Николай Переяслов

Под единым небом:
о поэзии и прозе Якутии, Татарстана, Башкортостана, республик Кавказа и других народов

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.0

ББК 83.3(2Рос)

П27

Книга известного русского писателя Николая Переяслова открывает читателю широкий спектр национальных литератур, существующих в переводе на русский язык или же изначально создаваемых на нем. С учетом того что в последние три десятилетия национальные литературы бывшего Советского Союза почти не удостаивались серьезного внимания русской критики, работа Николая Переяслова воспринимается сегодня как щедрый подарок всем, кто уважает литературу Якутии, Башкортостана, Татарстана, Грузии и других народов.

Изображение на обложке saiko3p / Shutterstock.com

УДК 821.0

ББК 83.3(2Рос)

© Переяслов Н. В., 2021

© ООО «Проспект», 2021

Наследники олонхосутов

Великолепный подарок читателям Республики Саха (Якутия) и всем поклонникам якутской литературы сделало Национальное книжное издательство «Бичик», основавшее в 2006 году серию «Писатели земли Олонхо», в которой уже успели увидеть свет книги классиков якутской литературы, являющихся настоящими наследниками народных сказителей-олонхосутов — Семёна Данилова, Платона Ойунского, Моисея Ефимова, Анемподиста Софронова-Алампа и Саввы Тарасова. В статье, посвящённой творчеству Семёна Данилова, известный калмыцкий поэт Кайсын Кулиев когда-то писал: «Его книги говорят мне, что он верен стихии и обаянию родного фольклора, а также учится у крупных мастеров всех народов. По-моему, так и положено всем нам. Якутский поэт верен облику и воздуху своей земли. Это не мешает его сердцу быть распахнутым миру. Деревья родного края, его снег, вода, рассветы и сумерки, его скромные цветы, упорство людей заснеженной тайги — всё это входит в книги поэта и дышит подлинной жизнью…» Думается, что эти глубоко прочувствованные сыном калмыцких степей слова можно с полным основанием отнести и ко всем книгам серии «Писатели земли Олонхо», потому что всё это присутствует в произведениях практически каждого из представленных в ней авторов.

А в начале 2007 года в том же издательстве «Бичик» вышла не входящая в отмеченную выше серию, но органично к ней примыкающая книга Народного писателя Якутии Николая Лугинова «Пути небесные, пути земные», в которую вошли его повести о суровой, но по-своему отзывчивой и щедрой северной природе, а также легенды о монгольских и древнетюркских вождях. Эта книга как бы пробрасывает собой мостик между писателями Якутии вчерашней и её нынешней литературной явью. Хочется надеяться, что вскоре мы увидим столь же любовно и красиво изданную «Бичиком» книгу Натальи Харлампьевой и многих других современных писателей Республики Саха (Якутия). Ведь эта холодная земля по-прежнему богата литературными талантами, которые достойны того, чтоб быть известными широкому всероссийскому читателю.

Исследование о якутской литературе

Монография Ольги Пашкевич «Литература народов Якутии и проблема национального менталитета» была издана филологическим факультетом Якутского государственного университета имени М.К. Амосова ещё в 2004 году, но, в силу своего мизерного тиража (300 экз.) и отдалённости Якутска от российской столицы, осталась до сих пор мало кому известной, хотя она заслуживает гораздо более широкого распространения. И дело здесь не в том, что автор монографии добросовестно систематизирует сведения о (будем говорить честно!) недостаточно хорошо знакомой российскому читателю якутской литературе. Основная заслуга книги Ольги Пашкевич в том, что она выводит анализ особенностей литературы якутских писателей за рамки одних только социально-психологических факторов и рассматривает её сквозь призму уникального национального менталитета. «На протяжении длительного времени в философии преобладал принцип антропологического рационализма, согласно которому человек, мотивы его поведения и само бытие рассматривались только как проявление сознательной жизни, — пишет она во введении. — Но, начиная с нового времени, в философской антропологии всё большее место занимает проблема бессознательного», — то есть «процессов, не осознающихся человеком», в основе которых лежит и которыми зачастую руководит «совокупность архетипов», образующая опыт предшествующих поколений, который наследуется новыми поколениями. Архетипы лежат в основе мифов, сновидений, символов художественного творчества, а также невысказанных, бессознательных, но сильно чувствуемых народом идей. «Чем непоколебимее народ содержит эти идеи, чем менее склонен изменить первоначальному чувству, чем менее склонен подчиняться различным ложным толкованиям идей, тем он могучее, крепче, счастливее».

