском приходе была пожертвована дочерью последнего царского губернатора Тверской губернии, которая купила несколько участков земли в центре Окленда. Один из этих участков она отдала Церкви с условием, что на нем построят храм. «Храм построили, конечно, маленький, потому что тогда здесь было всего 20–30 русских семей, на службы собирались раз в два месяца, так что не было нужды в каком-то большом храме, несмотря на то что сам участок большой. Мы до сих пор служим в этом небольшом храме – 20–30 квадратных метров», – рассказал отец Владимир.

Служба и молитва укрепили мои духовные силы вдали от Родины.

Между тем с каждым днем я осознавал все больше, что хочу жить в этой стране, по крайней мере какое-то время, чтобы потом попробовать остаться здесь. Немного освоившись с учебой, я начал искать работу. Ездил на различные верфи, которые находились в Окленде. У меня было портфолио с работами – поделками из дерева, в нем было также видео с моими лучшими образцами резьбы по дереву. Верфей по изготовлению парусников было не так много, как мастерских по ремонту катеров и моторных лодок.

По совету Брюса я отправился в школу Traditional Boat Building School в районе Хобсонвилл. Здесь изготавливали и ремонтировали деревянные парусные лодки небольших размеров. Я с большим интересом осмотрел в ангаре на стапелях корпуса недостроенных лодок, но, поговорив с хозяевами мастерской, понял, что работы для меня пока нет.

Также много ездил в район Такапуна, там находились верфи по ремонту катеров и моторных судов. Но и там мой опыт работы с деревом не пригодился. Найти вакансию на верфи пока не представлялось возможным.

Что касается сферы журналистики, в Новой Зеландии не было арабоязычных радиостанций или телеканалов. Страна слишком удалена от арабского мира, ее ближайшие соседи – Австралия, Китай, Новая Каледония и острова Океании. Поэтому мое знание арабского нельзя было реализовать. Арабский я использовал только в общении со студентами из Саудовской Аравии, которые приехали сюда в рамках королевской студенческой программы.

Я старался привлечь все ресурсы для поиска работы, заходил на местные рекрутинговые сайты, но для работы в журналистике нужен был первоклассный английский на уровне носителя языка. И я стал рассматривать другие предложения. Однажды прочитал в одной из социальных сетей, что на конкретный строительный объект требуется работник, и недолго думая позвонил по указанному номеру.

В ближайший выходной я приехал в центр города и встретился с Олегом, хозяином небольшой строительной фирмы. Мы перегрузили инструмент и материалы в другую машину, к его работнику Степану, и поехали на объект в пригороде Окленда. Это была первая подработка, которую я нашел в этой стране.

Нашим объектом был большой дом, выходящий окнами на долину. Мы покрывали лаком деревянную стену зала, отделанную древесиной ценных пород. Лак сох очень быстро, и надо было не зевать. Потом мы вместе со Степаном и другим мастером, Костей, поднимались на высокую стойку, установленную на металлических козлах, и красили потолок.

Так я проработал где-то полтора месяца. Это было интересное время. Пускай работа была не по специальности, но я получил в общей сложности 550 новозеландских долларов, неплохие деньги по тем временам, учитывая, что я был занят только по выходным. Все подарки, которые я привез семье и друзьям, были куплены на эти честно заработанные деньги.

Был вечер, когда, вернувшись с объекта в Девонпорт и позвонив отцу, я узнал, что тетя Вера Филимонова ушла из жизни. Я поднялся на смотровую площадку бывшего вулкана North Head, лег на лавочку. И слезы сами потекли из глаз. Кругом никого, лишь звезды высоко в небе – свидетели моего горя, тяжелой потери близкого мне человека.

Океан в Новой Зеландии везде, куда бы вы ни поехали, а большинство главных национальных парков находятся на побережье. Я стремился объять необъятное, ездил по ночам на велосипеде в оклендский пригород Mission Bay, отправлялся на острова, близкие и далекие, выходил в океан на каяке, который мне любезно предоставили Карен с Брюсом, и искал, где можно научиться серфингу.

Ближайшей такой точкой было поселение Пиха на западном побережье Окленда. Дорога до этого очаровательного места (от центра города 40 километров) занимает примерно 35 минут. Я предложил своим друзьям в языковой школе эту поездку – откликнулся Тристан, студент из Франции, а также землячка Мария из Сибири. И вот мы в пути…

Дорога не дает скучать, серпантин виляет то влево, то вправо, после подъема на небольшой горный хребет спускается вниз. Наконец появляется огромная Львиная скала, стоящая в воде и разделяющая береговую линию на два участка.

Мелкий песок в этом месте – вулканический, черный, у кромки воды камни и скалы, о которые разбиваются волны. Вдоль знаменитого пляжа вытянулась деревня, жители которой каждый день могут любоваться этой красотой.

Мы надеваем гидрокостюмы, делаем тщательную разминку, слушаем мудрые наставления нашего инструктора Зена и входим в воду. Урок и катание проходят в непосредственной близости от Львиной скалы, которая возвышается над пляжем на 52 метра.

У Тристана неплохо получается встать на непокорных волнах, иногда встает также и Мария, мне же это удается с переменным успехом. Только замечу скольжение по волне – тут же нос доски зарывается в воду (или поднимается задняя часть доски), и я падаю.

Все наши экзерсисы Зен снимает на камеру.

Начинается дождь и вдруг, резко прекратившись, рождает радугу. Мы еще не вышли на берег и зачарованно смотрим, как весь горизонт окрашивается золотом. Глаз к этому не может привыкнуть: слишком необычно.

Изменчивое настроение неба, радость обуздания первых волн, взлеты и падения, но вместе с тем нарастающая уверенность в своих силах – все это заставляет меня вспомнить слова британского философа Энди Кларка: «Жизнь – это серфинг в мире неопределенности».

Языковая школа устраивала интересные поездки для студентов, и однажды мы отправились на север страны. Нашими целями были Залив островов, город Паихия и мыс Реинга.

В Паихии мы с Марией ходили на каяках по заливу и осмотрели древнюю католическую церковь.

Спустя годы в уже упомянутом яхтенном петербургском журнале вышла моя статья[9] об этих местах.

Мыс Реинга – северо-западная оконечность Северного острова Новой Зеландии, граница между Тихим океаном и Тасмановым морем.

Стрелой уходящий далеко в море, он считается одним из самых чарующих мест на планете. Этот мыс всегда был труднодоступным. Дикие, непроходимые леса на берегу, бурные морские приливы и течения испокон веков охраняли эту землю. Царящие здесь красота и спокойствие пленяют души самых искушенных путешественников. Слух ласкает лишь шум ветра и прибоя. Чистый морской воздух этих мест пьянит.

Маори, коренное население Новой Зеландии, особо чтят этот уголок своей страны, потому что здесь якобы находятся врата в иной мир. Слово «реинга» (reinga) в переводе с языка маори означает «потусторонний мир». Другое название мыса – Te Rerenga Wairua – переводится как «место перехода душ».

Маори пришли по морю с других островов Полинезии и заселили эти земли за сотни лет до европейцев. Точной даты их появления нет, но историки утверждают, что первые племена прибыли сюда более 1000 лет назад.

