Оглавление

Не совсем светское общество

Глава 1

Не так плохо быть шестеренкой в часах, если часы столь блестящи. Так уговаривал себя Яков Ростовцев, подпоручик и в будущем возможно даже министр, когда глядел на гвардейский смотр на Марсовом поле.

Грозовым и сверкающим утром ноября 1825 года шли маршем лейб-гвардии саперы в своих черных мундирах, за ними — измайловцы в зеленых. Нежданное солнце сияло на стальных штыках. Вокруг были были дворцы, и сады, и казармы, за казармами — Петербург, за ним — Россия от Варшавы до Нерчинска. И он, Яков Ростовцев, был теперь частью этой махины — армии, победившей Наполеона.

Кричали чайки над еще не замерзшей рекой; ветер свистел в ушах, вздымал серую пыль на плацу, швырял в лицо первые снежинки. Великий князь Николай Павлович, младший брат императора Александра, кивал в такт каждому шагу — будто одна его воля одушевляла этот точный механизм, где каждый знал своё место. Но песчинка попала в часы.

Ветер налетел и сорвал с Якова шапку. Он не успел её поймать — мог только смотреть, как треуголка с белым султаном описала дугу, приземлилась под ноги солдат. Гренадер слева чуть не наступил на нее, дернулся, качнул прикладом — задел соседа. Два ружья с лязгом сцепились; солдат споткнулся, замедлив шаг. Рябь прошла по рядам. Строй, с таким трудом созданный, сбился.

У Николая между бровей прорезалась злая морщина. Собиралась гроза.

Генерал Бистром, герой войны и всеобщее начальство, покряхтел, подхватил своего августейшего ученика под руку.

— При Бородине у застрельщика тоже шапка улетела. Ну что — пошёл за ней в атаку. Шапки не вернул, а Георгия за храбрость добыл себе.

— Только здесь атаковать будут нас, — сощурился Николай, глядя на вновь выправившуюся роту. Треуголка, вся в пыли, откатилась почти к подножию помоста. — Вы сами учили: где сбился строй — туда и ударит неприятель. Я знаю, что моя гвардия подготовилась отвратительно. Виновные будут наказаны.

Бистром сморщился, будто у него разом заболели все зубы. Яков стоял по стойке смирно, считая секунды до выговора — шестерёнка, из-за которой сбился механизм. Но Оболенский, адъютант генерала, шагнул к Бистрому, что-то прошептал ему на ухо. Генерал выслушал, и хищная улыбка расползлась по лицу старого вояки.

— А кто виноват, если солдат ещё боя не видел, а уже валится с ног?

— Командир. — Николай побледнел, но почти не задержался с ответом.

— Говорил я вам — дайте солдатам выходной перед смотром, чтоб не было делали глупых ошибок вроде этой? Говорил. Приказ был? Был.

Голос гремел: Бистром шел в атаку всей своей широкоплечьей мощью. Бистром был командир гвардейской пехоты; Николай (пусть и брат императора) подчинялся ему как бригадный командир.

— А вы что? Вы этот приказ нарушили. По справедливости, это вам положен выговор.

Николай слушал стоически. Сжал кулаки, извинился, поклонился, бросил ледяной взгляд — не на генерала, а на его адъютанта. Оболенский стоял смирно и улыбался очень вежливо.

***

Их отпустили; в щегольской коляске Оболенского они ехали обратно в штаб. Яков округлил глаза: уфф, ну и смотр! — но Оболенский будто не замечал его.

— Зачем вы…?

— Зачем я разозлил великого князя? — Оболенский очнулся и ответил совершенно серьезно: — Потому что Господь создал человека, чтобы тот был свободен и счастлив. И если строевой устав тому не способствует…

Оборвал сам себя, взъерошил свои безупречные кудри и только плечами пожал:

— Я составлял расписание учений, потому и знал, что Николай назначил смотр в выходной. Я просто напомнил об этом генералу — вот и всё. Не благодарите. Себе я тоже доставил неудобство — Николай ни одной бумаги нам теперь не подпишет.

— Н-не в этом дело! — Яков разозлился на себя. Он заикался с детства, особенно когда хотелось говорить чётко. — Н-нам будет хуже — но солдатам тоже лучше не будет. Великий князь теперь не отстанет, только сильнее будет гонять.

Тянулись за спиной бесконечные казармы Конюшенной площади. От манежа несло конским потом — у кавалерии тоже были учения. От набережной доносились флейта и барабан: полки уходили обратно в казармы. В прозрачном небе разливался закат — красный, оранжевый, сизый. Шпиль Михайловского замка горел как меч в небесах, и лицо Оболенского было будто освещено тем же огнем. Тот все молчал, нахмурившись, а потом рассмеялся:

— Вы правы. Моё вмешательство ничего не изменит. А что бы вы сделали на моём месте?

«Ничего бы я не сделал», — буркнул про себя Яков, сверля глазами дорогой экипаж, идеально сидящий мундир, улыбку, осанку человека, с рождения привыкшему к тому, что его послушают с уважением. Князь Евгений Оболенский был из Рюриковичей — из рода древнее даже императорского семейства. Оболенский мог позволить себе фрондерство.

— Я не смеюсь над вами, — негромко сказал Оболенский. — Я знаю, что очевидный ответ — «ничего». И знаю, что этот ответ вам не нравится.

Кучер остановился у въезда на Невский. В ранних сумерках проспект с зажженными фонарями казался рекой, разделяющей два еще неведомых берега.

— Но у меня для вас хорошие новости. Мой друг Рылеев выбрал вашу трагедию для печати в «Полярной звезде». Звал вас на вечер — придете?

