автордың кітабын онлайн тегін оқу  У последней черты

Сергей Афанасьев

Сергей Афанасьев

У последней черты

Скорая помощь. Кардиологическое отделение. Совсем другой мир, совсем другие отношения. Совсем другие ценности, ведь здесь смертельный исход — обыденное явление.

Поступление

Двадцать третьего февраля две тысячи пятнадцатого года в одиннадцать часов вечера машина скорой помощи въехала на обширную территорию Новосибирской городской больницы. Скользя по заснеженной пустынной дороге, слабо освещаемой редкими фонарями, она остановилась возле темного больничного корпуса третьего кардиологического отделения. Было позимнему тихо. Падал мягкий пушистый снег.

Михаил медленно вышел из машины. Ночь. Снежинки празднично искрились под фонарями. Женщина-врач подошла к железной двери, нажала на кнопку вызова. Замерла в ожидании. Застыли и Михаил с медбратом. Молчали. Не шевелились.

Через пару минут открылась дверь. Сонно выглянул охранник — невысокого роста, в серой униформе.

Вошли внутрь. Короткий коридор с наклоном вверх вывел их в просторный полутемный холл со множеством дверей. Возле стен обильно расставлены ряды белых железных стульев. Врач пересекла холл и открыла еще одну дверь, оказавшись у порога просторного кабинета. Здесь тоже было пусто и темно, и только лампа на столе была включена. Врач что-то негромко произнесла вглубь помещения. Без ответа. Снова стояли и молча чего-то ждали.

— Раздевайтесь пока, — тихо сказала врач скорой помощи.

Михаил, вялый, поставил пакет с вещами на один из стульев, снял куртку, повесил ее на крючок на стене.

Подошел охранник.

— Нет ее? — спросил он у врача, и, не дожидаясь ответа, ушел вглубь кабинета, где виднелись еще двери и ширмы. Долго там бродил. Наконец появилась заспанная женщина в белом халате.

— Что у вас? — спросила она с неприязнью, садясь за стол и беря протянутые ей бумаги.

— Давление. Не можем сбить, — почти подобострастно ответила врач скорой помощи.

— Я же говорила — не привозить таких! — недовольно повысила голос врач за столом.

— А мы что сделаем? — пожала плечами врач скорой.

— Мне класть некуда, — снова зло сказала местный врач, листая бумаги. — Ну вот! — решительно откинулась она на спинку стула, с силой ударяя внешней стороной пальцев по листам. — Ну вот же! Все лекарства, какие надо, приняты! — Она возмущенно посмотрела на врача скорой. — Все, что надо! Сейчас у него упадет до нормы — и что мне делать?!

Врач скорой промолчала. Недобро настроенная женщина взяла со стола прибор для измерения давления.

— Садитесь.

Михаил сел на второй стул. Врач надела Михаилу манжету на правую руку. Понадавливала грушей, нагнетая воздух. Замерила давление.

— 140 на 90, — сухо, и даже как-то осуждающе произнесла она.

Сняла манжет. Надела его на левую руку Михаила. Снова замерила.

— 180 на 110, — процедила она и молча забрала бумаги.

Врач скорой и медбрат (меланхоличный юноша-здоровяк) тихо и поспешно удалились, а суровая женщина принялась что-то писать. Писала она долго, почти час, причем Михаил то и дело постоянно где-то расписывался, в нескольких местах написал полностью свое имя, фамилию и отчество, отвечал на ее многочисленные вопросы — были ли операции, диабет, болел ли гепатитом, и так далее.

— Подождите пока в приемном покое, — наконец произнесла врач почему-то все тем же недобрым голосом.

Он вышел в темный холл, сел на железный стул. Посмотрел на часы на стене — уже двенадцать ночи. Но мыслей никаких по этому поводу не было — сильная слабость, вялость, и полное безразличие к окружающему.

Вспомнил. Достал сотовый. Позвонил жене. Трубка откликнулась мгновенно.

— Ну как ты? — встревоженно спросила Аня.

— Да все нормально, — ответил он. — Меня приняли. Сейчас бумаги оформляются. Потом поведут в палату.

— Ну, слава богу! — вздохнула жена.

Подошла заспанная медсестра в зеленой униформе.

— Тапки есть? — безразлично спросила она.

Михаил кивнул.

— Потом перезвоню, — сказал он в трубку, отключаясь.

— Переобувайтесь, — все также вяло произнесла медсестра, глядя куда-то в сторону.

Он раскрыл пакет. В ворохе вещей, второпях собранных женой, нащупал пакет с тапками. Вытащил, вытряхнул их на пол. Переобулся. Ботинки составил в тот же пакет, который медсестра тут же и забрала.

— Это ваша куртка? — снова спросила она, указывая на вешалку.

Он с трудом поднял голову, посмотрел в указанном направлении — кроме его пуховик больше ничего не висело — равнодушно кивнул. Медсестра сняла пуховик. Скрылась с его вещами за какой-то дверью в самом углу. Но вскоре снова вернулась, подсунув Михаилу какие-то бумаги, лежащие на твердой папке, и тыча ему шариковую ручку. Михаил с трудом прочитал: куртка — синяя, ботинки — черные.

— Распишитесь, — все также безразлично сказала медсестра.

