Оглавление

От всякой болезни существует лекарство. Нужно лишь его отыскать.

Глава 1. Внутри кокона

Мой дядя пытался меня убить. Мысль, с которой я закрываю глаза в машине, а просыпаюсь в гостиной, съедаю подгорелый ужин и принимаю душ, с которой теперь не смогу расстаться никогда. До сих пор она казалась мне нереальной, но сейчас, сидя на диване и глядя на свои изодранные руки, я наконец-то начинаю понимать ее смысл.

— Зачем ты свернул? До Уинтер Парка прямо.

— Дорога перекрыта из-за снегопада. Нужно ехать в объезд.

Странно. Не помню, чтоб мы с Эми когда-нибудь сворачивали на эту дорожку. Даже когда зимой выпадало рекордное количество снега, главную дорогу Фрейзера всегда очищали, а если возникали сложности, объезжали через Грэнби. Не через лес. Чувствую, как неловкость щекочет спину. Никак не могу от нее избавиться, как и от дрожи в пальцах. От дряхлого обогревателя нет толку, разве что звук дрожащего металла отвлекает от озноба. Сырость проела дыры в металле, как подвальная плесень, но дядю, кажется, это не волнует. Он ни разу даже не поежился, хотя на нем нет куртки

Никогда не претендовала на звание «мисс Коммуникабельность». Обычно молчание не вызывало у меня особого дискомфорта, но сегодня оно давит на нервы. Почему? Потому что после того, как дверь кадиллака захлопнулась, дядя не проронил ни звука. Это как-то… неестественно. У нас никогда не возникало сложностей в общении. С Эми — да (у кого не было проблем со старшей сестрой). С Изи — да, даже с Майклом бывает разногласия, но не с дядей. Он — единственный, кто понимает меня если не с полуслова, то, по крайней мере, с целого. Он, как добропорядочный служитель церкви, всегда был добр к окружающим, в том числе и ко мне. Всегда с радостью подвозил, если я задерживалась допоздна в академии, особенно в такой снегопад. Но сегодня явно не один из таких дней.

— Что-то случилось? — не выдерживаю.

— С чего ты взяла?

— Ты какой-то молчаливый сегодня. Все нормально?

— Да.

Правда, прозвучало это так холодно, что перечит самому смыслу этого слова. Еще и эта дорожка через лес. Не нравится мне все это.

— Если я чем-то могу помо…

— Нет.

Мой дядя, такой знакомый и родной, заботливый, любящий. Ни разу в жизни он не подводил меня, не отчитывал, не наказывал и после смерти родителей воспитывал как родную дочь. Тогда почему мне так некомфортно находиться с ним в одной машине? Будто с чужим человеком. Из-за освещения в церкви я не сразу заметила бледность его лица, темные прожилки на шее, красные пятна на белках. Можно было бы подумать, что это усталость, если бы не трясущиеся руки на руле и синева под глазами. Словно он не спал трое суток. Но внешний вид — полбеды. Больше всего настораживает то, что на его шее нет крестика. Сложно не заметить массивное серебряное распятие с золотой инкрустацией. Дядя никогда его не снимал, даже в бассейне. Когда я была маленькой, он рассказывал, что это фамильная ценность, которая передавалась из поколения в поколение. Сегодня эта реликвия валяется между ручным тормозом и переключателями скоростей.

— Ты не надел крестик. Я думала, ты никогда его не снимаешь.

— Он бесполезен.

По коже пробежали мурашки: то ли от холода, то ли от леденящего тона его голоса. От крутого поворота меня качнуло в сторону. Машина пролетает через сугроб и сильнее углубляется в чащу. Теперь мое беспокойство перерастает во вполне осязаемую тревогу.

— Куда мы едем?

— Домой.

— Но здесь нет дороги! Уинтер Парк в другой стороне!

Уголки губ дяди еле заметно дрожат. Сердце сжимается от понимания происходящего. Он везет меня не домой, а в… лес. Специально.

— Останови машину.

Вместо скрипа тормозов взвизг газа. Машина прыгает по снежным дюнам, как корабль по волнам.

— Пожалуйста! Отвези меня домой!

На его лице не дергается ни один мускул. Пальцы судорожно вжимаются в обшивку руля.

— Он ждет тебя.

— Что?

— Он наконец-то свободен! Теперь его ничего не держит. Граница падет!

— О ком ты говоришь? Что за граница?

Треск снега, поворот колес — машина уходит влево так резко, что едва не задевает дерево. Страх сильнее вжимает меня в сидение. Дядя не в себе. Он сошел с ума и не собирается останавливаться! Нужно что-то придумать, иначе он убьет нас обоих!

— Ты ключ ко всему. Он уже рядом, дышит тебе в спину.

— О ком ты говоришь?

— Он станет твоим другом, врагом, станет всем для тебя и одновременно никем. Добьется твоего доверия, пока не подступит достаточно близко. Он — твоя смерть и конец человечества.

— Кто?

— Вейн.

Безысходность толкает меня на отчаянный шаг. Хватаюсь за руль и сворачиваю. Старый металл взвизгивает, авто летит в чащу. Картинки, звуки, ощущения, мысли — все смешивается в сплошной снежный шар. Что-то трещит, грузнет, разбивается, что-то проносится возле моей головы. Меня со всей силы вдавливает в сидение. Вспышка света, гул, затем сплошная белая полоса, сливающаяся с тишиной. Сознание уплывает.

В гостиной витает аромат тлеющего дерева. На коленях умостился черный клубочек, нервно посапывая носом. Облегчение накрыло, как только нога переступила порог, но волнение зудящей раной засело под кожей. Я сижу на диване, поджав под себя ноги. Жду. После того, что произошло, я в полном ступоре. Не могу пошевелиться, хотя каким-то образом оказываюсь на диване. Не понимаю, что творится вокруг, хотя не перестаю об этом думать. Что мне делать? Обратиться в полицию? Позвонить в службу доверия или дождаться Изи? Она должна скоро прийти.

Чувствую, как кровь пульсирует в висках. Пытаюсь усмирить ее большими пальцами. Не помогает. К черту полицию. От них нет толку. Единственный человек, которому я могу рассказать о случившемся, — это Эми. Но ее нет, как всегда. И вряд ли в ближайшие двадцать четыре часа она вспомнит о моем существовании. Работа превыше всего. Обязанности на втором месте, друзья и коллеги на третьем, дом на четвертом. Ну а я где-то в конце списка, между пометкой оплатить счета и напоминанием вынести мусор. Когда-то мы были близки, но это было так давно, что воспоминания почти стерлись из памяти. Будто целая жизнь прошла. Но нет, всего девять лет. Девять коротких и непосильно долгих лет. Я больше не доверяю ей как прежде. Поэтому все что остается, это сидеть и ждать Изи. Она обещала заскочить, но так и не перезвонила. Правда, не уверена, что смогу ей рассказать. Если честно, я уже ни в чем не уверена. Я даже не понимаю, было ли это на самом деле.

Стоит закрыть глаза — и воспоминания вспыхивают сигнальной ракетой, так ярко, словно я до сих пор там, в салоне машины, которая слетела на обочину. До сих пор чувствую, как ноет спина, как стучит в висках. Вижу расплющенный капот, осколки лобового стекла, свои исцарапанные руки. Понимаю, что в сознании, но не могу пошевелиться. Все расплывается перед глазами, но больнее всего бьет в голову осознание. Авария! Дядя, Уинтер Парк. Он пытался завезти меня в лес. Мы слетели с дороги. Мне до сих пор сложно сориентироваться в пространстве. Никак не могу понять, где низ, а где верх. Где мы? Где дядя? Все ли с ним нормально? Смотрю на водительское место и чувствую, как к горлу подступает тошнота. Нет. Это все не по-настоящему. Должно быть, я сплю. Сейчас я ущипну свою руку и проснусь. Один щипок, второй. Ну же! Щипаю ладонь, бью ею о сидение, но озарение не приходит. Это не может быть правдой! Глаза закрыты, висок разбит, щека залита кровью. Он не двигается, а я никак не могу проснуться. Ветка пробила лобовое стекло, прошла между сидениями, дядю даже не поцарапала, но то, как безжизненно лежит его голова на плече, бьет в грудь сильнее удара от столкновения.

— Дядя?

Ремень безопасности заело. Пытаюсь его отсоединить, когда что-то хватает меня за руку.

— Очнись, пожалуйста!

Он приходит в себя, обхватывает повисшую голову и вправляет ее на место. Звук такой, будто сухая ветка переломилась. Ужас от увиденного завязывает голосовые связки в узел. Это нереально… Его голова медленно поворачивается в мою сторону. Нет. Наверное, у меня сотрясение. У меня галлюцинации. Его рука тянется ко мне. Сердце стучит в груди чугунным молотом, пытаясь пробить себе путь сквозь ребра. Пальцы… Я почти ощущаю исходящий от них холод.

— Ты нужна ему. Ты… ключ ко всему.

Рука скользит по моей щеке. Галлюцинации не могут к тебе прикоснуться! Ты не ощущаешь их на коже. Но я-то чувствую! А значит, это реа…

— Не пытайся от него уйти, — рука цепляется в мое запястье. — Он все равно тебя найдет. Уже нашел.

В висках трещит. Еще немного, и сознание отключится. Больше не могу сдерживать крик. Нет! Не трогай меня! Не смей! Пытаюсь нащупать что-то в машине, но под руку попадаются одни ветки. Наконец мне удается ухватить что-то холодное, что-то, что можно использовать для самозащиты. И этим «чем-то» оказывается тот самый фамильный крест. Удар приходится по лицу. Хруст был таким сильным, что мне показалось, будто я сломала дяде нос. На самом деле хрустнули не кости, а металл. Но дядю это не ослабило, напротив — только подтолкнуло. Его пальцы уже тянутся к моему лицу. Они так близко. Ветка — единственное, что не дает ему вцепиться в мои щеки, еще чуть-чуть — и она не выдержит. Нужно выбираться! Дергаю за ремень безопасности. Заклинило. Он выхватывает крест так резко, будто тот сейчас расплющится, но вместо того чтоб отшвырнуть его, дядя вдруг замирает. Глаза фиксируются на металле.

— Нет… — хрипит он, — я не могу. Должен… сопротивляться.

Я прилипаю спиной к стеклу. Не знаю, что делать. Поговорить с ним или бежать.

— Силь… — спина прогибается, шея выкручивается, — львер…

Это голос дяди!

— Дядя Ник?

— Ты должна бежать. Не доверяй никому, не верь тому, что говорят. Будь сильной, — он протягивает мне что-то в ладони. — Возьми. Он защитит тебя. Никому его не отдавай. Никому!

