автордың кітабын онлайн тегін оқу  Ноктюрн. Свайп-роман

Руслан Паушу

Оглавление

Эпиграф (август 1996)

Перед дверью в коридоре УВД Центрального района — бежевая краска, лампочка в плафоне жужжит. На двери табличка «Рязанцев И. В.». Люся стоит, взявшись за ручку. Десять лет молчания упираются в эту латунную ручку.

Полминуты — стоит. На пальце под белым обручального следа давно нет, но кожа всё ещё помнит. Так и сейчас, наверное: рот молчит, тело знает.

Открывает.

Гримёрка, август 1995

Десять зеркал — Катя считает, пока идёт по гримёрке. Десять. На стене старые афиши — Алла Пугачёва-87, конкурс Шаляпина, реклама пива «Балтика». В углу — гримёрный стол, заваленный кистями, тушью, баночками. Запах: помада, сигареты, дешёвый дезодорант.

— Это Людмила, — говорит Лена. — Это Марго. Не бойся, они нормальные.

Людмила сидит у крайнего зеркала, пришивает чёрной ниткой бретельку к блестящему боди. Не поднимает глаз. Маргарита у окна — крупная, в халате, дымит «Парламентом», стряхивает пепел в фарфоровое блюдце с трещиной. Смотрит на Катю долго. Молча оценивает.

— Вешалка твоя — крайняя, — говорит наконец Маргарита. — Со вторника эта была Никина, она съехала. Вешалка хорошая. Не теряй ничего на ней.

Десять отражений

Катя стоит спиной к двери, лицом — к зеркалам. Она боялась этого момента всю неделю, с тех пор как Лена в «Макдональдсе» тронула её за рукав: «Девочка, ты что плачешь, кому помочь?». И вот стоит, тонкая, в джинсах, в свитере с плечом-вырезом, светло-русая, немного сутулая. Волосы — пучком. Без макияжа. Глаза серо-зелёные, веки красные.

В зеркалах их десять, Кать. Десять одинаковых.

Лена сзади:

— Я через час вернусь. Будут переодевать, не пугайся, всё нормально.

Шаги уходят. Дверь закрывается.

Маргарита из угла:

— Сядь. Долго стоять — устанешь.

Катя садится. Людмила, не глядя на неё, кладёт перед ней стакан воды.

В углу одного из зеркал — серое, в коричневых пятнах от старого скотча, — приклеена маленькая фотография. Девочка, года двадцать два, в белом, смеётся. Катя её не видит. Никто не видит. Фотография висит уже десять лет.

Тамара

Тамара заходит из бокового коридора с кисточкой в одной руке и кистью с тенями — в другой. Шестьдесят два года, седые волосы под платок, очки на цепочке, вязаная кофта поверх форменной чёрной блузы. В клубе её называют «бабушкой Тамой» — она сама не возражает.

— Девочка моя. Слушай. Сейчас будет страшно. Ты дыши и слушай. Глаза вот так — закрыли. Так. Не моргай. Ещё. Хорошо.

Запах туши. Холодный мазок воды на скуле. Тамара пахнет ландышем и хозяйственным мылом одновременно — Катя думает: «У бабушки в Выборге тоже так пахло». Думает и сглатывает.

Маргарита у окна гасит сигарету:

— Тамар, добавь ей блёсток. Чтоб не вылетала на сцене серой пуговицей.

Тамара, не отрываясь от Катиного века:

— Пусть будет, какая есть. Маргарита Александровна. Не учи бабушку.

Раковина

В раковину — тошнит. Желудок выворачивается одним рывком, без разгона. Катя успела добежать. Стоит, держится за края. Зеркало над раковиной маленькое, в нём только её рот — открытый, мокрый.

Сзади — Людмила, без слов протягивает салфетку. Бумажную, советскую, шершавую. Катя берёт.

— Дыши через нос, — Людмила говорит тихо, на одной ноте. — Раз. Два. Три.

Катя дышит. На третьем «три» немного отпускает.

— Воды, — продолжает Людмила. — Маленькими.

Подаёт стакан. Катя отпивает. Стоит. Стоит ещё. В коридоре уже звенит звонок к выходу. Маргарита проходит мимо, дёрнула Катю за плечо:

— Двигай.

Перед сценой

Кулиса. Тёмно. Звук зала — гул, отбивка ударной, кто-то смеётся в третьем ряду, чей-то мужской голос громко: «Лена, ещё пива!». Катя стоит у занавеса. Между ней и сценой — две секунды.