— Где? — вяло поинтересовался он, беря ручку.

— Вот здесь, где галочка.

Расписался. Слабость не отступала. Все плыло. Медсестра оторвала экземпляр «из под копирки» и протянула ему.

— Будете выписываться — получите вещи обратно, — сказала она и подала еще какие-то бумаги.

Он расписался: что ценных вещей не имеет, что деньги, паспорт и сотовый не сдает на хранение, и что все его данные можно использовать в электронных системах обработки. Наконец медсестра, раскрыв широкие двери, повела его вглубь учреждения.

Они долго шли по бесконечно-длинному полутемному пустому коридору. Высокие потолки — около четырех метров — тонули в полумраке. Столы, шкафы, лес капельниц, длинный ряд раскрытых дверей в черные проемы больничных палат. Редкие, опять же пустующие, дежурные посты медсестер в виде стола, стула, телефона, шкафчиков и светящейся лампы на стене. Больше он ничего не замечал, полностью задавленный тягучей слабостью.

Наконец коридор закончился и они повернули направо, вдруг оказавшись в небольшом закутке, справа и слева плотно заставленном топчанами, занятыми больными, в основном — стариками и старушками. Многие не спали. Кто-то сидел, кто-то стонал, кто-то плакал.

— Вот ваша кровать, — указала медсестра на свободный топчан — предпоследний у правой стены — собираясь уходить.

— А где здесь туалет? — поинтересовался он.

Женщина махнула рукой вглубь закутка и решительно удалилась.

Михаил огляделся, не зная, куда девать пакет. У соседей стояли стулья для этих целей, у него же стула не было. Тогда он убрал пакет с вещами под топчан. Потом он какое-то время стоял и смотрел на свою постель, мучительно размышляя — лечь в одежде поверх всего, или все же привести свою лежанку в нормальный вид, и спать под одеялом — вся постель и покрывало лежали поверх деревянных досок в свернутом виде. Понял, что под одеялом ему нравится больше. Значит придется напрячься.

В нише стены у самого топчана располагалась батарея отопления. Михаил потрогал — горячая. Не прислониться бы во сне, — отрешенно подумал он, осматривая соседей — у всех хоть какие-то матрасики да были. Стараясь не делать резких движений, как можно спокойнее и тише, он сдвинул одеяло, подушку и пододеяльник в одну сторону, взял сложенную простынь, развернул ее, постелил на голое дерево. Вытащил из под простыни постель и переложил ее на застеленную часть топчана. Заправил простынь на освободившейся стороне. Расстелил пододеяльник и долго вдевал внутрь одеяло. Потом, взяв за углы, несильно потряс, чтобы одеяло равномерно разошлось в пододеяльнике. Надел наволочку на подушку. Расправил постель. Нагнулся. Голова неприятно закружилась. Достал из под топчана пакет. Присел на жесткую кровать, под внимательным взглядом старушки напротив, которой не спалось, и которая, тихо постанывая, сидела на своем топчане и в темноте смотрела на вновь прибывшего. Михаил отвернулся от женщины, невольно покосившись вправо. В его ногах лежал мужчина с короткой стрижкой. Шея, грудь и правая рука — в бинтах. Он время от времени стонал, не меняя своего положения.

Спать в эту ночь мне явно не удастся, невесело подумал Михаил, доставая из пакета спортивки и футболку. Переоделся, не обращая внимания на женщину напротив. Засунул пакет обратно под топчан. Поверх пакета сложил аккуратно свернутые рубашку, джинсы и свитер.

Собрался было лечь, но понял, что сначала надо сходить в туалет. Неуверенно, среди топчанов и больных, прошел в конец закутка, озираясь по сторонам. Три двери. Пригляделся в полутьме. На одной — «19». На другой — «Мужской туалет». На третью, естественно, смотреть уже не стал. Прямо возле двери туалета на топчане лежал мужчина. Михаил подивился этому. Открыл дверь — темно внутри, совсем ничего не видно. Тогда он нашел с наружной стороны выключатель. Щелкнул. Тут же вспыхнул яркий свет. Причем — не только внутри, но и снаружи, так как также загорелась и лампочка над дверью. Мужчина на топчане даже не шелохнулся. И не заругался.

Внутри туалет оказался просторным — две комнаты, в каждой по три кабинки, деревянные, на сотый раз перекрашенные зеленой краской, плюс умывальники. В левой, дальней, комнате в углу стояли швабры, а возле окна — тумбочка с трехлитровыми банками, разной степени наполненности — явно с мочей. Форточка была распахнута настежь, и поэтому в туалете было достаточно прохладно. На стекле окна наклеена бумага: «Не курить». Но тем не менее пахло табаком. Кафель на полу явно положен еще при Хрущеве — судя по его внешнему виду и многочисленным сколам. У самого входа — большой черный пластмассовый бак под мусор.

Михаил вошел в ближайшую кабинку. Унитаз был без сидушки. Ясно — придется подстилать туалетную бумагу.

Потом он сполоснул руки в мятой раковине. Потряс их, стряхивая воду — ни бумажных полотенец, ни электросушилок, ничего.

Выходя из туалета, он непроизвольно уткнулся взглядом в лежащего мужчину. Глаза резанули торчащие из под простыни обрубки ног выше колен. Михаил поспешно выключил свет, поразившись, что такого бедолагу положили именно в такое неудобное место.

