Оглавление

От автора

Эта книга была написана пятнадцать лет назад, а придумана еще раньше — в те времена, когда на железнодорожных вокзалах не было рамок и тщательного досмотра на входе, как в аэропортах, а количество полицейских не превышало числа пассажиров. Впрочем, и в те годы вокзалы сложно было назвать прогулочными зонами, но сейчас они в гораздо меньшей степени подходят для праздного шатания.

Причиной тому не только соображения безопасности. Технологии ушли далеко вперед. Теперь не нужно толкаться у билетных касс и медитировать перед огромным табло с расписанием поездов; не нужны справочные службы и штат администраторов; билеты как таковые тоже ушли в прошлое, для посадки на поезд достаточно паспорта. По большому счету, от вокзалов сейчас нужны лишь залы ожидания и объявления по громкоговорителям. Обедать в тамошних кафе с конским прайсом или покупать дорогущие сувениры в вокзальных лавках — удел избранных.

Специально для зумеров, не заставших эпоху становления соцсетей. Друзья мои, знайте: мессенджер ICQ — одно из величайших изобретений человечества, появившихся на рубеже тысячелетий. В нем действительно можно было пережить множество волнующих историй, подобных той, что описана в этой книге. Я нисколько не преувеличивал.

Почтим память Аськи вставанием.

Она уехала

— Просыпаемся!

Кто-то энергично и даже довольно грубо дергал меня за плечо. Такую фамильярность могли себе позволить только они — Стражи Порядка. Я открыл глаза.

Так и есть. Стояли надо мной два молодых сержанта. Время от времени сержанты подходят ко всем, как посланцы Страшного Суда. Они, наверно, сочли меня подозрительным. На железнодорожном вокзале таковым может стать любой, кто шатается без багажа и без дела, особенно под Новый год. Здесь можно ждать поезда, сидя на втором этаже с большим баулом, читать газету на конкорсе, кушать в кафетерии пельмени, опасливо прижимая ногами дорожную сумку… но просто так смотреть на уходящие поезда нельзя. Это ненормально, это вызывает вопросы.

Я протер глаза, поднялся со скрипящего жестяного кресла, выжидающе уставился на жандармов.

— Документы можно ваши? — вежливо спросил один. Я вытащил из внутреннего кармана куртки паспорт.

— Билеты есть? — почти без паузы последовал второй вопрос.

— Какие билеты? — якобы не понял я, хотя знал, что речь идет о билетах на ожидаемый поезд, своеобразной индульгенции, позволявшей мне безнаказанно шататься по вокзалу.

— Проездные документы, — пояснил сержант.

— Нету.

— Тогда что вы здесь делаете?

Они смотрели на меня из-под козырьков своих милицейских бейсболок и ждали ответа. Я не мог их разочаровать. Это было глупо, но человек преимущественно состоит из глупостей.

— Ищу место для бомбы.

Патрульные отреагировали предсказуемо — взяли меня под локотки и отвели в опорный пункт милиции.

Отдел находился в здании старого вокзала у самого конца первой платформы. Возле двухэтажного особняка, построенного в конце девятнадцатого века (или в начале двадцатого, точно не скажу, ибо не эксперт), обычно останавливались хвостовые вагоны моего любимого красного поезда, следующего до Москвы. Я шел по этой платформе в сопровождении сержантов с бешено колотящимся сердцем. Где-то тут у стены несколько дней назад стоял я, наблюдая, как улетает на поезде в ночь моя любимая…

Помещения, в которых меня привечали стражи порядка, отдавали пахучей и неистребимой казёнщиной. Бетонный пол с мраморной крошкой, серый кафель с отбитыми уголками, старые деревянные двери. Стоявшая на тумбочке в коридоре маленькая искусственная елочка, украшенная обглоданной мишурой, выглядела в этой обители правосудия нелепым артефактом. Я не хотел, чтобы меня допрашивали здесь.

— Вип-обслуживание по другому тарифу, — добродушно откликнулся на мои стенания один из сержантов. — Оплатишь — мы не возражаем.

Еще бы они возражали.

Дежурный по вокзалу, крупный потеющий капитан с громкой фамилией Добронравов (если табличка на внешней стороне двери не врала), занимал маленькую комнату в конце коридора на первом этаже. Компанию ему составляли три стула с зеленой обивкой, деревянный шкаф с бумагами и маленький сейф в углу за спиной. В кабинете витал ядреный запах вчерашнего застолья.