Голландский мореплаватель Абель Тасман, командуя маленькой флотилией, состоящей из двух кораблей – «Хемскерк» и «Зиан», – двигаясь от австралийских берегов, в декабре 1642 года увидел новую землю. Возможно, это были Южные Альпы – горы не нанесенного еще на карту архипелага. В 1643 году моряки подошли к неизведанным берегам. Так этого края достигли первые европейцы.

Минуло столетие, и в 1769 году сюда добрались корабли Джеймса Кука. Однако колонизация островов началась лишь в самом конце XVIII века. И с этого времени здесь завязалась многолетняя борьба за господство.

Считается, что миссионер Вильям Паки был первым европейцем, которому удалось добраться до мыса Реинга по суше. Во время своей поездки из центральной части острова в 1832 году он написал: «Это место выглядит крайне пустынным. Морские птицы щебечут на фоне рокочущего моря, валы которого обрушиваются на черные мрачные скалы. Пытливый ум может обоснованно предположить, что именно безотрадный вид этой местности и склонил маори выбрать эту территорию в качестве преисподней».

Для маори этот перешеек всегда имел глубокий сакральный смысл и был самым почитаемым во всей Новой Зеландии уголком. Согласно поверью, души умерших отправляются к мысу Реинга, чтобы взобраться на священное дерево похутукава, которое растет на самом краю мыса и служит порталом в иной мир. Ему более 800 лет, и оно никогда не цвело, а ветви его всегда направлены в сторону моря.

Души опускаются на дно моря и идут к острову, где, взобравшись на гору Охауа, бросают прощальный взгляд на мир, в котором недавно обитали, и уходят к своим предкам в страну Гаваики.

Воды, омывающие мыс, символизируют мужчину и женщину. Он – Te Moanaa-Rehua (Тихий океан), Она – Te Tai-oWhitirea (Тасманово море).

Путешественник, желающий оставить легенды в стороне, своими глазами увидит, что воды двух океанов в этом месте действительно встречаются и граница их четко видна в ясный день. При определенных погодных условиях можно застать удивительное зрелище: воды Тасманова моря, двигаясь в одном направлении, разбиваются о гребни вод Тихого океана, двигающихся навстречу. Две стихии борются друг с другом. Во время нашей поездки течения не были заметны, но граница акваторий четко прослеживалась по цвету. Это редкой красоты явление, уже только ради него стоит туда отправиться.

Сегодня, словно венчая собой этот краешек земли, на мысе стоит небольшое белое сооружение с куполообразной крышей – маяк Реинга. Это самый северный маяк Новой Зеландии.

Первоначально для его возведения в этой части страны был выбран остров Мотуопао, лежащий у западного побережья самого мыса, на несколько миль южнее его оконечности. Он был построен в 1879 году, но с первых дней его службы стало ясно: доступ к нему крайне затруднен.

Море в этой акватории свирепое, и пробиться на лодке к острову оказалось невероятно сложно, поэтому в 1886 году было принято решение установить подвесную канатную переправу, связывающую его с материком. Инженеры задумывали эту переправу только для передачи продовольствия и почты, но семьи смотрителей также были вынуждены пользоваться ею.

В 1933 году трагедия унесла жизнь жены смотрителя маяка: она сорвалась с прибрежных скал. После этого было принято решение построить новую маячную башню, но уже на материковой части. Так появился маяк на самом мысе Реинга.

Строительные работы завершились в 1941 году. Маяк стал самым последним в Новой Зеландии из числа обслуживаемых смотрителями. Однако свет на нем зажигать не спешили. Существовала реальная угроза вторжения с моря. Страхи не были беспочвенны: в 1918 году, в дни Первой мировой войны, вблизи мыса встал на якорь немецкий рейдер «Вольф». Несколькими месяцами ранее на минах подорвалось пассажирское судно Wimmera, которое затонуло в 29 км от мыса, и 26 человек, находившихся на его борту, погибли. В том же году к берегу Северного острова, прямо напротив маяка, волнами прибило плавающую мину. Ночью без промедления служители маяка доложили об этом, но мина взорвалась до прибытия саперов. Взрыв выбил окна в доме одного из служителей маяка.

Работа маяка началась лишь в мае 1941 года. Несмотря на то что маячное хозяйство предполагало наличие только двух смотрителей, в 1951 году на мысе построили школу для детей. Правда, спустя десятилетие она была закрыта, и местным школьникам пришлось учиться в более цивилизованном месте.

В середине 1960-х годов была отремонтирована дорога к маяку, и сюда хлынул поток туристов. В день смотрители маяка принимали более 200 посетителей. В 1987 году маяк был переведен на автоматическое управление, и служба смотрителей была упразднена.

Асфальтированное шоссе проложили на этот дикий мыс только в 2010 году. И теперь его ежегодно посещает более 120 тысяч туристов, желающих оказаться на самом севере Новой Зеландии, там, где находятся врата в потусторонний мир.

Сам путь к мысу Реинга необычайно красив и заслуживает отдельной истории: двигаясь на север, стоит обязательно посетить залив Островов, а также 90-мильный пляж – излюбленное место всех здешних обитателей.

Со своим товарищем, французским фотографом Квентином Роландом, я побывал во многих удивительных местах Новой Зеландии, но мыс Реинга продолжает с прежней силой манить к себе.

Мне было одиноко в этой стране, встретить свою любовь в этом уголке земного шара не удавалось, а обрести крепких, надежных друзей мешал языковой барьер и различия в культуре и менталитете. Возможно, для этого требовалось больше времени и усилий, и поэтому я находил радость в путешествиях и поездках, которые сулили знакомство с новыми людьми и внутренне обогащали меня.

Прежде всего меня тянуло к дикой природе. Я решил отправиться к Таупо, самому крупному озеру страны. Это в трех с половиной часах езды от города на автобусе. И конечно, собирался посмотреть водопады Хука на крупнейшей реке Новой Зеландии – Уаикато.

Мы пересекали новозеландскую глубинку, которая не слишком отличается от крупных благоустроенных городов страны, где все удобно, современно и под рукой. Но должен сказать, что жизнь на удалении от береговой линии – как, например, в Гамильтоне, небольшом городке, в котором была продолжительная остановка, – мне показалась скучной.

Добрался до озера уже после обеда, оставил вещи в хостеле и сразу отправился к водопадам. К ним через лес ведет тропа, с которой я заметил горячие источники в облаках пара, а в природных ваннах – расслабляющихся людей. Потом она привела меня к небольшому мосту через реку, бурные воды которой обрушивались с крутых уступов. Здесь я встретил русскую девушку с мамой, они фотографировались в свете догорающего дня.

Вокруг самого большого, 11-метрового водопада на нижней ступени было безлюдно. Долго смотрел, как бирюзовая вода взбивается в пышную белую пену. Вода кажется идеально чистой, почти бесплотной из-за водных пузырьков в бурлящем потоке. Солнце уже садилось, из-за сырого воздуха быстро похолодало. Покинув это место через парк, я вернулся в город, заряженный энергией каскада.

На следующий день предстояла обратная дорога. В этот раз я снова выбрал автостоп. Водитель старенького «Мерседеса», который согласился подвезти меня, спросил, был ли я на местной медовой фабрике. Нам по пути, добавил он. Что ж, интересно.