Читаешь эти строки и понимаешь, что они имеют значение далеко не для одной только якутской литературы, ибо проецируются на историческую судьбу и историю культуры любого народа, и, прежде всего — русского. Ведь именно для того, чтобы лишить нас нашей могучести, крепости и чувства всеобщего счастья, сегодняшнее телевидение, газеты, эстрада, театр, кино и наша великая некогда литература как раз и были наводнены при помощи орды всяческих телевизионных, газетных и радиоговорящих деятелей множеством ложных толкований, лишающих наш народ его неколебимости и подталкивающих его к измене своему первоначальному чувству. Чем это в итоге оборачивается для нашей Родины сегодня хорошо видно на нашей собственной, всё более и более ухудшающейся жизни…

Три «кита» Суоруна Омоллоона

У всякого настоящего писателя есть две-три главные темы, которые красной нитью проходят практически через всё его творчество. Это — те наиболее важные для него мысли, которые беспокоят его сильней всего на свете, жгут его ум и не дают ему спокойно жить и спать, заставляя всё время возвращаться к ним в поисках наилучшего ответа на мучащие душу писателя вопросы.

На таких вот, главнейших для каждого писателя темах, словно земля на трёх китах, держится система его нравственных ценностей, его мировоззренческая, художественная и гражданская шкала координат.

Были постоянные для всей жизни темы и у Суоруна Омоллоона. Первый из трёх таких «китов», на спинах которых держались его нравственно-эстетическая и философско-мировоззренческая система, выражался в очень любимой им универсальной формуле: «Все люди — дети одной Матери-Земли», которую он постоянно старался внушить всем своим читателям и слушателям. Если бы, считал он, люди смогли положить эту формулу в основу своего существования и осознали, что все они — родные друг для друга братья и сёстры, включая даже те, как он писал, «самые малые народы, которые обитают где-то на окраине планеты, вдали от большой дороги истории», то разве стали бы они продолжать истреблять друг друга, угнетать друг друга и наносить друг другу бесконечные боли и обиды?..

Вторая «сквозная» тема творчества Дмитрия Кононовича как бы вытекала из первой и касалась сохранения (а точнее — спасения) жизни на Земле, которая из-за отсутствия в мире справедливости находится под постоянной угрозой исчезновения. «Называться человеком легко, но быть человеком трудно. Мы все верим в разум, сердце и талант людей. Но, увы, сегодня голос наживы хочет заглушить всё. И музыку, и песню, и молитву», — писал он ещё в 1960-е годы, и, читая эти слова сегодня, нельзя не признать, что высказанные сорок с лишним лет назад опасения якутского писателя оказываются абсолютно справедливыми и для наших дней. Жажда наживы и диктуемое ею пренебрежение к жизни других людей не изжиты в нашем мире ещё и поныне, из-за чего по всей планете льются кровь и слёзы, и постоянно растёт число нищих, бездомных, бесправных, больных и сирот. Как показывает история литературы, слово настоящего писателя всегда несёт в себе долю некоторого предвидения будущего (поэтов ведь не случайно уподобляют пророкам), и, как всякий литературный талант, Суорун Омоллоон видел своим пронзительным взглядом на много лет вперёд, предупреждая нас о поджидающей впереди опасности потери нравственных ориентиров. Он чувствовал, что именно жажда наживы способна заставить людей забыть о том, что все они — дети одной матери…

Ну и, наконец, третьей, не отпускавшей всю жизнь душу Суоруна Омоллоона темой, была высокая оценка им роли русских людей в становлении якутов как самостоятельного и независимого народа, а также вытекающее из этой оценки стремление к укреплению дружбы с Россией и его беззаветная любовь к русской литературе и культуре. «До прихода русских на реку Лену мы, якуты, переживали эпоху межродовых распрей, названную «веком резни» (кыргыс юйтэ), когда сильные роды грабили слабых, убивали их богатырей, чтобы вольно властвовать и умножать число рабов», — писал он, к примеру, в одной из своих последних статей уже в 2002 году, и это свидетельствует о том, что мысль о необходимости сохранения единства с Россией не покидала его до самой смерти. Подтверждение правильности своей позиции он находил и в великом якутском эпосе Олонхо, идейную сущность которого, на его взгляд, составляют именно «вековые стремления человечества к единению и братству», максимально отличающие эпос якутов от эпосов других народов.