— Пошутил, значит, — пропыхтел капитан, изучив документы и выслушав мои жалкие оправдания насчет бомбы. — За такие шутки знаешь что бывает?

— Догадываюсь.

— Твое счастье, что только догадываешься.

Он посмотрел на меня пристально, насколько позволяло похмельное утомление. Выудил из ящика стола большую шипучую таблетку и растворил ее в стакане воды. Подозреваю, что сегодня он эту процедуру уже проделывал.

Мы остались в кабинете вдвоем, сержанты отправились на поиски новых странников.

— Я тебя уже видел, — сказал капитан, поставив на стол опустевший стакан. — На прошлой неделе… и позавчера. Вроде приличный парень. Чего на вокзале торчишь? Жить негде?

Я больше не собирался шутить. У простого российского гражданина желание трепать языком обратно пропорционально количеству и размеру звездочек на погонах.

— Жду поезда, — сказал я.

— Ну да, как я мог не догадаться. — Капитан неспешно закурил. — Я ведь все время считал, что здесь у нас самолеты приземляются. Какого поезда можно ждать так долго, юноша?

— Есть такие поезда.

— А расписание? В Интернете найди. Зачем таскаться по вокзалу целую неделю?

Капитан отнюдь не злился. Наоборот, стремительно добрел. Цвет его щек приобретал розовый оттенок, в глазах появился блеск.

— Я не целую неделю таскаюсь.

— А сколько?

— Больше.

Капитан хмыкнул. Потянулся к сейфу и, неуклюже балансируя на двух ножках стула, достал из него початую бутылку. Затем присовокупил к своему пустому стакану еще один и вальяжно, словно барин в трактире, наполнил оба.

Я вздохнул.

— Закуски не предлагаю, хотя могу послать сержанта, если хочешь.

Я покачал головой.

— Тогда пей и рассказывай.

— Что рассказывать?

— Все.

— А если не хочу?

— А пятнадцать суток?

Глаза капитана блестели весельем, но голос не обманывал. Мне пришлось выпить.

— С наступающим, — сказал Добронравов.

Впервые в жизни пил с ментом при исполнении.

Рассказать всё? А что именно — всё?

Мне тридцать семь. В юности казалось, что никогда столько не будет. Еще школьником я точно знал, что до сорокалетия мне как до Америки на резиновой лодке с двумя маленькими веслами, но вот оно, сорокалетие, перед носом, а я даже не могу вспомнить, чем занимался все прошедшие годы. Практически половина жизни, а уцепиться не за что.

Был женат. Разведен. Супружество не принесло особого удовольствия ни мне, ни моей второй половинке. Винить можно только себя. Если ты нормальный и в состоянии задавать себе вопросы, то с каждым годом жизни обязательно должен становиться умнее, мудрее, лучше — как вино, томящееся в подвале старого французского поместья. Все время думаешь: вот бы меня нынешнего засунуть в того балбеса, который когда-то ухаживал за этой девушкой, читал ей глупые стихи, неумело любил, потом женился, ревновал, выстраивал вокруг себя глухие стены отчуждения, пьянствовал… Но, увы, как пел Макс Леонидов, все-таки не зря так устроил Бог, что в прошлое нельзя написать письмо.

Есть у меня и сын, загадочный парнишка. Занимается борьбой, слушает «Раммштайн», учится на «четверки». Наверно, любит меня в глубине души. Регулярно звонит, справляется, хорошо ли я себя чувствую (Не дождетесь, отвечаю в шутку и радуюсь, что он не видит моего лица). Еще он спрашивает, много ли я пью. Сомневаюсь, что это искренний интерес. Все дело в его матери, которая до сих пор, седьмой год после развода, убеждена в своем святом долге и праве заботиться обо мне. Верка, видите ли, несет за меня ответственность, как Маргарита Хоботова из «Покровских ворот», перед гипотетической женщиной, которой она могла бы со спокойной душой меня вручить. Глупость. Я сам себя обеспечиваю. Обстирываю, обглаживаю, готовлю завтраки и ужины, и очень неплохо, между прочим. Смогу определить характер боли в туловище и подобрать соответствующее лекарство. Всегда сумею отыскать телефон необходимой коммунальной службы. Словом, я в полном порядке, ребята.