Мы подъехали к магазину Huka Honey Hive. Я поблагодарил водителя за наводку и попрощался с ним. Здесь помимо обычного меда продается мед манука – один из редчайших сортов. Заметно вязкий, с уникальным цветом и ароматом. Считается целебным, заживляет раны. Цена на него, естественно, выше, чем на обычный продукт. Его собирают в отдельных районах Австралии и Новой Зеландии из нектара дерева манука (лептоспермум метловидный).

Две привлекательные сотрудницы предложили мне попробовать несколько сортов меда, а также вино, настоянное на меду. Я отпил из одного бокала, они поднесли другой – с таким же вкусным, насыщенным и хмельным напитком. А когда они наполнили еще бокал, я отказался, потому что это уже не было похоже на дегустацию. На кассе я выложил несколько сортов меда и две бутылки вина.

UPD: Когда я возвращался в Россию, на границе у меня конфисковали несколько банок меда и крема: по закону на борт самолета даже в основном багаже положено брать только определенный объем жидкости.

Я много путешествовал без компаньонов. Но в этот раз кинул клич своим товарищам из Language International и отправил им информацию о Нью-Плимуте, центре региона Таранаки.

Этот город на западном побережье Северного острова известен ботаническим садом, музеем современного искусства и 13-километровой прибрежной аллеей вдоль Тасманова моря. Я же в первую очередь хотел увидеть вулкан и попробовать себя в серфинге.

Поездка планировалась на следующие выходные. Никто не откликнулся, и я вновь поехал один.

От Окленда до Нью-Плимута больше 300 км, на автобусе – шесть с лишним часов. Я выехал утром, а уже под конец дня под чарующие звуки укулеле – сидящие рядом ребята перебирали струны – подъезжал к городу.

После размещения в гостинице и ужина отправился к океану. Несколько человек катались на досках в закате, вдали высился заснеженный пик вулкана Таранаки, а под ногами чернел вулканический песок.

Прямо на моих глазах село солнце, появилась полная луна и залила побережье фосфорическим светом. Было на удивление тепло, и я с огромным удовольствием прогулялся по берегу.

Следующий день был дождливым. Самое время попробовать серфинг. Я познакомился с шотландцем по имени Лим (с которым, кстати, мы до сих пор поддерживаем связь) и предложил ему взять в аренду доски. Отыскали серф-шоп, договорились о прокате. Поднялся сильный ветер. Под дождем мы направились к знаменитому пляжу Фицрой-Бич. Инструктор в магазине предупредил нас об особенностях течений и движения воды в этой акватории. Валы шли один за другим и рушились перед нами.

Мы провели в воде больше часа, сполна насладившись состязанием с волнами. И я, и Лим больше гребли и пытались встать, нежели катались, – океан здесь особенно бурный. Но удовольствие получили колоссальное.

Попрощавшись со своим знакомым, я поспешил в прокат авто, чтобы доехать до маяка на мысе Эгмонт.

В небольшой «Тойоте», включив карты, выезжаю на шоссе Surf Highway 45. Вождение на английский манер, с правым рулем, мне, конечно, еще в диковинку. Машин не так много, но на круговом перекрестке я чувствую стратегическую растерянность. Но вот долгожданный поворот на маяк. Оставляю машину и дальше иду пешком.

Длинная аллея вдоль мыса. Справа и слева поля, впереди – белоснежный маяк. Небо затянуло тучами, сильный ветер, и все вокруг монохромное, как в кадрах хроники. Это самая западная точка Северного острова.

Дверь маяка закрыта. У всех близлежащих построек тоже негостеприимный вид. Первые сигнальные огни здесь зажгли в 1881 году, а металлическую башню изготовили в Лондоне, на заводе «Симпсон энд Компани» в 1864 году, гласит мемориальная табличка на стене. Хотя на маяке уже никто не служит – в 1986 году его перевели на автоматический режим под управлением Maritime New Zealand, – он ухожен и радует глаз.

Обрывистый берег. Волны тяжело наваливаются на черные камни, сквозь тучи едва просвечивает солнце. Вечереет, а мне еще хочется в заповедник. Я возвращаюсь к машине и еду дальше – в сторону заснеженного пика Таранаки, который виден отовсюду. Эта гора, а по сути, спящий вулкан с правильной конусоподобной формой, изображена на новозеландской 50-центовой монете, к ней на всех парусах идет корабль «Индевор» капитана Кука.

Еду сквозь джунгли, понемногу осваиваясь с правым рулем и уже получая удовольствие от дороги, и наконец прибываю к новой точке – затерянному в горах безымянному озеру.

Туман поднимается над водой. Слышно пение птиц, кругом ни души – и грустно. Кажется, Уайльд говорил: красота в глазах смотрящего, – но она не веселит сердце, если разделить впечатления не с кем. Я брожу у озера до темноты. Пора ехать. Хотя бы в хостеле администратору расскажу об увиденном.

А на следующий день, вернув в прокат автомобиль, сажусь в автобус и еду домой.

В этой стране я страстно искал собеседника – вдумчивого, пытливого, чуткого. Я остановился в доме интеллигентного семейства, где о многом можно было говорить откровенно, но мне был нужен по-настоящему близкий человек. Найти такого всегда непросто.

Землячка Мария, с которой мы ненадолго сошлись, спутницей мне не стала, хотя была привлекательна и умна.

Завести хороших друзей в Новой Зеландии тоже долго не получалось. В конце концов я подружился с молодой парой из Мордовии – Стасом и Ларисой. Ребята прожили в стране уже несколько лет и неплохо влились в местную жизнь. Стас даже пригласил меня на выпускной в университете, куда я действительно прибыл через некоторое время на своем верном желтом велосипеде.

Однажды ребята позвали меня на горячие источники – излюбленное место киви[10]. Именно там я понял, что местные любят знакомиться – у нас в тот вечер несколько раз спрашивали, откуда мы. Открытые люди. Учитывая, что здешние жители в основном потомки иммигрантов и многие нынешние граждане Новой Зеландии родились за ее пределами, это неудивительно.

Мы отлично провели время, а на обратном пути заехали на пляж Лонг-Бэй. Наступил вечер, но шум стихии был слышен отчетливо. Я вслушивался и думал: океан никогда не спит, он живой.

Новая Зеландия – достаточно молодая страна, но у нее есть свои герои. К их числу можно отнести яхтсмена Питера Блейка – выше я писал об этом легендарном спортсмене и музейной экспозиции о нем, так меня впечатлившей. А также сэра Эдмунда Хиллари, первого покорителя Эвереста, которому вместе с напарником Тенцингом Норгеем удалось то, что не удавалось годами и даже десятилетиями никому: взойти на высочайшую вершину мира Джомолунгму (8848 м).

Эдмунд Хиллари родился 20 июля 1919 года в Окленде. Здесь он со своим братом Рексом занимался пчеловодством. А потом увлекся горами и альпинизмом и в 1939 году поднялся на пик Оливье (1933 м). После чего, пройдя серьезную подготовку, Эдмунд задумался о высокогорных восхождениях, а именно об Эвересте.

Не буду приводить здесь историю этого славного человека, описанную в интереснейшей книге руководителя экспедиции Джона Ханта «Восхождение на Эверест», где он в деталях рассказывает об этой увлекательной и вместе с тем сложнейшей экспедиции. Скажу лишь, что как раз во время моего пребывания в Новой Зеландии там отмечали 60 лет со дня исторического восхождения, которое увенчалось успехом 29 мая 1953 года.