Эти мысли великого якутского писателя о единстве народов особенно актуальны сейчас, в период, когда мир оказался максимально подвержен атаке глобализации и духовного разобщения. И если мы ещё слышим слова наших классиков, если они по-прежнему остаются для нас духовными вождями и учителями жизни, то мы — якуты, русские и все другие народы бывшего СССР — должны быть вместе, и рука об руку строить наше единое будущее. Такое, чтобы им могли гордиться и Суорун Омоллоон, и Александр Пушкин, и Муса Джалиль, и Расул Гамзатов, и все наши национальные гении, прекрасно понимавшие, что построить настоящее счастье можно только общими усилиями. И одним из главных усилий на этом пути стать возрождение переводов произведений национальных писателей на русский язык, а произведений русских писателей — на национальные языки. Трудно сказать, сумеем ли мы когда-нибудь возродить Советский Союз в его былых границах как единую государственную структуру, но восстановить его в виде некоего духовно-культурного целого мы можем уже сегодня — для этого надо всего лишь соединить достижения каждой из национальных литератур в общее для всех нас творческое пространство. К чему, собственно говоря, всю жизнь и призывал нас своими словами о дружбе Дмитрий Кононович Сивцев, наш дорогой Суорун Омоллоон.

В параметрах истории и вечности

О творчестве якутской поэтессы
Елены Слепцовой-Куорсуннаах

Давно уже я не читал стихов, написанных с такой обжигающей страстностью и такой глубокой и неподдельной болью за свой народ, как у Елены Слепцовой-Куорсуннаах. Да что там — «написанных»! Скорее уж — выкрикнутых от невозможности молчать, глядя на то, как твой великий народ незаметно для всех прочих растворяется в глобалистских пучинах наступившего нового века, теряя при этом свою неповторимую самобытность, утрачивая уникальный язык своих предков и забывая о том великом историческом предназначении, которое было продиктовано ему ещё на заре его национального становления. «Нам дал повеление сам Чингис-хан — вести сквозь столетья родов караван!» — так, перекликаясь с идеей знаменитого романа Народного писателя Якутии Николая Лугинова «По велению Чингис-хана», поэтесса формулирует своё понимание бытия народа Саха в параметрах истории и вечности. Стихотворение, из которого взяты эти строки, называется «Родословная народа Саха» — это, на мой взгляд, одно из самых её жёстких и даже отчасти жестоковатых стихотворений, которое, вместе с тем, как никакое другое, раскрывает перед нами душу поэтессы и помогает понять глубинные истоки той боли за якутский народ, которая является едва ли не основным творческим импульсом её творчества. С такой болью за народ сегодня пишет, пожалуй, только Валентин Распутин, но его рассказы и повести посвящены проблемам сохранения русского народа, а стихи Елены Слепцовой-Куорсуннаах адресованы якутам. «Я ветвь из рода боронг-саха», — конкретизирует она тот социально-родовой круг, от имени которого и для которого она ведёт свою поэтическую исповедь. «Боронг» — в переводе с якутского языка означает «тёмно-серый цвет», и этот эпитет характеризует собой не только измождённый заботами и болезнями цвет человеческого лица или блеклость выцветшей под дождями, снегами и бурями ветхой одежды, но и вообще — житейскую обездоленность, бедность и нескончаемые превратности судьбы. И это понятно, так как в образной системе практически ни одного из народов мира серый цвет не является символом успеха и процветания. Счастье, как известно, рисуется самыми яркими красками, а фейерверки и праздники не бывают серыми.

Трагизм и горечь поэзии Елены Слепцовой-Куорсуннаах оттеняется пускай и не панорамно-выпуклой, но постоянно присутствующей в её стихах проекцией сегодняшней судьбы якутов на их великое историческое прошлое, которое, точно сохраняющиеся в вечной мерзлоте тела мамонтов, дошло до нас в надёжно сберегаемом на протяжении многих веков в народной памяти поэтическом эпосе Олонхо. «Я ветвь из рода боронг-саха, чья слава прошлая — высока», — говорит поэтесса в уже упоминаемом выше стихотворении, не в силах скрыть свою боль от того обстоятельства, что о славе своего народа ей приходится говорить в прошедшем времени.