Но бывшая моя никогда не отказывает себе в удовольствии натравить сына: «Спроси, как себя чувствует и много ли пьет?» Заботливая моя…

Много ли я пью? Нет. В обычной жизни — лишь по ярким поводам или с друзьями, как все нормальные россияне, пребывающие в коллективной социальной депрессии. Иногда меня можно ругать и даже помещать в вытрезвитель, но лучше оставить в покое, потому что бывают случаи и похуже.

Много и страшно я пью лишь в Новый год, потому что хочу, чтобы этот праздник прошел как можно быстрее. Чтобы я уснул тридцатого декабря, а проснулся в Крещение. Новый год без любимого человека — это пытка, а не праздник. Чудовищная пытка. Изо всех говорящих и поющих дыр в эти дни мне обещают волшебство, чудеса, сбычу мечт и невероятное счастье, но все это ложь.

Ничего не будет. Волшебству конец.

Я не знаю, где моя Любимая. Она не оставила записок и ничего не сказала. Всегда уходит молча: сегодня она есть, завтра — нет, и лишь монитор компьютера бледнеет перед моим озадаченным взором. Монитору стыдно, он мне сочувствует, но ничего не может поделать, потому что он просто пластиковая дощечка, наполненная какой-то дрянью.

Возвращаясь, моя любимая пытается объяснить мотивы своего поступка, но так неуклюже и трогательно, что мне хочется ее обнять… задушить в объятиях, как киношный Коммод в порыве поруганной сыновней любви задушил Марка Аврелия. Она возвращается и говорит: «Прости, так получилось, мне было очень тяжело».

Ага, ей тяжело. А мне, видимо, так легче, умница моя.

В общем, она все время возвращалась, а я все время прощал. По большому счету, она передо мной и не виновата вовсе, потому что ничем мне не обязана. Она в мою жизнь не просилась, не искала меня, не звала — я сам явился. На кого обижаться?

Но в последний раз она не просто ушла. Она уехала. Укатила на поезде. Иногда мне кажется, что я уже не помню номера и маршрута следования, потому что провел на вокзале чертову уйму времени. Иногда мне кажется, что я тут родился. И умру здесь.

День седьмой, 25 декабря. Надька

На вокзале мне комфортно. Он большой, просторный и почти пустынный, если не считать одиночных всплесков активности отбывающих, прибывающих и транзитных пассажиров. На каждом углу — автомат с кофе и чаем, кафетерии, магазины. Хоть ешь, хоть пей, хоть спи. По случаю приближения Нового года в центре холла на первом этаже поставили гигантскую елку, всюду мишура, шарики, висящие на невидимых нитях, у буфетчиц и продавцов на макушках шапочки Санта-Клауса. Даже сотрудники милиции и охранники в эти дни выглядят не так мрачно, как в остальные времена года.

В кафетерии на втором этаже, на самом конкорсе, что нависал над путями и поездами, я присел за столик к незнакомцу. Не сказать, что бродяга, но явно не очень обласканный жизнью. Лет сорока, небритый, с гривой рыжих волос, выбивавшихся из-под вязаной шапочки. Он сидел в углу возле небольшого кафе посередине тоннеля, спиной к окну, и поедал длинный аппетитный сэндвич. Запивал чаем. Минуту назад я умирал от голода, но увидев, как можно расправляться с едой — жадно, стремительно, как лев в саванне расправляется с раненой ланью, — я почти потерял аппетит. Я поставил на край стола бутылку пива, положил рядом бутерброды с ветчиной. Вздохнул:

— Не помешаю?

Рыжий, собиравшийся откусить булку, замер с раскрытым ртом. На ожидание ответа, казалось, ушла целая вечность.

— Здесь не так много столиков, а свободный вообще только у вас, — пояснил я.

— Как угодно, сударь.

Против такого обращения я ровным счетом ничего не имел. Присел, налил пива в стакан и стал пить.

За окном прямо под нашими ногами стоял пассажирский поезд. Кто-то спешил на посадку, кто-то курил возле вагонов, кутаясь в тонкие одежды. Проводницы в форменных тулупах поеживались. Мороз сегодня выдался знатный, а в поезде, наверно, тепло и уютно. Интересно, куда он идет? Со своего места я не мог прочесть табличку на боку, но предполагал, что в какой-нибудь солнечный Адлер. Неоднократно подмечено: когда мне паршиво и одиноко, проходящие мимо поезда всегда идут в Адлер, будто никаких других городов на свете нет.

