Оглавление

Пролог

Когда пески ещё хранили отпечатки первых правителей, а горы шептали имена забытых богов, над этими землями царствовало великое государство — Сияра́н. Его владыка, царь Ариф Великий, был мудр и справедлив, и под его рукой жили в мире и богатстве все племена и народы, от берегов пустынь до долин, где текли вечные реки. У Арифа было два сына-близнеца — Кеян и Шапур. Они росли неразлучными: один был силён духом и мечом, другой — умом и сердцем. Но судьба редко позволяет равновесию длиться вечно. С годами между братьями вспыхнула зависть — сначала тихая, как ветер над дюнами, потом громкая, как буря над горами. Каждый из них считал, что именно он должен унаследовать Сияран и привести народ к величию. И когда умер их отец, Сияран раскололся. Кеян увёл за собой воинов, кузнецов и мастеров клинка — и основал государство Тарвеш, где закон и сила стояли выше всего. Его потомок, царь Перуз, стал символом гордости и военной мощи, коллекционером чужих трофеев и покорённых земель. Под его рукой армия Тарвеша стояла, как скала в бурю — незыблемая и грозная. А Шапур выбрал путь созидания. Он основал царство Далсар, где люди просыпались под звуки лир и молитв, где сажали сады и строили школы, где вдовы и сироты находили приют, а знания ценились не меньше золота. Его потомок, царь Сирус, был мягок, но справедлив — любимец народа, хранитель мира и благоденствия. Лишь одно слабое место имело царство Далсар — его армия была мала, и мечей в нём ковали меньше, чем плугов. С тех пор минули века. Тарвеш и Далсар стали словно два зеркала — отражающие одно солнце, но видящие в нём разное. Они делили границы, торговали, враждовали и мирились, но так и не смогли объединить свои силы, чтобы возвести великий Купол Единства, и тот, о котором ещё Ариф мечтал — купол, что защитил бы оба народа от великой бури, предсказанной звёздами.

А буря уже надвигалась. Она рождалась где-то далеко, за хребтами Кавара, где песок светится в ночи, и гул её эхом касался даже самых глухих пустынь. Люди шептали, что это не просто ветер и пыль, а кара небес за разделённое братство, за то, что сердце Сиярана было разорвано надвое — мечом двух братьев. И теперь, когда сила Тарвеша и мудрость Далсара могли бы спасти друг друга, гордость мешала им протянуть руки.

Но судьба уже выбрала своих героев. Тех, кто должен будет соединить то, что когда-то раскололось. И спасти не только два государства — но и сам дух Сиярана, чтобы он вновь восстал из песков, как солнце после долгой ночи.

Глава 1

В царство Тарвеш, на краю пустыни, где жара встречалась с духом войны, прибыл иностранный гость. Перуз, царь Тарвеша, пригласил множество знатных особ для важного события: намерение выдать свою единственную дочь Нилуфар замуж. Каждый вечер в его дворце устраивались званые ужины, где женихи со всех соседних государств представляли себя и свои дарования в надежде завоевать сердце принцессы.

Но Нилуфар, слепая от тяжелых мыслей, знала о намерениях отца и хоть он и желал ее счастья, сама она не была готова покинуть свою жизнь, полную свободы и мечты. А мечта была всего одна — дожить до того дня, когда два враждующих царства объединятся дабы построить купол, который будет как и прежде, защищать их дома, их народы, их детей, их культуру и ценности от ужаснейшей бури, которая настигает их земли каждый год.

— «Господин, Ваша дочь снова захворала» — произнес слуга, с тщательно скрываемой тревогой в голосе, подойдя к трону короля.

— «Опять? Что на этот раз?» — встревожено спросил царь

— «Она утверждает, что у нее ветряная оспа», — сникнув, добавил слуга зная, что это может вызвать гнев.

Царь вскочил с трона, его лицо заполнилось яростью:

— «Что? У нее уже была оспа! Она что, издевается надо мной? Где она?»

— «В своих покоях, господин» — ответил слуга с отсутствующим взглядом от страха.

— «Я хочу ее видеть, немедленно!» — прокричал Перуз, направляясь к двери, как будто собираясь сразиться с врагом.

Войдя в обширные покои дочери, царь натолкнулся на зрелище, которое едва ли мог ожидать: Нилуфар, свернувшись в постели, покрытой глубокими драпировками, стонала. Её лицо и руки были приукрашены красными точками, а глаза почти закрывались от усталости.

— «Как ты, дитя моё? Что с тобой?» — спросил он с искренним беспокойством, подходя ближе.