Вернулся к своему топчану. Присел. Голова кружилась. Под взглядом старушки напротив, очень аккуратно, стараясь не делать резких движений, забрался под одеяло. Лег на спину, держа в уме — ни в коем случае не ложиться на левый бок — мало ли что. Твердое дерево под телом было неприятно. На досках он не спал со времен студенческих походов. Но сейчас ему было так плохо, что он не обращал на это внимания. Михаил постарался уснуть. Но разные мысли одолевали его, да еще соседи по коридору вели себя неспокойно. Не стройотряд и не армия, подумалось ему. Там-то научился засыпать при любой обстановке.

Впрочем, оказалось, что на дереве в одной позе долго лежать ну никак невозможно. Пришлось лечь на бок. Естественно — на правый. Переворачиваясь, его правая рука уткнулась в батарею. Но, озадаченный укладыванием, он не сразу почувствовал боль. Резко одернул руку, подумав, а если во сне? Пока до меня дойдет…

Снова замер, стараясь уснуть, и невольно прислушиваясь к шумам. Женщина, лежащая напротив, тихо стонала при каждом вздохе. Ее соседка тихо плакала. Забинтованный мужчина время от времени разговаривал с невидимым собеседником, что-то ему доказывая, изредка, в пылу спора, повышая голос.

— Ты что, не понимаешь, что ли?! — вдруг заорал он.

Однако у меня будет занятная ночь, вяло подумал Михаил, снова перекладываясь на спину — бок стал болеть от твердого.

Шаги.

— А ну-ка тихо у меня! — грозно, но негромко прошептала какая-то женщина. Явно — медсестра.

Мужчина какое-то время попререкался, явно приходя в себя и возвращаясь из бреда. Замолчал.

На какое-то время в коридоре стало тихо.

Михаил снова перевернулся на правый бок — выбор поз у него был невелик. Постарался подумать о чем-то нейтральном, легком. И вдруг воспоминания, от которых он все последние часы пытался оградить себя, стремительной лавиной нахлынули на него. Все началось вчера, в предпраздничный день, двадцать второго февраля, в обед, с просмотра событий на своем сотовом телефоне. Был звонок, оставшийся без ответа. В восемь утра. Кто это, да в такую рань? — недоуменно подумал он. Валентина Петрова. Ее младшему брату он ваял курсовую по программированию на языке Java. Но сейчас, в выходной, да еще накануне праздника, о какой-либо работе ни думать, ни обсуждать совершенно не хотелось. Михаил тогда просто пожал плечами, не став перезванивать. А к вечеру жена позвала его в спальную комнату поговорить, пока дочка играла в зале. Начала издалека — мол, я книжку сейчас читаю, там утверждается, что душа, покидая тело, потом переносится в другое тело… И так далее. Михаил слушал, скучая. А в конце своего длинного, непонятного монолога Аня вдруг произнесла: Валентина не просто так звонила, — сказала она дрогнувшим голосом. — Юра умер. И Михаил тогда сразу как-то ошалел, словно мгновенно очутился в другом мире — из мира тихой, спокойной и размеренной жизни, в мир где умирают, уходят из жизни навсегда. Как же так? Знал ведь его с детства. Собирались завтра вместе семьями отпраздновать 23-е. И вот отметили… И вот уже его нет. И так рано. Да и моложе он был на два года. Что-то черное и гадкое навалилось тогда на Михаила, и чтобы освободиться от этого, чтобы стало легче, он быстро прошел на кухню, открыл холодильник, торопясь, словно мог не успеть к чему-то, достал бутылку водки, быстро налил сто грамм, пытаясь отогнать то черное, что волной захватывало его, выпил, ничего не почувствовал, налил еще, снова выпил. На этот раз стало полегче. Но ненадолго. И когда снова защемило в груди и глаза вдруг начали мокреть, и дочка девяти лет воскликнула с удивлением: Папа, ты плачешь?! Ты же никогда не плакал!!!; он снова достал из холодильника бутылку водки под испуганный голос ребенка: Папа, не пей больше! — Да вот не получается пока… — только и смог ответить он. Выпил, стараясь не глядеть на дочь. Легче стало только когда бутылка закончилась и он упал на кровать и уснул. А на следующий день — похороны. Приехав в траурный зал (за рулем, естественно, была жена), ни на кого не глядя, не ища глазами знакомых, он сразу прошел к гробу, встал рядом, напротив рыдающей Валентины, долго смотрел на Юрия. И в тот момент вдруг понял — поехать на кладбище он просто не сможет — опускание гроба под землю и стук мерзлой земли по деревянной крышке разорвет его сердце. Так же не сможет присутствовать и на поминках. Он не стал подходить к Валентине — что он мог ей сказать в утешение? Да и самому страшно было. «Поехали домой» — сказал он тогда жене, и она все поняла.

А как приехал, сразу же лег на диван, так как чувствовал себя очень плохо, и даже шевелиться не хотелось. Взял первую попавшуюся книгу, стараясь отвлечься чтением. И каждый час мерил давление. И каждый час оно только неуклонно повышалось, несмотря на постоянный прием лекарств. И когда достигло отметки 220 — ужас прочитал он в глазах своей молодой жены. И сам поневоле почувствовал некоторое беспокойство — что-то было не так… Не совсем хорошо. И оба запаниковали.