В Оклендском военно-историческом музее по случаю этой знаменательной даты была организована выставка в честь первопроходцев.

По всем каналам и радиостанциям шли передачи об экспедиции и Эдмунде Хиллари, прославившем на весь мир свою маленькую страну.

Выставку организовали наилучшим образом, в одном из павильонов был построен небольшой макет Эвереста с подсветкой и датами – хронологией восхождений.

Выставка произвела на меня сильнейшее впечатление, особенно снаряжение восходителей, среди которого был и ледоруб Хиллари, огромный, тяжелый, с деревянным древком. Сейчас с такими уже не ходят. Глядя на него, я представлял, какие силы надо иметь, чтобы донести его до вершины…

Поход в музей я вспоминал еще неделю. Об этом узнала одна из наших кураторов в языковой школе, милая итальянка Северине, и подарила мне книгу на английском Nothing venture, nothing win[11], написанную Хиллари, оставив при этом теплые пожелания на форзаце.

Приближалось окончание семестра, и я задумался, куда мне поехать путешествовать после учебы. Северине рассказала мне о треке, названном в честь Хиллари, – Ступень Хиллари. Длина этого маршрута 72 км, и почти весь он проходит по берегу океана. Я заинтересовался, но все же решил поехать в Реглан заниматься серфингом. Что ж, будет повод еще вернуться…

Меня манил Рангитото – остров-вулкан с прямыми, ровными, плавно опускающимися склонами. Я смотрел на него каждый день с крыльца дома, в котором жил. Он находится неподалеку от Окленда, в заливе Хаураки. Добраться до него не составляло труда.

Выбрав день, мы с моим хорошим знакомым Квентином Роландом из Франции отправились в небольшой трек по Рангитото, который целиком состоит из окаменевшей лавы.

Рано утром, взяв с собой воду, трекинговые ботинки и штормовки, мы сели на паром. Надо сказать, остров совершенно необитаем, хоть и находится намного ближе к цивилизации, чем другие острова залива Хаураки. На застывшей лаве невозможно что-то построить, и он остался частью дикой природы. Лишь несколько летних домов стоят в районе причала.

Паром останавливается у пирса, и мы выходим. Под ногами деревянные настилы, защищающие хрупкую вулканическую породу.

В центре Рангитото, ширина которого – около 5,5 км, расположен конус щитового вулкана, достигающий 260 м в высоту. К нему мы и держали путь.

Всего в Оклендской вулканической области около 50 вулканов, и Рангитото – самый молодой и крупный, он образовался 600–700 лет назад. Ученые спорят, как долго длились вулканические извержения, – предположительно от 10 до 200 лет. Интересно, что пережили маори в непосредственной близости от острова… Теперь ученые и биологи, исследуя местные растения, изучают процесс зарождения жизни в изначально необитаемой среде.

Дорожками, петляющими вдоль берега, мы шли по периметру острова, по пути миновали небольшой красно-белый маяк – именно его огни видны из Девонпорта. После чего стали подниматься выше, достигли вершины и осмотрели кратер – углубление, вокруг которого некогда и сформировался остров.

На смотровой площадке сделали памятные фотографии. Небо в Новой Зеландии как подвижная палитра, я любовался им каждую минуту. Неподражаемая игра света и тени. Тут действительно понимаешь, что находишься на маленьком клочке суши, затерянном в океане. Ветра оглушают внезапными порывами, погода меняется несколько раз в день. Солнце то прячется, то выглядывает из-за туч, облака стелятся на горизонте чуть выше кромки воды. Незабываемое зрелище, красоту которого ни слова, ни фотографии до конца передать не помогут.

Мы с Квентином спустились вниз и, обходя остров, обнаружили пещеру. Протиснувшись под низкими сводами, сделали еще несколько фотографий и вышли на свет.

Учебный процесс в сложившемся дружном коллективе близился к завершению. Наташа с Дальнего Востока решила остаться в Новой Зеландии и усиленно занималась английским для сдачи его на хорошую оценку. Я несколько раз ездил в Технологический институт Юнитек поступать на кораблестроение, но… У меня была закрытая виза, которую нельзя продлить, находясь внутри страны, и я понимал, что без работы мои шансы на получение открытой визы близки к нулю. Итак, я не видел перспективы официального трудоустройства, чтобы работодатель мог за меня ходатайствовать перед миграционной службой. Не смог найти близких друзей, каких у меня было немало в Иордании. Не встретил свою любовь, чтобы задуматься о создании семьи. Но нельзя сказать, что пребывание здесь не обогатило меня. Я открыл места, о которых многие даже не мечтали. Нашел удовольствие от учебы, существенно подтянув свой английский и расширив кругозор. Разогнал свой интеллектуальный потенциал и мобилизовал внутренние резервы. А еще сумел благодарно раствориться в местной культуре, подчиниться неспешному и размеренному ритму этой страны, где практически нет суеты и стресса, где гармоничен баланс природы и интересов человека, работы и личного времени, где культивируется уважение к личному мнению и пространству.

Было такое: я ехал на велосипеде в сторону оклендского района Такапуна. Навстречу мне шли школьники. Только что пролил дождь, охладив воздух и наполнив его свежестью. И тут я заметил, что дети несут в руках свою обувь. Идут босиком – кто по траве, кто по асфальту. В этом не было ничего удивительного, если учесть, насколько чисты здесь дороги и обочины. Наверное, эти ребята любят свою землю и город, если ведут себя так естественно, подумал я. И, смотря на них, вспоминал, как ходил босиком у нас в деревне.

Рядом с паромной пристанью в Девонпорте находится военно-морская база Новозеландского флота – Девонпорт. В гавани у базы пришвартованы военные корабли и линкоры.

Я понимал, что это режимный объект, но журналистское любопытство взяло свое. Однажды, возвращаясь домой после учебы, я просто въехал туда на велосипеде – ворота по непонятной причине были открыты. И меня никто не окликнул. На территории, что удивительно, никого не было. Может быть, в связи с послеобеденным временем. Я поехал дальше и увидел трехэтажное здание штаба.

Вдоль дороги тянулись складские помещения, а вообще все постройки были расставлены с каким-то военным педантизмом. И наконец благополучно выехал, как говорится, с заднего двора – через другие, дальние ворота. Меня никто не остановил, хотя я, конечно, готов был услышать требование людей в форме покинуть территорию.

Когда я рассказал об этом Брюсу, он не поверил. Казалось бы, обыкновенный случай, но он наводит на простую мысль: именно так выглядит мирная жизнь. Добавлю, что уголков планеты, далеких от конфликтов и войн, немного в наше время. И нельзя сказать, что новозеландцы разгильдяи – будь они такими, не построили бы гармоничную страну. Не прилагали бы постоянных усилий к ее развитию и процветанию. Остается предположить, что причина открытости островитян – в их конструктивном доверии к людям и миру. Такая мысль со временем подкреплялась новыми примерами.

Видя плотный график тренировок Брюса, я не осмеливался попросить его познакомить меня с тайнами парусного спорта. Но под самый занавес своего пребывания в стране рискнул и завел с ним разговор об этом. В ближайший же выходной он взял меня на регату.