— «Ах, отец, как же мне плохо. Я не могу встать, всё тело будто в огне. Видишь, даже следы появились на коже» — всхлипывала она, стараясь добавить драматизма в своё недомогание.

— «Ох, бедное дитя!» — произнес царь, взглянув на ее измученное лицо.

— «Мне так жаль отец, что я тебя снова подвожу. Прости меня. Но ничего не могу поделать, сам видишь» — потянула принцесса, сжимая подушку в горьком сожалении.

— «Я сейчас же пошлю за лекарем и он сможет вылечить тебя, моя драгоценность» — решил Перуз.

— «О, нет! Нет! Не надо лекаря! Боюсь, он тут бессилен!» — горестно вскрикнула Нилуфар, хватаясь за одеяло.

Но царь, уверенный в медицинских способностях своего лекаря, подал знак слуге, и тот, увидев решимость короля, бросился исполнять приказ.

Когда врач прибежал в покои, царь вновь взглянул на дочь и, проведя ладонью по ее щеке, заметил что пятно от оспы исчезло. Удивленный, он сделал то же самое с другим пятном и увидев, что болезнь как будто растаяла, разгневался до невозможности:

— «Нилуфар!!! Опять ты меня обманула! Нет у тебя никакой оспы! Думаешь, я не помню, что ты уже болела ею в детстве?!» — воскликнул он.

Принцесса вскочила из постели и бросилась к окну.

— «Довольно отец! Я не пойду ни за кого замуж! Тем более за иностранца! Я убегу из дому, если ты будешь продолжать заставлять меня встречаться с этими женихами!» — её голос звучал с вызовом, полным решимости.

Перуз проговорил:

— Ты смеешь бросать вызов отцу и королю? Нилуфар, твоё упрямство ставит под угрозу весь Тарвеш! Ты думаешь, брак — это лишь оковы? Нет, это щит, который спасёт наш народ от гибели.

Принцесса выпрямилась, её руки дрожали, но голос звучал твёрдо:

— Щит, выкованный в цепях, разобьётся при первом ударе. Я не стану жертвой твоих расчетов, отец. Если ты не видишь иного пути — я найду свой.

На миг тишина повисла над комнатой, нарушаемая только шорохом песка за окнами. Царь тяжело вздохнул, но в его глазах полыхнуло не отчаяние, а гнев.

— Ты знаешь, дочь моя, — произнёс он медленно, не оборачиваясь, — буря, что надвигается, не пощадит никого. Ни наших врагов, ни наших союзников. Даже богам, думаю, придётся укрыться от её дыхания.

Нилуфар стояла позади — стройная, тихая, в светло-голубом покрывале, словно сама прохлада в этом знойном дворце. Она не понимала, куда клонит отец, но чувствовала тревогу в его голосе.

— Отец, ты говорил о буре уже не раз. Но ведь наши мастера строят укрепления, а воины готовы. Разве этого мало?

Перуз тяжело выдохнул. На его лице проступила усталость — не физическая, а та, что приходит к тем, кто слишком долго несёт власть.

Он повернулся, и в его глазах отразилось что-то между болью и решимостью.

— Мало, — сказал он. — Тарвеш богат железом, камнем и руками, но не тем, что нужно, чтобы возвести Купол защиты. У нас нет лунного кварца, нет соляного стекла, что делает сплав прозрачным и крепким. Эти материалы — у наших союзников.- Он подошёл ближе и опустил руку на плечо дочери.

— Эмирство Зарава владеет залежами кварца, без которого купол рухнет от первого ветра. А государство Шамир добывает редкую соль из своих морских гротов — без неё не выйдет застывший сплав.

Если заключить союз с одним из них — если ты станешь женой одного из принцев, — мы получим доступ к одному из этих ресурсов. И не просто доступ — они станут нашими.

Нилуфар вздрогнула.

— То есть… ты хочешь сказать, что мой брак — это сделка?

— Нет, — Перуз нахмурился, — это спасение.

Он подошёл к карте, которая висела в покоях Нилуфар. До ее рождения это были его покои и он оставил ее тут. По ней шли линии — маршруты ветров, очаги бурь, места, где в песке уже начали гибнуть караваны.

— Скоро буря накроет весь Тарвеш, и тогда не спасёт ни золото, ни войска. Если мы не построим купол, всё, что я создал, станет пылью. И тогда не останется ни трона, ни твоего имени, ни моего.

Только ветер.