Для большинства из тех, кто живёт сегодня в европейской части России и, особенно, в Москве, жизнь в Республике Саха (Якутия) ассоциируется в первую очередь с валяющимися прямо под ногами россыпями алмазов и падающими с деревьев прямо на плечи прохожих песцами и соболями, однако, при всех реально имеющихся природных богатствах этого края, жизнь в нём, как и на территории всего бывшего СССР, полна своих довольно тяжело решаемых проблем и трудностей, на которые, в отличие от европейской части Российской Федерации, накладываются ещё и суровейшие природно-климатические условия, среди которых можно назвать такие, как шестидесятиградусные зимние морозы, наличие трёхсотметровой толщи вечного льда под ногами, а также гигантские пространства не знающей дорог тайги и такой же тундры, на которых вынуждены существовать коренные жители Якутии. Но и сюда, в эти естественно-заповедные места уже прорывается западная масскультура с её разлагающим воздействием на национальную ментальность, уже протягивает свою хищную лапу международный глобализм, стирающий всякую национальную самобытность и национальную культуру, и стремящийся превратить людей любой расы и любой национальности в безлико-однотипных потребителей соевых гамбургеров, батончиков «Сникерс» и фильмов про Терминатора.

Противостоять всему этому можно только тогда, когда в душе имеется твёрдая духовно-культурная основа, о которую, как о крепостные стены, будут разбиваться любые информационно-пропагандистские атаки глобализма. А если такой основы в народе нет? Если язык предков, который как раз и несёт в себе программу исторического бытия народа в истории и вечности, оказался почти забытым и сегодня ещё только возвращается в культуру и жизнь своего народа, если родительская вера отодвинулась на второй план, а место национальной культуры заняли всевозможные телевизионные шоу развлекательного и, в большинстве случаев, если не полупорнографического, то очень низкого по уровню своей культуры и откровенно пошлого характера?.. Тогда на помощь народу должны прийти его лучшие поэты, которые своим словом напомнят ему о тех свершениях и подвигах, которыми прославили себя в истории их предки, создавая великую национальную государственность, духовность и культуру.

Именно это и делает своими переполненными болью стихами достойная дочь якутского народа Елена Слепцова-Куорсуннаах. Её стихи необычны — они обладают такой мощнейшей внутренней энергетикой, что её пульсирующие волны прорываются даже через кальку подстрочников, диктуя переводчику свои магические ритмы и проступающие, будто видения тревожных снов, художественные образы.

И ещё одна немаловажная особенность поэзии Елены Слепцовой-Куорсуннаах. Будучи насквозь пронизанными глубокой исторической образностью и деталями прошлого, её стихи в то же время являются необычайно остросовременными и близкими именно сегодняшнему читателю, жителю Республики Саха (Якутия) XXI века и всем нам — гражданам огромной Российской Федерации, на протяжении многих столетий объединяемых великим русским языком и сотворяемой с его помощью поэзией. Сегодня в это животворящее море российской поэзии вливаются также стихи якутской поэтессы Елены Слепцовой-Куорсуннаах — и этот ручеёк, как мне кажется, вполне способен обогатить своим незамутнённым и ломящим холодом зубы потоком застоявшиеся воды российской поэзии.

Мистический гимн Якутии

О романе Владимира Фёдорова
«Сезон зверя»1

Романы, которые не содержат в себе достаточно мощного мифологического, идейного или символического подтекста, забываются фактически на следующий же день после их прочтения, не оставляя в душе читателя ничего, кроме сожаления о впустую потраченном на их перелистывание времени. Не случайно Господь разговаривал со Своими учениками при помощи художественных притч, вынуждая слушающих самостоятельно распутывать содержащиеся в них метафоры и, таким образом, как можно дольше носить в своём сознании сказанные Им слова, постигая их глубинные, упрятанные друг в друге, точно русские куколки-матрёшки, смыслы.

Именно так происходит и после прочтения романа известного якутского поэта и журналиста Владимира Фёдорова «Сезон зверя», который ещё долго не отпускает от себя сознание, заставляя вновь и вновь перебирать в уме наслоённые на его страницах потаённые образы и символы. И это при том, что, на первый взгляд, «Сезон зверя» кажется вполне традиционным для сибирской литературной школы произведением на тему геологических будней, перекликающимся с такими широко известными образцами этого жанра как роман Олега Куваева «Территория» или повесть Георгия Федосеева «Злой дух Ямбуя», разве что — в угоду существующей ныне литературной моде — слегка приукрашенным мистическими мотивами в духе знаменитого американского «короля ужасов» Стивена Кинга.