Рыжий доел бутерброд, запил его чаем. Я всей душой надеялся, что он не станет беседовать.

— Пиво с утра? — спросил он.

— Разве утро?

— Половина второго.

— Ну, значит полдень. Святое дело.

— «В рабочий полдень я проснулся стоя, — продекламировал рыжий, — опять матрас попутал со стеной»…

Он немного помолчал, а потом сделал то, чего я опасался больше, чем разговора. Он представился:

— Павел Арсеньевич Кутепов. Интеллигент в третьем поколении. Филолог, философ, филантроп, филофонист, фольклорист, футболист… в общем, фантастическое фуфло, если разобраться. Следую проездом из Петербурга в Омск. Поиздержался в пути, денег осталось лишь на завтраки, туалет и камеру хранения.

— А билеты?

— Билеты при мне, разумеется… Ах, не пугайтесь, — поспешил он пояснить, правильно расшифровав гримасу на моем лице, — я не бродяга, который станет просить у вас десятку на борьбу с печенью. У меня скоро поезд.

Я кивнул. Первое впечатление от незнакомца постепенно отпускало, и я приступил к трапезе.

— С кем имею честь, если не секрет?

Я посмотрел на него. Рыжий с приветливой улыбкой ожидал ответа. Чем-то он напоминал молодого Ричарда Дрейфуса, охотника на акул в культовых «Челюстях» Спилберга. Не хватало лишь бороды и очков.

— Сергей.

— Очень приятно. Куда-то едете или, наоборот, вернулись?

— Нет… и нет.

Он посмотрел в окно. Стоянка «поезда в Адлер» закончилась, вагоны тронулись и медленно поплыли на север.

— Что ж, понимаю. Железнодорожный вокзал — самое подходящее место для тех, кто любит одиночество. Лучше вокзала может быть только сам поезд, уносящий куда-то.

На его лице застыла улыбка учителя музыки, пытающегося познакомить постмодернистских шестиклассников с творчеством Гайдна.

— Вы женаты, Сергей?

Я вздохнул.

— Разведен.

— Поздравляю… или сочувствую. Впрочем, верны оба варианта. Брак в той же степени благо, в какой и зло.

Он стал медленно и элегантно потягивать чай, словно в стакане не чай вовсе, а бренди двенадцатилетней выдержки, а сам он не в буфете вокзала, а на верхней палубе парохода, плывущего в Эдем.

Счастливый парень. Завидую таким.

Через час мы были уже приятелями. Паша не отказался от небольшого графина водки, чем окончательно расположил меня к себе. Я не считаю отношение к алкоголю мерилом человеческой добродетели, но мужик, полностью равнодушный к спиртному, вызывает у меня подозрения, природа которых мне не совсем ясна.

Кстати, мы как раз об алкоголе и говорили.

— Смотри сюда, дружище, — сказал Павел, поднимая пластиковый стаканчик с прозрачной жидкостью. — Представь, что ты никогда в жизни не захочешь его хлопнуть. Тебя не кодируют, ты сам не совершаешь над собой никакого насилия, ибо самоистязание еще никогда не приносило положительных результатов. Просто говорят, что ты навсегда и без всяких мучений избавляешься от алкогольной зависимости. Страшно?

Я подумал немного и утвердительно кивнул. Вещи, о которых он говорил, пожалуй, пугали меня.

— Конечно, страшно, — согласился филолог-филофонист. — Ты прекрасно понимаешь, что алкоголь губителен, что твоя печень бунтует, сосуды стонут, требуя свободы от этой гадости… но ты также думаешь и о том, что без алкоголя никогда не сможешь испытать удовольствия от общения с друзьями в боулинг-клубе. Не оттянешься с пивком и соленой рыбкой в бане. Не ощутишь легкости бытия от первого глотка шампанского в новогоднюю ночь. Много всяческих лишений ожидает тебя впереди, и ты не готов платить такую цену за здоровье организма.

Павел посмотрел на меня с прищуром, оценивая реакцию. Стаканчик подрагивал в руке.