Недалеко от нашего дома мы спустили лодку на воду. Это был небольшой швертбот, рассчитанный на экипаж из двоих яхтсменов.

Сперва мы дефилировали по заливу на катере с одним из организаторов регаты – Крисом. Рангитото был как на ладони. Потом я сел в лодку с Брюсом и стал вслушиваться в его команды, стараясь их понять. Брюс говорил как никогда быстро и, выкрикивая мне команды по управлению с гротом, вряд ли догадывался, что я и половины слов не понимаю. Но мы получили огромное удовольствие. По крайней мере за себя так скажу. При этом Брюс, кажется, проиграл одну из регат, в чем его вины не было.

Это уже было не просто увлечение – мое сердце было захвачено. Влюбленность в парусный спорт я выразил в многолетнем сотрудничестве с ведущим яхтенным журналом страны YachtRussia, а позже и с журналом «Тарпон». А заряженность яхтингом привела меня на курсы обучения в Черногории и открыла знакомство с однодневными регатами на Пироговском водохранилище, в которых я участвовал с другом, художником-маринистом Игорем Ивченко. Этот день изменил мою жизнь.

Я успешно сдал экзамены – единственный на потоке достиг продвинутого уровня[12]. За плечами учеба, в которой я выложился на 100 процентов, впереди возвращение на Родину, поиск новой работы. Осталось только ответить себе, чем заниматься дальше.

В свою последнюю новозеландскую неделю я решил поехать в Реглан, город на западном побережье Северного острова, в 155 км от Окленда.

Забронировал лодж (гостевой дом) и выехал рано утром на автобусе со станции «Центральный деловой район Окленда». 3 часа 45 минут – и передо мной небольшой городок, уютно разместившийся в долине.

Реглан знаменит в первую очередь едва ли не идеальными условиями для серфинга. В его окрестностях – лучшие точки для катания на волнах, такие как Indicators, Китовый залив, Manu Bay, Vortex Bay. В 1966 году пляж Manu Bay был запечатлен в фильме «Бесконечное лето», а в 2010 году и в фильме «Последний рейс». В 1998 году в Реглане проходили международные соревнования по серфингу. А в 1999 году – основана первая в стране лицензированная школа The Raglan Surfing School. Город привлекает множество туристов каждый год, в основном, конечно, в летние месяцы.

Но сейчас был не сезон – июнь, начало новозеландской зимы.

Из автобуса я направился к лоджу Solscape Raglan на улице Wainui Road, 3225. Домики – на самом деле переоборудованные вагончики – картинно разбросаны на ухоженной поляне наверху холма. Они смотрят окнами на залив и долину. Изумительный вид. К услугам гостей общая кухня. Рядом океан.

И конечно, есть аренда серфбордов. Каждый день я брал доску и через небольшие джунгли по деревянной тропе с поручнями спускался к пляжу. Это был повседневный бодрящий моцион с освежающим на всем пути бризом. А потом, оставив вещи на берегу, я приступал к занятиям на воде.

Угольно-черный песок пляжа в Реглане – продукт океанической эрозии пород, образовавшихся в результате извержения Таранаки. Он содержит титаномагнетит, по-простому – магнитный железняк. На побережье этот песок нанесли реки, а течения распространили вдоль пляжей – на 400 км вокруг. Океан – творец здешнего ландшафта. Во время отлива на крупинках песка остаются капли воды, которые отражают небо и создают потрясающую игру света. Мне повезло это увидеть.

Что касается серфинга, без инструктора мне было, конечно, сложно. Не хватало опыта и теории. Но меня окрыляли даже малейшие успехи в самостоятельных занятиях. Серфинг – это модель жизни, он дарит свободу выбора: пропустить одну волну, поймать другую или дождаться третьей, может быть, самой лучшей.

Помню, в гостевой дом приехал немецкий студент со своей доской. Мы познакомились, и я посмотрел, как он катается. Это был недосягаемый для меня уровень, этот парень прекрасно двигался, выделывая в воде всякие трюки и финты.

В середине недели я отправился в город за продуктами. Путь был тернист и не близок. Поколению больших городов, выросшему в условиях шаговой доступности, не знакомо ни выражение «поход в магазин», ни времена, когда для решения бытовых вопросов нужно встать и куда-то идти. Иногда долго идти. По пересеченной местности.

Я возвращался через поле, выходящее к океану, огромное поле в долине реки Опотору, текущей с севера. Вдруг передо мной сказочно выросла торговая палатка, в которой мать с сыном готовили и продавали знаменитое английское блюдо фиш-энд-чипс – рыбу в кляре с картофелем фри, соусом тартар и лимоном. Подошел и разговорился с ними. В этих людях было столько располагающего к себе, что нельзя было не отведать их домашнего блюда. Я заказал порцию, а потом, сидя в поле, устроил себе видовой пикник на траве. Рыба показалась мне вкуснейшей, зрелище – неповторимым.

На следующий день я продолжил занятия серфингом. На побережье в это время, как правило, безлюдно. Пляж принадлежал только мне. Никого не нужно пропускать на волне. И не нужна излишняя бдительность, чтобы не зашибить кого-то доской. Особое пожелание, мечта, если хотите, каждого серфера – осваивать именно такие пустынные волны.

Я провел в воде около пяти часов, что-то удавалось, что-то не очень, но удовольствия было хоть отбавляй. Океан-исполин испытывал меня – подхватывал на гребни, разверзал пропасти, подбрасывал и гнал по наклонной, не считаясь с моими амбициями. Выйдя на берег, я отцепил лиш (веревка, соединяющая доску и ногу серфера) и лег на спину рядом с доской. Земля крутилась подо мной. Тело словно продолжали качать волны, и я был по-настоящему счастлив. Наверное, впервые в этой стране.

Перед отъездом хотелось еще немного поездить по окрестностям, и я выбрал день, чтобы навестить гору Кариой – потухший стратовулкан, которому 2,4 миллиона лет. Он расположен в 8 км к юго-западу от Реглана в районе Вайкато. И я решил снова воспользоваться автостопом. Встал на дороге и поймал машину. Серфингист – на крыше его пикапа была прикреплена доска – был приятным собеседником, но то и дело поворачивал голову в сторону океана, чтобы наблюдать волны. Так мы пропустили мой поворот. Поздно спохватившись, я сказал ему об этом. Остановились, я попрощался и вышел.

И вот я один на пустой трассе. Ветер шумит в ветвях и теребит траву на склонах, сочную, умытую, ярко-зеленую. Восстанавливаю в памяти карту из интернета, определяю свое местонахождение и иду обратно. И вдруг мне навстречу – стадо племенных быков. В случае территориального конфликта от них не укрыться. Я пересиливаю страх и медленно, но уверенно держу курс на гору. Стадо тоже сходит с дороги и постепенно разбредается по полю. Облегченно вздыхаю. Вот и гора, взбираюсь на нее – без тропы, через бурелом. И оказываюсь на небольшой площадке, с которой открывается словно только для меня предназначенный вид. Перевожу дыхание, смотрю вдаль и наслаждаюсь триумфом.

В лодж прихожу к обеду, на котором встречаю новых постояльцев. Мы рассказываем друг другу о событиях дня. Но день еще готовит сюрпризы.