Не знаю, что делать, поэтому просто вырываю из дрожащих рук предмет.

— Беги и ни за что… не… останавливай… ся.

Момент просветления продлился меньше минуты, и снова конвульсии, снова хруст костей. Плечи вздымаются, мышцы напрягаются так, что на шее выступают прожилки, как у зверя, готовящегося к прыжку.

— Беги…

Цепляюсь за ремень. Ну, давай! Руки взметаются вперед, но я успеваю уклониться. Треск ветки эхом разносится в голове. Защелка трещит. Почти поддалась. Дядя тянется вперед, но ремень безопасности удерживает его на месте. Давай! Жилистая рука проламывает ветку. На голову сыплются осколки.

— Беги!

Я вырываю застежку и открываю дверь. Вперед, только вперед. Не оборачивайся! Иначе он догонит тебя. Почти стемнело. Ничего не видно. Только снег и кобальтовое небо падающее на голову. Ужасно болят ребра. Дыхание отдается свистящим хрипом в ушах, горло пылает, но я не перестаю бежать. Каждый вдох — очередная пытка. Я бегу целую вечность, но вокруг все та же чернота, медленно обволакивает мои плечи. Пытаюсь успокоиться, но чувствую, как самообладание рассыпается горсткой пепла по снегу. Что делать, ведь я посреди леса?! До ближайшего города десятки километров! Я больше не могу бежать, но и остановиться не могу. Если остановлюсь, он догонит меня. Что же делать?!

Нога цепляется о корень, и я лечу вниз по склону. Сдираю корку снега щекой, бьюсь о камень грудью, качусь по выступу, пока не натыкаюсь на что-то твердое. Словно огнем жжет в плече. Пытаюсь вдохнуть, но морозный воздух разъедает горло, словно серная кислота. Нельзя оставаться здесь. Нужно бежать! Но, несмотря на усилия, не могу заставить себя пошевелиться. Так и будешь лежать, пока он тебя не найдет? Нужно подниматься. Сейчас же! Внезапно в глаза врезается светлое пятно. Спасительная вспышка среди мертвой черноты. Приподнимаюсь на локтях и не верю своим глазам. Это же дорога! Всего в паре метров. Это мой шанс. Нельзя его упустить! С трудом поднявшись на ноги, бросаюсь навстречу сиянию. В боку колет сотней иголок, словно все мои органы завязались в узел, но это не имеет значения. Все, что важно, — не упустить свет. Он уже близок. Еще чуть-чуть. Пару шагов… Вот он! Свист колес оглушает. Скрежет тормозов как камнем по вискам. Я замираю, едва в силах перевести дыхание, когда световой шар отпрыгивает в сторону и застывает на обочине.

— Сильвер? Все в порядке?

Мужской голос накрывает сознание куполом: сзади, сбоку, возле плеча и наконец спереди.

— Ради бога, прости, я тебя не заметил. Ты выскочила из ниоткуда! Еще секунда, и я бы…

Перед глазами проявляется лицо мистера Моррисона, нашего соседа по улице. За спиной виднеется его старенький пикап.

— Я отвлекся всего на минуту…

— Уезжаем.

На подкошенных ногах бреду к машине.

— Поехали, пожалуйста.

Руки мистера Моррисона оказываются на моих плечах.

— Ты замерзла. Тебе нужно в больни…

— Все нормально.

— Ты уверена? Может…

— Домой!

Я забираюсь в салон и хлопаю дверцей.

— Отвезите меня домой, пожалуйста.

Скрежет, кашель, скрип металла. Мотор пикапа барахлит, как дряхлая стиральная машинка, но все же заводится. Автомобиль двигается с места, унося меня подальше от леса, но не от моих страхов. Сейчас, сидя в гостиной с чашкой чая и мурлыкающим комочком на коленях, все произошедшее кажется таким далеким, фантастическим, если не сумасшедшим. Настолько простым и одновременно сложным, что не укладывается в голове. И если бы не боль в плече и ссадины на руках, я бы точно засомневалась в собственной адекватности. Но они есть, а значит, вывод только один.

Мой дядя пытался меня убить. Этого не может быть. Перед глазами так и мелькают отрывки воспоминаний. Вздутые вены, вывернутая шея… Невозможно. Все произошедшее — сплошной кусок противоречий. Дядя любит меня. Разве нет? Воспоминания вмиг дали трещину в заложенной с детства картине жизни. Звук трескающегося металла — прогулки в парке рассыпались песочной крошкой. Треск лобового стекла — подарок в руках дяди стек как вода по стеклу. Сказки на ночь, уроки, оладьи на завтрак, улыбки — все вмиг становится таким ненастоящим, будто старая елочная игрушка, с которой вдруг слетела вся позолота. Что это было? Или, вернее, кто. Бледная кожа, вздутые вены, багровые пятна на белках… Детали, словно из нескончаемого кошмара. Вот только это не сон. Есть доказательства. Чего стоит перепуганное лицо мистера Моррисона. Он был сам не свой. Хорошо, что мне удалось отговорить его увозить меня в больницу. Только не это. Со мной все нормально!

Ничего не сломано, только синяки да царапины. Я жива, дышу, могу думать, по крайней мере пытаюсь, но все, что прорывается сквозь бушующие волны воспоминаний, это его слова. Что он говорил? Что-то о границе, ключе и обо мне. Он сказал, что за мной придут. Было что-то еще. Он назвал имя. Какое? Не могу вспомнить. Он был не в себе. У него паранойя, расстройство, истерия. Да он с ума сошел! Бог знает, какое насекомое забралось ему в голову! Теперь, когда за окном сгустилась предсумеречная тьма, а мгла затянула последние проблески солнечных лучей, стало ясно: Изи не придет, а, значит, сегодняшняя ночь будет очень долгой.

***

Ночные кошмары изрешетили сегодняшнюю ночь. Волосы промокли, рубашка прилипла к спине. Ощущение холодных пальцев на шее не оставляет даже после горячего душа. Что ж, если это ад, тогда я это заслужила. Или нет? Может, мне это приснилось? Людям снятся реалистичные сны, и они путают дни или события. Но все выглядело слишком реальным, как и следы ногтей сейчас на моих руках. Подхожу к зеркалу, откидываю прядь темных волос назад и замечаю багровые отметины на коже. Боже, как бы мне хотелось, чтоб все это было сном. Вкус страха на языке, звук ломающихся костей, боль в боку, странный предмет в его ладони…

Точно! Бросаюсь к вешалке, ныряю рукой в карман парки. Он все еще здесь. Это медальон. На вид обычная безделушка. Переплетающаяся цепочка, выпуклая гравировка с распускающимся цветком, который опутывают извивающиеся листья. Похоже на геральдическую лилию. В нижней части заметно странное углубление — крошечная дырочка, словно предназначенная для чего-то. Не могу разобрать, что это за металл. Серебро? Нет. Его бы я узнала. Да и неважно. Хватит уже об этом. Ты должна выбросить это из головы и вернуться к нормальной жизни. Поняла? А сейчас собирайся. Занятия через час. Открываю кран и обрызгиваю лицо, бледное, как и вчерашний снег в лесу. Уже лучше, только уставшие глаза выдают с лихвой беспокойность сегодняшней ночи. Серые, как у мамы. Наверное, поэтому она назвала меня Сильвер[1].

Кофе с солью вместо сахара, свитер наизнанку — день не задался с самого утра, не менее странным было его продолжение. Первая пара, лекция по истории искусств в амфитеатре. Я буквально бегу по коридору. Мало ночных кошмаров, так еще и опоздать на занятие мистера Вольтмана, у которого я и так изрядно отстала. За это он меня по головке не погладит. Заворачиваю за угол и вдруг застываю. Снова эта свора разукрашенных гиен к кому-то прицепилась. К какой-то студентке с тугим пучком темных волос. Я ее знаю. Это Эшли Питерсон, девчонка с параллельной группы. Отличница, насколько мне известно, и мастерский пейзажист. Мы незнакомы, но мне нравится, как она рисует. Как робко опускает глаза, всякий раз стоит кому-то из парней посмотреть в ее сторону. Так, словно пытается спрятать какой-то страшный секрет, а какой, никто никогда не узнает. И сейчас эти глаза, покрасневшие от слез, мечутся в поисках спасения, готовы выдать любую тайну, если только их оставят в покое. Компания полоумных блондинок прижала ее к шкафчикам. Стейси вытаскивает из сумочки помаду, но вдруг замечает меня.

— Ты чего глаза вылупила? Давай топай куда шла.

Глаза Эшли перепрыгивают на меня в поисках спасения, но я не могу им помочь. Я не тот, кто им нужен. Что могу я одна против четырех старшекурсниц? Правильно, ничего. Поэтому просто иду дальше и стараюсь не думать о том, что видела.

— Давай проваливай.

Последнее, что вижу, как наманикюренные пальцы Стейси размазывают помаду по лицу Эшли вместе с моим чувством достоинства. Первый этаж, зал амфитеатра. Изи уже ждет в аудитории. При виде меня она так и застывает с карандашом в зубах.

— Тобой что, снег расчищали? Что за вид?

— Неудачная прогулка в лесу, — просовываюсь к ней между двумя парнями. — Долго рассказывать.

— Судя по мешкам под глазами, ночевала ты тоже в лесу?

Не хочу отвечать, поэтому просто отмахиваюсь в надежде, что эта тема больше не будет поднята. На всякий случай натягиваю рукава пониже. Подранные запястья объяснить куда сложнее, чем царапины на лице. Чего доброго, еще подумает, что я сама их оставила. Зал заполняет гул голосов. Крик, звук плевков, шепот и шуршание бумажек, словно какой-то хаотичный оркестр неукротимой молодости. Нервы натягиваются стальной проволокой на шее от каждого звука. Как громко. Почему они не могут просто помолчать до прихода преподавателя? Над головой пролетает ручка. Очевидно, она предназначалась кому-то в передних рядах, но туда ей долететь не суждено. Удар пластика об пол отдается молоточками в висках, пуская в голове трещину. Может, не стоило сегодня приходить?

— Ты в порядке? Ты какая-то дерганая.

— Все нормально.

И правда, чего это я? Ничего ведь не случилось. Подумаешь, авария — просто галлюцинация. Кто-то в кафетерии подсыпал мне что-то в кофе. Всего лишь чей-то дурацкий розыгрыш. С дядей все нормально. По-другому и быть не может. Появление мистера Вольтмана сродни божественному явлению, которое приглушает сверлящий мозг шум. Монотонный голос профессора, шуршание ручек по бумаге — единственные звуки, отбивающиеся от беленых стен. Идеально. Вдох, выдох, скрип мела по доске, жужжание лампочек в лампах и… стук шагов на ступеньках? На лестнице между рядами показывается тень. Парень. Высокий, стройная фигура, длинное черное пальто. Откуда он взялся? Еще секунду назад там никого не было, а теперь он. Спускается по ступенькам так медленно, словно то, что занятие уже началось, его не касается.

— Видимо, понятие пунктуальности для вас — тайна за семью печатями, — бурчит профессор, не отрываясь от доски, — или вы считаете, что врываться на мое занятие вполне допус…

Стоит профессору только повернуться, как слова обрываются. Глаза округляются, скулы опускаются. Да что там. Он застывает, как восковая фигура. Такое ощущение, что он привидение увидел. Даже со среднего ряда замечаю, как побледнело его лицо. Вот только парня это никак не смущает. Он вальяжно переступает со ступеньки на ступеньку, осматривает зал. Будто не на занятие, а на экскурсию пришел. Темное пальто с воротником-стойкой до подбородка, угольно-черные джинсы, кожаные бутсы до середины голени, перчатки без пальцев — выглядит как персонаж видеоигры. Волосы почти сливаются с одеждой, пара прядей спадает на глаза, остальные аккуратно уложены по бокам. Только блеклый свет между рядами мешают им слиться в одну сплошную тень. Не помню, чтоб раньше видела его в академии. Похоже, он новенький.

В зале повисает тишина, не просто показная. Идеальная. Словно кто-то отключил звуки окружающего мира. Кажется, на ту долю секунды, когда его нога касается ступеньки, даже лампы перестают жужжать. А вот теперь это действительно странно. Профессор не двигается с места. Проходит минута, а он все продолжает пялиться на незнакомца. И не он один. Все. Чувствую странную тяжесть в груди. Не нравится мне это. Может, я действительно схожу с ума?

Глаза парня резко сфокусировались на одной точке в толпе, будто увидели кого-то знакомого. Только вряд ли он кого-то знает. Студенты обычно приезжают из больших городов, иногда даже из другого штата. Да и не похож он на местного. Может, обознался? Прослеживаю за его взглядом и вдруг понимаю. Он ведь не в толпу смотрит, а на кого-то конкретного… на меня. По коже пробегает дрожь. Пытаюсь стряхнуть ее копной волос. Не действует. Опускаю взгляд, чтоб хоть как-то сгладить неловкость, но и это не работает, потому что он до сих пор смотрит! Почему он не отворачивается? Во мне вдруг просыпается такое чувство неловкости, будто бы это я спускаюсь по всему залу во время лекции. Только на мне еще не хватает одежды. Он не отрывает взгляд, пока не садится на лавку в первом ряду, там, где никто никогда не садится. Только тогда отворачивается.

— Что ж, — профессор не без усилий берет себя в руки, — раз все в сборе, думаю, мы можем продолжить.

Он поправляет очки и поворачивается к доске. По залу вмиг прокатывается волна торопливого шепота, которую я чувствую буквально физически.

— И что это было? — шепчет Изи.

— Хотела бы я знать.

***

В кафе «Три ложки» сегодня яблоку негде упасть. Пришлось изрядно попотеть, чтоб найти свободный столик. С самого порога в ноздри бьет тягучий кофейный аромат с примесью корицы и еще чего-то. Какой-то странный приторно-горький запах, словно расплавленный пластик полили кленовым сиропом. Может, кексы пригорели? Или неудачная порция печеных яблок? В любом случае сегодня лучше их не брать. Стук тарелок, звон металла, шуршание салфеток — обеденный перерыв в самом разгаре. Сотни голосов окружают нас звенящим куполом. Все чем-то делятся, обсуждают, спорят, хвастаются, заваривая густое месиво из слов и переживаний. Невозможно уловить суть разговоров, но почти в каждом из них гремит «мрачный» и «из ниоткуда». Несложно догадаться, что сегодня на повестке дня, а, вернее, кто.

Новенький пробыл в академии меньше двух часов, но уже успел стать «персоной вельде грата[2]». Хоть у кого-то выдался удачный день. К сожалению, не могу похвастаться тем же. Единственная хорошая вещь за сегодня — этот кофе с кремовой пенкой, да и тот успел остыть, пока я стояла в очереди за пончиками. Откусываю кусочек и даже не чувствую вкуса. Без аппетита верчу в руках чайную ложку, следя, как свет отражается от потемневшего экрана мобильного. Может, стоит позвонить дяде, узнать новости о церкви, самочувствии? Да просто жив ли он! Мы ведь попали в аварию, на полной скорости врезались в дерево! Машину разнесло стволом! Если есть хоть капля вероятности, что мне это все привиделось, то… черт. Что я несу? Это было по-настоящему, иначе как объяснить раны на моих руках?

— …не было лица.

— Что?

— Лицо мистера Вольтмана, — улыбается Изи, — я было подумала, что его инфаркт схватит! Новенький серьезно ударил по его старому сердечку.

— Точно, выражение… Очень странное.

Рука от нервов вздрогнула. Палец так и тянется нажать на кнопку разблокировки.

— Ты в порядке? Выглядишь бледноватой. Тебе бы подрумянить щечки.

— Все нормально, — отодвигаю телефон, — так что ты хотела рассказать?

— О вчерашней тусовке, конечно! Это был конкретный отпад. Вчера вечером мы…

Вчера вечером. Просто в голове не укладывается. Во что верить, а во что нет. Что, если это все плод моего воображения? Я ведь головой ударилась. Галлюцинация — единственное логичное объяснение. Люди просто так не сворачивают шею и не кидаются на тебя с раскрытой пастью. Такое бывает в фильмах, бреднях умалишенных или тех, кто вскоре к ним присоединится. А глаза и вены… Нет, это наверняка мне привиделось.

— … просто душка. Даже Ральф Лоран[3]оценил бы его стиль. Этот пиджак с кожаными налокотниками, V-образный джемпер, шелковый галстук. Ну просто кексик в глазури!

— Что?

— Дерек, — повторяет Изи, кивая в сторону пьющего молочный коктейль парня, — красавчик из параллельной группы. Кстати, он просил передать тебе привет. По ходу, он давно на тебя запал.

— Передавай обратно.

— Сама передашь. День памяти не за горами, дорогуша. Нам с тобой еще мно…

Боже. Что, если авария была на самом деле. Ему ведь нужна помощь. Он один в разбитой машине. Никто не знает, где он. Никто нас не видел. Что, если ему плохо, он умирает, а я просто… Нужно что-то делать, узнать, что с ним или хотя бы…

— Сильвер! Ты совсем меня не слушаешь!

— Что? — поворачиваюсь так резко, что проливаю кофе на стол. — Извини, я… просто потерялась в мыслях. Мне… мне нужно кое-что тебе рассказать. Хотя нет… не знаю.

— Да уж. После такого наглого игнорирования твой рассказ должен быть умопомрачительно-впечатляюще-интересным.

— Я… в общем. Не знаю, с чего начать…

— Начни уже с чего-то!

Слова норовят вылиться рекой, но как только я хочу выпустить их наружу, перед глазами встает саркастичный взгляд Изи. Она не поверит. Я сама-то не верю.

— Ну? Так что стряслось-то?

— А знаешь… неважно. Это все мелочи, забудь.

Пытаюсь вести себя как ни в чем не бывало. Жаль, дрожь в руках выдает бесполезность этих попыток.

— Ты странная, даже больше, чем обычно. Уж не связано ли это с появлением мрачного, но прекрасного принца?

— Какого еще принца?

— Я про новенького. А он ничего. Правда, одевается, как депрессивный гот, будто не в курсе, что готика уже лет сто как вышла из моды.

Но зато глаза, — ее лицо засияло, как рождественская елка. — Ты видела? Словно два янтарных камня. И, по-моему, ты ему понравилась. Видела, как он на тебя глядел? Как зачарованный.

— Правда?

— Носить мне до конца жизни прошлогоднюю коллекцию Tommy Hilfiger, если это не любовь с первого взгляда.

Значит, мне не показалось.

— То есть… не думаю. Наверное, я ему просто кого-то напомнила.

— Конечно, Софи Лорен[4]в молодости, — она откусывает булочку и тут же выплевывает.

— Фу, вишня. Кстати, я тут кое-что разузнала о нашем таинственном незнакомце. Его зовут Дориан Блэквуд. Он приехал в Уинтер Парк пару дней назад. Остановился в отеле на окраине, один, без семьи. К сожалению, это все, что удалось узнать. Никто ничего о нем не слышал.

— И все это ты узнала за пять минут обеденного перерыва, пока я стояла в очереди за кофе?

— Да уж, не ахти, но пока все, что есть. Над остальным я уже работаю.

Полдня — и биография Дориана Блэквуда будет у меня на столе. И что это только за фамилия, Блэквуд? Словно дальний родственник Дракулы.

— Дашь знать, когда появятся новости.

— Нешомненно, ты ужнаешь первая, — ее зубы впиваются в пончик. — Так что насчет вечера. Ты выбрала костюм?

Отворачиваюсь от окна и замечаю девушку с короткими рыжими волосами у стойки с кофе. Она так и застыла при виде меня. Губы медленно растягиваются в улыбке. Что это с ней? У меня что-то на лице?

— Учти, мне нужно знать заранее, а лучше сейчас. Костюм, детка! Это molto importante[5]! Важно подобрать образ, подходящий тебе по внешности и характеру. О, это будет замечательно! Я уже это вижу!

— О чем ты?

— Ты что не слушала? И для кого я здесь, по-твоему, распинаюсь?

— Я слушала, просто…

С трудом отрываюсь от рыжеволосой. Это не в тебе дело. Просто странных людей хватает.

— … немного отвлеклась. Так о чем речь?

— О празднике на День памяти! — Изи вздымает наманикюренные руки, будто речь идет о событии тысячелетия.

— Что за День памяти? Я ничего о нем не слышала.

— Ау! Землю вызывает Сильвер! Есть ли там кто живой? Плакаты развешаны по всей академии. Как ты могла не заметить?

Да уж, были дела поважнее. Например, дядя-зомби, который пытался меня убить в лесу.

— Может, объяснишь?

— В этом году День памяти проводится впервые. Дирекция академии изящных искусств посчитала хорошей идеей провести торжественное мероприятие в честь великих людей. Наша задача — «отдать дань великим, чьи блистательные умы позволили продвинуться по лестнице эволюции человечества».

Словно устами директрисы Вальтамор сказано. Изи явно хочет участвовать в этом… мероприятии.

— Короче, это типа гулянка, для которой нужен костюм знаменитости. Вечеринка, звезды, все такое. Кстати, у меня уже есть идея…

— Стоп, — делаю глубокий вдох, — торжество, то есть официальное? Это означает, что будут речи, танцы…

Губы Изи медленно ползут вверх. Она уловила, что я имею в виду.

— Знаю, ты ненавидишь публичные выступления. Так что не переживай. Я обо всем поз…

Мимо пролетает парень с подносом. Кофе расплескивается по скатерти.

— Супер, вот спасибо! Так о чем это я? Ах да. Это всего лишь тусовка. Ничего больше, — она промокает салфеткой пятна. — Ты будешь, да? Только не говори «нет», потому как иначе я не знаю, что с тобой сделаю, но я придумаю что-то настолько изощренное, что ты даже…

— Я приду.

— Вот и славно! День памяти через месяц. Не забудь.

Обвожу пальцем каемку чашки, водя по кругу беспокойные мысли. Стоит ли рассказывать Изи? Поверит ли она, во что я сама никак не могу, или просто посчитает сумасшедшей? Впрочем, может, и не беспричинно.

— Изи, — начинаю, — я все-таки хотела кое о чем с тобой пог…

— Как жизнь?

У меня дрогнуло сердце и не только. Пальцы тоже дернулись, и от этого потеков кофе на скатерти стало больше.

— Майкл! Ты можешь не подкрадываться к людям, когда у них в руках острые предметы?

— Ты чего такая нервная?

И правда, почему я кричу? Он всего лишь хотел сделать сюрприз, а у меня уже руки трусятся. К тому же он мне сделал одолжение. Вряд ли после услышанного Изи смогла бы назвать меня нормальным человеком.

— Небось, меня обсуждали? — на его лице заиграла улыбка из разряда «тридцать два зуба — двести процентов неотразимости». — Я вас не осуждаю. Меня сложно не заметить, — он откидывает прядь каштановых волос. Он всегда так делает перед девушками. Очевидно, думает, что это чертовски привлекательно. На самом деле нет, особенно, когда это локоны далеко не первой свежести.

— Мечтай дальше, Нэш, — огрызается Изи. — Знаешь, в академии есть предмет для обсуждения поинтереснее, чем второкурсник в кожаных брюках посреди зимы. Новенький. Видал такого?

— Тот мрачный тип, косящий под гота? Его сложно не заметить.

— Как думаешь, откуда он приехал? Как по мне, от него веет прохладой чикагских улиц.

— А как по мне, от него веет холодом бостонских тюремных камер. Мне он доверия не внушает. Не зря мистер Вольтман, увидев его, чуть не окоченел. А ты что думаешь, Сив? Он вроде как на тебя запал. Чуть ступеньку не пропустил, так на тебя глазел.

Это что, вся аудитория заметила?!

— Ладушки, касатики, — Изи отодвигает стул, — вы тут поворкуйте, а мне пора. Нужно заскочить к маме в больницу. У нее скоро начнется вечерняя смена.

— Подожди, — воодушевляется Майкл, — я могу тебя подбросить. Мне как раз нужно кое-кого навестить.

— Ну да.

— Ей-богу! Моя тетя болеет. Говорят, африканский грипп. Плохи дела.

— Африканский, в Колорадо? Интересный случай, уникальный, я бы сказала. Ну, ладно, на машине все же быстрее, — она накидывает пальто. — Извини, Сив, поговорим вечером, окей?

Изи уже на полпути к двери.

— Конечно. Можешь не…

— Чмоки!

— …переживать.

Хотя я здесь, похоже, единственная, кто переживает. Изи с Майклом скрываются за дверью кафетерия. Вижу за окном, как они переходят улицу, направляются к стоянке, превращаются в расплывчатые точки на фоне белой мглы. А я снова остаюсь одна, деля остывший кофе с голодными мыслями. Закрываю глаза, с усилием сжимаю виски, чтобы голова не разошлась по швам. Нужно взять себя в руки. Глубокий вдох, выдох, еще один. Уже лучше. Поворачиваюсь и замечаю темное пятно, наблюдающее за мной с другого конца зала. Новенький. Он снова на меня пялится. Или, может, не на меня? Столик сзади пустует. Справа проход для официанток, слева — окно. Других вариантов нет. Значит, все-таки на меня. Он, как и я, сидит один. Пальцы в кожаных перчатках-митенках вцепились в чашку кофе. Губы плотно сжаты, скулы опущены, под глазами глубокие тени — что за вид. Словно он не спал четыре дня. Глядя на него, предположение Майкла о бостонских камерах не кажется таким бредовым. И снова вспоминаю тот взгляд в амфитеатре. Такой пронзительный, внимательный, разбирающий тебя на крупицы и собирающий заново из ничего… Из всех лиц в толпе он смотрел только на меня, словно я была единственная в зале. И это было очень странно. На незнакомого человека так не смотрят. Это наталкивает на мысль, не встречались ли мы раньше?

Мысленно прокручиваю список всех, с кем недавно знакомилась, встречалась или хотя бы мельком виделась в магазине. Но его среди них нет. С такой-то внешностью я бы его запомнила. Тогда почему ощущение, будто я его уже видела, не отпускает? Нет, это все мое воображение. Наверняка он даже не знает моего имени. Ну вот, он отворачивается. Смотрит на кофе так пристально, словно по нему можно прочесть ответы на все нераскрытые вопросы мироздания.

Вокруг то и дело проносятся обольстительные шепотки, но он их не замечает. Словно весь мир — декорация, а мы — лишь марионетки, управляемые чей-то незримой рукой. Несмотря на внешний холод, в нем что-то есть. Сложно объяснить. Есть что-то особенное в его отрешенности. Что-то, что заставляет тебя каждый раз невольно искать его в толпе, только чтоб убедиться, здесь ли он. Спустя пару минут ловлю себя на мысли, что сама не свожу с него глаз. «Хватит пялиться, Сильвер. Это некрасиво», — качаю головой и отворачиваюсь, но из виду его не теряю. Все-таки не каждый день в академии появляются новые лица, да еще и в разгар учебного года. Студенты за столиком напротив о чем-то перешептываются. Официантка, проходя мимо него, чуть не роняет поднос. Стейси с девчонками посылают ему тайные знаки, издавая звуки, похожие на плач умирающих бабуинов. Очевидно, это они называют флиртом. Но парень не обращает на это внимания. Кажется, его вообще не интересует, что происходит вокруг. Не самая удачная стратегия. Если он не вольется в социальное течение, то вскоре из любимца превратится в изгоя.

В голове кофейными пятнами разливаются образы. Средняя школа, класс, сотни пытливых глаз, расщепляющих на мелкие молекулы. Первый день в школе был кошмаром. Общение для меня всегда представляло проблему. И неудивительно. После смерти родителей я не раз меняла школу. Сложно найти общий язык с людьми, которых видишь впервые в жизни. Еще сложнее делать вид, что они тебе нравятся. По лицам одноклассников я поняла сразу — здесь мне нет места. «Чужая» — слово, виднеющееся в глубине каждого глазного кристаллика, каждой смазливой ухмылке, высеченное складками на каждом лбу. Бо́льшую часть времени в школе я проводила наедине с собственной тенью, пока не встретила Изи. Однажды она просто подошла ко мне в кафетерии с подносом сладостей и со словами: «Одной не справиться. Нужна подмога». С тех пор мы постоянно вместе. Это воспоминание всегда пробуждает во мне приятные чувства. Может, стоит пойти по ее стопам?

Еще раз кошусь на угловой столик. Да, он странный, но ведь «не такой как все» не значит «плохой». В детстве мама говорила: «Не стоит сторониться странностей. Под ними прячется удивительный внутренний мир». Возможно, она была права. Не подойди Изи тогда ко мне в кафе, я бы никогда не познакомилась с одним из самых важных людей в своей жизни. Если она смогла, и я смогу. Будь смелее, Блум. Заказываю два кофе и направляюсь к столику в углу. Пару ложек уверенности, щепотку доброжелательности, несколько грамм улыбки и…

— Привет, — слышу собственный голос, — я Сильвер. Мы вместе ходим на историю искусств.

Парень бросает взгляд на дымящийся кофе в моих руках и отворачивается.

— Приятно видеть новые лица.

Никакой реакции, словно меня здесь нет.

— Можно присесть?

Он отпивает глоток все с тем же гремящим молчанием. Приятный разговор получается.

— Буду считать это согласием.

Ставлю чашки на столик. А Изи была права. Вблизи его глаза действительно кажутся золотыми.

— Так откуда ты?

Он и вправду странный. Не только поведение, вид тоже. Вблизи сложно не заметить его… необычную одежду. Ворот свитера до самих скул, рукава до кистей, перчатки-митенки, открывающие только кончики пальцев. И все черного цвета, настолько темного, что ночь на их фоне показалась бы кучкой грязного пепла. Будто только из тренировочного зала по восточной борьбе вышел. Он медленно отставляет чашку в сторону. Взгляд по-прежнему потуплен в стол. Может, я вдруг стала невидимой?

— Академия довольно большая. Если хочешь, могу помочь найти аудиторию, чтоб ты не потерялся, или провести экскурсию. Что скажешь, Дориан?

Он резко поднимает глаза. Наконец-то, хоть какая-то реакция. Только его выражение лица не сулит задушевной беседы.

— Как ты смеешь…

— Что?

— Мало того, что ты упрекаешь меня в слабости, так еще и смеешь произносить мое имя?

— Извини. Я… не это хотела тебя об…

Ладонь в кожаной перчатке ударяется о стол.

— Запомни раз и навсегда, ты последний человек в мире, от которого я принял бы помощь.

Он резко поднимается и уходит, а я так и сижу с открытым ртом, не в состоянии двигаться. Меня словно окатили ледяной водой с головы до ног. Лишь взгляды окружающих приводят меня в чувства. Любопытные, удивленные, ненасытные, окружают меня со всех сторон как стервятники. Дыхание перекрикивается со звоном сердца в груди, пока я бегу к двери. Просто прекрасно! Хотела помочь, а вместо этого стала всеобщим посмешищем. Так после этого и помогай людям. Да что с ним такое? В его словах была такая доза презрения, что ею можно было бы убить слона. А ведь я ничего ему не сделала! Я всего лишь пыталась быть дружелюбной. И еще этот взгляд в амфитеатре. Среди всех он выделил меня, будто я особенная. Словно мое лицо он мог узнать среди тысячи. Это не было плодом моего воображения. Другие тоже это видели.

— Похоже, ты не очень понравилась новенькому?

Только не это… Стук каблуков, блеск белоснежных кудрей. Стейси, с двумя прислужницами, тут как тут. Никогда не упускают возможности поглумиться над остальными.

— Может, ты не в его вкусе? Или у него просто нюх на неудачниц.

Разворачиваюсь, но три фигуры преграждают дорогу.

— Постой-ка! Я знаю, в чем дело, — она поднимает указательный палец. — Наверное, он понял, что столкнулся с семейкой чокнутых. В академии слухи быстро расходятся.

— Точно!

В уши врезается сдавленный смешок.

— Чокнутая семейка.

Лизбет и Керолл радостно кивают — бесхребетные моллюски. Только и умеют, что повторять за этой полоумной барби. Никогда не имеют собственного мнения.

— Бедная сиротка с разбитыми надеждами, — она обходит меня кругом, — Интересно, это наследственное? Семейство полоумных Блумов. Может, поэтому папаша предпочел сбежать вместе с грабителями, чем оставаться с вами еще хоть минуту. Хотя не мне его судить.

Тело каменеет, будто меня ударили о кирпичную стену.

— Теперь понятно, почему тебя бросали из школы в школу. Такие, как ты, нигде не нужны.

— Закрой рот.

— Что такое? Правда глаза колет?

— Обо мне можешь говорить что хочешь, но семью трогать не смей.

Стейси заливается хохотом.

— Вы посмотрите, какая смелая. Это тебя новенький так натаскал?

Пытаюсь совладать с закипающим внутри гневом, но это трудно, как никогда. Ладони так и сжимаются в кулаки.

— Забери свои слова назад.

— И не подумаю.

— Забери.

— Иначе что? Ты ведь ничего не сделаешь, — ее длинный, розовый ноготь иголкой врезается мне в грудь. — Никогда ничего не делала и сейчас не сделаешь. Ты здесь лишняя, чокнутая.

Сжатые руки начинает трясти. Пальцы впиваются в кожу до боли. Если она не заберет свои слова, я…

— Что здесь происходит?

Миссис Стедстоун, мой персональный спаситель. Если бы не она, я бы давно натворила глупостей.

— Ничего, — на лице Стейси заиграла улыбка. — Сильвер просто заблудилась. Мы хотели показать ей дорогу.

Миссис Стедстоун обводит присутствующих взглядом. Она прекрасно понимает, что здесь происходит, но каждый раз делает вид, будто ее это не касается.

— Перерыв уже заканчивается. Лучше вам поспешить в классы.

— Конечно, как раз туда мы и направлялись. Еще увидимся, Блум.

Специально выделяет мою фамилию, будто подчеркивая свое презрение. Когда-нибудь я ей отвечу. Она узнает все, что я думаю о ее гиблой компании. Почувствует все, что чувствовала я все эти годы… но это будет не сейчас и не сегодня, когда-то. Возможно… Нет, обязательно.

 «Silver» от англ. — серебро

 «Persona velde grata» — фразеологизм, буквально означает «очень желанная персона» или «желанный гость».

 Американский модельер, дизайнер и предприниматель, один из самых влиятельных людей в мире моды.

 Легендарная итальянская актриса, одна из самых ярких звёзд Золотого века Голливуда и символ женственности, элегантности и таланта.

 В переводе с ит. — «очень важно»

Глава 2. Забытые тропы

На кухне стоит запах мускуса и хлора, словно кто-то опрокинул бутылку со средством для чистки, которое медленно выедает дыры в полу. Чайник на плите пискляво кричит. Эми с грохотом опускает на стол две чашки. Она всегда сначала кладет сахар, наливает воду и только потом опускает чайный пакетик.

— Тебе зеленый или черный?

Никогда не любила чай, но всегда делала вид, что нравится. Чай — один из немногих поводов провести с ней лишних пару минут.

— Зеленый.

Эми опускает ложку в кипяток, поглаживает ею ободок чашки. Все делает медленно, аккуратно. Она всегда была внимательна к мелочам, если эти мелочи не касаются меня.

Проницательная, милая, радушная, дружелюбная, сострадательная — сама добродетель в неразбавленном виде. За это ее все и любят.

— Одну ложку сахара, как всегда?

Что касается меня, мой унылый образ не вызывает столько радости. Минимум неловкость, максимум улыбку из вежливости.

— Да.

Иногда мне казалось, даже дядя относился ко мне не так, как к ней. С ней он играл в видеоигры. Со мной — только рисовал и читал книги. Он всегда говорил, что я особенная, именно поэтому у меня так мало друзей. Особенные люди обречены на одиночество.

— Добавить молоко?

— Нет.

За последние годы все изменилось. Мы редко видимся. Она пропадает на ночных, дневных и сверхурочных сменах в больнице святой Анны. Приезжает в шесть, уезжает в три, как раз тогда, когда автобус пересекает Мейн-стрит и поворачивает на сквозную улицу, в двух кварталах от нашего дома. Дверь открывается, я спускаюсь по ступенькам, заранее зная, что ее уже нет.

— Извини, сахар закончился.

— И так сойдет.

Дядя — единственный человек, на которого я могу положиться. Но что делать, если тот, кому ты доверяешь, меньше всего заслуживает доверия?

— Ты же не любишь без сахара.

Как объяснить, что я видела? Поверит ли она мне?

— Сейчас принесу из кладовки.

Руку пробивает мелкая дрожь. Пульс отдается в шее с такой силой, будто вены пытаются прорваться через кожу.

— Не стоит.

— Только ключ возьму.

— Да плевать мне на сахар!

Эми застывает у двери.

— Все в порядке?

В порядке, беспорядке, в хаосе. В порядке чего или кого? Воспоминания вспыхивают в голове, словно бомба замедленного действия. Еще чуть-чуть, и это сведет меня с ума. Кто-нибудь, остановите это!

— Извини, это… все нервы. Сложная неделя.

Она понимающе кивает, хоть на самом деле вряд ли имеет представление, о чем идет речь.

— Уверена, ты со всем справишься. Как говорил дядя Ник, победить можно в самые темные времена, если не забывать, ради чего борешься.

Упоминание о дяде проползает по хребту мертвенным холодом.

— Ты… вы с ним общались?

— Он звонил на прошлой неделе.

— Мм… — прочищаю горло. — А когда вы говорили, он не упоминал обо мне?

— Нет, а что? Что-то случилось?

— Да, то есть нет… Просто он давно не звонил. Вот я…

Эми отмахивается рукой. Такой себе жест «да брось» или «не бери в голову».

— Наверняка у него полно дел.

— Наверное.

— Хочешь, я могу попросить, чтоб он заскочил завтра?

— Нет! — вырывается гораздо громче, чем хотелось. — То есть… не нужно его отвлекать. Уверена, он сам даст о себе знать, когда освободится.

Эми опускает на стол пачку крекеров. Теперь она смотрит на меня с опаской.

— Сильвер, ты точ…

— Мне пора, на завтра много работы.

За те две минуты, пока я поднимаюсь в комнату, мое сердце ударяется о грудь столько раз, что даже самый точный метроном не выдержал бы напряжения. Только звук стремительно захлопывающейся за спиной двери помогло ему сбавить обороты. Какой кошмар. Мой дядя пытался меня убить, а сестра думает, что сумасшедшая я. Хотя я не могу ее осуждать. Я сама все еще в этом сомневаюсь. И как мне в этом убедиться, черт возьми, если все вокруг только и делают, что подталкивают меня? Нет. Так продолжаться не может, иначе я точно сойду с ума. Нужно все выяснить, здесь и сейчас. Хватаю мобильный и нажимаю на кнопку быстрого вызова. На другом конце телефона слышатся протяжные гудки. Один, второй, третий, вбиваются гвоздями в крышку моего мысленного гроба, хотя на ней уже и так нет свободного места. Наконец тревожный гул прерывает знакомый мужской голос:

— Церковь святого Павла, смотритель Лоренси слушает.

— Здравствуйте, — прочищаю горло. — Это Сильвер. Мне бы отца Николаса, если он рядом.

— Сильвер?

По спине пробегают мурашки. Почему-то у меня дурное предчувствие.

— Я думал, ты знаешь, где преподобный. Разве вы не говорили?

— Нет. По… почему вы спрашиваете?

— Странно, он уехал в прошлый четверг в Северную Каролину. Сказал, у него там дальний родственник, которого он хотел проведать.

У меня упало сердце.

— Но этого не может быть. Он не мог уехать не предупредив.

— Преподобный сказал, что оставил письмо.

Какое еще письмо? Не было никакого письма!

— Это точно? Вы не ошиблись?

— Нет, я сам проводил его на самолет.

— Вы уверены, что это было на прошлой неделе?

— Да, — подтверждает голос. — Точно, четверг.

Чувствую, как трубка в моей руке начинает дрожать.

— Алло?

Как так? Ведь дядя вчера подвозил меня на своей машине. Если он улетел на прошлой неделе в… Нет, не может такого быть. Я его видела. Тогда зачем он соврал смотрителю?

— Ты еще здесь?

Нажимаю на кнопку отбоя. Тремор в пальцах только усиливается. Зачем ему лгать? Что с ним произошло? Бледное лицо, остекленевшие глаза… Каждое воспоминание приносит буквально физическую боль. Блуждающий взгляд, мертвое выражение лица. Красные прожилки, выступающие вены. Прекрати прокручивать это в голове! Что же с ним произошло? Нет, я не сошла с ума. Нет, мм. Я нормальная, только мысли ненормальные. Все вокруг ненормальные, только не я. Они, он, везде, все. Но не я. Не я.

***

Бессонная ночь прошлась по мне табуном, растоптав желание когда-либо вставать с кровати. Усталость, вялость и апатия — коктейль сегодняшнего дня. Только к ним прибавилось что-то еще. Какое-то необъяснимое чувство осело внутри сгустками сплошных нервов, как гуща на дне кофейной чашки. Предвестие о надвигающейся буре.

Урок живописи. Задание простое — рисунок с натуры. Я выбрала муниципальное здание напротив. Четыре стены, два столба, черепичная крыша со шпилем — даже пятиклашка справился бы. Но у меня не получается. Каждый раз, когда я вырисовываю контур, рука добавляет лишние детали. Вытянутая дверь, круг с циферблатом, на шпиле крест — церковь. Рука комкает рисунок и откидывает в сторону.

— Эм, знаешь, — карандаш ударяет по альбому, — я не могу рисовать того, кого не вижу. Конечно, некоторые художники рисуют портрет по памяти, но я пока такой магией не владею. Так что, — она приподнимает мой подбородок, — мерси!

Изи никогда не отличалась талантом, но тот, кто хоть раз видел ее рисунки, знает: портрет — лучшее, что она может подарить этому миру.

— Почему ее глаза похожи на арахис? — голова Майкла показывается за ее плечом. — Это современное искусство, или ты просто не завтракала?

— Это просто контур, бестолочь.

Я опускаю альбом на столешницу. Не могу рисовать и думать тоже. Как ни старайся забыть произошедшее не получается. Вокруг шумят голоса, двигаются кисти, шуршит бумага под напором грифеля. Но я не здесь. Мысленно я все еще в лесу, среди почерневших стволов, потревоженных сугробов и разбитой в дребезги машины.

— Еще как похожи, гляди, — Майкл дорисовывает в глазах точки, как в арахисовой скорлупе.

— Эй, руки! Вот увидишь, это будет зашибенно. Ты еще не видел мой Тауэрский мост. Когда я его закончу — это будет умереть не встать. Все в классе в трубу выпадут.

В альбоме Майкла возвышается здание академии. Суровые серые стены, прерывистые линии лицевого фасада, готические шпили крутой, островерхой крыши — все вырисовано с точностью, которой позавидовал бы сам да Винчи. Но даже архитектурное мастерство Майкла не позволяет разглядеть моим глазам то, что с недавних пор они видят везде. Купол, часовня, крест — церковь, неприметный бугорок на лице вечно дремлющего Фрейзера.

Хоть я решила оставить все в прошлом, голос совести решением разума не заглушить. И сейчас этот голос вовсю кричит: я должна туда вернуться. Только так я смогу выяснить, было ли это все на самом деле.

Машина проезжала здесь, свернула направо, затем в вглубь леса. Я бреду дальше по лесной дороге по следу размытых воспоминаний. Добраться автобусом до трассы оказалось легче, чем я думала. Куда сложнее найти дорогу, когда вьюга развеяла единственные отблески надежды. Раздавленный куст, покореженные ветви, яма — вроде бы это было здесь. Память уводит все дальше в чашу, заставляя картинки в голове обрастать все большим количеством деталей. Дорога становится тоньше, а нить воспоминаний все туже натягивает нервы. Заметив ободранные деревья, сворачиваю налево. Здесь, точно. Выхожу к громадной ели, метра три в высоту. Ствол, наполовину вдавленный внутрь. Это то самое дерево. Именно здесь машина наткнулась на острые лапы ели! Но… кадиллака нет. Как же так? Куда он подевался? Глаза вылавливают смутное сияние в сугробе. Разгребаю руками снег и достаю кусок покореженного металла. Боковое зеркало дядиной машины. Значит, я это не придумала. Это все было на самом деле! Тогда где автомобиль? Капот расплющен, стекла разбиты, двигатель наизнанку. Она ведь не могла просто так исчезнуть! Тревожные мысли разлетаются в стороны подобно стае перепуганных синиц, уловив эхо отдаленного шума. Хруст веток, слева, справа, впереди. Будто кто-то пробирается сквозь заросли. От страха бегу подальше что есть силы, пока шум не тонет в скрипе снега под ногами, а лес не открывает передо мной свои недра.

Останавливаюсь перевести дыхание и вижу перед собой поляну. Я знаю это место. Господи, как давно я здесь не была. Средняя школа Волсбери, в которой я училась, всего в пяти километрах отсюда. Я часто любила приходить сюда после занятий. Как-то раз я бродила в старом лесу в поисках сморчков и наткнулась на это место. Две колонны, каменные остатки стен, половина сводчатой арки — все, что пощадило время. В окружении рощи эти ошметки показались мне настоящим кладом, затерянным среди вечно растущей зелени. С тех пор ничего не изменилось. Правда, в последний раз колонны пестрили вьющимися цветами. Сейчас руины погребены под тоннами белой мглы. Воспоминание о школе навеяло о том, что я выпустила из памяти. Мой маленький тайник. Направляюсь к колонне, сажусь на корточки и начинаю рыть до тех пор, пока из-под белой пыли не выныривает контур плинта. Затем цветочный орнамент, за ним четыре плиты. Надавливаю на одну, и та послушно выдвигается, оголяя спинку резной шкатулки. Стоит отодвинуть крышку, как из тени ларчика, словно из самого прошлого выныривает фотография.

Семейное фото, одно из немногих, на котором мы все вместе. Не знаю, почему их так мало, может, из-за нелюбви мамы к фотографированию или из-за того, что папа редко бывал дома. Командировки — неотъемлемая часть работы журналиста. Он часто был в отъездах, брал интервью, собирал факты, писал статьи, смотрел мир. Работа была для него такой же важной частью жизни, как и семья, тогда как для мамы имели значение только мы с Эми. Как трогательно и грустно смотреть на этот снимок. Трогательно потому, что на нем мы выглядим, как настоящая семья. Грустно потому, что в тот день папа в кои-то веки решил отменить поездку и побыть с нами. День, когда к нам в дом ворвались грабители, перерезали горло маме и уволокли папу в неизвестном направлении (нас с Эми мама успела спрятать на чердаке). Единственный день его короткой и такой редкой отсрочки от бесконечных неотложных дел. Лучше бы он уехал.

Зачем хранить вещи у черта на куличках, да еще и посреди леса, спросите вы? Не знаю, наверное, чтоб сделать эти вещи особенными. Покрываясь пылью в ящике стола, вряд ли это фото было бы ценнее спичечного коробка. Именно место делает вещь особенной, не сам предмет. Ныряю рукой в дыру, охапкой выгребаю содержимое. Изначально в мои планы не входило сюда приходить. Я даже не подозревала, что место аварии так близко к руинам. В планах был поиск машины и дяди, но пробегая сквозь рощу, движимые инстинктом самосохранения, ноги сами привели меня сюда. Это похоже на инстинкт паникера. В горящем доме первым делом хватаешься спасать самое дорогое и только потом себя. К счастью, в лесу пожара нет, а в моем тайнике кроме фотографий, маминого обручального кольца и пустого папиного портсигара, спрятан карманный нож. На всякий случай. Засовываю вещи в рюкзак и уже собираюсь бежать к автобусной остановке, когда шорох снега сметает мои планы подобно костяшкам домино.

— Какого черта ты здесь делаешь?

Дориан вырастает за спиной, словно из воздуха. Откуда он взялся? Я даже не слышала, как он подошел.

— Могу задать тебе тот же вопрос.

И правда. Поляна находится в самом сердце старого леса и в десяти километрах от Фрейзера. За все годы я не видела здесь никого. Тогда как об этом месте узнал парень, недавно переехавший в город? Он осматривает меня с ног до головы и уходит. Сама вежливость и очарование.

— Ты что, так и уйдешь?

Ноль реакции.

— Эй! — бегу за ним следом. — Ты не можешь так уйти. Нельзя просто появиться посреди леса и исчезнуть!

— Можно. Смотри, как это делается.

— Ты так и не ответишь?

— Это я задал вопрос.

— Хорошо, что ты здесь делаешь?

Он оборачивается так резко, что я чуть не налетаю на него.

— Сначала ты.

— Ладно, я кое-что здесь спрятала и пришла это забрать.

Его глаза скользнули к колоннам. Если он следил, значит видел, зачем я пришла. Тогда к чему этот спектакль?

— Твоя очередь.

— Не твое дело.

Он продолжает идти. Я обреченно развожу руками.

— Ты всегда такой дружелюбный или сегодня особый день? Я ничего тебе не сделала.

— Достаточно того, что ты здесь.

— Это ведь ты преследовал меня. По логике я должна злиться.

Он резко оборачивается. Слишком. Каждое его движение, как выточенное острием ножа. На секунду мне даже кажется, что он сейчас что-то бросит в меня.

— Я никого не преследовал.

— Тогда как ты здесь оказался?

— Ты не вправе что-либо требовать.

— А ты не вправе уходить не объяснившись.

То ли удивление, то ли раздражение вспыхивает на его лице. Словно я и вовсе не смею с ним говорить. Да кем этот парень себя возомнил?

— Так что, объяснишь, чем я тебе не угодила?

— Я не желаю иметь ничего общего с Блумами.

С его уст это звучит как низшее из оскорблений, но удивляет меня не это.

— Я не говорила свою фамилию.

Он идет быстрее. Будто хочет в два шага оказаться как можно дальше от меня.

— Эй! — хватаю его за руку и вдруг замираю. Глаза впиваются в его запястье. Сегодня на нем нет перчаток, и теперь я прекрасно вижу, что под ними скрывается: шрамы. От одного только вида на эту изуродованную кожу, меня передергивает от страха. Да здесь же живого места нет! Рука, запястье — все в багровых отметинах, а на ладони темнеет след от глубокого ожога. Что с ним произошло?!

— Боже…

Мое прикосновение действует на него как разряд тока.

— Лес — неподходящее место для прогулок в одиночестве. Это может иметь прискорбные последствия. Ты ведь не хочешь неприятностей?

Он меня запугивает? Даже если и нет, мне все равно лучше отсюда уйти. С этим парнем явно что-то не так. Кто-то, но он точно не самая подходящая компания для прогулок в лесу. Хруст ветки за спиной ломает витающее в воздухе напряжение вместе с моим самообладанием.

— Ты это слышал?

Чувствую, как напрягаются ноги. Готовятся пуститься в бег.

— Кажется, мы здесь не одни.

Шум повторяется, уже ближе. Кажется, я что-то вижу там за кустами. Что это? Мне это не нравится.

— Эй?

Поворачиваюсь и понимаю, что говорю сама с собой. Блэквуд исчез так же, как и появился. Прекрасно. Я снова в одиночестве посреди леса. Или, может, не одна, что еще хуже. Не дожидаясь, пока из-за кустов покажется то, что издавало шум, бегу к дороге и торможу проезжающий автобус. Только опустившись на потертое сидение чувствую, как стихает дрожь в коленях. Что это, черт возьми, было? Как он мог меня оставить? А вдруг там, в роще, притаился медведь или волк? До чего мрачный тип. Хотела бы я знать, зачем он вообще приходил на поляну. Но пока что я знаю только одно: у этого парня явно проблемы.

Глава 3. Куда приводят страхи

Сегодняшний день помог мне понять две вещи. Первое — Блэквуд полный псих, который явно что-то скрывает. Второе — я ему не особо нравлюсь. Если уж честно — он меня ненавидит. От одного его взгляда становится не по себе, будто мне вскрывают вены заржавелым гвоздем. Едва появившись в академии, он объявил мне войну, хотя увидел впервые в жизни. Чтоб влюбиться достаточно одного взгляда. А чтоб возненавидеть? Нужно ли больше? Оказывается, нет. Ненависть с первого взгляда.

Ноги скользят по мощеной дорожке. За спиной захлопывается входная дверь. Я дома. Все страхи остались в самом сердце лесной чащи, но не здесь. Здесь я в безопасности. В гостиной, как всегда, встречает Оскар — единственный дневной обитатель этого дома. Вот кто действительно рад меня видеть. Чешу за ухом, поглаживаю пушистый черный хвост, но вдруг сквозь радостное мяуканье вылавливаю дикий для моих ушей звук — шум работающей микроволновки. Включена? Значит…

— Привет. Кофе? — Эми выныривает из-за угла и протягивает мне чашку. На шее гремит связка ключей, золотистые волосы завязаны на макушке в тугой пучок, что свидетельствует о недавнем приходе с работы.

— Ты что здесь делаешь?

— Живу уже двадцать восемь лет как. Ты вроде в курсе?

— Я не об этом. Разве ты не должна быть на работе?

— Взяла выходной.

— Сегодня что, Рождество?

— Брось, это так удивительно?

— Вообще-то, да. Не помню, когда последний раз заставала тебя дома.

Оливковые глаза потупляются в пол, боясь повстречаться с моим взглядом. И не нужно, я и без этого чувствую всю гамму ее неловкости.

— В последнее время я и вправду много работала.

Ну вот. Теперь я чувствую себя виноватой.

— Ладно, не бери в голову.

— Так ты кофе будешь или нет?

Забираю чашку и жадно отпиваю. Уф, горячий.

— Ты чего так поздно? Занятия закончились два часа назад.

— Решила пройтись после занятий.

— Знаешь, эта привычка гулять в лесу рано или поздно может плохо закончиться, — она плюхается на диван и включает телевизор.

На экране местного канала мелькают знакомые улочки. Бетонный короб академии,

фонтан в сквере перед городской площадью и готическое здание с крестом над массивной дверью. Церковь, в которой я еще недавно укрывалась от снегопада.

«…происшествие, которое заставило жителей мирного городка Фрейзер содрогнуться от ужаса…»

— Громче!

Эми нажимает на кнопку пульта.

«…было найдено местным жителем. Установить личность удалось по опознанию свидетеля. Николас Неймон, местный священнослужитель был найден мертвым в глубинах старого леса, неподалеку от четырнадцатого шоссе случайным прохожим».

— Вечером я выгуливал собаку, — на экране мужчина с залысиной нервно потирает подбородок. — Обычно я не захожу далеко, но в этот раз Кори потянула меня в самую чащу, словно напала на чей-то след. Я долго не мог понять, куда она меня тянет, пока не увидел… Это было ужасно. Преподобный был милейшим человеком. Никогда бы не подумал, что кто-то способен на такое.

«На руках погибшего, — продолжает репортер, — обнаружены многочисленные царапины, нанесенные тонким предметом. По предварительному заключению смерть наступила около пяти дней назад. Причиной смерти стало обескровливание. Подробные сведения будут объявлены после экспертизы. В связи с данным событием, мы настоятельно рекомендуем всем жителям Фрейзера держаться группами и не ходить в лес без сопровождения».

Как-то раз в детстве мы с Эми посчитали забавным взобраться на трухлявый дуб неподалеку от дома. Начали карабкаться, не обращая внимания на пронзительный треск — предупреждающий звоночек. Эми не добралась и до середины, зато я вскарабкалась на самую верхушку, вот только ветка не выдержала веса и рухнула прямо под моей ногой. Мы посыпались вниз, как желуди. Эми была ниже и благополучно спрыгнула на землю. А вот я слетела с десятиметровой высоты. Удар о землю был таким сильным, что меня оглушило. Горло перехватило, сердце подпрыгнуло до самого горла, и мне даже показалось, что я сейчас его выплюну. Я не могла ни дышать, ни говорить, ни двигаться. Было непонятно, где я и что происходит. Сейчас я испытала то же самое, только раскололось не дерево, а моя жизнь. Дядя Ник мертв. Неужели это правда?

Но ведь это невозможно. Он не мог умереть пять дней назад. Во вторник он подвозил меня домой. Всего два вечера назад я сидела с ним рядом в машине. Как они могут говорить, что он тогда был мертв? Они ошиблись. Эти чертовы репортеры ошиблись! Или… ошибаюсь я? Но, если он умер за три дня до нашей встречи, кого я тогда видела в лесу?

По спине волнами прокатился страх. Старый лес. Я была там сегодня и не одна. Кроме меня там был еще кое-кто. Человек, появившийся в городе накануне странных событий и чье загадочное исчезновение не может не бросать тень на его личность. Человек, при одном виде которого уже хочется набрать номер местного отделения полиции. Блэквуд. Связан ли он с убийством дяди? Мне бы очень не хотелось в это верить, но будем честны. Он не так давно приехал во Фрейзер. Никто о нем ничего не знает. Сам его внешний вид не внушает доверия. А еще эти следы на его руках. Что это за садистские отметины? Откуда они и имеют ли отношение к ранам на руках дяди, о которых говорилось в репортаже? Тягостное чувство вновь засосало под ложечкой. С самого утра оно не давало мне покоя. Как бы ни пыталась, я не могла понять, что это за чувство. Теперь знаю: это было предчувствие.

— Пообещай мне, что больше не будешь гулять в лесу, — шепчет Эми. — Обещай мне.

— Обещаю.

***

Утро четверга. Первый ряд амфитеатра пустует. Блэквуд не пришел на занятие, чем только подкинул дров в постепенно разгорающееся пламя подозрения. После последней встречи у меня есть все основания подозревать его если не в убийстве, то хотя бы в укрытии информации. Его поведение в кафетерии, слова в лесу, выражение лица, взгляд — все буквально плещет ненавистью в мою сторону. Ненавистью, истоки которой остаются загадкой. Изи опаздывает. Я сижу одна на последнем ряду. Когда она появляется, миссис Стедстоун вовсю глаголет об истории происхождения стилей. Взгляд Изи подтверждает то, на что я надеялась весь вчерашний вечер, — она знает.

— Ты смотрела вчера новости? — она садится рядом.

— Мы с Эми смотрели.

— Боженьки, это так ужасно. Кто мог сотворить такое с преподобным?

Связки сжимаются комом.

— У меня есть предположение…

— Мисс Блум, — прерывает наш разговор преподаватель, — что такое важное вы нашли, чтоб так открыто игнорировать занятие? Или вы считаете, что происхождение стилей не достойно вашего внимания?

Миссис Стедстоун смотрит на меня, а вместе с ней и пол-аудитории. Пытаюсь заговорить, но голос проваливается куда-то в живот вместе с моей уверенностью.

— Мы продолжим, если вы не против.

— В кафетерии.

Изи молча кивает. Ее лицо сосредоточено как никогда, но поджатые губы выдают то, что она так умело пытается скрыть: она взволнована не меньше меня.

— Я должна тебе кое-что рассказать, — выпускаю скопившееся внутри напряжение, усаживаясь за столик. — Я встречалась с дядей за пару дней до того, как он… Как все произошло. Во вторник вечером он подвозил меня домой и…

— Мать моя оперная дива… Ты видела его за день до убийства?!

— Да, но это…

— Как? Что ты вообще делала вечером в церкви?

— Не имеет значения, — потираю переносу, — Важно то, что дядя был не в себе. Он выглядел необычно и вел себя странно. Говорил какие-то небылицы, что я особенная и скоро за мной придут…

— Стоп. Кто за тобой придет?

— Не знаю. Мне кажется, он бредил. Может, его кто опоил или еще что-либо…

— Спокойно, Сив. Дыши глубже.

Впиваюсь руками в край стола. Пальцы начинают болеть от напряжения.

— Окей. Кроме этого ты не заметила ничего странного? Запаха алкоголя или…

— Да он весь был клубком странностей! Он вел себя так… Я не знаю. Он был сам не свой, будто с ума сошел.

— Думаешь, он хотел увезти тебя от преследователей?

— По правде говоря, я не знаю, что думать.

— Я… просто… очуметь! Это же ужасно! — едва выдыхает она, хватаясь за голову. — Это даже хуже, чем заплатить три тысячи баксов за сумочку от Dior, а получить дешевую китайскую подделку.

Наконец-то я добилась того, ради чего и был затеян разговор — взаимопонимания. Кажется, теперь Изи поняла, каково мне сейчас. И, принимая во внимание ее беглый взгляд, побывавший за последнюю пару секунд во всех уголках кафетерия, у нее нет ни малейшего понятия, что с этим делать.

— Святой Сен-Лорен[1]! — ее рука со свежим маникюром вцепляется в сумку. — Мы должны сию секундочку сообщить об этом полиции.

— Что? Нет!

— Нельзя о таком молчать!

— Но и рассказать тоже! Никто мне не поверит.

— Почему это?

Самое время придумать, как намекнуть ей о нестыковке во времени. Ведь кто поверит, что дядя подвозил меня во вторник, если его официально объявили мертвым с субботы.

— Понимаешь, — нервно откашливаюсь, — у меня мало доказательств, что мы виделись. Если честно, их нет.

— Да ты прикалываешься что ли! И о чем ты только думала?

Может, она и права. Нужно было сразу обратиться в полицию. Тогда мне удалось бы… Стоп. Удалось что? Объявить, что я проблемный подросток с тараканами в голове? В репортаже ясно сказано: дядя Ник убит пять дней назад. А, значит, тот человек в машине, кем бы он ни был, не мог быть им.

— Это еще не все. Вчера я гуляла в старом лесу и наткнулась там на Блэквуда.

— Что?! Как он… ты… Что вы там делали в лесу? То есть что ты там забыла?

— Главное, что он там был. Думаю, он имеет к этому всему отношение.

— Почему ты так решила?

— Он был на месте преступления, как раз в тот день, когда нашли тел… — язык заплетается в узел об одной лишь мысли об этом слове, — нашли дядю. И я понятия не имею, зачем.

— А ты-то чего там вертелась, грибы собирала?

— У меня были причины.

— С чего ты взяла, что у него их не было? Может, он просто вышел прогуляться, осмотреть райончик, так сказать.

— Да, а сегодня не появился на занятиях.

— Лапочка, — она наклоняется ко мне через стол, — на улице минус двадцать четыре. Пол-академии не пришло. Будешь обвинять парня в том, что у него есть инстинкт самосохранения?

— Изи, я серьезно.

— А я что, шуточки здесь шучу? Стейси похожа на барби-переростка. Див из параллельной группы играет на банджо. Майкл носит кожаные брюки. А кто-то гуляет один в лесу. Вокруг полно фриков, но ты не можешь обвинять первого встречного в убийстве только потому, что тебе не нравится его вид. Речь ведь идет не о простом розыгрыше. Мы ведь говорим о… — она оглядывается через плечо, словно боится, что нас кто-нибудь услышит, — об убийстве. У-би-й-стве!

— Я знаю, но…

— Ты слышала, как умер преподобный? У него выкачали кровь. Его руки все в порезах. Каким межеумком нужно быть, чтобы совершить такое?!

Она качает головой, словно откидывает непрошенные мысли и берет мою руку.

— Ясно, ты в шоке, но я не хочу, чтоб ты еще больше намудрила. Речь ведь не только о тебе. Ты можешь подкинуть свинью ни в чем не повинному парнишке! Поэтому возьми себя в руки и выброси это из своей темной головки. Лады?

В горле сжимается комок вины. Может, она и права. Может, мои переживания необоснованные, но в такой ситуации сложно размышлять логически. Когда родного человека находят мертвым в лесу, непроизвольно начинаешь подозревать весь город. Но, как ни старайся, интуиция твердит иначе. Не могу описать причину этого беспокойства, но с этим парнем что-то не так. Я это чувствую и обязательно выясню что.

***

На следующий день на наши с Эми головы обрушивается лавина вопросов от полиции, на которые приходится отвечать, хоть и сквозь зубы. «Нет, я не видела его больше недели. Не знаю, где он был и почему в церкви сказали, что он улетел в Северную Каролину. Понятия не имею, кто мог с ним такое сделать». На вопрос, были ли у него враги, молча качаю головой. Какие враги? Он ведь был служителем церкви, а не главой американской мафии, и еще добрейшей души человеком. Вряд ли он мог кому-то насолить.

Не знаю — этим ограничивается большинство моих ответов. Да и что я могу сказать? Отец Ник? Ах да, видела. Подвозил меня домой на прошлой неделе, завез в лес и пытался задушить, неся какую-то чушь о ключах и границе. Обычный вечер, ничего особенного. Полицейский не перестает сыпать вопросами, которые дела вовсе не касаются. Просто ему понравилась Эми. Он от нее ни на шаг не отходил. Когда я вернулась из кухни, он уже выдохся и удалился со своей командой живодеров. Это был самый сложный день, день допросов, день воспоминаний, день похорон. Все прошло тихо, родственников у дяди немного, зато жителей Уинтер Парка пришло на мессу немало. Не зря ведь говорят, что его любил весь город. Такими словами просто так не бросаются.

Следующая неделя пролетела, как падающая звезда перед глазами, быстро и незаметно. И почти так же безнадежно. Затем дни после нее, длинные, муторные, бесконечные витки, тянущиеся сплошной витой лентой, на которой хочется повеситься. Каждый день, словно уже прожитый, проходил по заранее написанному сценарию. Просыпаюсь. Еду на занятия. Возвращаюсь домой. Делаю домашнее задание, ем, ложусь спать в пустом доме, в котором развеялся уют. Он, словно запах от домашнего имбирного печенья. Всегда стараешься сохранить его подольше, но стоит кому-то один раз открыть дверь, как он сливается с кислородом, утопая в примесях терпкой обыденности.

С того дня, когда мы узнали о гибели единственного родственника, Эми еще больше отдалилась. С головой нырнула в пруд рабочих ночей и будней. Будто до этого было мало. Я и раньше ее почти не видела, теперь и вовсе словно живу одна. Когда родители были живы, все было по-другому. Дни рождения запоминались на всю жизнь. В отличие от Эми, мама никогда не забывала, когда я родилась, сколько мне лет и какой торт я люблю. А папа всегда старался позабавить меня милым, но бесполезным подарком. Как-то раз он привез мне из командировки целого слона. Игрушечного, конечно, с крошечным пластиковым барабаном. Мне показалось странным, что слон играет на ударном инструменте. Помню, я сказала ему, что барабан слишком мал для того, кто может раздавить полквартала, но он только посмеялся. Эту игрушку я до сих пор храню в шкафу, хоть она совсем потрепалась и выцвела. Теперь и дяди не стало. Я одна, снова. Со дня похорон прошло одиннадцать дней, а по ощущениям — полжизни, за которые я повзрослела, состарилась, умерла и вновь родилась, но уже не такой, как прежде.

Поиски виновного длятся до сих пор, но надежда тает быстрее снежных сугробов после ноябрьского ливня. У следствия нет зацепок. На месте убийства не найдено ни улик, ни следов, ни отпечатков пальцев. Поэтому полиция Фрейзера не нашла ничего лучше, как выдвинуть единственную возможную, но заведомо ложную версию — самоубийство. К такому выводу их подтолкнули результаты экспертизы. По заключению медэксперта на теле дяди присутствуют как свежие шрамы, так и многолетней давности. Напрашивается вывод, что он сам их наносил, регулярно, хотя это, конечно, полная чушь. Просто перспектива тратить время на расследование убийства священника в захудалом городишке вроде Уинтер Парка, да еще и в преддверии Хеллоуина, полиции не по душе. Отсутствие улик плюс желание закрыть дело равно самоубийство. Вот только поверить, что дядя уже многие годы страдает селфхармом[2], выше моих сил. Мысль, что законопослушный служитель церкви изрезал себе кожу на руках, не уживается в голове ни одного здравомыслящего человека в городе. Как они вообще могли предположить подобное? Он же был священником! Он бы никогда не сделал подобного просто так или, что еще хуже… ради удовольствия. Если бы только они перестали заниматься ерундой и принялись за дело. На самом деле полиция здесь ни при чем. Просто они не в силах во всем разобраться. Когда дело находит на странность, логика — не лучший советчик. Только немыслимые и совершенно абсурдные догадки могут привести к решению.

Две недели, четырнадцать дней, сто шестьдесят восемь часов — и ни одного без мысли о новеньком. Не могу выгнать его из головы. За это время он там прочно засел, увяз в паутине мыслей. Теперь все они только и крутятся вокруг его таинственной персоны. В академии он больше не появлялся. В другой ситуации это бы меня только обрадовало. Но теперь, не знаю, что и думать. Сначала он появляется на поляне, о существовании которой ни одна душа (кроме моей) не знает. Прыскает что-то едкое насчет Блумов и исчезает. И все это в тот день, когда тело дяди… И потом эти следы. Я почти уверена, что такие же шрамы были и у дяди. Правда, нам не разрешили его видеть. Его хоронили в закрытом гробу. Но я знаю, что эти отметины на руках не могут быть простым совпадением. Что, если Блэквуд… и вправду убийца? Или он с ним в сговоре? «Ты последний человек, от которого я принял бы помощь». Столько желчи в одном слове, словно у него ко мне особое чувство ненависти. Такое впечатление, что он знал, кто я еще до того, как мы встретились. Хотя не думаю, что такое возможно. Он переехал недавно. Уинтер Парк по праву считается самым холодным местом в США. Количество жителей в нем не дотягивает и до тысячи, зато белок не сосчитать. Вряд ли в этом захолустье он первым делом изучил родословную местных. Может, у него здесь связи? Или родственники? Или я плавно и уверенно скатываюсь в пучину сумасшествия. Да здравствуй лечебница для душевнобольных Фрейзера.

С коридора доносится звон тарелок. Эми вернулась с ночной смены. Мчусь к ней так быстро, что чуть не спотыкаюсь на лестнице. К счастью, перила этому препятствуют. Забегаю на кухню и вижу нечто из ряда вон выходящее: шесть часов утра, моя сестра готовит завтрак. Вооружившись лопаткой в одной руке и кофеваркой в другой, Эми готовит панкейки и кофе. Вернее, пытается. Пока она заталкивает зерна в кофемолку, блинчики подгорают. Кажется, я открыла не ту дверь и попала в параллельную вселенную. Что дальше, Изи бросит клубы и всерьез возьмется за учебу? Думаю, это будет первым предзнаменованием Апокалипсиса.

— Конец света близок? Иначе как еще объяснить, что ты встала за плиту.

— И тебе привет, — она улыбается. — Я думала, придется вызывать пожарных, чтоб разбудить тебя.

Не помню, когда Эми последний раз была в таком воодушевленном настроении. Кажется, улыбка сошла с ее лица в тот день, когда мы похоронили родителей. Это одновременно удивительно и странно, учитывая недавние события.

— Не знала, что ты умеешь готовить.

— И правильно, потому что я не умею.

Глядя на черные, как сажа на стенках камина после недели непрерывного использования, блинчики, в это несложно поверить. Но не мне судить. Мои навыки кулинарии с легкостью бы поместились в брошюру «Двадцать один способ поджарить яйцо, не поджигая дом».

— Как учеба?

— Не так уж плохо, если не считать, что нас заставляют называть черчение искусством.

Эми насмешливо фыркает. Только сейчас замечаю, какая она бледная. Глаза поблекли, под веками залегли тени. Кто-то явно перебарщивает с ночными сменами.

— Выглядишь…

— Уставшей?

Она вдруг вспоминает, что оставила сковороду на плите, и переворачивает дымящийся завтрак.

— Измотанной. Ты слишком много работаешь.

— Все нормально.

— Эми, я не хочу, чтоб ты…

— Я сказала, все нормально!

Она громко опускает тарелку на стол.

— Извини, я… мне нужно отдохнуть.

Что это с ней? Эми никогда не повышала на меня голос. И не готовила. Обычно мы обходились пиццей и полуфабрикатами. С чего это она вдруг решила стать суперхозяйкой?

— Как скажешь.

Дверь за спиной скрипит. В щелочке выныривает вытянутая черная мордочка.

— Привет, пропажа.

Оскар замирает у двери.

— Ну же, иди ко мне.

Не двигается. Глаза округлены, шерсть на спине дыбом. Смотрит в сторону, будто привидение увидел. На что он смотрит?

— Ты чего, дружок? Что там?

Наверное, где-то за тумбой притаилась мышь. Но он смотрит не на пол. Он смотрит… на Эми. Долго, неотрывно, не моргая. Затем злобно шипит и убегает.

— Что это с ним?

— Может, на солнце перегрелся?

Ну да, на солнце. За окном минус двадцать два. А кто-то явно переработал. Странно. Оскар всегда был ласковым, особенно к Эми. И что это на него нашло?

— Так ты завтракать будешь?

 Знаменитый французский модельер, основатель одноимённого модного дома, новатор, который ввёл мужские элементы в женскую моду и оказал огромное влияние на стиль XX века.

 Селфхарм — это расстройство, которое сопровождается подсознательным или осознанным стремлением нанести себе вред.