Но Владимир Фёдоров если немного и Кинг, то всё-таки — наш, якутский Кинг, а потому, при всей ориентированности его романа на пришедшие к нам с Запада новомодные тенденции, рассказанная в «Сезоне зверя» история получилась не просто механистической калькой с заокеанских бестселлеров, но стопроцентно нашим, отечественным романом, насквозь пронизанным мотивами национальной якутской мифологии, сохранившейся в древних сказаниях жителей этого сурового края. Я бы даже сказал, что роман Владимира Фёдорова — это мистический гимн Якутии, в котором хоть и нет прямых отсылок к Олонхо, но явственно могучее дыхание этого эпоса.

Несмотря на то, что в романе с большим мастерством и психологической убедительностью выведен достаточно широкий круг персонажей в образах работников геологической партии, студентов, охотников и целого ряда людей других категорий, главными его «героями» являются всё-таки не они, а, как ни парадоксально это прозвучит, поставленные автором в центр повествования три медведя — образ которых сразу же накладывается в сознании современного читателя на широкий спектр российской символики, начиная от одноимённой сказки Л.Н. Толстого и вплоть до этикеток на шоколадных конфетах, пивных бутылках и другой продукции. Потому что изначально хозяевами нашей планеты были именно они — четвероногие косматые обитатели девственных лесов и гор, в среду обитания которых мы, точно Маша в лесную избушку медвежьего семейства, непрошено вторглись, блуждая по запутанным тропам эволюции, и всё им там нарушили и сломали.

Самый реалистичный медвежий образ в романе — это тот, с которым мы встречаемся на его первой странице и прощаемся на последней — образ обычного бурого медведя, проживающего на наших глазах свою непростую, полную испытаний и трагизма жизнь. В русской традиции было не принято упоминать имени медведя вслух, и чаще всего его старались называть как-нибудь по-другому: «он», «сам», «хозяин», «дедушко», «мельник», «зверь», «косматый», «овсяник», «бортник», «старик», «бурмило» и другими намёками и псевдонимами. Точно так же к нему относятся в русских народных сказках и фольклоре, называя какими-нибудь уважительными личными именами: Миша, Михайло Иваныч, Потапыч, Топтыгин и ещё в таком духе.

Вот и Владимир Фёдоров даёт своему мохнатому «герою» сначала (когда тот был ещё маленьким медвежонком) имя — Зверёныш, а позже (когда он вырос и превратился в большого взрослого медведя) — Зверь. Пожалуй, это самый печальный образ в романе, судьба которого на протяжении повествования несколько раз пересекается с жестокими действиями двуногих существ, сначала убивающих прямо на его глазах, в развороченной берлоге, мать-медведицу, а в конце романа — и его самого. Единственные светлые моменты в судьбе Зверя — это воспоминания о множестве белых бабочек, которых он с матерью однажды ловил и ел в июньской тайге, да ещё — о белых сладких камушках, которыми его угостила однажды чья-то маленькая добрая лапка, высунувшаяся из брезентового домика в лагере геологов. (Эти камушки были кусочками обычного сахара, к которым студентка-геолог Верка приучила собаку Найду. Вот и в тот раз, думая, что у входа в палатку топчется, выпрашивая лакомство, её хитрая любимица, она, не вставая, два раза высунула на улицу руку с сахаром, слыша, как «тёплый мягкий язык слизнул рафинад и благодарно прошёлся по пальцам». И только когда за палаткой поднялся шум и началась стрельба, Верка узнала, что она угощала с ладони не подкормленную ею Найду, а забравшегося ради своего чрезмерного любопытства в геологический лагерь медведя. И до конца своих дней Зверь хранил потом в памяти «медовый вкус белых камушков, а ещё необычный, по-человечьи отталкивающий, но в то же время какой-то доверительный и сладковатый запах гладкой крошечной лапы».)

Другой появляющийся в романе медвежий образ порождён фольклором — это оборотень Степан Хмуров, он же Тамерлан, раз в месяц под воздействием неукротимых мистических сил сбрасывающий с себя человеческий облик и превращающийся в свирепого медведя-вампира, жаждущего напиться живой крови. Этот страшный образ уже давно существует в русских народных сказках, где он наделён умением говорить по-человечьи и действует с намерением навредить людям. Причиной невольного перевоплощения человека в медведя бывает проклятие родителей или других лиц, а также нарушение им Божественных законов.