После ужина, когда сумерки спустились в долину, выхожу на прогулку и вижу нечто сверхъестественное. Над океаном висит радуга – там, на темном небе, отчетливо различаются ее цвета. Я спешу вернуться, чтобы рассказать об этом постояльцам, они, недоверчиво переглядываясь, выходят за мной, чтобы увидеть в небе уже сходящие следы этого явления. Как я узнал потом, лунная радуга от солнечной отличается только меньшей яркостью. Она имеет тот же радиус, примерно 42 градуса, и всегда находится на противоположной от луны части неба.

Подходило к концу мое пребывание в Реглане, и на следующее утро я с вещами бодро шагал на автобус в город.

Солнце только поднималось. Из долины реки Опотору сходил туман. Я снял на камеру, как узкой тонкой полосой он тихо спускается к океану. Волны, неся пенные гребни, кидались на берег. По кромке суши мчалась всадница на белом коне. От мысли о том, что уже через несколько дней я встречу родных, радостно стучало сердце. Благодарный судьбе и этой земле, я невольно вспоминал все события своего путешествия – длиной как будто не три месяца, а три года, так много было впечатлений, встреч и нового опыта.

Включил на телефоне песню Bad Balance «Город джунглей». Подпевая веселому мотиву и снимая на камеру послание друзьям в России, я шел в сторону города, мысленно уже переносясь домой и представляя встречу с близкими.

Глава 8

Бункер. История Роджера из Окленда

На берегу Тихого океана, в Девонпорте, где я жил, есть два потухших вулкана. Самый высокий – Такарунга, или гора Виктория, 66 метров. Застывшие потоки его лавы пересекают набережную Девонпорта. Другой образует мыс Северный. Говорят, он извергался около 50 тыс. лет назад. Между ними есть еще один – гора Камбрия, или Овечий холм, – но он был в разработке и практически сровнен с землей.

Как-то вечером я, немного расстроенный, отправился гулять по засыпающему Девонпорту. Мы немного повздорили с Карен из-за какого-то пустяка. Идя по главной улице – Виктория-Роуд – со старинными виллами, магазинчиками, кафе и ресторанами, я, вместо того чтобы уйти налево, повернул направо, на Керр-стрит, и вскоре вышел к зарослям акаций. Заметил сквозь них бегущую куда-то наверх песчаную тропинку, из любопытства решил подняться по ней – и минут через 10 оказался на вершине горы, с которой были видны огни города и темные очертания гавани Вайтемата.

Это была гора Виктория. А по сути, довольно пологий холм, не слишком наводящий на мысли об активной тектонике. С него в давние времена отслеживались и контролировались входящие в гавань корабли. А еще, кстати, он когда-то дал имя городу: изначально этот район назывался Флагстафф (на горе был установлен флагшток на сигнальной станции). А в 1859 году его переименовали в Девонпорт (в честь английского военно-морского города). В дневное время с него виден горизонт океанского простора и внутренняя часть залива Хаураки.

Я шел по просторной поляне и вдруг обнаружил небольшое обветшавшее здание. Через открытую дверь лился мягкий свет, и новый виток моего любопытства заставил меня переступить порог. Справа я увидел небольшой зал с невысоким потолком. С замиранием сердца сделал еще несколько шагов и увидел перед собой человека, которого легко можно было принять за героя Ж. Верна. То есть натурального боцмана. Он был немолод, его лицо обрамляла спускающаяся ровными волнами седая длинная борода с бакенбардами. При этом у него не было усов.

Он сидел на стуле посреди зала, напротив – внушительных размеров бочка, точно такая же, как на первых голландских кораблях, которые пришли к этим берегам в 1642 году. Я поздоровался, учтиво попросил разрешения осмотреть зал.

И что увидел – рассчитанное на небольшую аудиторию камерное помещение с невысокими потолками, усиленными у свода швеллерами. Стулья в несколько рядов, деревянную сцену. На стенах висит часть китового скелета, а рядом – старинная корабельная рында. В глубине зала, напротив входа, шкафы с томами, судя по обложкам, музыкальной литературы и альбомами. Справа от стены – настоящий камин и аккуратно сложенная стопка дров. У камина стенд с афишами состоявшихся, по-видимому, концертов. А на стенах черно-белые фотографии старого Девонпорта, который, к слову, за десятилетия не сильно изменился. У сцены пианино и отдельно несколько стульев.

Потом я подошел к этому колоритному человеку, и мы познакомились. Мой собеседник представился как Роджер Джилес, хранитель Бункера.

Признаться, я был очарован – нет, просто ошарашен. Просто не был готов к этим впечатлениям, когда выходил на вечернюю прогулку. А ноги как будто сами привели меня сюда. Да и таких людей я не встречал раньше – от него веяло морским духом, старинными портовыми балладами и историями.

Мы разговорились.

– Это Бункер, историческое здание, старый командный пункт. Мы организовали здесь зал для концертов народной музыки. Приходи к нам! – сказал Роджер.

Концерт состоится в ближайший выходной.

Я пообещал ему обязательно прийти.

Вечер переходил в ночь, и я не хотел больше отнимать время у этого необычного человека. Попрощался и вышел на простор. Обернувшись, увидел табличку над входом, которую сразу не заметил: «Бункер. ДЕВОНПОРТСКИЙ ФОЛЬК-МУЗЫКАЛЬНЫЙ КЛУБ». Надо мной раскрылась теплая южная ночь, я в задумчивости спустился с вулкана и отправился домой спать.

А на следующий день рассказал о своем приключении в институте. Оказалось, что никто из иностранных студентов об этом месте не знал. Кроме Кейт, которая была в Бункере на концерте. Она, кстати, одна из моих любимых преподавателей.

Спустя несколько дней, придя сюда снова, я увидел, как здесь все преобразилось. Как говорят арабы, рай без людей не имеет смысла. Зал был наполнен, и люди еще подтягивались. В основном они были старше меня, и многие, очевидно, хорошо знали друг друга.

Роджер был приветлив со всеми и каждому уделил особое внимание. Он подошел и ко мне и познакомил меня со своей супругой Хиллари, приятной женщиной, в акценте которой угадывалась коренная британка.

Люди постепенно наполняли зал, в котором царила особая, клубная атмосфера.

Вскоре к нашему разговору присоединилась давняя знакомая Роджера и Хиллари, мне представили ее – это была Антуанетта, голландка, много лет назад переехавшая в Новую Зеландию. Профессиональный тренер по плаванию. Да, в свои почтенные годы она по-прежнему регулярно плавает в бассейне. И на концерты в Бункере ходит давно.

С Антуанеттой мы стали хорошими друзьями. Она владела искусством радоваться тому, что дарит каждый новый день. Была глубоким ценителем русской культуры и искусства, любила балет и русскую прозу. Это, конечно, нас сблизило. Однажды у нас случился разговор о Достоевском.

– Как ты думаешь, почему на Западе его так много читают и им восхищаются? – спросила она.

– Не знаю. Мне мало приходилось об этом говорить с иностранцами.

– Да потому что Достоевский изображал русского человека слабым, с внутренними страхами, противоречиями, низменными инстинктами, – сказала Антуанетта.

Я промолчал, раздумывая.

– Посмотри на героев «Идиота» или «Братьев Карамазовых», там страшная изнанка личности. Все это хотят видеть на Западе в русском человеке.