Вызвали скорую, которая приехала только через четыре часа, и то только после десятого звонка жены, и ее отчаянного крика в трубку, так поразившего Михаила: «У меня один только муж! Мне страшно!».. И бледное лицо и испуганно-расширенные глаза дочки…

Ну и все остальное…

Вот и сейчас — от воспоминаний у него заломило где-то в глубине грудной клетки, защемило, сдавило виски.

А может, я неправильно поступил? — вдруг подумал он. — Может, наоборот, надо было поехать на кладбище, проводить друга до самого его завершающего конца, накатить там водки, снять все напряжение, заехать в столовую, на поминки, накатить снова… Может, легче бы стало? Ведь не зря же наши далекие предки создали такой обычай. Наверняка он несет в себе целебные свойства — снимает стресс от потери, расслабляет организм, примиряя с утратой, не дает ему разрушаться изнутри… Михаил вздохнул. Он хорошо помнил то свое состояние, когда он стоял возле гроба и смотрел на серое лицо, на закрытые навек глаза… Ведь он тогда очень остро ощутил-представил сцену, когда закроют крышку и начнут стучать молотки, забивая гвозди, а потом опустится гроб и застучит земля по крышке — все это он физически точно не сможет перенести… Так что до стакана с водкой он мог бы просто уже не добраться.

От воспоминаний, от видения гроба, снова что-то черное медленно принялось накатывать на него, сжимая душу в тиски, и Михаил постарался энергично прогнать все это. Юра, ты уж извини, — мысленно обратился он к тому, которого помнил еще пацаном с легкой ироничной улыбкой. — У меня семья, дочка, я должен думать и о них…

И Михаил решительно перевернулся на спину, скрипя топчаном и стараясь упорно переключиться на что-нибудь другое. Думать о жене и дочке — они сейчас расстроены — так что сам еще больше расстроишься… О Юре и о Валентине вообще надо запретить себе думать на данный момент. Так о чем же тогда? О чем-то постороннем, легком, пушистом? Попробовал было воскресить в памяти образ сослуживицы Оксаны, как-то вдруг присевшей на корточки возле его стула… Не помогло. Но память быстро переключила его на последний свой разговор с дочкой, когда она радостно, взахлеб, рассказывала, что придумала историю про планету Клякс, и решила записать ее в тетрадь, и от этих живых воспоминаний тепло растеклось по всей его груди, на душе стало спокойней, пульс частично выровнялся и он хоть и тревожно, но все-таки задремал.

Проснулся в три часа ночи — у противоположной стены стонала женщина, плача и причитая. Стонала без пауз и перерывов. Громко. Но никто к ней не подходил. А потом вдруг стала кричать.

— А-а-а! А-а-а!! А-а-а!!!

Э этот крик, довольно утробный и жуткий, долго звучал в больничном коридоре, то поднимаясь до самых высоких нот, то опускаясь до хрипа. Но никто не бежал в спешке, не подходил к больной. Тихо было в отделении.

Наконец, не выдержав, скрипя своим топчаном поднялся какой-то мужик, лежащий у самого поворота в большой коридор.

— Где она ходит, — недовольно пробурчал он и, шаркая ногами, направился куда-то вглубь.

Минут через пять к женщине подошла медсестра.

— Что случилось? — спросила она довольно будничным голосом.

— Болит! — со слезами в голосе и с надрывным плачем ответила больная.

— Где болит? — снова требовательно спросила медсестра, словно повторяла давно уже надоевший урок.

Щелкнула выключателем. Вспыхнул свет над туалетом, осветив часть закутка.

Женщина что-то ответила, Михаил уже не следил за этими событиями, повернувшись к лампочке спиной и вновь погружаясь в воспоминания. Своих проблем итак выше крыши — зачем еще и чужие процеживать сквозь свое сердце.

 

Он не спал всю ночь. И за всю ночь к нему никто не подошел, не измерил его давление, не смотрел, жив ли он вообще.

День первый

В очередной раз перевернувшись на правый бок и вновь болезненно коснувшись батареи, Михаил услышал шарканье ног в коридоре. И тихий шепот.

— Обезболивающее.

Возня, стуки, хрипы. Пауза. Снова шарканье, и снова шепот.

— Укол обезболивающего. Ложитесь на спину.

Интересно, ко мне тоже подойдет? — подумал он, переворачиваясь на спину и посмотрев на время на экране телефона — всегда полезно знать что и во сколько здесь происходит.

Было 5:30 утра.

В ожидании укола он открыл глаза. Медсестра — высокая тонка девушка с мелированными волосами, пробивающимися из под медицинского берета, медленно обходила больных. Разговаривала вполголоса. В закутке кто сидел, кто ворочался, кто лежал с открытыми глазами — какой тут может быть сон в общественном коридоре. Впрочем, перебинтованный сосед спал. Возможно, он давно уже здесь лежит — привык. А может, ему просто было плохо.

Медсестра подошла к плачущей женщине.

— Что болит? — спросила она.

Женщина ответила с душераздирающим надрывом, гнусавя в нос, и Михаил не смог разобрать, что она сказала. Медсестра поставила укол и, выключив свет, ушла, обойдя его стороной.

