Летучие бурлаки и улыбчивые дворяне

Отшельник, воин, человек книжного знания, многодетный отец, бессребреник, лётчик-испытатель, монах. Такие редкие нынче типы, один их вид вызывает скучающую гримасу: ну да, бывает.

Мимо них проходят с чувством некоторого стыда: поскорей бы отвязаться, а то вдруг попросит взаймы.

«Ты заметил, у него что-то такое с лицом? – Что? – Да не знаю… Что-то такое…»

Обладатели прекрасных лиц, сногсшибательных улыбок – они другие.

У них не 32, а 44 зуба, порой встречаются особи, у которых до 76 зубов.

Когда они улыбаются – в комнате словно загорается лампа на 200 ватт.

Боги социальных сетей, короли уличной журналистики, ведущие шоу «Полезай за мной в замочную скважину» («Это не так стыдно, как тебе казалось»), предвыборные напёрсточники, сардонические молодые мужчины, придумавшие слово «совок» и слово «рашка» (никто у них никак не спросит, а что они такого придумали ещё), завсегдатаи клубов для не таких, как все (можно грубей: не для таких, как это быдло с их прокисшими на кухнях жёнами), неспешные люди со своими богами – а их боги не чета нашим, потому что придумали фейсбук, как заработать миллиард и ни с кем не поделиться, другие «модные темы».

Они могут позволить себе прожить пять лет в Индии, потом вернуться и сказать: ну что, всё копошитесь, жуки земляные?

Им, вы не представляете, в duty free уже скучно – что там можно купить?

У них есть свои писатели – один про чапаевские грибы, другой про великосветских сыщиков, третий про сахарных опричников.

У них есть свои причуды, которые дороже наших чудес.

Они скучают на вершине пищевой цепочки.

Любая девушка мечтает продолжить их род, но у них уже имеется жена в Лондоне, кроме того, они всё чаще размножаются почкованием. Когда им попадает в руки девушка (глаза как у ошарашенного инопланетянина, губы как летние ягоды, волосы пахнут морем, из моря за этими волосами стремятся выйти Пойседон, Одиссей, 33 богатыря, ноги не кончаются никогда, как самый увлекательный в мире сериал), – так вот, когда им попадает в руки такая девушка, они долго ворочают её с места на место – не появилось ли на ней что-то, не знаю, новое… да нет, всё как и было… всё уже было. Скучно. Сделай мне как-нибудь вот так. Нет, всё равно скучно.

В их жизни всё уже случилось.

Это у нас не было ничего.

Вы не найдёте себя в журнале GQ. Вы не прочтёте о себе в журнале Maxim.

Чувствуете, какая между нами пропасть?

Мы разбегаемся и прыгаем, чтобы попасть туда, к ним. Падаем вниз без звука. Внизу, на самом дне, нас уже миллионы, от нас остались только кости и брызги, но мы не унываем. Может, всё-таки допрыгнем?

И-э-эх, р-раз!..

Эти летучие бурлаки ждут своего Репина.

Русский человек, сделай нам на прощанье ручкой, когда разбежишься в свой последний прыжок.

Россия – страна огромная, как самая дремучая сказка, страна, рядом с которой любое ура-патриотическое кино смотрится как глупая шутка, страна, которая стесняется своего роста на балу карликов («Смотрите, смотрите, какая уродина! Нет бы отрезала себе обе ноги – была бы похожа на нормальную!»), страна, которая начинается здесь, в темноте, и кончается под самым солнцем, – эта страна, пора признать, выбрала себе неправильную элиту.

Наша аристократия – самозванцы.

Все они сверлят этой стране грудную клетку, извлекая оттуда всякую всячину (при этом ругаются: «Какой запах от неё, чувствуешь? Как от дохлой коровы») – алмазы, уголь, кровь, нефть, печёнку, селезёнку.

Иногда кто-то окликает их: «Э, куда потащил?». «Да ладно, – отвечают. – Там ещё полно всего!»

Чтоб не цедить по чарочке, проткнули в боку у страны дыру, оттуда хлещет непрестанно – одни пьют, другие купаются, третьи наполняют и грузят бочки, четвёртые запускают в создавшейся луже свои яхты, пятые сделали там джакузи.

На одной из конечностей страны сидит китаец, или японец, так сразу и не разберёшь, улыбчиво спрашивает: я вот посюда отрежу? отрежу ведь?

Да отрежешь, отрежешь. Подожди, сейчас все лягут спать, и отрежешь. Какой нетерпеливый.

«А это что у вас такое растёт? С листьями, в коре? Можно возьму в аренду?» – спрашивает он, кто-то из них двоих.

А вот в аренду возьми прямо сейчас. В аренду – это ничего. Мы сами тут тоже на всё оформили аренду, не успеваем освоить. Летишь на самолёте и печалишься – всё стоит неосвоенное.

Теперь-то мы знаем, нам только недавно объяснили – в России всегда было нехорошо: царь в бороде, соломенные крыши, бьётся в тесной печурке огонь, Стенька Разин, огурцы солёные, капуста кислая, лёд без виски, эх, дороги, пыль да туман, холода, тревоги да степной бурьян.

Пора наводить порядок в этом бардаке, причёсывать космы, стричь когти. Возвращаться в человеческий вид.

Нам забыли сказать, что Россия тысячу лет непрестанно росла и пухла как на дрожжах, Россию сами все звали в гости и говорили: бери всё, это твоё, теперь будет наше, иногда, впрочем, не звали, но это, как Хармс писал, ничаво, это ничаво, зато Россия расползалась так, что полезла в космос, кроме того, ей было дело до всех мировых океанов и льдов – она везде запускала свои подлодки, свои самолёты, свои атомоходы, свои спутники.

На фоне России нецивилизованной – Россия цивилизованная какая-то дура в бигудях. Её сдержанно похваливают, она шмыгает носом.

Это невыносимо видеть.

В России приживаются только аскеза и труд.

Всё остальное – от лукавого.

Здесь, говорим мы, бродят, шепчут о своём, смотрят на восход отшельник, воин, человек книжного знания, многодетный отец, бессребреник, лётчик-испытатель, монах.

Здесь доблесть – воинская служба, смирение и пост.

Насилие, сказал один умный человек, земля ему пухом, происходит там, где не было вовремя совершено усилие.

Если мы совершим над собой усилие и сменим новоявленную элиту на ту, которая здесь всегда была и которой здесь место, – мы избежим насилия.

Но мы усилия не желаем.

Нам говорят: «Да ладно, хватит занудствовать, люди отдыхают, – если сам не умеешь так – не завидуй».

Я и не так умею. Мы умеем так отдыхать, что их золотые яхты, белые дороги и розовые куклы померкнут на нашем фоне. Мы умеем разжигать такие костры, через которые вы не перепрыгнете.

«Ну так отдыхай, – говорят нам. – Люди отдыхают и, кстати, не только отдыхают, но и делом заняты, платят налоги, без них вообще была бы труба. Не мешай им работать и отдыхать – они же тебе не мешают… А?»

Они мне мешают.

Имя, которое надо заслужить

Поднимая такую тему, рискуешь многих обидеть.

Но не молчать же теперь.

У нас что ни скажи – кому-нибудь на ботинок обязательно наступишь. Тебе самому уже на голову залезли с ногами, а ты всё равно помалкивай, а то оскорбишь чьи-нибудь чувства.

О наших чувствах кто-нибудь подумал?

Так что усаживайтесь поудобнее на нашей голове, сейчас поведём речь о трудных вещах.

В наших краях водится одна невидаль, имя которой – имперский человек.

Он сам, может, и не знал никогда о том, что относится к подобному виду, но это ничего не меняет.

Традиционно считается, что имперский человек – существо недоброе, мрачное, тяжеловесное, мешающее всем жить.

Другое дело – житель «нормальных стран», европейских, в нынешнем их виде. Там, как нам недавно объяснили, – веротерпимость, толерантность, права, цивилизация.

Так и есть, никто не спорит.

(Самим дороже обойдётся – спорить.)

Но несколько замечаний, никому ни в ущерб, мы всё-таки попробуем сделать.

Если империя существует хоть сколько-нибудь продолжительное время – она должна проявлять чудеса веротерпимости, спокойствия и просто необычайной толерантности, даже если самого́ этого слова не знает вовсе.

Названия болезням (или лекарствам) придумывают те, кто заболели сами.

Если в России никогда не существовало слова «толерантность» – это не значит, что не было её самой.

Если кто-то слишком много говорит о толерантности, есть смысл заглянуть ему в личное дело. Или в историю болезни.

Сам факт долгосрочного существования империи – наилучшее доказательство того, что на соседа тут издавна смотрят спокойно: живёт и живёт.

Да, всякое бывало, но мы всё-таки будем говорить в целом, не размениваясь на частности. Знаю, что на каждое моё слово у кого-то найдётся в запасе история: «…а вот у меня сосед», или «…знаем мы, какие вы соседи». Но, чтобы не увязнуть в подробностях и договорить до конца, нам придётся обобщать.

Даже в Древней Руси попавшего в плен чужака не делали рабом навечно, но, согласно удивлённому свидетельству Маврикия, после определённого времени предлагали ему убраться за выкуп восвояси или «остаться на положении свободных и друзей»!

Русскому человеку издавна льстит, что нерусский человек работает с ним, в общей нашей стране, делит его славу и его горести.

Листал вчера детскую энциклопедию географических открытий (сыну подарили на день рождения), снова испытывал это чувство. Беллинсгаузен Фаддей? Наш, русский, первооткрыватель! (Остзейский немец родом из Эстонии.) Беринг Витус? Наш, русский, первооткрыватель! (Датчанин.) Да и Ермак тоже – много вы знаете русских людей по имени Ермак?

«Я русский! Какой восторг!» – говорил гениальный полководец Александр Суворов.

Какое счастье, что этот восторг может быть заразительным.

Немного эфиоп Пушкин, чуть-чуть шотландец Лермонтов, полутурок Жуковский, отчасти немцы Блок и Брюсов – да ради бога. Это не показатель того, что русские сами ничего не умеют, а показатель того, что русским быть заразительно. Багратион, Брюллов, Гоголь, Рокоссовский и сотни сотен других – тому порукой.

Но если наши, выходцы из России, составили едва ли не четверть создателей и легенд Голливуда – нам тоже не жалко, берите. У нас ещё много.

Все желающие войти в нашу цивилизацию – входите и располагайтесь, все желающие выйти – давай, до свидания.

Вы скажете, у всех так? Полноте вам.

К большинству народов на земле не пожелал причислить себя ни один шотландец, поляк или грузин.

Потому что они – не имперские народы.