***

Яков собирался праздновать триумф — его трагедию «Дмитрий Пожарский» собрался издавать один из самых громких журналов столицы — но к середине вечера и забыл о стихах. Общество в известной квартире Русско-Американской компании было интереснее.

Дам вовсе не было; молчаливая Наталья Рылеева откланялась, не пробыв с гостями и часа. Были литераторы, издатели, офицеры всех родов войск, юристы — Яков узнал занудный голос дядюшки Штейнгеля, — и длиннобородые купцы, обсуждавшие дипломатию и торговлю от Закавказья до Камчатки. Скандальный издатель Булгарин ругал Рылеева за то, что тот у него Пушкина переманил; Рылеев с ехидной улыбкой отвечал, что нужно-де платить гонорары, тогда и авторы потянутся.

Моряки толпились у стола с планом будущего музея русского флота: здесь будут модели Петра Великого, там — трофейные турецкие флаги, дальше — карты Камчатки Дежнёва и Беринга.

— Вот эту карту не забудь! — мичманы в синих мундирах подоспели со свежей картой морей Антарктики: «Только из печати — остров Торсон!» Упомянутый капитан Торсон краснел, уверяя, что это всего лишь утёс, но его хлопали по плечам и желали открыть ещё десяток проливов и островов.

Яков вертел головой, не зная, к какому разговору присоединиться сначала. Познакомился даже с поляками, высланными из Варшавы за какую-то крамолу. Те глядели гордо и обиженно, но когда Яков похвалил польский парламент — расцвели и наперебой звали Якова к себе. Они так хвалили свои вольности, что опять подумалось: почему только Польше дарован высший закон, конституция, а России — нет?

Пошли жалобы на придирки и глупости последних лет царствования Александра. Литераторы ругали цензуру. Какой-то молодой человек, по виду студент, сбивчиво возразил: несвобода бывает разная, но крепостная — худшая. Когда человека можно купить, продать, проиграть в карты…

(Никитенко был крепостной, — прошептал Якову кто-то из моряков. — Оболенский с Рылеевым год потратили, чтобы граф Шереметьев согласился отпустить его на свободу).

Опять поднялся шум. Студенту советовали не горячиться и вообще не начинать о политике; он терзал манжеты потёртого сюртука, но так и не решился возразить.

— Никто не может запретить рассказывать правду о своей жизни, — негромко сказал Оболенский, выступив вперёд.

Собрание как-то смолкло. В наступившей тишине все услышали хозяина вечера.

— Что это мы, в самом деле, — усмехнулся Рылеев. — Всё ведь совершенно законно. Что человека могут продать, купить, избить… Нас, дворян, это не касается — так? Но нас тоже могут сослать или в крепость посадить по доносу — тоже по закону.

Яков узнал интонацию Оболенского после сегодняшнего происшествия на плацу. Странно — эти двое не были схожи. Оболенский был князь и богач, со всеми спокоен и ласков; вместо полагавшегося по чину мундира носил все темное, серое, свободное, удобное. Рылеев был из провинциальной бедноты, стал удачливый издатель и щеголь; фрак у него был ярко-зеленый, с искрой. Но речи их были похожи. Словно оба жили в какой-то другой России, с другими законами — словно законы имевшиеся им были не писаны.

— Ты все злишься? — Булгарин подергал приятеля за фрак. — Не сходи с ума. Никто из нас не может, вообще-то, прийти к императору и вежливо ему сообщить, что он неправ. У нас, напомню, неограниченная монархия.

— Были и те, кто приходил к монархам, — возразил Оболенский так спокойно, будто речь в самом деле шла о разговорах. — Во Франции, в Испании… Четверть века назад — и у нас, в России.

— Только шли не одни, — усмехнулся Рылеев. — А с войсками.

***

Они возвращались домой по Петербургу притихшему, черно-белому, лунному.

Перед глазами мелькали лица поляков, мечтающих об утраченной родине, моряки с грёзами об островах, огоньки свечей в глазах Рылеева. Они с Оболенским сидели бок о бок, под одной медвежьей дохой, но князь молчал — скрестил руки и глядел в никуда, с выражением почти надменным.

— З-занимательный вечер, — начал Яков. — Н-не знал, что что у Русско-Американской компании есть дела со с-староверами.

— Да? — Оболенский наконец взглянул на него.

С чего-то Яков начал рассказывать о купцах, кто был на вечере, и кто ходит на кладбище в Малой Охте: староверам же запрещено строить свои церкви, но кладбище их, и там часовня…

Оболенский все глядел сквозь него — а потом вдруг сказал:

— Вы так говорите, будто хотите произвести впечатление. Но это не нужно. Я бы не хотел, чтобы вы меня опасались.

Яков едва не взвился — никого он не опасался! — но Оболенский продолжал спокойно, глядя прямо в глаза:

— Мне кажется, вас интересует не Русско-Американская компания.

Яков открыл рот, потом закрыл.

— Ваш друг Рылеев успешен в делах. Зачем он начал о политике? Когда он вспомнил тот переворот в Испании — генерал Риего и его батальон, парламент, ограничение королевской власти… Он чего хотел? Чтобы пришла полиция?

Князь слушал с той же полуулыбкой.

— Император Александр слишком умен, чтобы преследовать за разговоры. После победы над Наполеоном создавались даже тайные общества, ставившие своей целью просвещение и помощь правительству.

Князь помолчал. Только стук копыт по свежему снегу.

— Но император отказался от реформ. Один мой знакомый недавно сказал: пора бы и нам остепениться.

— Ваш знакомый — дурак, — выпалил Яков. — Самому отказываться