В романе Владимира Фёдорова превращение человека в оборотня начинается с того, что отец Степана Хмурова — Порфирий, убив однажды объявившегося в окрестностях деревни медведя-людоеда, раскапывавшего людские могилы и поедавшего трупы похороненных в них крестьян, не смог преодолеть своей жадности и вопреки отговорам и предупреждениям односельчан и просьбами своей жены Марфы не есть плоть людоеда некоторое время и сам питался мясом этого монстра, и кормил им своего малолетнего сынишку Стеньку. Это обстоятельство, да ещё сидевший глубоко внутри Порфирия нечеловеческий гонор, а также совершённый им в молодости грех предательства, погубившего его земляков — братьев Федотовых, плюс наложившееся на всё это проклятие бабки Пелагеи и привели к тому, что Господь попустил совершиться страшному наказанию, и на каждое полнолуние человеческая сущность начала подавляться в Порфирии образом жуткого медведя-оборотня, подчиняющего себе на эту ночь его тело и душу и нестерпимо жаждущего горячей человеческой крови. И эта страшная, нечеловеческая беда впоследствии перешла и на его сына Степана, также унаследовавшего оборотническую сущность и во время оккупации удовлетворявшего свою вампирскую потребность службой полицаем в немецком концлагере, где он мог безнаказанно пить кровь содержавшихся там советских узников, а после войны перебравшегося в далёкую Якутию и затерявшегося там под именем Тамерлана.

Третья медвежья ипостась в романе — это Транскрил-278, гражданин далёкой планеты Лемар, сосланный на нашу Землю для того, чтобы отбывать здесь в образе медведя пятилетнее наказание за нарушение моральных норм, выразившееся в проявлении им чувства привязанности к своим лемарским жене и ребёнку, которых его лишили по прошествии обусловленного законами их планеты срока. И этот образ тоже находит своё соответствие в мировоззрении целого ряда народов России, у которых распространено представление о том, что медведь когда-то был небесным существом, наделённым божественными качествами, но позже оказался спущен Богом на землю за ослушание Творца (у хантов), попытку испугать своего Создателя (у бурят) или же просто для того, чтобы карать на Земле грешников (в ряде традиций считалось, что задранный медведем человек — грешник). Нередко Бог и сам мог принимать образ медведя, когда хотел показаться людям на Земле (об этом говорится в поволжских легендах о Керемете). Вот и сосланный на нашу планету Транскрил оказывается таким низвергнутым небожителем — не случайно он видится Верке в одном из снов в образе ангела. Но в отличие от оборотня Тамерлана, который в каждую ночь полнолуния превращается из человека в хищника, ему, по решению суда планеты Лемар, наоборот, всего лишь раз в месяц разрешено выходить из медвежьего тела и становиться человеком. Но и этого единственного раза в месяц ему оказывается достаточно, чтобы встретить студентку Верку и в неё влюбиться…

В мифологическом маскараде этих превращений и раскручивается необычайно увлекательная и напряжённая пружина романного сюжета, ведущая то к трагедии, то к подлости, то к любви, то к геройству, то к смерти. Жизнь небольшого отряда геологов — это отдельный «роман в романе» со своими, тщательно выписанными психологическими и сюжетными линиями, богатством и сложностью человеческих взаимоотношений, пестротой и разнообразием характеров персонажей.

Но главное в романе Фёдорова — это даже и не сам его сюжет (хотя от него практически невозможно оторваться), а то, что незримо стоит за его захватывающими перипетиями — те мысли, которые порождают созданные автором ситуации, те психологические узлы и драматические коллизии, в которых так непросто разобраться даже находящемуся по эту сторону книжных страниц читателю, а каково же распутывать их самим героям романа? Ведь им со всеми этими проблемами надо как-то жить… Справедливо ли, что несчастный Стенька Хмуров должен всю свою жизнь страдать в шкуре ненавистного оборотня единственно за то, что обуянный гордыней отец накормил его ещё в детстве мясом убитого медведя-людоеда? Ведь он тогда был всего лишь ребёнком и ничего в этой жизни не понимал… А в итоге — ни любви, ни семьи, ни нормальных человеческих отношений. Только неудержимый зов полной луны да пьяняще-терпкий вкус крови на губах. Не мука ли это? И не потому ли, подойдя к погибшему Тамерлану, Верка вдруг увидела, что лицо его после смерти «было блаженно спокойным, даже как будто довольным» тем, что, наконец-то, он освободился от своей ужасной и невыносимой ноши — убивать людей, пить их кровь и быть среди всех изгоем. Воля Божья для человека бывает порою нестерпимо тяжела, почти неподъёмна — вспомним-ка описанные Булгаковым двухтысячелетние мучения Пилата…