Очень серьёзная часть народов чуть что самозабвенно перечисляет своих соотечественников (отчего-то, например, писавших на русском языке или воевавших за Россию) и тащит их в собственные святцы вопреки здравому смыслу.

Это тоже не имперские народы, хотя и рачительные.

Есть страны, где чужой никогда не станет своим; самый лёгкий пример – Япония. Великая страна, мы все это понимаем. Гениальный народ, во многом нам – не чета. Но с толерантностью даже в европейском понимании там как-то не очень. Вместе с тем Япония всегда хотела быть империей. Однако с таким подходом, знаете ли, далеко с островов не уедешь…

С недавних пор мы с вами познали множество других примеров: у нас под боком целый рассадник суверенных, на века или временно отделившихся стран, где того же самого русского человека на порог не пустят в качестве весомой или даже почти невесомой административной единицы. «Мы сами, мы сами». Ну, давайте сами – ваше право.

Просто и такие народы тоже империй не строят.

Это не хорошо и не плохо, тоже мне достоинство – строить империю! Забор вон лучше постройте… Это просто такая черта характера, особенность физиологии, которая у кого-то имеет место быть, а у кого-то – нет.

Выпивал как-то за одним кавказским столом с представителями ряда местных народов. В определённый момент один из уважаемых людей встал и поднял тост примерно следующего содержания: Бог знает, что делает, – имперским народом становится самый добрый народ, а вот если бы мой народ и лично я стал бы имперским народом сегодня, и вся сила бы разом оказалась в моих руках, то завтра же я бы перерезал всех, кто собрался за этим столом.

Кавказ – сложная штука, в том смысле, что говорить там могут одно, а думать при этом чуть иначе, но сказал он всё-таки именно так, как сказал, и весь стол радостно и гортанно захохотал; и я, в том числе, тоже посмеялся, потому что тост, в конечном итоге, был за меня.

Имперский человек не жаден – у него всего полно.

По этой причине он порой неряшлив. Кинул пустую бутылку – её ветром укатило до Урала, там где-нибудь потеряется. Сносил лапоть – выбросил в окно, там всё равно бурьян начинается, который под Архангельском сходит на нет, мало ли там других лаптей лежит.

Хоть вы зубы сточите, доказывая, какой ленивый и грязный русский человек, – но езжайте в деревню поволжских немцев, и увидите там тех же русских людей: их русская природа перемолола, и переодела в телогрейки, и подарила суровый и чуть лукавый взгляд, и ещё бодрый матерок, и ещё покосившуюся калитку.

…не жаден имперский человек в первую очередь до своей жизни – ибо что его маленькая жизнь стоит на этих огромных просторах.

Европеец понимает, что его мало, и если он не сбережёт свою жизнь, чтоб на его малой земле осталось кому быть, то земля его опустеет. Тем более они там бок о бок живут и все друг друга знают. «Меня убьют, Ганса погубят, Христиана порешат, Андерсена завалят – кто останется тогда?»

Имперский человек, поселившийся в Евразии, уверен, что тут ещё кто-нибудь есть, кроме него, даже если никого уже нет. Как же нет – когда тут столько места, наверняка кто-нибудь должен быть!

Русскому человеку иной раз никого не жалко, но в конечном итоге спасает и даже отчасти оправдывает его лишь то, что в первую очередь ему до самого себя дела вообще нет.

Последние времена мы часто рассуждаем о «безусловной ценности человеческой жизни» там, в Европе, и здесь, у нас, но мне куда более важным кажется неведомое там понятие «смешная ценность собственной жизни».

Пока там воспитывали чувство неизмеримой ценности существования каждого человеческого индивида, здесь – не государством! не опричниками! не басманным судом! а самой природой, чувством огромного воздуха и нетронутого простора, – воспитывалось чувство, что жизнь – моя собственная жизнь – стоит чуть дешевле ломаного гроша, поэтому – чёрт бы с ней.

Кажется, сейчас начались обратные процессы – мы на глазах дорожаем, ценность наша, непонятно, правда, за счёт чего, прёт как на дрожжах, каждый из нас весит как воз с серебром, вместе с лошадью, которая этот воз тащит, и быком, который к возу привязан.

Да что мы сами – наши желания сегодня весят больше, чем в иные времена весили целые деревни со всеми их жителями.

Но мы сегодняшнего человека, особенно горожанина, особенно обитателя мегаполиса, не обсуждаем, а то уйдём от темы далеко и не вернёмся уже.

…русского человека – читай, имперского, – воспитали и создали дикие пространства и недосягаемость горизонта.

Только невозможность послать вестового из Петербурга на Аляску заставила нас от Аляски отказаться. Но вообще, я серьёзно говорю, вы вспомните, чем была Россия в XIX веке – и чем, скажем, Канада. Если б мы из Аляски двинулись дальше – Россия могла бы заканчиваться под Нью-Йорком. Или возле Никарагуа.

Может быть, даже хорошо, что этого не случилось: империя должна жить кучно, желательно на общей суше, а то получатся Испания с Португалией.

Мы – несмотря на то, что заселяем самую большую территорию от края и до края, – живём кучно и пребываем друг с другом в прямом родстве. Люди в Архангельске и люди в Астрахани, люди в Брянске и люди в Южно-Сахалинске – похожи как братья. Они и есть братья.

Немцы на разных концах Германии, итальянцы на разных сторонах Италии и испанцы в разных областях Испании различаются куда сильнее.

Имперская идентичность – есть, именно о ней мы и говорим.

…несвобода русского человека – блеф.

Европейский человек научился жить под присмотром царя и с царём договариваться о своих правах. А русский человек научился жить без царя в голове.

По мне, так это поважнее будет.

Европейский человек знает, как, где и на что он имеет право, но царь у него поселён в мозгу раз и навсегда. Русский человек знает, что он ни на что права не имеет, и подчиняется, когда ему велят пойти туда-то и принести то-то, но голова-то, голова – свободна. В голове – ветер, среднерусская возвышенность, степь, Сибирь, Камчатка, Сахалин, евразийский сквозняк, хрустальный мороз…

Жестокость русского человека – тоже тот ещё миф. На территории Европы жили десятки славянских племён – большинство из них истребили поголовно. На территории России – кто жил, тот и живёт, никто не затерялся. В одном Приволжском округе – сто народностей.

А Россия ведь может перевернуться на другой бок, свалить целую страну в море и не заметить. Или три страны сразу.

Но ведь бережно переворачивалась всегда. Любой цыплок мог зимовать в этой берлоге – и ничего с ним не случалось.

Есть ли другие имперские народы? Конечно. В конечном итоге они и определяют жизнь цивилизации.

Кому-то это не нравится? Ещё бы, даже нам самим не нравится.

Но если не будет их – всегда найдутся другие имперские народы, и у вас тогда будет возможность сравнить, что лучше. Думаю, кто жил в Орде, а оттуда перебрался в Московское царство, такую возможность имел; жаль, не рассказал о своих впечатлениях.

Кто-то скажет: американцы – имперский народ. Безусловно, да – и мы не шутим. С тех пор как они загнали своих индейцев куда Макар телят не гонял и прекратили линчевать кого ни попадя, янки достигли необычайных высот в сложном деле имперского строительства. Об индейцах они теперь заботятся так, как и о себе не заботятся, а президент у них сегодня сами знаете кто.

Другой вопрос, что и Америка с самого начала была плавильным котлом, и говорить об имперском народе там чуть сложнее. Но то, что США – империя, очевидно; и я вовсе не уверен, что этой стране будет лучше, если она распадётся на сто сорок других маленьких стран.

Есть другой пример, более весомый: китайцы. Это для нас они на одно лицо, а у них там 56 национальностей под одной крышей собрались.

Настоящим китайцем, правда, в силу объективных причин белому человеку стать очень сложно. Однако есть вещи, которые с нынешними китайцами прошлых русских очень роднят.

Например, отсутствие страданий по поводу своей личности. Неосознанное – и вместе с тем неотъемлемое – знание о том, что в масштабах истории своего народа, сам по себе ты – меньше, чем единица, – зато в цепи столетий, а то и тысячелетий – ты носитель такого метафизического запаса, что этой гордости тебе хватает с лихвой для самоуважения.

Станем ли мы лучше, если растеряем все эти качества – щедрость, бесстрашие, веротерпимость, ощущение собственной малости пред могуществом тех волн бесподобной национальной истории, что бережно перенесли нас в наши времена?

Станем ли мы симпатичнее, если наша жестикуляция будет скромней, а горизонты ближе, а сердце тише?

Может, мы и станем лучше, когда такое случится, – только это будем уже не мы.

И для нас нужно будет придумать другое имя. Прежнее на нас будет смотреться смешно: оно явно окажется нам велико.

Оно и сейчас нам уже великовато.

Письмо товарищу Сталину

Социализм был выстроен.

Поселим в нём людей.

Борис Слуцкий

Мы поселились в твоём социализме.

Мы распилили и поделили страну, созданную тобой.

Мы заработали миллионы на заводах, построенных твоими рабами и твоими учёными. Мы обанкротили возведённые тобой предприятия и увели полученные деньги за кордон, где возвели себе дворцы. Тысячи настоящих, в золоте и мраморе дворцов. У тебя никогда не было такой дачи, оспяной урод.

Мы продали заложенные тобой ледоходы и атомоходы и купили себе яхты. Это, кстати, вовсе не метафора, это факт нашей биографии.

Поэтому твоё имя зудит и чешется у нас внутри, нам хочется, чтоб тебя никогда не было.

Ты сохранил жизнь нашей породе. Если бы не ты, часть наших дедов и прадедов принудили б кланяться в ноги нацистам, а остальных заморили бы в газовых камерах, аккуратно расставленных от Бреста до Владивостока. Ты положил в семь слоёв взращённых тобой советских людей, чтоб спасти нас.

Когда мы говорим о себе, что мы тоже воевали, мы отдаём себе отчёт, что воевали мы только в России и с Россией. Во Франции, в Польше, в Норвегии, в Чехословакии, в Румынии и далее везде у нас не получилось так хорошо воевать, там нас победили и растоптали. Получилось только в России, где мы обрели спасение под твоим гадким крылом.

Мы не желаем быть благодарными тебе за свою жизнь и жизнь своего рода, усатая сука.

Но втайне мы знаем: если б не было тебя – не было бы нас.

Это обычный закон человеческого бытия: никто не желает быть кому-то долго благодарным. Это утомляет! Любого человека раздражает и мучит, если он кому-то обязан. Мы хотим быть всем обязанными только себе – своим талантам, своему мужеству, своему интеллекту, своей силе.