В закутке стало тихо, и Михаил поудобнее устроился на топчане, на сколько это было возможно на твердых досках. Попробовал снова уснуть — спать хотелось неимоверно, но ни шум возле самого уха, ни жесткость постели совсем не располагали к этому. Думая о Юре, о превратностях жизни, вспоминая серое лицо в гробу, проблемы со скорой, он на какое-то время забылся беспокойным, урывками, сном.

Вдруг резко включился свет в коридоре. Зажмурившись, Михаил отвернулся к стене и посмотрел на сотовый — 6:30. Все ясно — подъем.

Снова закрыл глаза. Прислушался к себе. Нет, лучше ему не стало. Все та же слабость, и вставать, и, уж тем более, идти куда-то совсем не хотелось.

Вдруг кто-то слегка дотронулся до его плеча. Вздрогнув, он непроизвольно резко обернулся. Медсестра. Та же самая — высокая, с мелированными волосами. В руках — железный поднос с таблетками и прочими медицинскими атрибутами.

— Фамилия? — тихо спросила она, глядя на него необычайно серьезно.

— Власов, — так же тихо ответил он.

Девушка протянула пластмассовый стаканчик с красной крышкой.

— Анализ мочи, — снова тихо произнесла она, держа баночку в руке, так как ставить ее было некуда. — Надо сдать до восьми.

— И куда потом относить? — спросил он.

— Банку поставите на стол — по коридору слева, — чуть заметно пожала она плечами. — Увидите. Там будут стоять такие же.

— Спасибо, — ответил он.

Медсестра еще немного постояла — то ли ожидая дальнейших расспросов, то ли сама собиралась что-то еще сказать. Повернулась. Ушла. А он, приподнявшись, свесил ноги с топчана, нашел свои тапки, обулся, старательно не глядя на пожилую женщину напротив, которая, не мигая, смотрела на него, словно и не спала всю ночь. Встал, подчеркнуто глядя в сторону. Направился в туалет.

Безногий мужчина не спал. Михаил встретился с ним глазами и почему-то отвел взгляд, чувствуя себя совсем уж неловко, словно был в чем-то виноват перед ним. Свет на дверью горел, значит включать в туалете уже не надо. Держа банку в левой руке, Михаил открыл деревянную дверь. Вошел внутрь, сразу же натолкнувшись на невысокую худенькую сестру-хозяйку в зеленых штанах и в узком, обтягивающем белом халатике с сиреневыми вставками. Она наполняла водой ведро из шланга, надетого на кран умывальника. Сурово посмотрела на Михаила снизу вверх, и он как-то непроизвольно стушевался. Но так как точно знал, что это мужской туалет, Михаил решительно прошел в ближайшую кабинку. Однако закрывающей щеколды здесь не оказалось — двери старые, изрядно покосившиеся, полуразломанные. Тогда он быстро перебрался в соседнюю. Закрылся. Снял с банки крышку. Засунул ее в карман. На баночке была приклеена бумажка с его фамилией, края вот только отошли, и он старательно прижал их на несколько секунд, чтобы приклеились обратно. Кое-как пристроившись, наполнил баночку на две трети. Быстро убрал ее. Покончив со всеми делами, аккуратно, боясь расплескать теплое содержимое — слабость все-таки — достал крышку, закрыл. Держа баночку в левой руке, вышел из туалета, уткнувшись прямо в безногого. Снова смутился, отводя глаза и тщательно закрывая за собой дверь — чтобы не тянуло вонью на инвалида.

Выйдя из закутка, Михаил повернул налево, в главный коридор. Здесь было довольно ярко — включено вообще все, что могло светиться. Неспеша направился по бетонному полу коридора в поисках тумбочки.

Навстречу ему попадались одни только женщины. Такое ощущение, что мужчин здесь фактически нет — только его сосед и мужчина на углу. Ну или очень мало. И женщины все были либо пожилые, либо совсем старушки. И только одна девица лет двадцати, анемичная, очень высокая и очень-очень худая, обогнала группку медленно шаркающих старушек, одинаково одетых в старые застиранные халаты и рваные тапочки, и вышла ему навстречу. Михаил гордо прошел мимо нее, держа перед собой баночку с желтым содержимым, и никак не пытаясь ее спрятать, хотя в первый момент и было такое желание.

После кабинета ординаторской он увидел долгожданный стол. Тот стоял в небольшом уголке, рядом с древними гиревыми весами, весь уставленный такими же, как и у него в руке, баночками.

Михаил пристроил свою посудину на свободное место, но подальше от края — чтобы случайно не уронили и ему не пришлось бы пересдавать. Вяло развернулся. Также вяло направился обратно. Дошел до поворота, завернув в свой, привычный уже закуток. Здесь никто не спал. Женщины сидели, занимаясь своими делами — кто копался в пакетах, стоящих на стульях возле топчанов, кто вязал, а кто-то, сгруппировавшись с соседками, тихо о чем-то разговаривал. Мужик в бинтах лежал неподвижно. Безногий молча пялился в потолок.

Михаил подошел к своему топчану. Разровнял одеяло. Нагнулся. Достал из пакета книгу. Лег поверх одеяла. Раскрыл книгу на закладке (чья-то старая визитка). Страница пятьдесят пять. Принялся читать с самого ее начала.