Сопереживать положительным и симпатичным героям легко и просто, гораздо труднее понять тех, кто нам мерзок, страшен и неприятен, хотя они тоже — люди, тоже по-своему мучатся и хотят быть счастливыми. Как разглядеть тот грех, который сделал для них Божье прощение — невозможным? И как самому не совершить тот страшный шаг, что разделяет жизнь на две неравноценные половины: человеческую и — звериную, переводящую в стан оборотня?..

Читая роман Владимира Фёдорова, нельзя не заметить, что образ каждого из трёх выведенных им в повествовании медведей соответствует одному из трёх миров якутской мифологии. К примеру, Транскрил-278, прибывший на Землю с далёкой планеты Лемар, олицетворяет собой Верхний мир, который населяют высшие существа — боги. Обыкновенный бурый мишка Зверёныш или Зверь — это символ Среднего мира, в котором обитают люди, животные и покровительствующие им добрые духи. И, наконец, оборотень Тамерлан выступает в качестве символа Нижнего мира, который заселяют злые духи — абаасы, обладающие человеческими страстями и потребностями, но откровенно враждебные человеку. Здесь же находятся различные сказочные существа и чудовища.

Все три мира пронзает и соединяет собой образ Мирового Древа, и именно на дереве находит Транскрил (представитель Верхнего мира) спасающуюся от привидевшегося ей в тайге оборотня (посланника Нижнего мира) студентку-красавицу Верку (представительницу Среднего мира), с которой у него начинается в буквальном смысле межпланетный любовный роман. Таким образом, Мировое древо (оно же — шаманский жезл, имеющий откровенно фаллическую символику) символизирует собой не что иное как любовь, и именно любовь оказывается выше всего на свете — страха, проклятия, суда, суеверий и даже смерти. И тот факт, что за убитым (в образе медведя) Транскрилом прилетает космический корабль, и его высокоразвитые соплеменники возвращают его к жизни, даёт основание надеяться, что роман на этом не закончен и когда-то будет написана его вторая часть, в которой любовь уже окончательно восторжествует над смертью. Тем более, что и оборотень Тамерлан погиб не от серебряной пули, а от рваной раны, нанесённой ему другим медведем, так что у него тоже ещё есть шанс, чтобы воскреснуть и покаяться ради спасения души в своём оборотничестве. Да и с бедного бурого мишки, задыхающегося в старой берлоге, тоже ещё можно успеть снять проволочную петлю, в которую он угодил на лесной тропинке. Ведь так хочется, чтобы подаренные нам Богом миры наполнились, наконец-то, и человеческим, и звериным счастьем — и Верхний, и Средний, и даже Нижний…

Post scriptum

Роман Владимира Фёдорова — это не просто сочинённая для увлекательного времяпровождения фантастика, но метафорическая модель нашего раздрызганного сегодняшнего Отечества, в котором смешались и добродушные, доверчивые представители Среднего мира, и перепутавшие небо и Землю высокоинтеллектуальные и романтические представители мира Верхнего, и рыщущие в поисках человеческой крови выходцы из бесовских глубин мира Нижнего. Кто из них окажется сильнее и активнее, тот на Земле свой мир и утвердит. И во многом это будет зависеть от того — на чьей стороне будем мы с вами.

Мы говорим: «Китай», имеем в виду: «Россия»

О понимании философии Востока в прозе
Николая Лугинова и Виктора Пелевина

Восточная тема сегодня в России откровенно в моде, и не в последнюю очередь — благодаря творчеству популярного у молодёжи прозаика Виктора Пелевина, который практически в каждом своём произведении неустанно популяризирует упрощённые и выхолощенные им до уровня уличного анекдота идеи дзен-буддизма, по крайней мере, ту из них, которая говорит о тождественности формы и пустоты. Весь мир, уверяет он устами своих обкуренных, нанюхавшихся кокаина или наевшихся мухоморов героев, это не более, как чьё-то представление об этом мире или разыгравшееся воображение, которым Творец тешит Себя, чтобы не было так скучно коротать Вечность. Причём, для того, чтобы достигнуть желанного сос

...