Тем более мы не любим тех, кому должны большую сумму денег, которую не в состоянии вернуть. Или не хотим вернуть.

Поэтому мы желаем обставить дело так, что мы как бы и не брали у тебя взаймы, а заработали сами, или получили наследство, или нам кто-то принёс в подарок сто кг крупных купюр, или они валялись никому не нужные – да! прекрасно! валялись никому не нужные! и мы их просто подобрали – так что отстань, отстань, не стой перед глазами, сгинь, гадина.

Чтоб избавиться от тебя, мы придумываем всё новые и новые истории в жанре шулерства и мухлежа, в жанре тупого вранья, в жанре восхитительной и подлой демагогии.

Мы говорим – и тут редкий случай, когда мы говорим почти правду, – что ты не жалел и периодически истреблял наш русский народ и другие наши народы, жившие одной семьёй с русскими. Мы традиционно увеличиваем количество жертв в десятки и даже сотни раз, но это детали. Главное, мы умалчиваем о том, что самим нам нисколько не дорог ни этот русский народ, ни его интеллигенция. В сегодняшнем семимильном, непрестанном исчезновении населения страны и народной аристократии мы неустанно и самозабвенно виним – какой очаровательный парадокс! – тебя! Это ведь не мы убили русскую деревню и русскую науку, не мы низвели русскую интеллигенцию на уровень босяков и бастардов – это, не смейся, всё ты. Ты! Умерший шестьдесят лет назад! А мы вообще ни при чём. Когда мы сюда пришли – всё уже сломалось и сгибло. Свои миллиарды мы заработали сами, своим трудом, на пустом месте! Клянёмся нашей мамой.

В крайнем случае в отмирании русского этноса мы видим объективный процесс. Это ведь при тебе людей убивали, а при нас они умирают сами. Ты даже не успевал их так много убивать, как быстро они умирают сегодня по собственной воле. Объективность, не так ли?

Ещё мы уверенно говорим, что Победа состоялась вопреки тебе.

Правда, немного странно, но с тех пор в России почему-то ничего не получается вопреки. Например, она никак не становится разумной и сильной державой ни вопреки, ни даже благодаря нам и нашей созидательной деятельности. Опять парадокс, чёрт возьми.

Мы говорим, что ты сам хотел развязать войну, хотя так и не нашли ни одного документа, доказывающего это.

Мы говорим, что ты убил всех красных офицеров, и порой даже возводим убиенных тобой военспецов на пьедестал, а тех, кого ты не убил, мы ненавидим и затаптываем. Ты убил Тухачевского и Блюхера, но оставил Ворошилова и Будённого. Поэтому последние два – бездари и ублюдки. Если б случилось наоборот и в живых оставили Тухачевского и Блюхера, то бездарями и ублюдками оказались бы они.

Как бы то ни было, мы твёрдо знаем, что ты обезглавил армию и науку. То, что при тебе мы вопреки тебе имели армию и науку, а при нас не разглядеть ни того, ни другого, не отменяет нашей уверенности.

Мы говорим, что накануне ужасной войны ты не захотел договориться с «западными демократиями», притом что одни «западные демократии», как мы втайне знаем, сами прекрасно договаривались с Гитлером, а другие западные, а также отдельные восточные демократии исповедовали фашизм и строили фашистские государства. Мало того, одновременно финансовые круги неземным светом осиянных Соединённых Штатов Америки вкладывали в Гитлера и его поганое будущее огромные средства.

Мы простили всё и всем, мы не простили только тебя.

Тебя ненавидели и «западные демократии», и «западные автократии», и эти самые финансовые круги, и ненавидят до сих пор, потому что помнят, с кем имели когда-то дело.

Они имели дело с чем-то, по всем показателям противоположным нам. Ты – иная точка отсчёта. Ты другой полюс. Ты носитель программы, которую никогда не вместит наше сознание.

Ты стоял во главе страны, победившей в самой страшной войне за всю историю человечества.

Ненависть к тебе соразмерна только твоим делам.

Ненавидят тех, кто делает. К тем, кто ничего не делает, нет никаких претензий. Напомнить, чем занимались главы Польши, Франции, Норвегии, едва началась война?

Они не отдавали приказ «Ни шагу назад!». Они не вводили заградотряды, чтобы «спасти свою власть» (именно так мы, альтруисты и бессребреники, любим говорить о тебе), – потому что, если б они ввели заградотряды – их бы убили первыми. Они не бросали полки и дивизии под пули и снаряды, не заливали кровью поля во имя малой высотки. Они не заставляли работать подростков на военных заводах, они не вводили зверские санкции за опоздание на работу. Нет! Их граждане всего лишь спокойно и ответственно трудились на гитлеровскую Германию. Какие к ним могут быть претензии? Претензии всего мира обращены к тебе.

При тебе были заложены основы покорения космоса – если б ты прожил чуть дольше, космический полёт случился бы при тебе – и это было бы совсем невыносимо. Представляешь? – царь, усатый цезарь, перекроивший весь мир и выпустивший человека, как птенца, за пределы планеты – из своей вечно дымящей трубки!

О, если б ты прожил ещё полвека – никто б не разменял великую космическую одиссею на айподы и компьютерные игры.

Да, к тому же при тебе создали атомную бомбу – что спасло мир от ядерной войны, а русские города – от американских ядерных ударов, когда вместо Питера была бы тёплая и фосфоресцирующая Хиросима, а вместо Киева – облачный и мирный Нагасаки. И это было бы торжеством демократии, столь дорогой нам.

Ты сделал Россию тем, чем она не была никогда, – самой сильной страной на земном шаре. Ни одна империя за всю историю человечества никогда не была сильна так, как Россия при тебе.

Кому всё это может понравиться?

Мы очень стараемся и никак не сумеем растратить и пустить по ветру твоё наследство, твоё имя, заменить светлую память о твоих делах – чёрной памятью о твоих преступлениях.

Мы всем обязаны тебе. Будь ты проклят.

Российская либеральная общественность

Почему я не либерал

Либералом быть легко: везде свои.

Либералом быть хорошо: он и сам за всё хорошее.

Либерал не любит мрачное, суровое, марширующее. Горн, барабан, дробь. Картечь, государеву службу, «Катюшу». Марфушу, крестьян сиволапых, берёзки. Почву, кровь.

Во всём этом либерал задыхается.

Во всём этом душно, как в гробу.

Он кривляется не от злобы, а от муки: ему и правда невыносимо. Вокруг него всё время как бы настраивается оркестр, только вместо струнных и духовых – танковые дула, берёзовые полешки, строчка из Есенина, русское самодовольство, щи кипят и пахнут.

Россия со всем её барахлом – куда она годна? Избы, заборы, Байконур за пограничным столбом. Привычка чесаться всеми когтями, дружить с сатрапами, тосковать по тиранам. Советская литература, попы на джипах.

В нашем скудном понимании хороший русский человек – он как дерево. Деревья не умеют ходить. Вцепились в свою землю как мертвецы. В голове – воронье гнездо. Ждут лесника, но, кажется, приближаются браконьеры.

Либерал уверен, что наступили иные времена, и в эти времена войдут только избранные. Те, кто не потащит за собой хоругви, телеги со скарбом, почву, воро́н в голове.

То есть только он – либерал – войдёт в новое время. Как бы голый. Другим он тоже предлагает раздеться: оставьте всё, пойдёмте за мной голые, без вашей сохи, атомной бомбы, имперских комплексов.

И вот ты оставил всё, пошёл голый, прикрываешь срам, двух рук мало: срам повсюду, ты сам по себе – сплошной стыд и срам. Сморгнул глазами – и вдруг выясняется, что тебя обманули. Он-то одет, наш новый друг! Он-то вовсе не голый, но, напротив, наряжен, заряжен, поводит антеннами, настраивает локаторы, сканирует, всё сечёт.

У него, загибаем пальцы, хартия о правах. У него экономическая целесообразность. За ним – силы добра. У него честные глаза, неплохой английский. И даже русский лучше вашего – а вы и родным-то языком владеть не умеете, лапти. «Вот смотрите, как надо» (наш друг замысловато делает языком, мы внимаем, зачарованные).

Он всего добился сам, это только мы взяли взаймы, отняли, украли. Это у нас история рабства, пыток, кнута, а у него, представьте, есть своё собственное прошлое, память о нём, боль. У нас пепла, который стучит в наше сердце, – нет, а у него есть, и его пепел более пепельный. Наш мы уже развеяли, а его пепел остался – и лишь о нём имеет смысл вести речь. Говорить про наш пепел – оскорбительно, в этом определённо есть что-то экстремистское.

Его история мира всегда начинается с «европейского выбора». Пока нет «европейского выбора» – вообще никакой истории нет, одни половецкие пляски и соловецкие казни.

«Европейский выбор» – это как десерт в хорошем доме с высокими ступенями и просторной гостиной без мух. К десерту норовят дотянуться грязные крестьянские дети – руки в навозе, ногти не стрижены, загибаются, как у Бабы-Яги, сопли засохли на щеках, трусов под портами нет: это мы.

Ну-ка быстро идите оттирать сопли, причёсываться, отмывать своё национальное превосходство, гой ты Русь свою святую, хаты в ризах образа, гагаринскую улыбку, звёздочки на фюзеляже. Иначе не будет вам мороженого с ванилью, шоколадного штруделя, так и будете грязным скотом, как последнюю тысячу лет.

То, что для хорошего русского человека в его убогом ценностном мире «европейские ценности» стоят на сорок шестом месте, сразу после картошки в мундире и сметаны с луком, означает, что он вообще не человек.

Быть может, он рогатина. Им можно пойти на медведя.

«…началось, – протянет либерал, – опять про медведя. Кто вас хочет завоевать, прекратите. Кому вы нужны вообще?»

Мы никому не нужны, да. Но чего ты здесь делаешь тогда? Может, мы тебе нужны? Или, с чего-то вдруг, должны?

Ничего, что мы на «ты»?

Ты ведь с нами с первого дня на «ты», и ничего, терпим, слушаем.

Россия построена ровно затем, чтоб пришёл либерал и сказал, что с ней делать. Он правда так думает. Это как будто стоит корова, а внутри коровы живёт какое-нибудь живое существо много меньше размером, отчего-то уверенное, что оно наездник и сейчас поскачет на корове верхом.

Оно рассказывает корове, что внутри у неё сыро и неприятно, никакой цивилизации.

Либерала нисколько не смущает, что в целом русская светская культура либерала не любит. Русскую светскую культуру тоже можно приватизировать, взять на вооружение то, что нужно, остальное не замечать.