«… Незнакомец берет газету и погружается в чтение. Покончив с завтраком, я беру сигареты и закуриваю. Это не моя коробка, моя была не начата, однако я без особых церемоний сую ее себе в карман».

 

Снова появилась медсестра с мелированными волосами — Михаил увидел ее краем глаза. Снова она молча обходила больных. Вот, наконец, подошла и к нему. Также молча протянула градусник — обыкновенный, стеклянный, ртутный. Он также молча взял и, придерживая книгу левой рукой, правой принялся запихивать градусник под футболку, в левую подмышку.

Девушка проследовала дальше — к мужчине в бинтах он лежал к ней спиной. Осторожно дотронулась до его плеча. Видя, что тот совсем не реагирует, приподняла ему руку и вставила градусник. Перешла к безногому.

Михаил лег поудобнее и постарался вернуться в чтение, снова провалиться в парижские приключения Эмиля Боева, отгородиться книгой от окружающего мира.

Через двадцать минут градусник стал его раздражать. Михаил достал, посмотрел — 35.8. Снова прижал подмышкой. Снова вернулся к чтению, с легким беспокойством — когда же она придет и заберет?

Медсестра возникла перед ним совершенно неожиданно — на этот раз он не отследил ее боковым зрением. Молча замерла в ожидании. И под действием ее серьезного взгляда, он вдруг, засуетившись, принялся судорожно и почему-то волнуясь доставать градусник, глупо путаясь в футболке. К тому же за это время градусник успел прилипнуть к коже и было очень неприятно его отдирать. Медсестра покорно ждала, стоя возле топчана. Не шевелилась, молча глядя на его потуги. Наконец, поборов непослушную футболку, Михаил благополучно извлек злополучный градусник. Подал ей. Девушка взяла, коротко взглянув на шкалу.

— Тридцать пять и девять, — тихо сказала она и перешла к соседу.

Михаил потер левую подмышку. Снова взялся за книгу.

Читал он более часа, время от времени присаживаясь на топчане, так как спина затекала на твердом — лежать становилось дискомфортно. Один раз он попытался лечь на живот — оказалось еще неудобнее.

Вдруг резко зазвонил сотовый телефон, который благополучно лежал под подушкой. Михаил поспешил его достать — ему было неприятно, что в больнице, где должен царить покой, он явился невольным источником шума. Глянул на экран — жена. Непроизвольно, уже по больничной привычке, отметил время — 7:40. Нажал кнопку приема.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — тут же с явным облегчением послышалось в трубке. — Ну как ты?

— Все нормально, — спокойно ответил он, краем глаза отметив, что появилась женщина-врач и поочередно присаживается к больным, о чем-то с ними разговаривая. — Лежу, читаю книгу.

— Как самочувствие? Давление мерили? — продолжила она выплескивать накопившееся за ночь.

— Нормальное самочувствие. Лежу пока в коридоре. Кругом — старики и старушки, — ответил он, присаживаясь на топчане и отворачиваясь от взгляда женщина напротив. — Давление не мерили еще. Но уже обход вроде начинается.

— А почему не мерили? — всполошилась жена, явно расстроившись. — Вообще не мерили?

— Слушай, ты же приедешь сегодня? — сразу же решил он перевести тему разговора — испугался, что она вынудит его признаться, что ночью к нему вообще никто не подходил. Расстроится. И, не дожидаясь ответа, решительно произнес: — Запиши что захватить с собой: чистую бумагу, ручку, воды питьевой, но не газированной.

Увидел, что врач направляется в его сторону.

— Ну все, пока, врач идет. Целую. Позвони перед выездом, — поспешно проговорил он, дождался такого же поспешного (врач все-таки идет на обход, это — святое!) «целую», и быстро отключил телефон, убирая его в карман спортивных штанов.

К Михаилу подошла высокая молодая женщина в белом халате и со стопкой бумаг в руках. Рыжие волосы выбивались из под белой косынки. Присела рядом с ним на край топчана.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я ваш лечащий врач. Зовут меня Нина Алексеевна. Вы у нас кто?

— Власов, — назвался Михаил.

— Расскажите, что случилось, — попросила она, найдя его бумаги и принявшись замерять ему давление.

Михаил замялся, подбирая правильные слова.

— Друг неожиданно умер, — наконец сказал он.

Женщина понимающе кивнула, застегивая ему манжету.

— А сейчас как вы себя чувствуете?

Михаил пожал плечами.

— Слабость, — только и ответил он.

— Боли в груди? Беспокойства? — снова спросила она, резиновой грушей нагнетая воздух и глядя на стрелку манометра.

Михаил отрицательно покачал головой.

— Только вот здесь, слева под ребрами, что-то давит. Время от времени, — вспомнил он.

Женщина что-то молча записала в свой блокнот. Отняла стетоскоп, небрежно сворачивая манжету.

— Давление 170 на 90, — задумчиво произнесла она. — Стул нормальный?

— Да, — ответил он, зачем-то вспоминая, какой стул у него был последним.

— Перебои в сердцебиении? Одышка? — спросила она, заглядывая в его карточку.