— Жестоко, — выдохнул я.

— Возможно, — согласился Кутепов. — Но есть и масса плюсов. Загибай пальцы: тебе не придется блевать по утрам над унитазом; тебе не угрожает пробуждение в вытрезвителе под драной простыней и в собачьем холоде; ты не облажаешься на важном банкете, перебрав халявного виски; тебе не будет стыдно перед друзьями, близкими и самим собой, потому что ты никому не наговоришь с перепоя гадостей и не наделаешь глупостей. В конце концов, ты не сядешь пьяным за руль и никого не убьешь. И это называется — СВОБОДА!

Павел залпом осушил стакан и даже не закусил.

— С любовью, друг мой, происходит то же самое. Избавление от любви сродни излечению от алкоголизма. Нет любви — нет ревности, нет подозрений, напрасных ожиданий, необходимости постоянно быть в тонусе. Нет любви — нет боли.

— Но нет и радости.

— Неужели? — Павел усмехнулся. — Ты сейчас такой счастливый, что плакать хочется.

— Перестань.

Он стал серьезным, нагнулся ближе ко мне.

— Хочешь послушать одну поучительную историю?

Я не люблю случайных рассказчиков (часто же мне приходится произносить фразу «не люблю»; больше меня, наверно, это сделал только Владимир Высоцкий в своем одноименном трактате неприятия человеческой мерзости, но, простите, кто Владимир Семенович, а кто — я? так, кусочек шпината, застрявший в зубах). И дело даже не в том, что чужие житейские истории неинтересны, хотя на самом деле часто так оно и есть. Просто их рассказывать не умеют. Занятная байка, которая в трех-пяти предложениях стала бы шедевром, в исполнении неопытного рассказчика превращалась в нудный некролог. Поэтому стоит мне услышать многообещающее начало: «Помню, был у меня случай», — я сразу смотрю на часы, хватаюсь за телефон или лихорадочно озираюсь по сторонам, будто потерял ребенка.

Но мой Рыжий Филофонист меня порадовал. Речь его текла неспешно, слова и предложения сплетались в кружева, и мне ни разу не пришлось ни попросить его повторить, ни поторопить.

— Хорошая была девка, — рассказывал Павел, сосредоточенно изучая почти опустевший графин. — Точнее, давно не девка, но еще и не тетка, от которой шарахались бы в стороны симпатичные молодые люди вроде тебя.

Звали ли ее… ну, пусть Надька, не суть важно. По молодости вышла замуж. Любила парня безумно — высокий, статный, рукастый, инженер. Носил на руках честно, первое время ни налево, ни в гараж не убегал, деньги не ныкал, на тещу не рычал. Мирный такой чувачок. Но через пять лет ушел. Куда — не знаю, никто не докладывал, а сама Надюха предпочитала помалкивать. Повела себя мудро, не стала в спину проклятия посылать и камнем висеть на шее, требуя вернуться. Переехала к матери, устроилась на хорошую работу. Бывший муж присылал алименты вовремя и по выходным дочку водил в зоопарк. Все как-то тихо-мирно улеглось. Ты же помнишь: нет любви — нет боли, а от грусти и одиночества ребенок поможет справиться.

Но встретила Надя другого мужчину. Теперь уже всё иначе, не как в молодости. Опыт уже имеется, на мякине не проведешь. С такими женщинами очень интересно, хотя и довольно хлопотно для нашего брата, привыкшего к простоте. Посуди сам: возраст, привычки, устоявшиеся взгляды на жизнь и круг интересов, выбранный темп, мироощущение — все давно при ней, и ты со своим примитивным уставом в ее монастырь уже не сунешься, изволь принимать такой, какая есть, без белой фаты и наивно хлопающих ресничек.

Ее новый избранник все это прекрасно понимал. И принимал, потому что был интеллигентный человек, имел два образования, одно из них вполне себе высшее. И он готов был на ней жениться, даже принять ребенка, как родного. Словом, скажу тебе с прямотой, Ваше Высочество, это был просто Мечта, а не мужчина! Подарок судьбы, награда за пережитое. Иногда тебе кажется, что все самое важное и интересное осталось позади, но вдруг видишь и понимаешь, что это была лишь разминка. Разрушение первого брака, казавшегося удачным, с последующим счастьем в виде брака второго — одно из таких замечательных потрясен