Автора текста «Клеветникам России» в фейсбуке затоптали бы. Гоголя слили бы. Лескова засмеяли бы. Толстого, с его «русским мужиком», на которого он так хотел быть похожим, тихо обходили бы стороной: чудит.

Либералы странным образом возводят свою генеалогию к Чехову, иной раз Акунин посмотрит на себя в зеркало – и видит Антона Павловича, но и представить страшно, как Антона Павловича воротило бы от нынешних его «наследников».

Спасибо Чехову, он умер.

Спасибо Блоку, он умер.

Спасибо классикам, их нет.

Теперь мы точно знаем, что «Бесы» – это про большевиков, а не про либералов, и вообще Достоевского мы любим не за это (а за что?).

Либералы так уютно себя чувствуют во главе русской культуры, что в этом есть нечто завораживающее. Собрали в кучу чужие буквы, построили свою азбуку, свою мораль, своё бытие.

Теперь люди смотрят на знакомые буквы, читают, вникают – всё вроде то же самое, что у Пушкина, а смысл противоположный. Как же так?

Попробуйте набрать из этого букваря «Клеветникам России», получится абракадабра. «Каклемтивен Сироси». Лекарство, что ли, такое?

…находятся во главе, а считают, что им нет места.

Нет места, но при этом они повсюду.

Либерал сначала сказал, что он интеллигенция, а всю не-либеральную интеллигенцию объявил «свиным рылом». Потом заявил, что он «тоже народ». Подумал, и добавил, что он и есть народ. Остальные уволены.

Либерал наверняка думает, что он – оппозиция, но он – власть. Власть может думать о себе всё что угодно, но она тоже либерал. Одни шарлатаны делают вид, что хотят завоевать свободу, другие шарлатаны делают вид, что её отнимают. Чем заняты в этот момент их руки, никто никак не поймёт. Но если схватить либерала за локоть – выяснится, что это локоть манекена, а настоящая рука у вас в кармане.

Либералам вечно затыкают рот, но слышно только их. Если кто и затыкает кому рот, так это один либерал затыкает другому.

Но слышно даже, как они брезгливо молчат.

Выросло целое поколение детей, которое уверено, что Россия – это глобальный косяк. В том смысле, что она всю свою историю косячит. Хотя, в принципе, её можно и скурить.

Это либерал, наш любезный гуманист, сам уверен и других приучил, что мы умнее всего нашего прошлого. Мы! – которые, по сути, умеем быть только мародёрами.

Отныне мы в курсе, что ветеран – это старая и глупая обезьяна в медалях, тем более что и медали – не его. Что счастья не будет, пока не вымрет «совок», а совок – это всякий, кто не либерал. Что сто лет мы занимались всяким кровавым бредом, в то время как делом надо было заниматься, делом.

Посмотрите, как всё ладится в руках у либерала. Как у напёрсточника.

Либералы хотели вырастить нам человека, который взыскует правды, а вырастили человека, который знает, что всё – ложь.

Хотели вырастить человека, который рефлексирует и сомневается, а вырастили толпу, которая куда более внушаема, чем толпа эпохи позднего тоталитаризма. А то и раннего.

Как давно и верно заметили, в те трупным ядом пропитанные времена люди говорили неправду и блажь, зная, что говорят неправду и блажь, а либерализм добился того, что ныне человек, говоря неправду и блажь, уверен, что говорит правду. Ибо он – в тренде!

Тренд – это вам не генеральная линия партии, это серьёзная штука, выжигает мозг как напалм.

Уже говорил и повторю снова, что мечтал о мире, описанном в книгах ранних Стругацких. Но нас, чтоб мы не угодили в книги поздних Стругацких, увели туда, о чём никакие Стругацкие не догадывались.

В нашем новом либеральном мире нет идеализма, самоотречения и мужества – но есть ставка на субъективизм и самоценность индивида со всеми его странностями, а также мужеложество, зачем-то возведённое в идеологию сопротивления и свободы.

Вместо ставки на преодоление человеческого в себе получили право пестовать в себе всё самое скудное, низменное и подлое.

Каждый имеет право на всё, и только мрачное большинство должно заткнуться и молчать, а то ему не достанется десерта.

…грязные, корявые дети, утритесь: ваш десерт уже съели.

Идите по своим избам.

Не слушайте чужих сказок. Вспоминайте свои.

Внук за бабку, бабка за дедку, дедка за репку
Репка проросла в русскую преисподнюю

Прочитал тут в Живом Журнале одного очень хорошего, умного и одарённого литератора заметку, хочу с вами поделиться ею.

Он пишет:

«Всё-таки самая страшная судьба оказалась в итоге у коротко живших в России, а потом в Советском Союзе женщин и мужчин из поколения моих бабушки и дедушки.

Родившиеся на переломе 1900 – 1910-х годов, они толком не почувствовали обыкновенной, нормальной жизни (Первая мировая) и с детства погрузились в коммунистический ад – циничные двадцатые, отвратительные тридцатые, война (на которой многие из них погибли), гадкие сороковые, смерть усатого таракана, шумливые шестидесятые и мёртвые семидесятые – первая половина восьмидесятых. Потом перестройка, когда наши родители жадно читали, смотрели, ездили, а дедушкам и бабушкам было уже не до того, им и в это время приходилось трудно – из-за возраста и общего перелома в судьбе страны; а до короткого ельцинского глотка свободы почти никто из них уже и не дожил. Была, конечно, у каждого из них личная судьба, у кого получше, у кого похуже, но как поколение все они всю жизнь говорили, шептали на разные лады, перекатывали во рту одно и то же заклинание: “Лишь бы не было войны…”.

Бедные, прекрасные, погубленные люди…»

Признаться, я был тронут, прочитав.

Вместе с тем мне было бы предпочтительнее услышать всё это из уст самой бабушки, а не судить о судьбе целого поколения, следуя интерпретации её внука. Есть некоторые основания допустить, что интерпретация эта несколько вольная и даже слегка ангажированная.

Потому что, для начала, никакой сложности нет в том, чтоб созданную им картину расширить и продолжить.

К примеру, так.

Берём на этот раз век XIX.

И, обмакнув перо, щедро рисуем.

«Всё-таки самая страшная судьба оказалась в итоге у живших в России женщин и мужчин из поколения моих бабушки и дедушки.

Появление их на свет ознаменовалось убийством Павла, что дало сумрачный и подлый отсвет всему веку.

Детство их пришлось на те годы, когда полуголодная и рабская Россия вела одновременно Русско-персидскую, Русско-шведскую и Русско-турецкую войны, где без счёта гибли их отцы в качестве “пушечного мяса”.

А следом случилось нашествие Наполеона.

Надежды на послабление власти после чудесного избавления от супостата оказались ложными.

В двадцатые они вышли в люди и в жизнь – именно тогда было положено начало глупой и бесконечной Кавказской войне, на которой погибли тысячи и тысячи из них.

Но мы помним ещё и позор российской монархии – избиение “декабристов”. И реакцию. И смерть великих поэтов. И подавление венгерского восстания в 1849-м.

И ужасные пятидесятые, обернувшиеся очередным позором российской монархии – поражением в Крымской войне, показавшей нашу многовековую и подлую отсталость.

И бессовестные шестидесятые с их лживым освобождением крестьян и вешателем Муравьёвым в Польше, и очередную Русско-турецкую в семидесятые – потому что эти сатрапы никак не могли навоеваться, – а поколение всё гибло и гибло, и лишь единицы доживали до седин.

Потом кризисные восьмидесятые переползли в голодные девяностые, и всё закончилось Ходынкой – апофеозом великосветского скотства.

Была, конечно, у каждого из них личная судьба, у кого получше, у кого похуже, но как поколение все они всю жизнь говорили, шептали на разные лады, перекатывали во рту одно и то же заклинание: “Лишь бы не было войны…”.

Бедные, прекрасные, погубленные люди…»

Не нравится? А чем хуже-то? Столь же убедительная и эпохальная картина.

Или давайте ещё один век разменяем на пару пронзительных абзацев.

Век XVIII.

Зачин прежний.

«Всё-таки самая страшная судьба оказалась в итоге у живших в России женщин и мужчин из поколения моих бабушки и дедушки.

Век начался вместе с Северной войной, которая продлилась двадцать один год!

Но куда страшнее войны пожирал своих собственных холопов антихрист с кошачьей головой, уполовинивший народ, на чьих невинных костях он возводил свои глупые прожекты, лопнувшие, едва этот сумасшедший маньяк окочурился.

Следом – бироновщина, засилье чужеземцев, кошмарное воровство, никем не слышимый вой народный, дворцовые перевороты, увенчавшиеся непросвещённым абсолютизмом развратной немки, усевшейся на русский трон.

В бесстыдные шестидесятые началась Русско-турецкая, в позорные семидесятые пошли разделы Польши, а бесконечная Русско-турецкая перешла прямо в пугачёвщину, на которую, полюбуйтесь, приехал посмотреть Суворов – всякому русскому генералу никогда не было разницы: что турки, что свои же православные.

И едва окончилась пугачёвщина – затеялась ещё одна Русско-турецкая на пять лет, и в те же годы бедная Россия, по мановению жадной и развратной немки, начала спиваться от бессилия и ужаса.

Была, конечно, у каждого из наших стариков личная судьба, у кого получше, у кого похуже, но как поколение все они всю жизнь говорили, шептали на разные лады, перекатывали во рту одно и то же заклинание: “Лишь бы не было войны…”.

Бедные, прекрасные, погубленные люди…»

Как вам? Тоже, как нам кажется, выглядит достаточно мрачно.

Давайте уж и XVII век возьмём, а то в охотку пошло.

Итак.

«Всё-таки самая страшная судьба оказалась в итоге у живших на Руси женщин и мужчин из поколения моих бабушки и дедушки.

Век начался с того, что Русь – обессилевшая и обесчещенная – едва не умерла.

Пустопорожний Годунов. Лжедмитрий Первый, лживый Шуйский, тать и предатель Болотников, Лжедмитрий Второй, Семибоярщина – и всё это плясало свои танцы на голове русского человека. Ад! То был ад!

Муторные десятые, когда Русь ещё не выползла из вчерашнего своего разора, а полякам уже проиграли Смоленскую, Черниговскую и Северские земли, погорелые двадцатые, очередная польская война – а то им было мало этих войн! – в тридцатые.

Ужасное Соборное уложение 1649-го – то самое, что подтвердило русское рабство, и пошло-поехало: в 1650-м крестьянам запретили торговую и ремесленную деятельность, и то Медный бунт, то Соляной, восстание то в Пскове, то в Новгороде, то русско-шведская, то раскол – разрубивший русскую историю и самое сердце народное надвое, то Разин, то Разина на кол, и всё вешали и жгли русских людей, вешали и жгли – своих же, православных, наших бабушек и дедушек.