Он отрицательно покачал головой, успев прочитать в карточке свою фамилию и подчеркнутую цифру «4» возле фразы «группа риска» — самая последняя цифра из всех.

— Слабость только, — снова сказал он.

Снова пометка в блокноте.

— Курите?

— Нет. На лице у меня — какой-то жар, — вспомнил он.

Врач посмотрела на Михаила.

— Да, лицо у вас красное.

Записала что-то еще.

— Футболку поднимите, — сказала Нина Алексеевна.

Он покорно поднял. Врач, оставаясь сидеть, послушала ему сначала грудь, потом — спину. Убрала стетоскоп. Михаил поправил футболку, разворачиваясь к ней лицом.

— Вам сейчас поставят капельницу, — сказала женщина, глядя ему прямо в глаза. — А потом переведут в палату. Будем вас обследовать. Необходимо найти причину, отчего у вас так сильно поднялось давление.

Встала, одергивая халат.

— Скажите, а где здесь можно раздобыть питьевой воды? — остановил он ее — воды с собой жена не положила, а пить уже хотелось.

— Нигде, — пожала она плечами.

— А сходить в киоск? Здесь остановка недалеко.

— Нельзя выходить из корпуса, — ответила она тоном, словно произносила порядком надоевшую фразу.

— Почему? — поинтересовался Михаил.

— А если с вами что случиться? Сердце прихватит или машина собьет — виноваты будем мы, — строгим голос заметила Нина Алексеевна.

— Ясно. Спасибо, — ответил он и женщина-врач перешла к мужчине в бинтах.

А Михаил понял — таков местный порядок, он же — закон. Прав у него нет никаких и крыть ему на это нечем. Придется потерпеть без воды.

Снова окунулся в свою отдушину — книгу, отметив про себя, что движение в коридоре существенно увеличилось — проходящего мимо него народа стало гораздо больше. И подавляющее большинство из них — женщины. А среди женщин больше всего пожилых и старушек. Видать, мужчины, в большинстве своем, просто не успевают добраться до больницы, промелькнуло у него.

Он постарался сосредоточиться на странице, но какая-то мысль мешала ему читать. Не давала покоя. Михаил закрыл книгу и сразу понял — это эмоция жены, ее искреннее облегчение, когда он откликнулся на ее звонок — такое впечатление, что в душе она боялась, что он мог ей уже и не ответить.

Громко загремела тележка. Михаил оторвался от книги. Та самая сестра-хозяйка, с которой он столкнулся в туалете. Выкатила тележку из ближайшей палаты, промокнула швабру и принялась за прилегающий коридор. Михаил поспешно достал с пола пакет с вещами, пристроив его на топчан в ноги. И вовремя — девушка принялась энергично орудовать шваброй под его топчаном, почему-то сурово посмотрев на Михаила.

Глядя на согнутую возле него девушку, он вдруг поймал себя на мысли, что к жажде прибавилось и чувство голода. Нестерпимо захотелось есть. Михаил закрыл книгу, положив ее на край топчана. Сел. Интересно, как тут с завтраком? — подумал он, оглядываясь. Надо ли куда-то идти или принесут в постель? Михаил решил понаблюдать за соседями, как они себя поведут. Но вроде никто не волнуется, никто никуда не собирается. Будем ждать, — решил Михаил.

Сестра-хозяйка, быстро подтерев пол в закутке, скрылась в мужском туалете. Михаил встал. Более аккуратно застелил постель покрывалом. Лег поверх. Снова взялся за книгу — Богомил Райнов. Господин Никто. Но в этот момент в закуток с нарастающим гулом вкатилась тележка с кастрюлями.

Крепкая жизнерадостная женщина лет сорока быстро добралась и до Михаила.

— Кружка, ложка, есть? — спросила она.

— Есть, — кивнул он, вытаскивая пакет с вещами.

Женщина наложила в керамическую тарелку манную кашу. На край положила кусок белого хлеба. Подала. Михаил забрал тарелку и поставил ее на топчан.

— Чай, какао? — снова спросила женщина.

— Чай, — ответил он, доставая из пакета пластмассовую кружку.

— С сахаром, без сахара?

— Без.

Наполнила его кружку чаем из алюминиевого чайника и энергично покатила тележку дальше.

Больничную порцию он умял мгновенно, оставшись голодным. Хотя каша, кстати, оказалась вполне сносной. Вот только было маловато. Вспомнил, что пока искал кружку, видел в пакете какой-то пластиковый контейнер. Достал его. Открыл — блины, заботливо уложенные женой. Штук десять. Они все уже слиплись за ночь, и их пришлось отдирать, но он все равно с удовольствием съел парочку, запивая чаем. Убрал контейнер. Озадачился — а что теперь делать с тарелкой? Приедут-заберут, или надо куда-то относить?

Снова стал наблюдать за больными. Вот женщина напротив встала со своего топчана и медленно побрела куда-то с тарелкой. Он, также медленно, пошел за ней. Оказалось в коридоре в углу стоял стол с надписью «Стол для грязной посуды» (мультифора, приклеенная к стене скотчем). Михаил примостил свою тарелку поверх остальных, плюхнув ее в чью-то недоеденную кашу. Вернулся к своему топчану. Лег с книжкой. Читал минут десять.

 

Снова подошла медсестра с мелированными волосами, держа в руках небольшой металлический поднос с высокими краями.