Предоставлю читателю свободу истолковать эту необычную мысль.

Несколько раз она подвозила меня на своей машине. А когда я вернулся в Россию, мы писали друг другу письма от руки до тех пор, пока она не перестала отвечать.

Вскоре начался концерт. Сегодня выступал Крис Томсон.

Настало время рассказать об этом месте.

Как я узнал во время посещения Северного мыса, подобные бункеры построили давно, в 1885 году, и они предназначались для наблюдения за обстановкой в заливе Хаураки и предотвращения внезапного нападения иноземцев. От кого же исходила угроза? От русских, просто ответил мне однажды Брюс Ярнтон. Я ему не особенно поверил, посчитав это шуткой: «Зачем русским эти земли?» Но мысль об опасности вторжения русских на мощных кораблях действительно в те годы сидела в сознании новозеландцев. Этой странице истории молодой страны посвящен небольшой демонстрационный фильм, транслируемый в музее Северного мыса, а также некоторые другие его экспонаты.

В общем, Бункер Роджера был военным объектом. Но русские так и не пришли. Фортификационные сооружения на этих двух вулканах ветшали и покрывались плесенью. И тогда им стали искать другое применение. Так на Северном мысе появился музей местной истории, а на горе Виктории – Бункер. Но обо всем по порядку…

Роджер Джилес прибыл в Новую Зеландию из местечка под названием Девизес, рыночного городка в английском графстве Уилтшир, в 1965 году. В молодости он хотел научиться особой технике стрижки овец, которую разработал новозеландец Годфри Боуэн. Овладев этим ремеслом, Роджер смог бы неплохо зарабатывать.

Судно, с которого он ступил на новозеландский берег, называлось «Южный Крест», это был паром английской судоходной компании Shaw Savill.

Во время плавания Роджер сошелся с членами экипажа, нередко пропускал с ними по стопочке и так экономил. К тому же у него не было приличного костюма, в отличие от многих иммигрантов, отправившихся за новой жизнью в Новую Зеландию. Поэтому от других пассажиров Роберт держался особняком и сблизился с моряками «Южного Креста».

В Новой Зеландии он сначала устроился инспектором (а именно herd tester, как это здесь называлось, – буквально «инспектор стада») – проверял жирность молока на фермах вблизи Роторуа. По заключенному с правительством контракту Роджер должен был отработать на этом месте два года. Контракт он подписал, чтобы получить дешевый билет на паром до Новой Зеландии (25 фунтов стерлингов). Но все это ему, видимо, вскоре наскучило, он разорвал контракт, заплатив неустойку согласно договору, и начал искать работу стригаля.

Роджер колесил по всей Новой Зеландии, собирая истории и накапливая впечатления.

При этом, будучи чистокровным англичанином, он тяготел к культуре пабов. Отец Роджера и два его дяди владели пабами в Англии, он часто проводил там время, а где-то даже и подрабатывал. Теперь ему не хватало английского размаха: здесь пабы закрываются в шесть часов вечера, в то время как на родине – в десять (а по субботам они открыты до двух ночи). Поэтому на Южном острове Роджер с друзьями просто-напросто дожидались закрытия паба, а потом, сделав вид, что уходят, возвращались с заднего входа. Снаружи все выглядело пристойно: паб закрыт, все разошлись по домам. А на самом деле веселье там продолжалось.

Итак, Роджер поначалу много путешествовал, но потом нашел работу аукциониста – продавал овощи и тому подобное в порту Окленда. Он и раньше, в Англии, этим занимался. И тут ему предложили место от Министерства сельского хозяйства и рыболовства. Он переехал в Девонпорт, подыскал здесь недорогое жилье. На работу добирался на пароме, а машину, которую привез из Англии, продал за ненадобностью.

Был ли Роджер одинок в это время в Новой Зеландии?

Он всегда, как говорят в Англии, был черной овечкой в своей семье, практически не выезжавшей за пределы Девизеса. Всякий раз, когда Роджер возвращался из Новой Зеландии, все его родственники, а их было 49 человек, собирались вместе и шли в паб отмечать. Такая у них установилась традиция.

Роджера связывали с семьей крепкие узы, особенно во времена молодости. Тогда мир еще не был одной большой, глобальной деревней. Поэтому жителя небольшого английского городка, решившегося на путешествие в другой конец земного шара, можно назвать исключительно свободолюбивым.

Да, Роджер всегда говорил, что здесь, в Новой Зеландии, он нашел настоящую жизнь и никогда не захочет вернуться домой.

(К слову, то же самое мне сказал однажды один из моих инструкторов по серфингу на пляже Пиха, отец Зена.)

В то время в Девонпорте было множество парков, впрочем, сохранившихся и сейчас. Этот район Окленда мало изменился с тех пор – старые виллы стали историческими зданиями, их стараются сохранить в аутентичном виде как наследие молодой страны. На его улицах по-сельски тихо и уютно, в других пригородах Окленда такого нет. Девонпорт находится на выходящем в океан полуострове, и единственный способ добраться сюда из Окленда – на пароме.

Вот где поселился Роджер…

И был здесь счастлив. По словам Хиллари, он жил тут почти как на собственной ферме. Со временем женился, приобрел дом.

Что касается Хиллари, она иммигрировала в Новую Зеландию два года спустя после Роджера (в 1967-м) вместе с родителями и сестрой. (Хиллари родилась в Англии, но много лет прожила в столице Кении, Найроби, где работал ее отец.)

Путь до неизвестной им страны был в те времена долгим и непростым. Судно шло через Средиземное море. Остановились в Неаполе как раз во время извержения Везувия. Дальше – по Суэцкому каналу. В Порт-Саиде пассажиры смогли сойти на берег и побродить по местным магазинчикам. Была еще в Шри-Ланке остановка на целый день. Затем судно пришвартовалось в австралийском городе Фримантл, после чего проследовало через Аделаиду и Сидней. Наконец, спустя пять недель от начала морского путешествия они достигли Окленда. В тот день, когда Хиллари ступила на новозеландскую землю, с которой будет связана вся ее дальнейшая жизнь, ей исполнился 21 год.

Семья начала осваиваться в новой стране. Кто-то рассказал Хиллари о клубе фолк-музыки. В то время только клубы фолк-музыки и работали до поздней ночи, а это был приятный бонус для новозеландской молодежи, ведь пабы закрывались в шесть вечера. Хиллари, как и любой молодой девушке, нужно было общение, и первое время она посещала фолк-клуб в районе Ньюмаркет.

В Девонпорте тоже был такой клуб, в жизнь которого был вовлечен Роджер.

Однажды Хиллари пригласили в Девонпорт, где она и познакомилась с организаторами фестивалей фолк-музыки.

В 1982–1983 годах Хиллари стала секретарем Роджера, который был президентом Оклендского фольклорного фестиваля. Он – семьянин с двумя детьми на попечении. Она разведена, и детей у нее тоже двое. Так что Хиллари с Роджером просто поддерживали приятельскую связь и сблизились только в 90-е, после того как развелся Роджер.

Идея открыть в Бункере новый фолк-клуб изначально принадлежала не Роджеру. В то время члены клуба проводили встречи в церковном холле в Девонпорте, пока в 1966 году его не разобрали и им не пришлось искать другое место. Было найдено похожее помещение, но вскоре снова пришлось переезжать. Наконец вспомнили о заброшенном здании на вершине горы в Девонпорте. С этого момента и начинается официальная история этого поистине легендарного места, которое теперь называется «Бункер. Девонпортский фолк-музыкальный клуб».