Мёртвые семидесятые, суетливые восьмидесятые, и в завершение всего этого – позорные Азовские походы, показавшие всему миру, кто мы и какая нам цена.

Но за что всё это нужно было терпеть старикам?

Была, конечно, у каждого из них личная судьба, у кого получше, у кого похуже, но как поколение все они всю жизнь говорили, шептали на разные лады, перекатывали во рту одно и то же заклинание: “Лишь бы не было войны…”.

Бедные, прекрасные, погубленные люди…»

Можно подобным образом продолжать и далее, уходя всё надёжнее вглубь веков.

Но ходить так далеко не обязательно, вывод-то всё равно один: а не пошла бы эта Россия к чертям со всем своим многовековым безобразием.

Лучше б все наши бабушки были, к примеру, жителями Швейцарии.

Да?

Или нет?

Потому что я не понимаю, что это за жалость такая, когда надо во имя своей жалости целое столетие спустить в выгребную яму!

Вы думаете, мне не жалко? Мне – жалко всех своих стариков, я сам могу про каждого тут написать по сто сорок страниц своего ужаса и своей боли.

Но так-то – зачем?

Это ж не ребёнка с водой выплеснуть, а весь русский мир, карабкавшийся из столетия в столетие.

…Хотя мы утрируем, конечно.

Всё чуть проще, и не стоит подозревать того, о ком говорим, и всех ему подобных, в неприятии российской истории вообще.

Ненависть нашей прогрессивной общественности фокусируется исключительно на советском периоде. Всё остальное воспринимается куда более спокойно. Ну, что-то там было и при Екатерине, и при Петре, и при Гришке Отрепьеве. Было и было, и быльём поросло.

А тут – нет, тут – иное.

Ненависть к советскому проекту – биологическая, невыносимая, цепляющаяся как репейник за каждое слово, за любой жест, за всякий юбилей, за самую невинную дату. О, только бы ещё раз выкрикнуть: позорная! гадкая! циничная! отвратительная!

…А потом тихо добавить про «глоток свободы».

Вы заметили, да? Это ж самое удивительное в этом тексте!

В начале XX века, пишет автор, наши предки не успели отведать «обыкновенной, нормальной жизни…»

Прямо пастораль какая-то сразу рисуется, даром что страну тогда очень больно потряхивало, крестьяне традиционно недоедали, а то и голодали, и дети мёрли сотнями тысяч, о чём написаны тонны мемуарной и исследовательской литературы, а ещё интеллигенция дружно ненавидела царщину, а ещё в «обыкновенном и нормальном» 1905-м началась революция: с чего бы вдруг?..

Но это всё ничего, всё это простительно – да вот настал большевистский ад (автор, напомним, так и пишет: «Ад»).

На фоне адского кошмара даже советские, радостью осиянные шестидесятые оказались, в авторской интерпретации, «шумливыми», а тишайшие семидесятые, позволившие старикам пожить в своё удовольствие и вздохнуть, – «мёртвыми»! Это, заметим к слову, тот самый период, когда каждый год писалось по литературному шедевру и было снято лучшее советское кино.

Но вот сквозь эту адскую мерзость проступили – ох! – восьмидесятые. То самое время, когда, как нам сообщили, люди «жадно читали, смотрели и ездили». А следом девяностые – «глоток свободы».

Ну да, помним-помним, недалеко ушли, вроде проглотили – а вкус во рту остался. Это ведь те годы, когда впервые за несколько десятилетий появились сотни тысяч бездомных стариков и старух, собирающих милостыню в переходах, когда другие сотни тысяч пенсионеров по всем городам ходили и проклинали «демократов», колотя в пустые кастрюли.

Но именно эти шумные, шальные дни характеризуются автором бережно, почти с нежностью – естественно, по причине исключительно добрых чувств к этим самым дедушкам и бабушкам.

Потому что их внуки – «ездили». Потому что их внуки – «жадно читали».

Страна, правда, развалилась на части, но это ничего.

Куда ездили-то, можно спросить? Так уж жадно? В Абхазию, Приднестровье, Таджикистан или Чечню? Или в какие-то другие места – раз не заметили некоторых деталей за «глотком свободы»?

Написанное нашим автором – это какой-то ошеломительный гон, когда реальность выворачивается наизнанку, а ни в чём не повинные бабушки с дедушками идут в ход как самый неоспоримый аргумент, должный поддержать давно сложившуюся правоту внука, расписавшего нам, где «ад», а где «нормальная жизнь».

Мы вынуждены внести несколько поправок.

Век XX был чудовищным. Ужасным и чудовищным во многих своих проявлениях. Все знают это и помнят, никому пересказывать не надо.

Но странным образом очевидное большинство стариков – а скорее, даже подавляющее большинство! – восприняли свершившееся в восьмидесятые и пришедшее в девяностые с неприязнью, плавно перешедшей в отторжение.

Несложно догадаться, что тысячи и даже сотни тысяч стариков ощутили себя и обманутыми, и оболганными.

И у них были для этого самые веские основания.

Лукавить незачем, мы взрослые люди и знаем, кто стал основной электоральной базой коммунистов и за что другая часть пенсионеров любит нашего велеречивого президента. За то, что он почти что генсек.

Так что, если вы хотите пожалеть свою конкретную бабушку – пожалейте.

Но не стоит жалеть всех сразу, заодно обозначив результаты их огромной жизни то ли как «отвратительные», то ли как «мёртвые», но в любом случае – ужасающие и бессмысленные.

Что-то подсказывает, что от такой жалости они вскричали бы в бешенстве и негодовании.

Сортировка и отбраковка интеллигенции
Штрихи к портрету либерала

Нам только повод дай, а что сказать, мы всегда найдём. Повод дала Татьяна Никитична Толстая, вдруг заявившая, что автор этих строк «презирает интеллигенцию».

Однажды ровно то же сказала мне и Людмила Евгеньевна Улицкая, назвав мою публицистику «антиинтеллигентской».

Бог с вами, коллеги, как вам такое вообще в голову могло прийти. Ряд моих недавних текстов действительно имел критический настрой – но касался он никак не интеллигенции в целом, но либеральной интеллигенции, или, если брать чуть шире, новых буржуазных элит.

Либеральная интеллигенция и новая буржуазия – это не совсем одно и то же, но в целом объекты соприкасающиеся. Например, Михаил Прохоров – это яркий представитель новых буржуазных элит, а прекраснодушные люди, что организовали группу его поддержки, – это либеральная интеллигенция.

Над тщетными попытками нынешней буржуазии считать себя новой российской аристократией либеральная интеллигенция для виду посмеивается, но в целом она за продолжение этого, что называется, тренда. Патентованные выгодоприобретатели приватизации должны стать нашим дворянством и взять управление страной в свои твёрдые руки.

То, что дворяне из них получаются немногим лучше, чем из числа бывших кагэбэшников, либеральную интеллигенцию не очень мучает.

Нам очень любят рассказывать байку, что «первичное накопление капиталов в США» тоже было бандитское – но раз у американцев образовалась своя элита из бывших бандитов, значит, и нам надо подождать.

И вот мы прождали четверть века, у первых приватизаторов уже внуки выросли – а результат не просматривается. Где эти меценаты и просветители, душу и кошелёк готовые положить на благо России? Давайте, может быть, ещё полвека подождём? Мы же не торопимся никуда.

Либеральная интеллигенция, как в том пошлом анекдоте про двух зэков, по поводу наших буржуазных элит упрямо заявляет: «А нам они нравятся!». Почитайте, к примеру, рассказ Виктора Ерофеева, как однажды у него в гостях собралось сразу пять российских миллиардеров. Это ж не рассказ, это – ода.

Если бы сегодня вместо Прохорова в политику пошёл бы любой фигурант российского списка «Форбс», либеральная интеллигенция сразу же составила бы его пламенную группу поддержки. Любой, говорю, миллиардер. То есть тип, ничем, кроме наличия необъятных денег, до сих пор не подтвердивший своего права претендовать на управление Россией.

Ситуация с самозваной аристократией отчасти отражает ситуацию с самозваной либеральной интеллигенцией.

Дело в том, что класс интеллигенции в Советском Союзе был, как многие до сих пор помнят, действительно обширен. К интеллигенции относились все эти пресловутые физики и лирики, читатели толстых журналов, учителя и библиотекари, кандидаты и доктора гуманитарных и прочих наук, инженеры НИИ.

К несчастью, почти все из них были деморализованы либеральными реформами и низведены на маргинальный уровень. Эта интеллигенция исчезла как класс – мало того, либералы ещё и оттоптались на них. Ну-ка, давайте вспомним, сколько раз мы читали в прессе про НИИ, где «никто не работал» и «все просиживали штаны»? Ничуть не реже мы слышали про бессмысленность и скудность советской филологической школы (на самом деле – одной из сильнейших в мире, и ныне рассеянной).

Даже не будем затевать долгий разговор о существовании рабочей и крестьянской интеллигенции. (Хотя была и такая: я сам вырос в интеллигентной крестьянской семье и являюсь горожанином в первом поколении: все мои предки в прямом смысле пахали землю, отец первым из числа всей моей многочисленной деревенской родни получил высшее образование и стал сельским учителем.) В наши времена об этом вспоминать моветон.

Та же Татьяна Никитична Толстая в интервью, где обвинила меня, заодно обвиняет дореволюционное крестьянство в презрении к интеллигенции, которая из сил выбивалась, чтоб этого крестьянина обучить и вылечить, – а он, зверь пахучий, нос свой воротил и на «спасибо» так и не разорился.

Дореволюционное крестьянство – дело прошлое, а вот презрение либеральной интеллигенции ко всем остальным советским видам интеллигенции – вещь очевидная.

Произнесите в присутствии Татьяны Никитичны, к примеру, «советская рабочая интеллигенция» – и по её вспыхнувшему взору сразу убедитесь в моей скучной правоте.

Наряду с ликвидацией иных социальных видов интеллигенции либералами были побеждены в неравном бою и прямые идеологические оппоненты: в частности, интеллигенция «левого» и «правонационалистического» толка. Найти нынче серьёзного человека, вслух готового сказать о симпатиях, скажем, к журналу «Наш современник», фактически невозможно. Но, между прочим, там по сей день публикуется ряд крупнейших мыслителей и литераторов современности.

Сегодня либеральная интеллигенция даже не втайне, а въяве уверена, что никаких других интеллигентов, кроме них самих, не существует.

Это как-то незримо, но вместе с тем ощутимо рассеяно в воздухе.

Вот давайте честно ответим себе на вопрос, кого мы считаем интеллигентом? Если не задумываться и отвечать мгновенно, услышав (навскидку) фамилию «Ростропович», любой из нас тут же ответит: «да, это интеллигент», а услышав «Василий Белов» – даже я, и то задумаюсь.

Татьяна Толстая – точно интеллигент, никто не спорит, а Валентин Распутин… да бог его знает!

Но разве моральный вес или интеллектуальная правота Ростроповича так уж кардинально превосходили моральный вес и интеллектуальную правоту Василия Белова?

Ответ простой: Белов не являлся носителем либеральных ценностей, а таких интеллигентов, как мы откуда-то поняли, не бывает.

Либеральная интеллигенция очень любит возводить свою генеалогию, например, к Чехову или к Михаилу Булгакову, что, хоть и лестно ей самой, никакого отношения к действительности не имеет.

С тем же успехом можно и Блока назвать либералом.

Если любой здравомыслящий человек попытался б представить, как Чехов, Блок или Булгаков относились бы к нынешним либеральным витиям, – он бы ужаснулся.

Своим оппонентам либеральная интеллигенция очень любит рекомендовать читать «Бесов» Достоевского, и тут вообще всё переворачивается с ног на голову. Потому что «Бесы» – именно что антилиберальный роман, и к столь лелеемому либералами февралю 1917 года имеет прямое отношение.

Между прочим, царя свергли либералы, а то мы всё время забываем об этом. И отречение его тоже приняли, не поверите, либералы. Мало того: Гражданскую войну развязал не кто иной, как либералы. Большевики, да, забрали у них власть (кстати, фактически бескровно) – но никакого желания воевать по этому поводу не изъявляли. Однако от созидательной государственной деятельности их надолго отвлекло антисоветское либеральное подполье и военные походы, организованные генералами, не желавшими расставаться с завоеваниями Февраля, – ну, то есть патентованными либералами.

Неповоротливые большевики, две трети истории Советского Союза тщетно пытавшиеся сдвинуть созидаемый ими строй на позиции консервативной революции, должны были «Бесов» популяризировать и переиздавать, а не наоборот. Тогда б в конце восьмидесятых у интеллигенции была бы реальная возможность узнать многих бесов в лицо.

Но этот процесс задержался на четверть века.

Сегодняшние путешествия по России, желательно не из Москвы в Петербург, а из Калининграда во Владивосток, дают удивительное ощущение наличия – да, обедневшей, да, брошенной, да, разрозненной, – но, безусловно, что называется, национально ориентированной интеллигенции. Вовсе не либеральной, но, скорей, как либералы бы сказали, – охранительной. И вместе с тем в чём-то куда более радикальной, чем интеллигенция либеральная.

И это тоже парадокс, который либеральная интеллигенция замечать не хочет никак. В России есть огромное количество образованных, воспитанных и крайне полезных обществу людей, которые, не поверите, кардинально иначе, чем либеральная интеллигенция, расценивают и ситуацию в России в целом, и все последние скандалы – от дела “Pussy Riot” до дела Магнитского – и при этом вовсе не стремятся голосовать всеми руками за действующую власть, но зачастую презирают её ещё острее и болезненней.

Наверное, надо перечислить несколько отличительных черт либеральной интеллигенции, чтоб было понятно, в чём её отличие от просто интеллигенции.

Для начала, представители либеральной интеллигенции – категорические антисоветчики. Наверное, не все антисоветчики – либералы, но большинство либералов, ничего тут не поделаешь, неистово презирают всё советское.

Между тем советское – это как раз апофеоз народного участия в истории. И в самом высоком смысле, и в самом дурном. С одной стороны – это серебряный век простонародья, давший России целую плеяду имён учёных, военачальников, писателей, музыкантов, режиссёров: чего бы нам теперь не рассказывали про «вертикальную мобильность» царского времени – там и близко не было подобной ситуации. С другой стороны – да, неотъемлемая часть советского проекта – все те безобразия, которые творила «чернь»: отменить их невозможно и забыть не удастся.

Однако либеральная интеллигенция видит в большевистской революции и советской истории исключительно «окаянные дни» и всевластие «кухарок».

В итоге, когда наши либералы рассказывают, как они любят народ, я почему-то втайне думаю, что под «народом» они имеют в виду по большей части своё отражение в зеркале.

Именно поэтому либеральная интеллигенция так часто повторяет, что она не обязана любить народ в его худших проявлениях – а любит его за лучшие качества. Вот я и говорю: либеральная интеллигенция любит под видом народа себя как носительницу лучших качеств народа.

И пусть вас не вводит в заблуждение недавнее участие ряда либеральных деятелей в массовых протестах. В целом либеральная интеллигенция никакой революции не желает. Она желает другого – оседлать любые стихийные процессы, чтоб истинно национальной революции не случилось.

Народа, ну, то есть черни, либералы ужасно боятся, и сделают всё, чтоб чернь в свои руки власть не взяла никогда. А то «мы помним, чем всё это закончилось».

Именно поэтому либеральная интеллигенция из числа литераторов так до комизма односторонне описывает события октября 1917-го в своих сочинениях, фильмах и устных рассуждениях. Белые рыцари против хамья и звероподобных чекистов в кожанках.

О том, что в Белой армии был повально распространён антисемитизм, и антисемитские листовки над красногвардейскими частями разбрасывались этими «рыцарями» с последовательностью просто удивительной, либеральная интеллигенция предпочитает не помнить. Что ещё раз подтверждает, с каким неприятием и ужасом взирает либеральная интеллигенция на «чернь»: противникам «черни» можно простить всё что угодно.

И если эта «чернь» приходит к власти, то пусть тогда страны такой не будет вообще в природе.

Критик Лев Пирогов, читая дневники Андрея Тарковского, однажды обратил внимание на рассуждения режиссёра о том, что жить в Союзе стало совсем невыносимо и вот поэтому пришлось уехать.

Почему, задался резонным вопросом Пирогов, представить в такой ситуации Василия Шукшина просто невозможно?

Они ж в одной стране жили. И оба были великими режиссёрами. И обоих мучили чиновники от культуры.

Но чтоб Шукшин уехал?

Все помнят девяностые годы – безусловно, ставшие апофеозом либерализма в России.

Можем ли мы себе представить, что любой представитель т. н. патриотической интеллигенции взял бы да и уехал из России тогда? – потому что жить в такой стране ему – по не менее понятным причинам, чем в случае с Тарковским! – было совсем невыносимо?

Ситуация как раз обратная: Виталий Коротич, редактор флагмана либерально-буржуазной революции – журнала «Огонёк», – в 1991 году, от греха подальше, перебирается в США (нет бы полюбоваться на торжество либеральных идей в России!), а Александр Проханов в 1993 году, насмотревшись, как его товарищей в Белом доме расстреливают из пушек, бежит в компании критика Владимира Бондаренко в рязанскую деревню к писателю Владимиру Личутину.

Нашёл куда бежать! Нет бы в Шанхай поехал.

Евгений Евтушенко, опять же после октября 1993 года, отбывает всё в те же США, а Эдуард Лимонов – имевший тогда французское гражданство – прячется в Твери у знакомых своих знакомых. А как же Париж?

Вы скажете, что это случайные примеры, а я скажу, что концептуальные.

Потому что, если к власти придёт Михаил Прохоров, ни один ещё живой «деревенщик» и шагу не ступит из России. А если президентское кресло в результате некоего чуда займёт какой-нибудь бровастый, щекастый коммунист (я уж не говорю про Лимонова!) – даже не стоит начинать перечисление тех, кто отсюда немедленно переберётся куда подальше, шёпотом повторяя: «К чёрту такую Родину!».

Очень многие, да.

Свобода больше Родины – вот главный, но не произносимый вслух жизненный постулат либеральной интеллигенции.

Вместе с тем сказать, что либералы не любят Россию, было бы и глупо, и подло. Они её любят, но выборочно. Новгородскую республику, Александра Освободителя, Февральскую революцию любят. Матушку Екатерину иногда, но реже, реже. Выбор, в общем, не густой, но всё больше, чем ничего.

В этом, кстати, отличие российского либерала от украинского или прибалтийского: те за любую строчку в своей истории глотку перегрызут – кроме всех строчек, связанных с Россией. Беда в том, что там не связанных с Россией строк – раз, два и обчёлся, поэтому их приходится додумывать.

И наш либерал, в России неустанно разглагольствующий на тему местного фашизма и ожидаемых погромов, по какой-то малообъяснимой причине, будучи в гостях у прибалтийских или украинских соседей с их улицами и площадями, названными в честь натуральных профашистских людоедов, этих вопросов не касается категорически.

Объясняется всё опять же просто: «национальные герои» воевали против советской власти, это важно, это ценится.

Интеллигент либерального образца с огромным нежеланием выступает в качестве адвоката России – а вот в качестве обвинителя по любому вопросу готов выступать сплошь и рядом.

Сложная ситуация и с православием. Сказать, что либералы воюют с православной верой – значит некрасиво солгать. Однако порой создаётся ощущение, что либералы явственно предпочитают мёртвых православных священников – живым. Например, пойти к Соловецкому камню и принародно опечалиться о гибели священства в советских лагерях – это да, это обязательная программа. Но заставьте либерала принародно сказать добрые слова о деятельности РПЦ в наши дни – он с лица сойдёт.

Между тем это одна и та же церковь, и я не думаю, что те убитые комиссарами священники как-то принципиально отличались от ныне действующих, относиться к которым как минимум скептически стало нынче в либеральной среде правилом хорошего тона.

В целом же бытийная философия либеральной интеллигенции кроется в неустанных мантрах об эволюции (им очень нравится это слово), она же – социал-дарвинизм (это слово им не очень нравится, хотя разницы никакой).

Под эволюцией они понимают исключительно торжество либеральных ценностей, а всё, входящее с этими ценностями в противоречие, числят по разряду «мракобесия». Любая дорога, помимо либеральной, – «тупиковая ветка истории», утверждают либералы, причём с таким апломбом, словно уже прожили историю человечества на тысячу лет вперёд и вернулись к нам в день сегодняшний нас просветить.

Мы всё поняли, спасибо. Это был хороший и важный урок.

Ответ на этот урок будет короток и прост.

Во-первых.

В советской истории было много ужасного, убогого и ханжеского, мы не слепые и тоже это видим. Но вместе с тем это был момент безусловной реализации народного потенциала – причём реализации во многом ошеломительно успешной.

Будущая Россия нуждается именно в этом: в высвобождении национальных сил.

Высвобождение должно произойти не на основе вашей пресловутой дарвинистской концепции конкуренции и частной инициативы, а в результате смены неолиберальной экономической модели на модель просвещённого патернализма.

Во-вторых.

Буржуазия – это не наша аристократия, и в основной своей массе, за редкими исключениями, никогда ею не будет, и ждать этого чудесного превращения целому народу – нет никакого резона.

Нынешняя власть в России, к несчастью, либеральна в силу той простой причины, что освободила деньги. Либерализм – это свобода, верно? В России деньги свободны как мало где в мире. Эти деньги плавают где хотят и не очень охотно возвращаются сюда – а должны пастись здесь, в России, и работать только на Россию.

В-третьих.

Православие ни в чём перед вами не виновато, и вред от неразумных действий отдельных священников тысячекратно ниже той колоссальной пользы, что приносит институт церкви России и русским людям.

Далее.

В России есть интеллигенция, которая ненавидит сложившийся порядок вещей куда яростней, чем вы. Просто счёты у нас к власти несколько разные.

Ну и, ничего не поделаешь, Родина важнее вашей свободы.

Убью своего адвоката

Лучший адвокат человека – он сам.

Как убедительны и сладостны самооправдания, какой глубокий смысл мы можем обнаружить в своей лености, в своей слабости, в своём столь уютном эгоцентризме.

Вот, например, есть страна.

Вот, например, эта страна издевается над своими гражданами, или просто делает вид, что многих из них, быть может, нескольких миллионов, вообще нет в природе с их проблемами.

Значит, государство не выполняет своих прямых обязанностей. Всё.

Но, представьте, говорить подобное в последние времена – дурной тон.

«Конечно, во всём власть виновата».

А кто? Кто виноват?

Что это за идиотская привычка по поводу любой проблемы говорить: «Начни с себя, и мир исправится».

Что мне такое сделать с собой, чтоб если не все, то большинство были сыты, дети рождались, заводы работали, пахарь пахал, а сеятель сеял?

Я – это конкретно я, физическое тело, и дух, который никто не видел в глаза. Государство вокруг меня – это далеко не только я, и, как ни странно, его бытие никак не зависит от того, посадил ли я дерево и сходил ли на исповедь.

Хватит уже этих нелепых обобщений: «Если каждый исправится, то…». От этих обобщений стоит сплошной туман, в этом тумане ничего не видно.

Мы, в конце концов, взрослые люди – мы знаем, что никогда ни каждый, ни даже половина из нас не исправятся. Глупость, жадность и похоть – это вещи, которые нельзя победить раз и навсегда, они исчезают только вместе с жизнью.

Наше исправление – это наше личное дело. Наше государство – это наше общее дело. Не стоит путать частное с общественным и тем более подменять одно вторым.

Но мы подменяем. Причём с осознанием своей необычайной правоты.

В человеке живёт огромный адвокат, или даже целая адвокатская коллегия, у которой под ногами путается маленький, неприятный и усатый как таракан прокурор. Р-раз его ногой – и нет прокурора. И только адвокаты поют как сирены. Как они поют!

«Ты никому ничего не обязан!» – поют они.

«Кто вправе тебя осудить?» – подпевают красивые голоса.

«Ты платишь налоги!» – выводит красивый бас.

Говорят, что конкретные близкие, за которых можно отвечать, – это реальность, а вот за «всех» отвечать нельзя, это абстракция.

Да что вы. Может, и страна – абстракция? Какие у нас тут ещё слова произносить нехорошо и стыдно – Родина, Россия – это всё тоже абстракция?

Сами вы абстракция.

Страна – это конкретная вещь. Куда конкретней нас самих. Её можно потрогать руками, её можно увидеть на карте, о ней можно прочесть в книге, её историей можно восхититься, и даже согреться можно о её тепло.

Россия, огромная, необъятная во временах, – я ощущаю её как живое существо, я иногда чувствую её ладони над своей головой. Это реальнее многих людей, которых мы, например, видим на экране.

Она тоже способна испытывать одиночество, боль, даже страх. Даже ужас.

Мне кажется, последнее время она испытывает как раз непреходящий ужас.

Я никогда ни одного человека в жизни не привлекал в ряды, так сказать, политической оппозиции. Никогда никого не зазывал на митинги и пикеты. Всё, что я хочу, – чтоб мы наконец перестали пользоваться этим никчёмным и позорным словарём со столь популярными мантрами про «никому не должен» и «я плачу налоги».

Эти слова засоряют пространство. Эти слова оскорбляют память тех людей, которые никогда не мыслили подобным образом.

Давайте если не перечтём, то хотя бы попытаемся вспомнить свод русской литературной классики – Аввакумово «Житие», «Тараса Бульбу», «Капитанскую дочку», «Войну и мир», «Тихий Дон»… Это не самые плохие книги на земле. Там, между прочим, нарисован русский человек за четыреста минувших лет: каким он был. Вы помните хоть одного героя там, который говорит про «ничего не должен» и «плачу налоги»?

Они ведь тоже платили налоги. Они ведь тоже могли предположить, что ничего никому не должны.

И что ж, надо понимать, что за четыреста лет мы так развились, что додумались до столь глубоких истин, которые не приходили этим дикарям в голову?

Или как-то иначе это надо понимать?

Например, так.

Принцип глубокой личной независимости от той почвы, на которой ты взращён, и того пространства, что тебя окружает, – это не признак мудрости, но признак глубокого инфантилизма.

Так ведут себя дети.

Это ж всё из детского обихода отмазки! Помните: «Почему я должен это делать?» Или: «Я уже убрал игрушки, что ещё надо?»

Тут приходит отец и одним своим видом объясняет, почему должен и что ещё надо.

И ты сразу веришь ему.

Наше сегодняшнее ощущение от жизни – это дурная радость безотцовщины.

То ли отец уехал, то ли мы от него спрятались, то ли нам показалось, что он нас бросил, то ли мы сами послали его куда подальше, а теперь будем в кубики играть и мерить мамины шляпки.

Между тем отец никуда не уходил, он здесь и смотрит за нами.

Потому что Родина, как мне кажется, – это далеко не те люди, что находятся в конкретный момент в конкретной кремлёвской башне. Они вообще ничего не значат, если уж совсем начистоту. Родина – цельность, единая во временах. Это как Бог. Ведь не может Бог в 1812 году отличаться от Бога в 2012-м?

Родина тоже иногда одаривает, а иногда наказывает нас. Иногда она благостна, а порой с её попущения к нам приходят мерзость и разор. Но она неизменно оставляет нам свободу выбора – быть достойным её или быть недостойным.

«Я никому ничего не должен» – тоже выбор. Но это позиция камня: он упал и лежит. Если приподнять – под ним сыро и затхло, и скорей-скорей забирается в землю, шевеля волосатыми щупальцами, какая-то осклизлая нечисть.

Если забыть и отринуть эти слова, здравомыслящим человеком, не желающим видеть свою страну идущей ко дну, в нужный момент непременно будет сделан правильный выбор.

Да.

Ну и потом, полноте вам – настали такие времена, что нормальная человеческая позиция уже не требует от человека самоотречения первых христиан.

Чего мы боимся-то?

Не стоит недооценивать себя. Не стоит переоценивать возможности государства.

Оно само всего боится.

Оно само держится за воздух.

У него никого, кроме полиции, нет, с ним никто не дружит за так. Только за деньги.

Полиция – тоже страшно, но, право слово, у нас не расстреливают за политические взгляды в темницах по одному и на стадионах целыми стадионами.

Однако если эту страну вы не считаете своей страной и не связываете с ней своё будущее и будущее своих детей – то я вообще не с вами разговаривал.

Как мне тут одна дама сказала: «Мы с вами не найдём общего языка, я фричайлд, свободное дитя целого мира». Ну дитя и дитя, фри так фри, разве я против. До свиданья вам.

А мы местные. Мы тут будем обитать и впредь.

Так что нечего на меня раздражаться.

Свобода начинается с зачистки
Ответ нобелеатам, или Размышления о природе мракобесия

Давайте без эмоций, спокойно, тезисно.

Тезис первый. Часть планеты страдает от перенаселения.

Ведущие «цивилизованные страны» озабочены. Земля истощена, в небе огромные дыры, в море плавают пластиковые помойки величиной с небольшие европейские государства. Ну и самое главное – «золотому миллиарду» перестало хватать средств на поддержание привычного уровня жизни.

Эксперты в ряде ведущих стран серьёзно размышляют о том, что население планеты надо проредить. Иначе эти страны в течение столетия станут перед проблемами, которые разрешить уже не смогут.

Тут пригодилась бы большая война, но большую войну в нашем мире все заметят и не одобрят. Потом, ну сколько убьёшь на войне? Миллион, при всём желании. Мало!

Не помешала б какая-нибудь зараза, невиданная чума, но её быстро развезут по миру, и пострадает своё собственное население – «золотой миллиард»! – ради которого это всё и затевалось.

Тезис второй. Так называемое «планирование семьи», и все вещи, идущие с этим процессом параллельно (борьба за права ЛГБТ, феминистское движение, прочие стоящие у порога «новшества»), напрямую связаны с первым тезисом.

В какой-то момент представители некоего мирового элитарного клуба (или ряда клубов) подсчитали дебет и кредит – и прослезились: ребята, дела идут всё хуже и хуже. Мы слишком много плодимся. Планета ещё протянет, запасы прочности есть, но «золотой миллиард» точно рухнет.

Что делать, господа? Ваши предложения.

Мировые элитарные клубы в отличие от, например, российского фейсбука отлично отдают себе отчёт, что либеральный мир внушаем и управляем не меньше, чем мир тоталитарный.

В либеральном мире достаточно запустить тренд. Или несколько трендов. И – «процесс пошёл».

Для начала было решено поставить под сомнение институт семьи.

«Мир изменился…», «женщина способна одна…», «мужчине незачем обзаводиться…» – и прочее бла-бла-бла: я читал это в сотнях колонок десятков российских глянцевых журналов, за год-два-три до этого те же самые глупости прошли по всему мировому глянцу. Тысячи говорящих голов, светских львов и светских львиц повторяют это на радио и ТВ.

При этом стыдно и некрасиво всерьёз обсуждать всякие скучные вещи, типа того, что:

– женщина, даже самая успешная, может вырастить только одного ребёнка, двух – в качестве редкого исключения (одна из ста), трёх – уже точно нет;

– люди, которые пишут подобные вещи в своих «глянцах», в 99 % случаев выросли в полных семьях, а не в интернатах и не с матерями-одиночками; таким образом, они совершают в прямом смысле подлог, потому что втягивают читателей в ситуацию, результаты которой в целом никому не известны: наши родители ещё предпочитали жить парами – сегодняшняя статистика, когда распадается восемь пар из десяти, аналогов в мировой истории не имеет. Результаты этой статистики – впереди, мы их пожнём.

Следом идёт пресловутая гомосексуальная тема.

Разве у гомосексуалистов США и Европы были какие-то проблемы в последние полвека? Нет, у них не было проблем. По крайней мере их было не больше, чем у всех остальных граждан этих стран.

Тем не менее тема неожиданно получила такой накал, словно мир стоит на пороге нового геноцида. Между прочим, на планете есть государства, где миллионы людей живут в трущобах, есть нации, вымирающие от голода, в мире процветают работорговля и торговля человеческими органами – но разве двадцать семь нобелевских лауреатов, возмутившихся ситуацией с положением ЛГБТ в России, часто вступают по таким нудным поводам в переписку? Нет, как правило, не вступают. Есть темы важней и весомей.

Вы же понимаете, что кто-то этих людей собрал? Что это не последние люди на планете – нобелевские лауреаты из самых разных стран? Что тут необходимы были неординарные организационные усилия? Или это нужно объяснять? Я вовсе не сторонник теории заговоров, но надо глаза-то иметь иногда.

Идёт определённый процесс.

Стоит предположить, что следующий мировой тренд коснётся создания новой формы семьи, когда у пяти родителей может быть всего один ребёнок: три мужа, две жены, все перелюбились вдоль и поперёк, кто-то непонятно от кого родил, вот и ладненько, вырастим чадо в атмосфере всеобщей любви, дадим отличное образование, может, когда оно подрастёт – сами на нём и женимся, и за него же выйдем замуж, оно согласится.

Не за горами закон в поддержку зоофилии, и это не шутка: что тут смешного. Если мировые эксперты сосчитают, что в мире есть миллион потенциальных зоофилов, желающих легализации, – они им помогут, и даже сделают этот процесс модным. И все в мире общества защиты прав животных сразу заткнутся.

А что? Если у детей не принято спрашивать, хотят ли они быть усыновлёнными двумя гомосексуалистами, зачем спрашивать у козы, хочет ли она быть вашей женой? Что, у козы больше прав, чем у детдомовского ребёнка?

Объяснения всему этому кромешному цирку лежат не в сфере «конца света» и прочей бесовщины. Тут чистая экономика.

Выпал один миллион разнополых взрослых людей из парадигмы традиционной семьи – и мы не получили минимум 500 тысяч новых детей. Вот и всё!

В мире, допустим, есть три процента гомосексуалистов, решившихся жить как они желают жить. Если данная тема становится актуальной и модной на всех уровнях, цифра вырастает до шести процентов. Больше жара в топке – вытянем показатели до десяти процентов за счёт привлечения к процессу других альтернативно чувствующих граждан. Это вам не Магнитка и БАМ, тут ставки ещё выше.

Превратили «институт семьи» в «институт безбрачия» и «свободных отношений» – ещё лучше картина вырисовывается. Десять миллионов человек выпали из парадигмы традиционной семьи – пять миллионов детей минус. Двадцать миллионов выпали – десять миллионов новых людей не пришли топтать наши посевы и пить нашу нефть. Практически третья мировая война, а зверств никаких. Элементарный расчёт! «Золотой миллиард» получает отсрочку и блаженствует дальше.

Наш «креативный класс» пребывает в убеждении, что ведёт борьбу за свободу людей нового, прогрессивного мира, но это нисколько не отменяет одного печального факта: решение о создании подобных трендов принималось где-то наверху. Никто с «креативным классом» и даже с нобелевскими лауреатами не советовался – по большому счёту, их развели.

Мы имеем дело с очевидным образом смоделированными ситуациями.

Каждый пятый книжный и кинематографический бестселлер освещает определённую тематику – ай, какая случайность, случайней не бывает. Видимо, когда к вторжению в очередную азиатскую страну в Голливуде снимают сорок блокбастеров про азиатскую тиранию и прочий азиатский терроризм – это тоже случайность.

Полноте вам.

Скажем, против института семьи выступает редактор русского GQ и редактор русского Maxim. Наверняка им кажется, что они сами это придумали. Но нет, конечно, не сами. Искренне ли верят они в то, о чём говорят? О да, искренне! Искренность – она как цветок: если её поливает хороший садовник, она растёт и распускается.

Имеются и небольшие проблемы. На светлом пути прогресса вдруг встала церковь: уже ослабевшая католическая, разнородная протестантская и всё ещё держащая осанку православная.

Очевидные уступки, на которые идёт церковь в Западной Европе, не спасают её от массового исхода людей из её лона. В Германии, Австрии, Франции храмы пустеют на глазах. Посткоммунистический церковный ренессанс в странах бывшего соцлагеря завершился, едва начавшись.

А Скандинавия! Только что был в Финляндии – там происходит заметное всей стране движение отказа от веры по элементарной причине: церковь не выступила в поддержку гомосексуальных браков. Надо заметить, она их и не осудила! Она просто заняла молчаливую позицию. Ах, ты молчишь, церковь? Тогда прочь, прочь от тебя.

Уже и не поймёшь, кто и кого преследует! Церковь – это же не бутик модной обуви, она не обязана поспевать за модой, да? Две тысячи лет не поспевала, сейчас-то куда бежать? Но нет, оказывается, что обязана.

Почему ж двадцать семь нобелевских лауреатов не выступят в поддержку, скажем, католической церкви? А потому что для таких поступков нужно иметь не только мозги, но и яйца.

Более того: для таких поступков желательно не просто жить в мире всевозможных свобод, а самому быть свободным. Оказалось, это разные вещи. Иногда – и всё чаще! – противоположные.

Антиправославная риторика набирает силу и у нас. И что характерно: в ней участвуют люди, которые так горько сетовали всего двадцать лет назад на то, что большевики отлучили народ от Бога и порушили храмы. Теперь вопрос большевизма благополучно разрешился, и надобность в РПЦ отпала: она определённым образом мешает. Свободе же всё время кто-нибудь мешает. Для успешной реализации свобод всегда нужна хорошая зачистка. Место церкви – в лакейской. Тут без вас, батюшка, разберутся – размножаться ли нам и плодиться, или заниматься чем-то другим.

Во всей этой истории неизбежно возникает вопрос: а как же в Западной Европе и США не боятся, что их самих станет меньше?

Для начала, их – достаточно. «Золотой миллиард» потому и называется «миллиардом», а не «триллионом», что в лодке помещается заданное количество счастливчиков и ни миллиардом больше.

Кроме того, какие-то планы по «стабилизации населения» и в «экономически отсталых регионах» типа азиатских стран наверняка уже создаются и реализуются понемногу.

Наконец, с таким вооружением США по-прежнему может контролировать любое количество, к примеру, африканцев, а то, что они там в своей Африке мрут как мухи, – так это естественный процесс. И Азия тоже не помеха, её всегда можно разбомбить.

Не мешает к тому же помнить, что США – одна из немногих стран в мире, в которой население не убывает, а прибывает. А то, что это население не всегда белого цвета, – так кого это может там напугать? Их президента?

Другой вопрос, что часть Европы и тем более страны бывшего СССР во всей этой истории используются мировыми элитариями втёмную.

Когда российский (украинский, эстонский, латышский или оппозиционный белорусский; ну и так далее – польский, румынский, чешский) гражданин собирается в цивилизованный мир, чтоб его там накормили, дали работу и пропитание его детям, – он немного не понимает отдельных деталей. «Цивилизованный мир» хочет, чтоб вас (нас) было как можно меньше. И если «сложная экономическая ситуация» уполовинит наше население – это не будет издержками «перехода», но станет реализацией чёткого целеполагания. Где экономика рука об руку идёт с «планированием семьи» и прочими чудесами прогресса.

Да и гомосексуалисты – они тоже в некотором смысле заложники ситуации. Их самих используют: они хотят личного счастья и всяческой безопасности, а их втягивают в глобальную аферу по «упорядочиванию количества и качества мирового населения».

И если какая-то часть раздражённого человечества (а эта часть имеется, и она да, крайне раздражена) однажды восстанет против подобной атаки на традиционные ценности – достанется не мировым элитарным клубам, а этим милейшим людям – по сути, ни в чём не повинным. Жаль, что они не всегда понимают это.

Конечно, экспертные клубы совершают и другие расчёты: к примеру, часть крупнейших мировых экономистов открыто заявляет, что перманентный мировой кризис – как раз следствие падения рождаемости в европейских странах; но вот какой восхитительный парадокс: их выводы – не становятся медийными трендами! Их позиция никогда не послужит поводом для эпистолярных сочинений нобелевских гигантов мысли.

В сложившейся ситуации нас должен волновать только один вопрос: стоит ли России участвовать во всей этой бескровной «планетарной зачистке»?

Предлагаемый ответ: конечно, не стоит.

Наверное, у природы есть свой план, в который часть человечества (в первую очередь «золотой миллиард») не вмещается.

Человечество не вмещается, а Россия вмещается.

Вы ведь летали над Россией на самолёте хоть раз? Наверняка заметили, что у нас во все стороны – нехоженая земля, имеются невиданные пространства и, более того, в запасе огромные ресурсы для вдвое большего количества людей, чем мы сегодня имеем. (Если б наша власть не разворовывала их так подло – мы были бы ещё богаче.)

Те, кто смотрят на наши ресурсы с интересом и завистью, естественно, заинтересованы в том, чтоб нас стало меньше. Но это их интерес, мы ни при чём. Точка.

Должно ли нас волновать то, что происходит за пределами России?

Нет, они свободные люди, и это их выбор.

В конечном итоге мы даже заинтересованы, чтоб их было меньше. Пусть их будет меньше.

Однако внутри своей страны мы должны отдавать себе отчёт в том, что «мракобесие» – в первичном значении этого слова – это вовсе не позиция Русской православной церкви. Воплощённое мракобесие – это позиция российского «креативного класса».

Активное и последовательное выступление в поддержку всего того, что последовательно и активно противоречит христианской морали, – это и есть мракобесие. Мы вновь попали в ситуацию, когда либеральная интеллигенция совершила нарочитую и бесстыдную подмену понятий.

Хочешь быть мракобесом – будь им. Главное, имей смелость называть себя своим именем.

Нравится заниматься спасением человечества – что ж, и здесь мы только за! Перемещайтесь западнее и продолжайте работу в качестве волонтёров. Мысленно с вами: мы вас тайно поддерживаем.

Но эту мрачную территорию оставьте в покое. Тут спасаются по старинке.

Россию, конечно, будут прессовать. Будут говорить, что мы дикие. Писать нам письма. Слать смс.

А мы не дикие. Мы свободные.