Она опустила глаза. Сердце сжалось — ей хотелось сказать, что любовь нельзя измерить кварцем или солью, но вид отца, уставшего и гордого, остановил её.

— А если… — начала она тихо, — если я не смогу любить ни одного из них?

Перуз посмотрел на дочь. В его взгляде было всё — и власть царя, и боль отца.

— Любовь — роскошь для тех, кто живёт под защитой. А наш долг сейчас — эту защиту построить.

Когда купол будет возведён, когда буря пройдёт… может быть, тогда ты сама выберешь, кого любить.

Он замолчал.

Сквозь открытое окно ворвался ветер, принёс запах горелого песка и едва слышный гул — далёкий, но неотвратимый.

Буря приближалась.

На другой стороне реки жизнь текла в ином ритме — более мягком, но честном. Раним, молодой, гибкий и с глазами, в которых пылал огонь, стоял на тренировочном дворе и упорно отрабатывал выстрелы. Рядом, как неизменный компас и надёжная опора, был его крестный — Соруш, человек с морщинами у глаз и руками, вырубленными годами закалки.

— Держи локоть выше, Раним, — учил Соруш, его голос был ровным, как камень у фундамента. — Без этого тетива никогда не пойдёт туда, куда надо. Глаз важен, но без техники он — лишь ветер.

Раним натянул тетиву, тело согнулось по привычке, и стрела вырвалась из лука. Она пронеслась по воздуху и ударила почти в сердце мишени.

— Почти, — вздохнул Соруш, наклонив голову. — Почти, но не достаточно.

— Я бы стрелял лучше, — ответил Раним, опуская лук, — если бы книги не отнимали у меня столько времени. Учёба — это тоже бой, только другим мечом.

— Книги разветвляют ум, — кивнул Соруш. — Будущий царь должен быть гибким: и мечом владеть, и словом. Дипломатия — ещё одно поле битвы.

— Если бы наш царь был бы так же гибок — пробормотал Раним, и в его голосе слышался едва скрытый упрёк. — Но одного красноречия мало, если над головой бушует буря.

Соруш постучал по плечу молодого человека — не угрожающе, а как бы напоминая о широте ответственности:

— Купол, Раним. Пока мы спорим, люди гибнут. Мы пытались договариваться с Тарвешем — гонцы, письма, приглашения. Перуз игнорирует. И что толку от разговоров, если буря вернёт всё в прах?

— Я не буду ждать, пока ветер выкосит наши поля и дома, — сжатые губы Ранима выдавали решимость. — Нужно действовать.

Соруш лишь тяжело вздохнул: мудрость лет делала его спокойным, но в глазах читалась тревога и понимание цены этого спокойствия.

Раним ушёл в сторону покоев, но дорогу ему преградил Малек — задорный сын Соруша, который всегда мог вытащить разговор в сторону лёгкости и не принимать всерьёз мир, где даже тени были серьёзны:

— Ну и зачем ты мучаешь себя каждый день, как будто собираешься в поход на демонов, а не просто тренируешься ради формы?

Раним обернулся. Малек стоял, прислонившись к колонне, в белой тунике и с ленивой улыбкой на лице. В его руках покачивался бурдюк с вином, а на плече висел короткий меч — скорее для вида, чем для дела.

— Дисциплина, Малек, — ответил Раним, усмехнувшись. — Если хочешь попасть в цель, нужно не просто смотреть, но и видеть.

— А я вижу прекрасно, — сказал Малек и сделал большой глоток. — Например, я вижу, как сегодня на рынке появились новые красавицы. Близняшки. Одинаковые, как два лепестка жасмина. Ты бы посмотрел, Раним. Они спрашивали о тебе.

Раним покачал головой, слегка улыбнувшись.

— О, нет. После твоих «советов» я уже научен опытом. В прошлый раз ты говорил то же самое, и «лепесток жасмина» оказался дочерью мясника. И весьма… разговорчивой.

Малек рассмеялся громко и искренне:

— Ну, зато она умела жарить баранину лучше всех в Далсаре!

— Возможно, — ответил Раним, улыбаясь, — но я всё же предпочитаю тренировки, а не мясные лавки.

Малек подошёл ближе, прищурившись.

— Ты слишком серьёзен, друг мой. Сколько тебе лет? Двадцать один! А говоришь, как старец из монастыря. Разве жизнь дана нам только для долга?

— Может, и не только, — задумчиво ответил Раним, глядя в сторону крепостных стен, где уже розовело небо, — но долг — то, что делает жизнь стоящей.

Малек фыркнул и хлопнул его по плечу: