Оглавление

I wish for this night-time

To last for a lifetime

The darkness around me

Shores of a solar sea

Oh how I wish to go down with the sun

Sleeping

Weeping

With you

Nighwish, Sleeping Sun

Пролог

Крыша дышала густым запахом раскалённого металла, солнце жарило так, что даже привычные тропики нижних уровней казались курортом с побережья Северного океана. В таких местах, посреди царства пыльного железа и скрипящей на едва уловимом ветру паутины проводов, нормальный человек задерживаться не станет. А если вспомнить состав здешнего воздуха, полный скорее угарным газом, чем кислородом, то невольно ловишь себя на мысли — зачем ты сюда забралась, беги отсюда, беги…

Толку от этих мыслей было немного. Во вводной сказано чётко — «пациент» попытается прорваться здесь, и тебя не должны волновать его планы, пот у тебя между лопаток и сухая бетонная крошка у тебя под языком. Что бы он здесь не искал — он не должен пройти мимо. Ни живым, ни уже мёртвым. Сделаешь дело — смотаешься на север, а хоть бы и на юг, через море — там суше, там нет этого вечного запаха гниющих в бетонных недрах рек, там нет и людей. Тишина, пустота.

Взять с собой портативный кондиционер на солнечных батареях, накрыть участок берега куполом, и прохлада, и в ультрафиолете не изжаришься. Говорят, там всё побережье измазано в остатках нефтяной плёнки — со времён последнего «мирного» раздела шельфов много осталось там лежать железных остовов. Но ведь и чистого берега полно — только поищи получше, а море там уж получше будет, чем на загаженной Балтике или в тех районах, где полвека назад подлодки ядерные тонули косяками. У давних войн есть свои плюсы — на гиблое место не возвращаются, пока не припрёт, а там, глядишь, оно уже и почище иных обжитых мест стало. Помню, чиновники Корпораций рванули скупать земли в Чернобыльской Зоне. Грибы, лоси, экология, кто бы подумал. Умные люди жуткие деньги нагрели на этом.

А что, прикупить себе кусочек побережья… кто это его там контролирует, «Сейко»? Нет, «Джи-И», кажется. Ну вот. И деньги-то смешные. Мне с этой операции такое обломится, что… Что? Ты сначала сработай, а потом рассуждать будешь, куда деньги деть.

Пришлось переложить «локхид» в левую руку. Пот стекал по ладони липкой струёй. Мерзко, даже самой ядрёной химии хватает максимум на полчаса, потом — сама, девочка, сама. Организм не железный, так и сорвать резьбу недолго. Дышать теперь глубоко, потеть — сильнее, пока хватит мешка с плазмой. Верхние уровни хороши, когда ты за гермоэкранами и кондиционированным воздухом. А если «пациент» не явится вовремя? Что будет сигналом к отступлению, если сказано было — брать во что бы то ни стало? Или собирать барахло и шлёпать вниз, обшаривать уровни там, пока с ног не свалишься?

Никогда бы за такое не взялась, если бы не серьёзное отношение Дяди, если бы не эти проклятые кредиты. Что б тебе в задницу жадность свою засунуть, планы эти грандиозные. Как теперь быть, если что. Этак угодишь сама в «пациенты», Дядя такой. Рассказывал, подлюка, про то, что сам Отец в курсе операции и держит руку на пульсе. Пусть он, хмырь такой, хоть в заднице у себя её держит. Родственников всяких у меня есть и в других местах, на вас свет клином не сошёлся.

Не нашёлся ещё такой заказчик, кто захотел бы с меня лишнего причитающегося взять. И не потому что я ошибок не допускаю — всяко бывает, расслабишься, а то и переусердствуешь — просто со мной им не совладать.

Неприятно всё это, очень странно и неприятно. Пахнет от этого всего… не паскудством очередным, паскудств я за свою жизнь насмотрелась. Сама бы ещё и не такое замутила, дай только повод и цель. Но нужные люди держат эту планету так, что в свои игры особо не поиграешь. Если же это какая-то неизвестная мне сила… пахло это дело тайнами, к которым я никогда не рисковала приближаться ближе чем на два радиуса. Потому что пользы от таких в неправильных руках — чуть, а вот смертушка чья-то на них написана крупным и ясно различимым шрифтом. Верь потом, не верь, а загадывать даже я не стала бы.

Тьфу ты, чёрт!

У моего правого локтя показалась чёрная крысиная морда. Жёсткие вибриссы прошуршали по ткани комбинезона, короткий цокот коготков шарахнулся в сторону и исчез в скрипучем переплетении железа. Так, отсюда надо выбираться до темна. Сожрут. Целиком сожрут, как есть. Неприятное место, нежилое. И заметить эту охоту вовремя даже тебе вряд ли удастся. Местные крысы могут зажать в тупике грузовик, показавшийся им съедобным, и от него останется лишь груда железного хлама. Водителя объедят последним. Бывали случаи.

И если Дядя думает, что я готова за его кредиты ложиться под зубки миленьких крысок… Хотя, что себя обманывать, дело тут вовсе не в кредитах. И не в крысах. Никуда я не денусь, буду молча ждать, пока они не справятся с ботинками. Меня они и не заметят, если воли хватит. А там уж… по обстоятельствам. Можно и ампулу перекусить, хоть город почище станет. Знайте, если где-то начали дохнуть крысы, значит, они съели нечто неудобоваримое, навроде меня.

Чёрт, что я такое несу… Хреновое нынче лето, если такие мысли в голову приходят. «Пациент» пошёл непростой. И не огорчаться же этому факту, ведь ценят, доверяют, не шелупонь всякую пугать посылают. Один хрен, дерьмо кругом. Ну, будешь ты плавать в калоотстойнике почище, зато запах там самый что ни на есть ядрёный гуляет. Смертью там пахнет. Не моей и не этого парня, что я тут жду, а смертью тысяч и миллионов. Хотя, у каждого — своя цель в жизни. У меня вон нашлись и для такого неприятного дела.

Чутьё меня никогда не подводило, ведь ещё тогда, в кабинете с подозрительными тонированными стёклами в глубинах башни, я подумала: «Не просто так это всё, не просто так». А как? Что в этом такого — подловить доходягу их ненавистных «белых воротничков» на крыше, обездвижить, отдать бригаде по доставке. Только поручили это дело почему-то мне. Я лишена тщеславия, «работник» с подобными комплексами долго не живёт, но ведь если так — значит, справлюсь только я. Да и то — справлюсь ли? «Пациента» разрешено убивать, но оставить целой голову. Если его можно убивать — почему не сделать это проще, без этих цирковых представлений на крыше. Сто раз переспрашивала — обычный менеджер? Да, самый обычный. Дело показывали. Настоящее, из самых надёжных архивов. Уже странно. Если этот парень чем-то и опасен, об этом никто ничего выведать так и не смог. Чёрт-те что.

Я позволила себе чуть повернуться на бок, чтобы скомпенсировать угол атаки левой, несколько непривычной руки. Так и лежать было удобнее. Если бы хоть это невесть откуда взявшееся солнце зашло, нет же никаких сил…

Лёгкая, едва заметная дрожь чьих-то шагов прошла по бетону, загудела в коробах, задребезжала металлом и затихла. Услышал ли кто-нибудь ещё это неуловимое эхо? Хотя, ведь крыса почуяла раньше. Они всегда чуют и дают сигнал таким, как я. Где есть крысы, профессионал не пойдёт… значит, всё-таки меня натравили на лопуха. Зачем?

Бесконечная вереница вопросов без ответа металась у меня в голове, не находя выхода. Остановись, пока не поздно, слишком много сомнений для твоей пустой головы. Выбора всё равно нет.

И снова едва различимый отголосок звука. Щелчок перекидываемого предохранителя. Или просто скрип отмыкаемого где-то внизу запора. Не поймёшь.

Я ещё подумала и всё-таки вернула «локхид» в правую. Нужна стопроцентная гарантия. Потому что я ещё внизу твёрдо решила — брать живым было необязательно, а это, в моём случае, означает приговор. И если, в случае чего, мне всё-таки придётся заглянуть в тот бездонный колодец, что таится внутри меня… нет, нужно сработать собственными силами, без этих безумных танцев с заёмной силой. Меня снова, как обычно, пробрал озноб. На этой жаре он ощущался сущим безумием. Нет, безумием было думать, что я не справлюсь.

Позади с глухим воем заработали лопасти воздуховода. Явственно понесло палёным. Вот дерьмо, если «пациент» покажется здесь раньше расчётного — я буду глухая, как уборщик взлётных палуб. Получасовой промежуток тишины должен был начаться ровно за минуту до его здесь появления… Ненавижу придуманные другими планы, доверять я могу только самой себе.

Я лежала в струе вонючего раскалённого ветра и злилась на себя, на весь мир, на того бедолагу. И что его понесло именно сюда, что ему до этих крыш, где спрятаться легко, а уйти от погони — почти невозможно.

Гул стих так резко, что в ушах заложило. Пару раз неслышно сглотнув, я завертела головой в поисках хоть какого-нибудь звука. Ага. Идёт. И не особо-то таится, шаг неровный, дыхание сбито. Спешит.

Спеши, спеши. Такой-то ты нам и нужен.

С ужасным скрипом откинулся пластиковый щит, грохнул о бетонный парапет крыши. Химия в быту. Бывает полезно применить кое-какие химикаты при подготовке площадки к встрече «пациента». Внизу загрохотали кованые сапоги — услышали. Помешать мне завершить начатое они не успеют, а вот его нервничать заставят, ей-ей.

Но где же он сам? Стоит возле тёмного проёма люка, оборачивается в поисках опасности. Бывал здесь, запомнил, что скрипеть не должно. Только зря вертишься, заметить меня тебе не удастся, и звуков я не издаю.

А вот и он. Светлая голова с огромными залысинами над ушами подтвердила мою вводную — по дрянной фотографии толком ничего не поймёшь — точно, клерк среднего звена, или лабораторная крыса тоже не из верхнего эшелона. Денег на нормальную медицину нет, нет и особых талантов. Хорошо. А вот теперь покажи мне свои руки…

Видимо, решившись, «пациент» шагнул вперёд, разворачиваясь ко мне боком. На нём был мешковатый комбинезон и хорошие, крепкие ботинки полувоенного образца. Руки его были пусты, хотя в карманах что-то топорщилось. Хорошо. Не успеет выхватить, даже если сработают рефлексы. Говорят, сейчас любого можно научить сделать последний выстрел — даже с выжженным мозгом, даже без головы, с перебитым позвоночником, на звук, на вспышку. Безусловный рефлекс, как опорожнение мочевого пузыря. Чёрт его знает, как они это делают, на себе пробовать не собираюсь, да и подставляться под это дело — дураков нет.

В ухе тихо пискнуло, и едва заметный отблеск проектора на стёклышке очков повёл «пациента», давая нацелить «локхид». Хвастаться этой операцией не придётся. Свои тонкие умения у самой грани безумия мы оставим на будущее. Мне очень не нравятся такие задания, чтоб их. Я подобные дела, что говорить, ненавижу. А потому — раньше уберёмся отсюда, так и хорошо, меньше нервов, спокойнее спать будешь.

Второй писк плавно повёл курок на себя, направляя пулю прямо в левый желудочек. Ещё мгновение, и «пациент» упадёт, обездвиженный шоком от удара, и под ним будет медленно собираться горячая липкая лужа. Выскочить из укрытия и проверить на предмет всяких неприятных сюрпризов — дело секунды. Технике не доверять, сама, сама. А там уж…

Подгадав под удар сердца, контакт замкнулся, срывая с места смертоносную каплю обеднённого урана, мгновенно раскрывшуюся в жуткую «чашечку цветка», которую так ненавидели все мои коллеги по бизнесу. Грубая работа.

Звука почти не было, мне не нужна была запредельная пробивная сила, так что на глушитель я не поскупилась. Пусть он упадёт поскорее…

М-мать! Он упал слишком рано, «розочка» с глухим шлепком вошла в бетон, выбросив в воздух серое облако пыли. А я даже не вижу, куда он там скатился.

И как же только он меня засёк! Я промашек не делаю, так твою растак!

Одним рывком «локхид» защёлкнут на карабин у пояса, в руках уже короткий и с виду неказистый, но грозный на близких расстояниях «паук». Очередь веером прогрохотала поверх чёртового бетонного блока. Где же ты, братишка? Где же ты, тварь такая?

Два коротких взгляда по сторонам, поле моего нутряного зрения привычно распахивается навстречу миру, и вот я юлой скольжу по часовой стрелке, пока он там пытается отдышаться в каменной пыли. Впрочем, отдадим ему должное, кашля не слышно. Даже былое частое дыхание исчезло, растворилось в тишине. Зараза, что ж я тебя не вижу-то!

Так, засада не удалась, теперь будет охота по всем правилам. Резкий кистевой бросок, и серый окатыш загромыхал по бетону. Очень хорошо имитирует шарканье каблуков при беге. Ну же, покажись, выдай себя, ты же нервничаешь, ты же помнишь о тех, что внизу… они несутся сюда, за тобой…

Есть! Навскидку, волчком поднимаясь с пола, я пустила теперь уже точно прицеленную очередь — на звук, на движение, с выходом ствола вниз по диагонали, чтобы наверняка зацепить…

Он снова меня провёл, сволочь. Я только успела заметить его тень в противоположной стороне. Бесцветные патлы мелькнули за краем крыши.

Проклятая проволока, я чуть не повалилась, бегом прорываясь через этот железный лес. Ух, не похвалят меня за такое, чтоб им всем…

Закинув «паук» за спину, я на последнем шаге активировала магнитный контур костюма, разом перестав звенеть железом, и тут же, с разбегу, швырнула себя через парапет. Струи плавленого воздуха плеснули меня по лицу, картинка опрокинулась, превращаясь в водоворот падения. А вот и он, серым пятном едва выделяется на фоне смога. Спешит раскрыть крыло. А я-то думала, где этот костюмчик видела. Ладно, и у нас на этот счёт найдётся девайс. Только догонять тебя придётся в свободном полёте. Голову, говорите, нужно оставить целой… чья вам голова важнее — его или моя?

Не моя, это уж точно.

Чёрная мгла в глубине моего сознания. Ты напросилась. Пусть я буду раскаиваться в этом выборе всю оставшуюся жизнь. Но выбора-то у меня и нет.

Мир вокруг разом стал шершавым, как абразивный диск, весь в искрах, лезвиях, через него продраться — только теряя собственную плоть — клочьями, кусками. Теперь он мой, мои в нём правила. Господи, как жутко…

Серые иглы башен проносились мимо меня в стремительном вихре. И падать тут долго, даже вот так. А целит он на ту площадку этажами пятьюдесятью ниже, шестой уровень. Нет, мне нравится другая. Ещё чуть дальше.

Да, вот сейчас.

Сминая, переламывая уже успевшие полностью раскрыться в полёте крылья, я с налёта швырнула его вниз. Удар был ошеломителен даже для меня, а ведь я была к нему готова. Мгновенно верх и низ снова перепутались, с трудом возвращая мне чувство направления. Наше стремительное падение я чувствовала буквально кожей — по то повышающейся, то снова понижающейся температуре сырого ветра, бившего в лицо, по растущим теням погрузочных платформ.

Силуэт «пациента» мелькнул где-то позади, пусть думает, что оторвался от меня. Это я решила его опередить. Медленно и расчетливо сосчитав до трёх, я рванула мир на себя.

Раздался натужный хруст, лямки от забытой в горячке полёта амуниции со свистом резанули мне между ног. Так, спокойно. Теперь приземляемся штатно. Отпускаем свой непрошенный подарок, расстаёмся с шершавым привкусом на языке, успокаиваем сердце. Так лучше. Я справлюсь сама, мне ничего не нужно.

Пиропатронов хватило лишь развернуть подушку купола да частью реактивной силой погасить смертельно опасную скорость. Секунду спустя их визг сменился хрустом — крыло зацепилось за арматуру, так что я едва сумела вовремя отстегнуть отработавший своё клубок ремней и разорванной в клочья ткани.

Моё кошачье везение не подвело — только каким-то чудом я не напоролась ещё на один штырь, чёрт знает для чего здесь воткнутый. Удар по ногам после всей этой воздушной акробатики был очень кстати, вернув мне необходимое — ориентацию в пространстве и чувство возвращения. Я в точности на выбранном мною пятачке в тридцати метрах ниже того места, куда хотел уйти «пациент». А раз так…

Сверху на меня пикировала большая безумная птица, которая решила завершить последний полёт в объятиях своего смертельного врага. Остановку ты уже пропустил, чудак, а на пассивном крыле следующий ярус уже оставит от тебя лишь груду костей в мясном фарше. Отчего-то ты слишком хочешь жить. А потому — больше тебе деваться некуда, иди к мамочке.

Холодный, необычайно холодный для этой жары пластик скользнул мне в ладонь, обвивая для верности хомутом запястье. Глаза прочертили трассу между дулом и большой птицей. В искусстве обращения с этим оружием важна ювелирная точность. Промахнись мимо нервного узла и наркотик сработает не так стремительно — жертва уйдёт, страдая лишь от жуткой мигрени, а то и просто погибнет зазря от болевого шока — искорёженная нервная система потом не скажет за «пациента» ни слова. Этот же… этот может просто довернуть, навсегда растворившись мёртвым, почти мёртвым мешком плоти в вязкой тишине и сумраке нижних уровней.

Правильно я не пыталась стрелять в прыжке, там и прицел не тот… а здесь он меня не видит. Для него я — тень, мелькнувшая в стороне. Прицелься точно, и спусти курок.

Серебристая ампула с коротким свистом ушла вверх, за ней сразу другая. Спустя пару мгновений большая птица комком изломанных перьев повалилась в двух шагах от меня. Множественные переломы, раздробленные в муку крупные кости, вырванные напрочь сумки суставов. Какое мне до них дело. Он уже не жилец — так, полуживая консерва для собственной памяти. Теперь он в моих руках.

Руки сами нашарили «ай-би» под подбородком, выдавая в эфир прямого канала: «крыса в норе». Пусть сами пеленгуют, да поспешают, если он помрёт до реанимационной палаты — их проблема. Я сделала всё, что от меня требовалось.

Я подошла к белобрысому «пациенту» поближе. О, я как-то сама пережила то, что он сейчас испытывает. Руки и ноги горят яростным пламенем, но не слишком сильно, на самом пределе, чтобы не дать ему погрузиться в бессознательное состояние. Постепенно ослабляется дыхательная функция и агонизирующий мозг заливает вязкая волна удушья.

Я смотрела в эти подёрнутые мукой глаза и удивлялась, как же изобретателен человек. Он готовит подобным себе такие изощрённые зелья, что заставили бы покраснеть от смущения того самого дьявола, которого все так часто поминают. Наркотик не давал бедняге умереть быстро, но лишал его возможности для борьбы. Вот такая сказка в небольшой ампулке. И ради чего всё? Ради славы? Денег? Скорее всего — просто ради возможности хоть сколько-то сносно жить, слетать на лето в Альпы, с тех пор, как там перевелись русские «партизаны», очень неплохое место. Тщета и тлен. Ненавижу таких.

О, а наш парень не сдаётся!

Я видела и зелёные пятна под ногтями, и знакомые фиолетовые в чёрную точку круги под глазами и у рта. Но он ещё пытался жить, пытался сделать хоть что-нибудь.

Увы, у тебя уже нет шансов. Твои ногти скребут по бетону, но двинуть рукой ты уже не в состоянии. Мышцы превратились в камень. И не смотри на меня так, ты сам во всём виноват.

Я быстро оглядела его, но кроме небольшого контейнера, что приметила ещё при первом контакте там, наверху, почти ничего не нашла — так, какие-то бумажки, карточки. Всё для верности отложила в сторону, поместив в пластиковый мешок. Пусть разбираются.

И тут я услышала голос, от которого волосы у меня на затылке встали дыбом. Он звучал словно у меня в голове, но исходил от него, от «пациента»!

Тебя отыщут. Ты совершила ошибку.

Это сказал он? Но вот же, лежит, выпучив глаза, кровавая струйка стекает у него изо рта — прокусил язык. Он не может говорить!

Запомни этот миг, теперь ты помечена.

И тут же его голова превратилась в месиво крови, осколков костей и ошмётков мозга. Чёрт! Это же… это же…

Я лихорадочно искала причину своего провала — имплантант, прямо в мозг, с крошечным зарядом, управляется непосредственно мысленными командами… чушь собачья.

Я бегала кругами, как последняя дура, вокруг холодного уже трупа, понимая, что так не бывает, и что я бы непременно почувствовала… толку. Нет, не может быть, все эти сказочные имплантанты существовали только в виде слухов среди нашего брата наёмника. А если бы и существовали, то не в голове никому не нужного клерка-лаборанта.

Что я такое говорю, обычный человек от меня бы не ушёл вот так, просто и легко, простого человека не пришлось бы догонять на пределе и за пределом твоих возможностей. Да и не ждала ты на этом задании обычного человека. Тебе удалось дважды ошибиться в одном «пациенте». Если так пойдёт дальше, можно тебя списывать со счетов.

И этот голос, которого не могло быть. Я скрюченными пальцами в последней надежде обрести уверенность копалась в окровавленных кусочках плоти, но ничего не находила. Ни одного осколка пластика или металла, даже тончайшего запаха чужеродного вещества не прорывалось сквозь металлический привкус сырой крови.

И только тут мне стало по-настоящему страшно.

Глава 1
Майкл

Лишённый настоящего — не живёт, лишённый прошлого — даже не родился. Не помню, кто так сказал, все эти книги за время полёта слились для меня в одну кашу. Но, возвращаясь в мыслях к своей жизни на Земле, я не могу не думать о Корпорации и я не могу не думать о той судьбе, что привела меня в Корпорацию.

Место, в котором я вырос, уже давно перестало быть сонным городком вдали от большого и шумного мира, пригороды мегаполиса надвинулись на него, сравнивая холмы и поднимая вокруг безликие башни дешёвого многоэтажного жилья. Чёрные кубы заводских зданий, облицованные поглощающей свет плиткой, казались средоточием тайн в тёмном и затхлом хаосе тысяч не интересующихся ничем лиц, на эти заводы пока ещё смотрели с вожделением — там была работа, а кому эти заводы принадлежали — тогда, в далёкие семидесятые, об этом никто не задумывался.

Я почти не помню, когда в нашей жизни появились Корпорации. Порой мне кажется, что они были всегда. Безликие хозяева мира, поначалу они были где-то далеко-далеко. Не здесь. Быть может, на изгаженных просторах России, или в далёком и не очень понятном Китае. За океаном, а может, на юге, за необъятной разлившейся Сахарой. Это же просто город, говорил мой отец маме долгими вечерами, Европа растёт, всех этих мусульман надо где-то пристраивать, а земли из-за поднятия уровня океана всё меньше. Так должно быть, так будет лучше.

Отец бросил свою оранжерею, которая и без того уже почти не могла нас прокормить, и пошёл устраиваться на новую биофабрику, что в одночасье возникла за километр от нашего дома. Его новая работа помогла маме отдать меня не в ближайшую муниципальную школу, а в частное заведение, в которое нужно было ездить на монорельсе. Через два года, когда мне уже исполнилось восемь, отец умер. Внезапно и по неизвестной причине. Мама потом рассказывала о какой-то утечке биоматериалов, не уверен, что какие-то детали были ей действительно известны.

После смерти отца оставшийся никому не нужным хрустальный дворец на заднем дворе стал совсем чёрным, погрузившись в непроглядную тень недавно отстроенного многоквартирника. Мне пришлось перебираться в муниципалку, а маме — продавать дом давно охочим до нашего квартала агентам. Не прошло и года, как моё тайное убежище — память об отце под сводами некогда сверкавшего кварца — снесли, оставив на его месте лишь котлован очередного химического процессора. Тогда никто уже не пытался выделять спальные районы и промышленные. Земля вокруг мегаполисов всё дорожала, и её становилось всё меньше, а горные и заболоченные районы становились всё более пустынными — они были никому не нужны.

Оказавшись в среде типового жилья и типовой жизни, я неожиданно окунулся в мир, неизвестный взрослым, привыкшим к собственной жестокости, к собственным проблемам. Мир детства в каменных башнях мегаполиса, безумный мир государственных школ и изгаженных подворотен — это всё разом стало моим, заменив собой полузабытый мир живых цветов, мир частной школы с приветливыми учителями, мир родного дома.

А ведь я помню, что в детстве, которое закончилось для меня смертью отца, я читал какие-то книги, сколько же времени прошло, чтобы у меня снова появилось на это время. Жизнь на Земле сейчас такова, какова она есть. И даже развернувшееся исследование планет нас не спасёт. Так говорю не я.

Тогда же, осенью 84 года, я познакомился с тем, что на языке умников из комитета народного образования называется социальной адаптацией.

Проще говоря — пришёл домой весь в синяках, с разорванной курткой, без зуба, но зато с ободранными о чужие части тела кулаками. Мать причитала весь вечер, пытаясь прикинуть в уме, сколько там осталось на социальном счету, оставленном нам от щедрот после смерти отца. На новую куртку там явно не набиралось, пришлось отстирывать и заштопывать то, что есть.

На следующее утро я прихватил с собой из дома увесистую дверную ручку, вывезенную невесть зачем матерью при переезде. Я бы не сказал, что нравы, царившие в школе, меня сильно удивили — в нашем подъезде я уже успел навидаться многого. Разве что тот уровень звериной жестокости к чужаку. Как и всю мою последующую жизнь, опереться, помимо собственной детской решимости, мне было не на что.

В то утро я проскользнул мимо дежурившей на входе знакомой морды — понятно, года на два старше меня, как же иначе — чтобы успеть перед занятиями забежать в учсектор, где сунуть в окошко поддельное заявление мамы, чтобы мне заменили дополнительные классы по литературе на атлетику. Это мне казалось залогом успеха. Что хорошо, я уже тогда был парнишкой сухощавым, но резким и крепким. Я не собирался терпеть этих зверей, как терпели их другие.

Спортивный зал таким образом у меня значился чуть не каждый день, и уже в первый свой заход я, плюнув на крики учителя, пошёл в угол и долгих полчаса не говоря ни слова мутузил там облезлую грушу, как мне показалось, очень ловко и больно. Пары замеченных на себе косых взглядов мне хватило, чтобы понять — я на правильном пути. На попытки своих новых товарищей по несчастью завести разговор я покуда решил не отвечать. Мне они не помогут. А там посмотрим. К слову, в тот вечер по дороге домой особых приключений со мной не случилось, что весьма обрадовало мою несчастную матушку.

На следующее утро я проснулся вполне приободрённым, будущее виделось мне в более радужных красках, так что я даже не без удовольствия смёл с тарелки опротивевшую кашу, вытерпел провожающий поцелуй матери и побежал по лестнице — сверху вниз лифт в нашем доме останавливался только на каждом пятом этаже.

Стоит ли упоминать, что, не пройдя и квартала в направлении школы, я наткнулся на знакомую компанию, две-три физиономии выделялись свежими синяками — не хуже моих, ничем не хуже. Только противников на этот раз было совсем много. Они накинулись на меня молча, не дав издать и звука, оттащили в сторону под косыми взглядами случайных прохожих. На помощь мне никто не спешил, да я и не верил в такую помощь. Чего хотели от меня эти малолетние изверги? Да ничего.

Я как мог отбивался, а потом, с какой-то звериной решимостью, молча и изо всех сил вцепился зубами, руками, чем попало — в одного верзилу, которого можно было принять за их вожака. Яростное моё рычание заглушило собственную боль, а потом и оно ушло на задний план под истерическим воплем раздираемого на части моей яростью полубезумного, испуганного существа.

Меня оттащили какие-то мужики в заводской форме, вокруг обезображенного мною малолетнего подонка образовался тот молчаливый круг пустоты, который можно увидеть в зоопарках вокруг редких тропических гадов — никто не знает, на кого тот попробует броситься. Странно, но ведь среди этой шпаны было всего пара человек старше меня — остальные были и вовсе сопляками.

Я глядел сквозь кровавую пелену, и видел в глазах своих обидчиков ужас. Это было мне хорошим уроком. Не бойся смерти и боли — и ты сам станешь чужим воплощённым страхом.

И вот меня, расхлюстанного, едва умытого, отвели к директору школы, тот долго смотрел, потом коротко что-то сказал моей новой классной, а меня отпустил. За мной вроде как был установлен какой-то надзор, но я дураком не был, и в школе с тех пор оставался паинькой, а учился я хорошо, не то, что мои оболтусы-однокласснички.

Но до конца начавшегося мучения были ещё годы и годы, а пока я просто старался не расставаться с моей многострадальной грушей. А ещё, выходя за ворота школы, я теперь всегда доставал из-за пазухи здоровенный ржавый гвоздь. Это потом мне подсказали — загремишь, если что, в приёмник, а там и на малолетку. С тех пор, как в пятидесятые изменили законы, «по взрослому» сажали уже с десяти лет. А там и рудники через пару лет, как порт приписки.

Впрочем, мне об этом думать было рано, я ещё хотел побольше читать хороших фильмокниг, по-своему, по-звериному, по-детски любил свою маму, и даже учился с удовольствием, особенно если это была не бесполезная математика, а любопытная химия и самое главное — инженерия.

Постепенно, за первый год моей учёбы в социалке я обзавёлся и друзьями. Хотя нет, их скорее можно назвать лишь приятелями. Мы болтали ногами на переменах, травили детские до идиотизма анекдоты, жаловались на родителей. Одноклассники и вообще ровесники после той истории относились ко мне настороженно-миролюбиво, «пострадавшего» от моих ногтей и зубов ненавидели многие. А уж после истории с приходом в директорскую родителей этого кретина — жалобу писать — тут уж весы окончательно качнулись в мою сторону.

Я не припомню за последующее время ни единой стычки, в которой я бы участвовал, по крайней мере, что называется «всерьёз». Я вдруг стал какой-то отдельностоящей величиной в странной и запутанной иерархии детских банд. Со мной не хотели связываться, а потому ко мне можно было апеллировать. И ведь порой такого рассказывали про мои же напридуманные подвиги, что я только поражался. Вокруг меня собралось некоторое количество тех, кто не мог толком за себя постоять, они были забавными, эти ботаники социальных школ, они искренне считали, что знания могут их куда-то вывести. Я помнил судьбу своего отца и на знания не полагался, хотя и поглощал их с аппетитом. Мне нужны были мои кулаки, а уж потом какие-то знания. Всякие же малоутилитарные предметы вроде зоологии мне были интересны только как очередная сказка. Странно думать вот так, но ведь я когда-то был пусть довольно угрюмым и замкнутым, но всё-таки ребёнком, и меня забавляли многие и многие вещи. Но спортивный зал меня интересовал чисто практически.

На третий месяц учёбы в социалке я плюнул на олуха, который был учителем физкультуры младших классов и отыскал самостоятельно комнатёнку в учительском блоке, где было написано «Мартин Ки, тренер». О нём ходили странные слухи, но он учил драться по настоящему. Мы поговорили, как мне показалось, по душам. Он посмотрел на мои незаживающие от постоянного лупцевания груши кулаки и, хмыкнув, сказал, чтобы я приходил через полгода. Полгода я сомневался, таил планы мести, потом завязывал с этим, снова сомневался и так по кругу. Через полгода я снова решительно постучал в его дверь.

Так я начал заниматься серьёзно, задвинув остальной мир на задний план. Потихоньку взрослея, хотя и оставаясь тем сухощавым, не очень высоким мальчишкой, которого многие почему-то боялись.

Не припомню, чтобы наши занятия в полутёмном зале имели какое-то название, или хотя бы условную отсылку к существующей системе единоборств. Я, несколько мужиков разного возраста плюс какие-то старшеклассники с прыщами через всё лицо и едва проросшими козлиными бородёнками, мы встречались, изображали друг на друге какие-то приёмы, нахватанные из разных школ боевых искусств, пытались находить болевые точки воображаемого противника (уж мне-то партнёр для спарринга доставался лишь от раза к разу), лупили кулаками по доскам и кирпичам, покуда и вправду те не начинали крошиться под нашими ударами. Помню, в одиннадцатилетнем возрасте я впервые сошёлся в чём-то похожем на схватку с самим Мартином. Тот молча положил меня на мат чем-то совсем обыденным, вызывающим сейчас только горький смех. Я красиво упал, как мне показалось, чётко хлопнув ладонью по мату, но, только поднявшись, почувствовал, как из носа хлещет алая и глупая кровь.

Это было занятно, давно я не видел своей крови. Я засмеялся и заработал тем самым крепкое рукопожатие. Больше я не позволял так с собой делать, я изворачивался немыслимо, готов был выбить себе колено или плечо, лишь бы не падать вот так, красиво и бесполезно. Потому что неважно, как красиво ты упадёшь, если потом некому будет подняться.

За это открытие я безмерно благодарен Мартину до сих пор, даже несмотря на то, что произошло между нами несколькими годами позже. Жизнь меняется, люди тоже. Тогда, в середине «тихих семидесятых» находилось мало людей, которые думали о будущем, пытались что-то создать, противопоставить болоту, поступавшему в самое чрево европейского общества из глубин Корпораций. К слову сказать, Европа тогда зажилась, почти весь XXI век был её. Но, как говорится, вот уж это было последнее, о чём мне пришло бы в голову думать тогда, когда муравейник растущих мегаполисов ещё был для меня непонятной безбрежной страной несметных таимых богатств и светлого будущего.

Я думал, что выучусь, и найду себе дорогу в жизни, не стану сидеть на месте, как мои родители. Впрочем, тогда, в свои десять-одиннадцать лет я и об этом не думал.

Потому что вскоре на моём горизонте возникли тени, которых я не ждал.

Тёмное небо Имайна скользило над ним, погружая сознание в этот водоворот неосознанных мыслей, странных идей, тёмных звёзд, далёких планет. Скорч набухал в его венах болью непрожитых жизней, тенью неосиленных световых лет, громадой неосвоенной Галактики, имя который было — Бесконечность.

Ветви юных дерев колыхались вокруг него тайной неувядающей жизни, она была вокруг, царила, вопреки всему, вопреки невозможному. Он знал, что его собственная жизнь закончится неожиданно и непредотвратимо, он помнил о предначертанности бытия, он хранил в своём сознании те призрачные сигналы, что слали Соратники людям — весь этот сумрак железной длани судьбы, неодолимое сопротивление сотен величественных сознаний, что вычисляли и вычисляли предначертанность жизненного крута. И не могли в результате сказать самого главного — когда всё это кончится, когда зачнётся заря, которая распространится на всё Человечество, когда исчезнет страх и ненависть.

Когда наступит мир.

Язык матерей не мог, не умел описать все те экзистенциальные метания, что обуревали его душу, подхваченные топью скорча, язык же отцов был слишком груб, чтобы объяснить ему причину его боли и выход из того неодолимого тупика, в который угодило его сознание.

Девятнадцать лет. Половина жизни позади, а он не знает, что в этом мире может служить ему опорой, что скажет ему, какими императивами будет прирастать то будущее, что определит счастье потомков. Да и какие дети… язык матерей изобиловал словами, которых был лишён язык отцов, но и он не мог объяснить сути происходящего, этого неба над головой, этого чёрного колодца вокруг нас, готового поглотить жизни живущих и память умерших.

Где ты, мир, в котором будет жизнь, где ты, иная Эпоха бытия?!

Каждый день мог стать последним. Каждый день начинался с отзвука двигателей космических кораблей. Это могли быть карго-шипы космических станций оборонительного синуса Галактики, и тогда Имайн разом мог оказаться на грани голодной смерти — все семьдесят миллионов человек. Они не могли спорить с существующим порядком вещей, воины Космоса нуждались в продовольствии ещё сильнее упрятанных в глубинах планетарных атмосфер человеческих созданий, никогда не покидавших своих гравитационных колодцев.

Это могли быть военные транспорты, которые забирали самых молодых, самых сильных, самых генетически полноценных, туда, в ночь бесконечной космической тьмы, на погибель. С небес возвращались считанные единицы. Седые, лишённые конечностей, развращённые постоянным ожиданием собственной смерти, облучённые всепроникающей космической радиацией, они занимали ключевые позиции в расшатанном постоянной войной социуме Имайна, не понимая своих потомков, покуда ограждённых от бушующей поодаль войны, они не ждали от общества жалости или благодарности. Они просто и эффективно в нём правили.

Потому что на месте карго-шипа могли оказаться чёрные громады безумных порождений далёкого космоса — рейдеры машинной цивилизации, не знающей жалости и не помнящей доброты. Враг, оказавшийся в пределах ЗСМ[1] населённой планетарной системы, мог сокрушить любую орбитальную оборону, мог прорваться сквозь любой экран. И мстить, мстить, мстить…

За что?

Он тоже не знал, хотя всё силился понять. Права или неправа была мать, что старалась не напоминать ему лишний раз про курсы и сержанта-рекрутера. Прав ли был он сам, глядя в чёрное небо Имайна и дрожа от страха.

Скорч был для него той пещерой, в которой можно было упрятаться навеки, в которой его страх становился чем-то несерьезным, невероятно далёким, чужим. И только небо, опрокинутое навстречу его глазам, было той реальностью, от которой не откупишься, от которой не избавишься.

Наутро скорч проходил, отступая на дальние границы сознания. Всё-таки химические дорожки к подсознанию лишь кажутся короткими, уводя его в такие дали, что обратный путь может занять весь остаток жизни. Деревья качаются и улетают вдаль, птицы не поют, потому что их нет, светила встают и садятся, но есть ли им дело до него — испуганного человечка, которому не осталось места в этой жизни.

Миджер очнулся около полудня, очумевший после скорча, страшный, с трудом понимающий, где он и что он. Тьма с ними, с постэффектами, химия давала отдых сознанию, оттягивая окончание бала всё дальше и дальше. Его беспокоило не то, как отреагирует мама, узнав о содеянном, его беспокоила сама его жизнь. Она началась не сегодня и не вчера, но она может закончиться завтра или послезавтра, и он не может ничего, ну ничегошеньки этому непреодолимому течению противопоставить.

Миджер поднялся со смятой койки, кое-как её заправил, написал извинительную записку маме и вывалился вон.

На улице — светало.

Плетясь кое-как по пыльной дороге, Миджер всё пытался вспомнить, когда он последний раз ел. Надо было остаться, позавтракать, ещё было время, но шанс встретиться с матерью был слишком велик — а показаться ей с этими красными глазами и трясущимися руками… это было выше его сил, пытка почище голода и жажды.

— Не хочешь её огорчать… так не огорчай, бестолочь.

Плевок полетел куда-то под ноги, забился в пыль и исчез. Самому бы так исчезнуть. Чтобы никого не видеть.

На пищефабрику он явился с получасовым запасом, из его смены никого не было, но грозная фигура Остина уже привычно торчала за прозрачным пластиком наверху. Миджер махнул тому рукой, не удостоившись в ответ и намёка на внимание. Попробуй опоздать — вот тогда получишь в полной мере.

Чаны конвекторов шеренгами шагали куда-то в полутьму цеха, пахло кислятиной и пролитыми реагентами. Ночная смена постаралась. Начнём с уборки, заодно развеемся. Хищный оскал раструба самоходной уборочной установки громко завыл, но двигалась та медленно и отчаянно скрежетала. Тяни-толкай, а что поделаешь, тратить ресурсы на автоматы поддержки считалось неверным, убирали всё больше просто — руками. Человек живёт и размножается почти что сам, дай ему воздух, пищу и тепло. Хотя, пищу он умеет и выращивать, не так ли?

Бормоча что-то себе под нос, Миджер подкатил уродливое устройство к подозрительно темневшему на покрытии пятну. Так и есть, хищная субстанция грибковой колонии уже забралась втихаря по стенке чана, поближе к дармовым источникам пищи. Бестолочи. Миджер подхватил тяжеленный раструб и принялся рывками отхватывать сразу целые шматы розового студня. Вот сколько биомассы пропало по вашей милости. А ведь ещё полчаса — протухло бы, дезинфицируй потом всё помещение. И хоть бы кто его за старания похвалил — твоя работа, ты и работай. А вот как оставил бы всё как есть, замучались бы устранять!

Проверил ещё раз герметичность шлангов, пошёл на доклад к Остину. Тот молча выслушал, записал об утечке в журнал, потом уставился на Миджера немигающим своим взглядом.

— Скорч?

— Н-нет…

— Не ври. Я вижу.

Язык матерей у него выходил грубым, рубленые фразы царапали нёбо, мешая нормально с ним разговаривать, будто вся эта грамматика для него была совершенно несущественными — он говорил, его понимали, остальное было неважно.

— Я… я случайно, мне одноклассники…

— Знаю. Когда уже ты закончишь эти игры. Я знаю тебя вот с такого возраста, и всегда ты лез туда, куда не надо.

— А куда надо?

— Ты же знаешь, у нас один путь на свободу — туда, в небо.

— С такой свободой недолго живут…

Остин скривился, будто кислятину проглотил.

— Ты слабак, пацан, ты абсолютный слабак, что я с тобой вожусь…

Миджер скатился по лестнице вниз, к своим, испытывая непонятные угрызения совести. Этот солдафон и сам не знал, зачем это всё, ничего толкового сказать не мог — а всё туда же, обвинять, патетику разводить. А ещё Миджера снова захлестнул этот неизживаемый страх.

Он поселился в нём невесть когда, в раннем должно быть детстве, но избавиться от него с тех пор не удавалось. Разве — ослабить, заглушить… скорч в тот раз помог, но надолго его не хватило.

Миджер тряхнул головой, хотелось от души дать себе по физиономии. Большей глупости он не совершал с самого детства, когда, помнится, решил отправиться на поиски приключений. Далеко не ушёл, но получил такую головомойку от рейнджеров, что от стыда был готов провалиться сквозь землю. Десять лет ему тогда было, а не забылось.

За мыслями и хождением от одного чана к другому прошло ещё несколько часов, Миджер переглядывался с другими контролёрами, заполнил какие-то формы для отправки биологу-инженеру, а потом уже почти устало поплёлся на обед. Пища непритязательная, но калорийная, если не вспоминать матушкины щи, так и вполне съедобно. Основная толпа из формовочного цеха ещё не набежала, так что можно было посидеть в относительной тишине, не морщась от гомона «бойцов». Если бы не их семейный огородик да пластиковый домик для цыплят, так бы и питались розово-голубым трясущимся суррогатом. Говорят, пилоты любят, по сравнению с гидропонными концентратами — просто фейерверк вкуса. Миджер не знал, что такое этот гидропонный концентрат, но рассказам верил. Нет, правда, этим можно было питаться. Даже бифштексы жарить.

Запив обед хорошим стаканом чистой воды, Миджер отнёс остатки обеда в приёмник, поднос вместе с объедками сойдёт после переработки прекрасным сырьём для перепроизводства биомассы. А потом снова — на стол, или в сублимат.

Вернувшись в цех, он снова погрузился в рабочую апатию, что помогала ему коротать время. Один раз что-то бабахнуло там, на крыше, и Миджер сам не заметил, как скорчился у основания одного из чанов от приступа лютой паники. Нет, нет, успокойся, уронили что-то на грузовой площадке.

Чтобы прийти в себя, Миджер отошёл к окну, косясь через плечо — не видел кто?

За прозрачными по весне щитами разноцветной мозаикой беззвучно шелестело цветочное царство. Не розы какие, так, шиповник, яблони дикие. Кто сажал — никто уж и не помнит, десяток дней поцветут, а потом о них никто и не вспоминает. Как мы все тут… Каким ветром занесло людей на эту планету? Однажды покажется начальству, что слишком зелень разрослась, и вырубят деревья, сровняют кустарник с подоконником, цветы отцветут и невесть когда появятся снова.

Опять одно и то же, мысли Миджера снова и снова возвращались на эту бессмысленную тропу. Когда всё это кончится…

Он, скрипя зубами, вернулся к агрегатам. Лучше так, занять делом руки, у него хорошая работа, у него нужная работа.

Забытье механических действий спало уже ближе к вечеру, когда на его плечо легла вдруг чья-то тяжёлая ладонь. Это был Остин, он тяжело опирался на старый суставчатый свой протез, но даже не морщился. Чего ему…

— Миджер, у тебя сегодня тренажёры на курсах. Не забыл?

— Не забыл, дядя Остин.

Он любил временами называть его так, дядей. Вроде бы в отместку. За отца. И вообще. Чего ему надо?

— Так собирайся, опоздаешь.

Миджер пожал плечами, сходил в блок дезинфекции, сменил робу. Пусть его. На самом деле времени было ещё полно, и он мог бы ещё битый час приносить Галактике пользу, а вот собирай вещички да рви когти на курсы. Прямо позабытые уж школярские годы. Хотя нет. Тогда он не так боялся.

Миджер быстрым шагом направился в пищеблок — перед тренажёрами вообще-то это не рекомендуется, но сегодня ему было всё равно. На ужин давали мутную густую пахучую жидкость, которую все привыкли называть просто «киселём», заедать её полагалось сладкими крошащимися хлебцами. Витамины, белки, углеводы, клетчатка. Чем не пища для тех, кому выпадет покорять пустоту пространства. Есть это можно было только крепко зажмурившись и представляя на месте сублимированной баланды что-то более съедобное.

За соседним столиком расселись по лавкам те самые «будущие покорители», сверстники Миджера, плюс-минус год возраста. Они бескультурно орали, шелестели упаковками, не давали сосредоточиться. Иногда Миджеру жутко претило общество его ровесников. Что хорошего, вот так разговаривать ни о чём, болтать ногами, сплетничать и хвастаться — нет, не излишком мозгов. Лучше уж молчать.

Послушать этих ребяток, они хоть сегодня — на Исход, боевые псы, которым дай только воли — вцепятся в глотку врага, совершат немыслимые подвиги и вернутся назад — героями. И тут же с высокопарного хвастовства разговор перешёл — шёпотом, потихоньку — на скорч, да с чем его едят, да зачем он нужен. Спросили бы вас родители, где берёте, вот быть бы вам драными ремешком.

Миджер покачал головой, стараясь опустить лицо пониже в миску. Ещё пристанут со своими сплетнями.

— Что-то давно из Галактики ничего не слышно! Забыли нас, что ли? Так они врага без нас уничтожат, а что мы будем делать?

«Идиоты», пробормотал Миджер, поднимаясь из-за стола.

Помолчали бы, честное слово. Да есть ли таким место в той самой Галактике, о которой они толкуют? Для него эта война была чем-то ужасным, невозможным, от чего хотелось бежать. И глупые разговоры казались Миджеру оскорблением памяти тех, кто не вернулся. Тех, кто ещё не вернётся. Да среди этих пацанов таких будет больше, чем могло себе позволить небо Имайна. Чем могут представить они сами.

Миджер покинул корпуса фабрики со смешанным чувством. Ещё было полно времени, лучше побродить по свежему воздуху. Почему он всё время думает о войне? Почему не думать о жизни, о любви?

Мама любила вечерами рассуждать о том, что надо бы Миджеру встретить хорошую девушку, умную, добрую. Была бы ей радость — наблюдать за нами, вспоминать… она как-то разом сникала, видно, снова зарекаясь поднимать эту тему. Миджер даже не собирался спорить. Любовь — отвратительное слово, когда вокруг творится такое. Что толку цепляться за эту жизнь, заводить какие-то связи, чтоб потом горше было оставшимся? Оттуда, с небес, из Исхода возвращались единицы. Да и те, что могли вернуться… ничего кроме тоски эти люди в нём не вызывали.

Года полтора назад Миджер уже пытался вернуться в круг своих сверстников, гудеть на вечеринках в глубине окружавших их промзону лесов, он даже познакомился с девушкой по имени Илия, и даже вроде почувствовал ответную симпатию с её стороны… всё закончилось однажды и сразу. Илия не отрываясь смотрела на него своим внимательным взглядом, а её руки скользили по его плечам, по груди, опускаясь ниже.

Миджер прочитал всё в её глазах. Прилёт транспорта, расставание, её живот, натянувший плотную ткань комбинезона. И чёрная карточка официального уведомления. Тела присылали ещё реже, чем выживших. Так однажды не вернулся его отец, так же, почти так же вернулся дядя Остин.

Он в тот день как мог осторожно отстранился и побрёл домой. Илия, кажется, поняла. По крайней мере попыток завязать «серьёзный разговор» с её стороны не последовало. Они часто виделись, их посёлок жил достаточно уединённо, народу было не так много, но они только улыбались друг другу да расходились по своим делам.

Миджеру казалось, что мама так и не была в курсе этого эпизода, но даже если знала — ничего не сказала.

Ну когда же звякнет проклятый информер на запястье! Он потряс попискивающий приборчик, всмотрелся в темнеющее небо. Так изведёшь себя, шляясь. А ведь на курсы лучше являться «в свежем, бодром расположении духа», как говорилось в наставлении курсанта. Да уж.

Впрочем, несмотря на привычку не ждать от грядущего дня ничего хорошего, Миджер не сомневался в успешном прохождении курса пилотирования. Плевать на мысли и настроения. Там, внутри, было совсем иначе.

Когда, наконец, сигнал раздался, в пыльной прошлогодней трухе листьев под его ногами уже протопталась изрядная картинка — кругами, кругами. Что ты вот тут выхаживаешь, а?

Сделав два резких взмаха, под хруст сухожилий Миджер припустил вверх по холму, резко, в такт бегу, вдыхая и выдыхая. Кислород — лучший допинг, что бы там ни говорили любители химии.

— Курсант Миджер Энис!

— Да, сержант!

— Почему вы всегда являетесь на занятия впритык?

— Не хочу тратить на себя ваше внимание, сержант!

— Моё внимание это моё дело, курсант. Возможно, я хочу с вами кое о чём поговорить, а вы мне не оставляете такого шанса.

— Виноват, сержант, завтра приду заранее!

— Будьте так любезны.

Сержант смотрелся жутко — с изукрашенной бесцветными разводами кожей на безволосом лице, без обеих рук, с безумным пластиковым манипулятором, спрятавшимся у него на груди. Нужно было видеть, с какой ловкостью он им при случае орудовал! От этого становилось ещё жутче, но, как ни странно, даже мерцающие частотой сканирующего луча его зрительные имплантанты, заменявшие сержанту потерянные глаза, ничуть не смущали Миджера своей нарочитой нечеловекообразностью. Если увечья дяди Остина и казались ему чем-то ужасным, недостойным человека, уродующим его физическую красоту, то сержант казался частью этой машины, в которую его превратила судьба, он жил в ней, как моллюск живёт в своей раковине. И был тем доволен, что есть ещё в Галактике цель для приложения его могучей энергии — целью были такие, как Миджер, будущие жертвы неминуемой бойни.

Если другие вернувшиеся часто казались жертвами печальных обстоятельств, сержант был частью военной мясорубки, её продолжением, смыслом и движущей силой. Он возглавлял местное отделение рекрутерской подготовки и гонял всех и каждого лично, не полагаясь на других отставных сержантов. К слову, он был единственным из них, кто официально ни в какую отставку и не уходил.

— Курсанты! Сегодня я хочу, чтобы вы показали, чему вас всё это время учили. Это не финальный экзамен, но пора вам попробовать себя в том деле, к которому вас тут так долго готовили. Сегодня пройдёт один из ключевых тестов, по результатам которых из вас выделят кандидатов на дополнительное обучение — которое вам придётся проходить отнюдь не на Имайне… — этот голос был не таким безжизненным, каким привыкло слышать ухо синтезированную речь. Он звучал ровно, обволакивая сознание. Миджер почувствовал, что ему даже интересно, что же это за тест. Прошёл ли его сам сержант, всё-таки его списали на планету, пилоту же не нужны ни руки, ни глаза, чтобы управлять боевым модулем. Значит, на пилота сержант не был годен.

— И теперь, если все всё поняли, прошу по кабинам. Если кто-то нервничает, можете не волноваться — тест пройдёт в автоматическом режиме, все вы будете без сознания.

Миджер ничего такого не чувствовал. Боялся он смерти, падающей с небес. Бояться дурацкой машины, забирающейся тебе в мозг, было глупо.

Затылок обдало испариной холода, два коротких укола — имплантанты неприятно упёрлись в кости черепа. Сколько раз Миджера убеждали инструкторы, объясняя, что имплантная сеть имеет ячейки в несколько микрон, и никуда «упираться» её элементы не могут физически, ему было всё равно — субъективные ощущения оставались. С оглушительным хрустом инъектор пропорол кожу у основания шеи, на глаза надвинулся шлем проектора, и тут же всё угасло, оставив его в одиночестве в мире пустоты и тишины. Как он ни силился, не смог заметить ничего значительного, только две или три ошалелые мысли метнулись под сводами его черепа.

Мир вернулся почти мгновенно.

В розовых и чёрных сполохах Миджер выбрался из кокона ложемента, голова гудела, затылок при каждом движении пронизывала тупая боль. Потрясающе. Только этого счастья не хватало.

— Курсант, ты в порядке?

— Да, да, всё хорошо. Я что-то немного не в себе.

— Бывает, вас сегодня погоняло. Ты дольше всех продержался, молодец.

— Да? Это что-нибудь означает?

— Выносливость к нагрузкам хорошая. Впрочем, это может ничего не означать. Ступай, результаты тестов будут только завтра к вечеру. Тогда и поговорим.

Миджер не стал дерзить, хотя его тянуло сказать сержанту какую-нибудь грубость. Руки тряслись крупной дрожью, ноги были ватными. То ли от инъекций, то ли от тренажёра этого. А может, вчерашний треклятый скорч сказался. Надо домой, отлежаться… вас бы так.

Выйдя на свежий воздух, Миджер попытался тряхнуть головой, но только взвыл от боли. Мир вокруг плыл и совершенно не собирался возвращаться к норме. Хотя, зря он так с сержантом. Что-то ему подсказывало, что там, в высотах гравитационного колодца, пилоты переносили и не такое. Потому что терпению этому ценой была жизнь — их и их товарищей.

Посыпанные песком дорожки петляли в неверном свете звёзд и далёких фонарей, уводя Миджера всё дальше от дома. Сколько он просидел в этом треклятом коконе, что уже так темно? Перед глазами продолжали плясать зелёные светлячки, и это тоже не помогало. Миджер споткнулся о что-то неразличимое в темноте, с глухим криком повалившись на землю.

Кто тут камней набросал…

Ушибленное колено ныло, голова кружилась как и прежде. Безобразие, форменный кошмар. С трудом припоминая, не забыл ли он фонарик дома, Миджер полез в карман. Узкий луч света вонзился в сгустившуюся плотную темноту, выхватывая из её глубин какое-то дерево, белое полотно дорожки, его собственные пыльные ботинки. Так. Надо домой, сейчас же.

Кое-как поднявшись, Миджер с сомнением огляделся. Так, где же это мы… ага. Шум в голове немного улёгся, даже глаза понемногу приходили в себя. А он не так уж и далеко ушёл, крюк выйдет, но ничего, до дома если быстрым шагом — минут пятнадцать.

Странно, но такая полутрусца-полушаг ему удавалась лучше. Чем же это его накачали. С вояк станется. Миджер размеренно задышал, выгоняя из лёгких этот кислый привкус, вон, смотри, звёзды — не мерцают, не мельтешат перед глазами, смотрят на тебя холодно и безучастно. Так и нужно звёздам.

Вон, даже деревья поприжались, прячутся. Наступит ли когда-нибудь новый день? Или теперь всегда будут царить ночь и холодные звёзды? Деревья об этом не знают. А ты сам?

Миджер разглядел свой дом задолго до того, как смог различить слабый фонарь над дверью — поверх крон обрисовывался скат крыши. Говорят, именно так — тёмным пятном на фоне звёздного моря — выглядят конструкции космических баз, не подсвеченные навигационными прожекторами. Холодный ребристый осколок пустоты и мрака.

Для пилотов штурмовиков этот металлический лёд был домом. Миджер иногда почти понимал, что они должны при этом чувствовать. Но сейчас его бросило в дрожь при этой мысли. Надо сказать матери, пусть включит свет, эта темнота его пугает.

С тоскливым, протяжным скрипом дверь открылась, пропуская Миджера внутрь. Прихожая встретила его тёплым запахом старой пыли, а ещё едва уловимым ароматом свежей выпечки — мать редко баловала сына подобными излишествами, мука была большой редкостью, промышленности было невыгодно производить такой непрактичный продукт, проще забросить на орбиту неприхотливый штамм дрожжевой культуры, способной производить биомассу, похожую после термообработки на обычный хлеб грубого помола.

Мать где-то всё же умудрялась раздобыть всё необходимое, какой смысл в жизни, если не можешь себе позволить даже такую малость. Миджер заглянул на кухню, где в электропечи уже подходили яично-жёлтые сдобные полусферы. На столе располагалась извлечённая на свет ручная мельница. Да уж, раритет неизвестного возраста и туманного происхождения. На ней у них в семье было принято изредка молоть кофейные зёрна. Хм, мы что-то празднуем?

— Мам, ты где?

— Тут.

В соседней комнате завозились, прошелестел клапан воздушной подушки, на пороге показалась мама. В руке она сжимала пластинку книги, отсюда не разобрать название, что-то, кажется, знакомое…

— Что читаешь?

— Остоженко. Помнишь, я читала тебе в детстве?

— А, сказки… давно в руки не брал. Интересно, как бы оно сейчас…

— Ты вообще мало читаешь в последнее время.

— Да брось, мне некогда, да и не до того. Вот сдам зачёты на курсах, тогда можно будет расслабиться…

Миджер пропустил матушку к столу, та, что-то бормотала себе под нос, но вслух ничего не сказала. В круге света показался плотный пахучий мешочек с кофе. Удивительный запах, Миджер очень любил его в детстве, за этим запахом, казалось, прятались невероятные тайны, ну разве обычное дерево может давать такие поразительные плоды, потрясающе.

Сейчас ему и по отношению к кофе было «не до того». Разве что маменькины пирожки заставляли при мысли о себе глотать горькую слюну.

— Помочь?

— Да что там, переодевайся, садись. Вон у тебя руки трясутся, ещё уронишь, чего доброго.

— А, ну да…

Миджер вышел к себе, быстро переоделся, покидав грязное бельё в приёмник. Странно, он не заметил, что весь покрыт вязким холодным потом.

Струи воды скользили вдоль его мыслей, потихоньку приводя в себя. Хорошо, хоть воды на Имайне предостаточно — ходили слухи, что на некоторых мирах с ней было туго, особенно когда начали прерываться дальние грузовые трассы. Ну, и в космосе — рециркуляторы были громоздки, биофильтры постоянно нуждались в замене, так что воду приходилось строжайше экономить, на станциях по рассказам ветеранов воняло так, что слёзы из глаз с непривычки. Источником воды служили контейнеры с твёрдым водородом — с кислородом было легче, чем с водой. Иногда даже использовали в рециркуляторах лёд редких в свободном пространстве комет. Куда там душ принимать — оботрись дезинфектантом и топай.

«Хорошо, что я здесь, дома, а не там».

Миджер вернулся как раз вовремя — мама выкладывала на стол горячую выпечку, на огоньке булькал кофейник. Впившись зубами в хрустящую корочку, он сделал маленький глоток пахучего напитка. Металлический привкус почти исчез, заворчало в животе, кровь бросилась к лицу. Хорошо. Теперь — хорошо.

— Мам, я забыл спросить, что празднуем?

— Как, ты забыл? Сегодня День Возвращения.

Миджер хмыкнул. А он-то думал… совсем из ума выжил, за Всеобщим календарём бывало сложно уследить. Для матери День Возвращения был ещё и не просто памятью об окончании Века Вне, в этот день, три террианских года назад, вернулся дядя Остин. И не вернулся отец. Зачем ей нужно — вот т