Участники клуба обратились в муниципалитет с просьбой сдать им в аренду это здание. Но, увидев помещение Бункера, пришли в ужас: никто сюда не придет, жуткое место! Плесень, сырость, разруха. Да это было и неудивительно, ведь военные оставили Бункер еще в конце 1950-х.

Однако назначенная муниципалитетом символическая плата за аренду – 1 доллар в год – стала решающим фактором в пользу сделки. Был заключен договор, и началась реконструкция и обустройство.

Хиллари тогда жила в другой части залива и не часто появлялась в Девонпорте. Но ей известно, что Роджер с единомышленниками трудились там полгода. Они привели Бункер в порядок, покрасили стены. На деньги от пожертвований и сборов приобрели кое-какую обстановку, мебель с развалов. Пригодилась коллекция старых картин и фотографий Девонпорта, которую Роджер собрал за многие годы. У него было много добровольных помощников. «Нам всем было по двадцать, энергии и сил хоть отбавляй», – вспоминает Хиллари.

Так здание, когда-то предназначавшееся для наблюдения за акваторией и координации работы артиллерии, преобразилось. Кстати, по словам Хиллари, киви действительно боялись, что русские доберутся до этих мест, и страхи эти муссировались с 1891 года. Но теперь форпост радикально сменил функционал.

Самый первый концерт, организованный Роджером и его друзьями, прошел, однако, не в Бункере, а в так называемом The State Escape Theater – большом театре в Девонпорте.

А Бункер, отреставрированный и обновленный, открылся в июне 1967 года. И с тех пор концерты проводились каждый понедельник.

Роджер писал программу на открытках и, разъезжая по округе, бросал их в почтовые ящики.

Была ли заполненность зала высокой на первых порах, спросил я у Хиллари.

«Конечно. Молодежи нужны такие места, где можно безнаказанно пошуметь, укрыться от родительских глаз, пропустить стаканчик-другой и вообще делать все что хочется», – сказала она.

«Надо обладать особой предприимчивостью и харизмой, чтобы, не имея музыкального образования, организовать такие концерты с местными музыкантами, а потом и зарубежными. И Роджеру это удалось – с помощью его команды», – добавила она.

Вместе с единомышленниками он начал активно рекламировать свой Бункер. В городе были и другие клубы фолк-музыки, например Wynyard Tavern – по сути, небольшой кофе-бар на Симонс-стрит, неподалеку от университета, а также клуб в Ньюмаркете и еще один – в районе Титиранги, открытый в 1966 году и работающий до сих пор. Он распространял рекламу в этих местах и университетах Окленда.

По воспоминаниям Хиллари, это было время популярности Боба Дилана и Джоан Баез.

Однажды я снова поднялся на гору и пришел в Бункер. На этот раз выступала какая-то новозеландская группа. Я в то время увлекался игрой на губной гармошке и захватил ее с собой. А перед концертом спросил у Роджера, могу ли сыграть для собравшихся. Он разрешил. Но когда начался концерт, я с пониманием, что мой уровень игры может смутить уважаемую публику, оставил эту идею.

Кое-что я узнал у Хиллари о предметах интерьера Бункера. Китовый бивень Роджеру подарил друг с острова Уэйхек. А корабельная рында была с острова Самоа. Карты и черно-белые фотографии Роджер покупал сам в секонд-хендах, разбросанных по всему Девонпорту. Многие другие вещи подарили Роджеру друзья. Все это, а еще, например, старая солдатская амуниция, обнаруженная Роджером здесь же, на горе, и создавало здесь уникальную атмосферу. А камин, у которого так уютно сиделось во время концертов, оказывается, еще скауты установили в 1920-х годах. Роджер привел его в порядок.

Концерт мне понравился больше, чем первый, на нем была и Антуанетта, которая потом подвезла меня. Прощаясь с Роджером, я не знал, что расстаюсь с ним навсегда.

Но вернемся к нашей истории. Известность и популярность фолк-клуба на горе возросла настолько, что сюда стали приезжать музыканты со всего мира: ирландский певец Энди Ирвайн, The Clancy Brothers, Мартин Карти из Великобритании, Эрик Богл из Австралии, Тим О’Брайен из США и многие другие.

Одно время, в 1980-е, Роджер проводил концерты в арт-галерее в городе из-за разногласий с кое-кем из членов клуба.

На мой вопрос, были ли у них музыканты из России, Хиллари ответила: «В 1973 году один парень из Newmarket Folks Club начал проводить фестиваль фолк-музыки. Люди со всего мира стали подавать заявки – подают и по сей день, – чтобы выступить на Фольклорном фестивале. В числе желающих были и артисты из России – казачий танцевальный коллектив. Но их оказалось слишком много – 25 человек, и они запросили билеты до Новой Зеландии, размещение в гостинице и гонорар, поэтому организовать приезд казаков мы не смогли. Это было в 1990-е. А еще к нам хотели приехать артисты из Африки, их вообще было не меньше 50», – добавила она со смехом.

Участники клуба очень дружили, их объединияла не только музыка. Выезжали вместе на пикники на близлежащие острова в заливе Хаураки – обычно на остров Мотуихе. Фрахтовали лодку до острова, брали с собой детей…

Роджер всегда искал таланты, вместе с командой Бункера посещал разные фолк-клубы и постоянно прослушивал новых музыкантов.

В 1974 году семейные обстоятельства заставили Роджера вернуться в Англию – его отец, как сообщили родственники, находился при смерти. Роджер отправился на родину, передав дела своему заместителю.

По словам Хиллари, когда Роджер вернулся домой, они с отцом стали так весело проводить время, что тот передумал умирать, – без конца ходили по пабам вместе с братьями Роджера. И так он провел пять лет, пока его отец не ушел из жизни.

Роджер вернулся в Англию с женой и пятилетним сыном, которому пришло время идти в школу. Было сложно найти работу, они останавливались у родственников или жили в доме на колесах. Но в Англии Роджер повстречал многих талантливых музыкантов, которых потом приглашал в свой клуб.

Такова история Роджера и Бункера. В апреле 2020 года я вспомнил о нем и захотел написать ему письмо, нашел адрес, написанный им от руки. Но зайдя в интернет, с великим сожалением узнал, что 14 марта 2020 года Роджера не стало.

Я написал Хиллари, она ответила. И вскоре – во время пандемии – я взял у нее по телефону большое интервью, в котором она рассказала о судьбе Роджера.

После смерти мужа Хиллари взяла в свои руки управление Бункером. В локдаун она проводила концерты и встречи через Зум. К одной из таких встреч-концертов подключался и я.

Наконец локдаун отменили, и жизнь постепенно возвращалась в привычное русло. Осенью 2020 года в Бункере вновь стали происходить музыкальные события.

В 2023 году я отправил вместе с Сашей Пановым письмо Хиллари. И посоветовал ему сходить на концерт в это удивительное место, которому словно передалась тектоника заснувшего вулкана. Уверен, легендарный клуб всегда будет хранить память о своем основателе. Сегодня его дело с любовью продолжает Хиллари.