«Не выйду, — думает Катя. — Не выйду. Сейчас сяду и не выйду».

Из-за спины — голос Людмилы. Тихо, почти на ухо:

— Иди.

Катя идёт.

В гримёрке Людмила, оставшись одна перед зеркалом, медленно сжимает левый кулак. Раз. Два. Три. Старый цирковой ритуал — перед выходом проверить, что рука работает. Катя этого ритуала не видела. И никогда не узнает.

Третья смена

— Катя, к тебе.

Лена кивает в сторону столика номер семь. Катя в платье — алое, открытая спина, юбка до колена. Третья смена. Ноги ещё дрожат, но уже как стол после того, как с него встали.

За столиком — мужчина в серой рубашке. Сорок с чем-то. Бледный. Худой. Перед ним «Балтика номер три», уже початая. Не смотрит на Катю — смотрит в свой стакан.

— Можно? — Катя стоит. — Здравствуйте, — говорит он, не поднимая глаз. — Сядьте. Если можно.

Катя садится. Тишина. Он отпивает. Берёт меню — подчёркнуто медленно, как будто это важнее, чем она:

— Нет, — говорит, подумав. — Я больше ничего. Я уже.

Молчат пять минут. Катя пробует:

— Меня Катей зовут.

Он кивает:

— Я знаю. Я слышал. Меня — Игорь. Но в клубе зовут Карасём. Я… отвечаю. Так быстрее.

Туфелька

В VIP-кабинке полумрак, низкий диван, бархат рыжий, пыльный, столик с бумажными салфетками. Катя стоит. Карась сидит. Музыка — тихая, фоновая.

— Я не буду вас трогать, — говорит он. — Совсем. Я… я хочу попросить странное. Можно?

Катя кивает. Боится отказать.

— Можно я подержу один туфель. Один. Ваш. Минуту.

Катя думает: «Это вот так? Просто туфель?». Снимает левый. Карась берёт его обеими руками — осторожно, как чужого ребёнка. Подносит к лицу. Дышит. Закрывает глаза. Минуту — ровно, не дольше.

Возвращает. Не смотрит на Катю. Достаёт из кармана конверт.

— Отдайте Лене. Пусть оформит.

Катя выходит из VIP, в коридоре стоит, ждёт пока перестанет трясти. Лицо у неё горит — Катя не понимает почему. Не от стыда — от чего-то другого.

Гримёрка

— Ну? — Лена поднимает глаза от ведомости. — Карась, — говорит Катя. — А, наш. Каждую среду приходит. — Лена кивает. — Непьющим я его не видала. Тихий. Жалко его, между прочим.

В углу гримёрки Людмила пришивает следующую бретельку. Не поднимает глаз. И не говорит ни слова.

Катя садится на скамью. Думает: «Ну, было и было. Ничего страшного».

И не успевает додумать — Карась уже заказал её на завтра.

Утро в коммуналке

За стеной у соседей — радио. «Эта песня называется чудом — это смех, это мама, это дом!» — Газманов в семь утра в воскресенье. Сосед Анатолий, сорок лет, разнорабочий с Балтийского завода, всегда крутит громко.

Катя в халате на кровати. Кровать узкая, советская, скрипучая. Поверх — плед, который мать дала из Выборга в конверте «на первое время». На плече — складка от подушки. В глазах — ничего.

«Не пойду, — думает Катя. — Сегодня не пойду. Скажу Лене, что заболела. Пойду в Публичку. Запишу лекцию по античности. Зачёт через два месяца, мне же надо. Я не на учёбу не пойду — я в клуб не пойду. Это две разные вещи».

И тут же:

«Соня. Соня Галич. В шестом классе её не было, в седьмом её не было. В десятом она появилась снова — высокая, тонкая. Я её назвала „коняшкой“. Все смеялись. Она ушла из школы в одиннадцатом. Ольга Петровна остановила меня в коридоре. Сказала: „Я надеюсь, у тебя однажды родится дочь“. Я тогда не поняла. Теперь думаю — это было проклятие. Это было материнское проклятие».

Звонит дверной звонок. Раз. Два. Три.

Лена

Лена в дублёнке, мокрая шапка, румяная.

— Кать. Ты не пришла на смену вчера. Олег спрашивал. Ты что, не придёшь больше? — Не знаю, — говорит Катя. — Можно я зайду?

Заходит. Садится на край кровати. Снимает шапку. Под шапкой — каштановый пучок и лоб, на котором сейчас написано «я твоя старшая сестра, давай разбираться».