— Фамилия? — спросила она, глядя ему в глаза необычайно серьезно.

— Власов, — ответил Михаил, почему-то смутившись под этим взглядом.

Выбрав с подноса, она протянула ему пластмассовую мензурку с таблетками. Он вытянул руку.

— Ладошку подставьте, — сказала девушка.

Михаил покорно перевернул ладонь кверху. Она высыпала ему таблетки — одну большую белую и четвертинку чего-то. Ушла. Он озадаченно посмотрел на лекарство — и чем это все запить?

Сгрыз так, без воды, морщась от горечи.

Вспомнив, что сегодня уже рабочий день — праздники закончились, Михаил вышел в главный коридор, пропустив каталку с бабушкой, набрал номер своего начальника.

— Привет, — сказал Михаил.

— Привет, — ответил Виктор.

— Я тут в больницу попал. Так что меня не будет некоторое время, — сказал Михаил.

— А что с тобой? — спросил Виктор.

— Давление подскочило, — ответил Михаил, подумав, что начальник решит — ну вот, наверняка набрался на 23-е сверх меры. Но объясняться не стал.

— И надолго?

— Не знаю, — честно признался Михаил. — Пока вот анализы сдаю. Скажут еще. Но дня три точно пробуду.

Начальник помолчал немного, обдумывая услышанное.

— Ну, ладно, — сказал он. — Лечись, раз такое дело. Если возникнут какие-то вопросы — позвоним.

— Конечно, — согласился Михаил — на работе был очередной аврал, и часть его группы работала в прошедшие праздники.

Подошла медсестра с капельницей — полненькая брюнетка, с короткой стрижкой.

— Как фамилия? — спросила она.

— Власов.

Медсестра установила железную стойку капельницы у изголовья его топчана.

— Через полчаса поставлю, — сказала она и развернулась, уходя.

— А сколько времени займет? — спросил он вдогонку, побоявшись, что если придется валяться пять-шесть часов, то, как он слышал по рассказам, тогда лучше брать с собой утку, иначе будет очень проблематично терпеть все это время.

— На час, — ответила она, не оборачиваясь.

Ясно. В принципе можно и не ходить в туалет. Но лучше — сходить, чтоб потом не волноваться.

У самого туалета он обогнал медленно бредущую бабку, тяжело опирающуюся на клюку. Вошел первым, придержав за собой для бабушки дверь. Занял ближайшую кабинку — из тех, в которых шпингалеты нормально закрывались. Услышал, как в помещение вошла бабка, как кряхтя, заняла кабинку рядом.

— В тот туалет далеко идти, — сказала она, словно извиняясь и явно обращаясь через фанерную стенку к Михаилу. После каждого слова — одышка.

Он промолчал. Не знал, где здесь женский туалет. Но в любом случае — с такой-то скоростью и энергозатратами лучше ходить в ближайший — с этим он не спорил.

Потом он сполоснул руки в разбитом умывальнике. Причем один из двух кранов тек. Михаил попытался было закрутить кран получше, но вентиль свободно проворачивался и Михаил бросил эту затею.

Поискал глазами — ни мыла, ни бумажных полотенец. Потряс руками, стряхивая воду.

Выходя и снова невольно сталкиваясь взглядом с безногим, он тщательно закрыл за собой дверь. Прошел под взглядами женщин, обитающих в закутке (смотреть-то в принципе здесь больше не на что), мимо соседа в бинтах, мимо пожилой женщины напротив.

Лег на свой родной топчан и продолжил читать книжку дальше.

 

«…ему очень хочется показать Лиде ночной Париж, но как назло именно сегодня ему предстоит важная встреча, и ввиду этого не буду ли я столь любезен сопровождать гостью.

— Ну, папа, какой ты!.. — восклицает Лида безо всякого смущения и, видимо, только ради приличия.

— Почему бы и нет. Мне будет очень приятно, — отвечаю и я ради приличия, догадываясь, что старый хитрец решил сэкономить за мой счет несколько франков.

Оказывается, в силу какой-то случайности Лида уже готова к походу. Так что мы…»

 

И снова его прервали. Подошла еще одна медсестра. Уточнила его фамилию. Присела на край топчана. Взяла его руку. Отогнула ему средний палец. Протерла его ваткой в спирту. Быстро уколола. Пипеткой забрала кровь. Слила куда-то в склянки в чемоданчике. Оставив ему ватку, ушла.

 

Полненькая медсестра-брюнетка подошла минут через сорок.

— Руку давайте, — сказала она.

— А книгу можно читать? — спросил Михаил — целый час бессмысленно смотреть в потолок для него было настоящей пыткой.

— Можно, — ответила девушка, застыв в ожидании.

Правой, свободной рукой он взял книгу. Выпала закладка. Положив книгу на живот страницами вниз, чтобы не потерять где читал, он принялся слабо похлопывать себе по груди.

— Вы это ищите? — подала медсестра старую визитку.

— Да, спасибо.

Он принялся укладываться, так чтобы книгу не уронить, и у него из кармана спортивок выскользнул телефон и с грохотом брякнулся на пол.

— Сотовый упал, — тут же сказал сосед в бинтах, приподнимаясь на локте и слегка оборачиваясь.

— Я не полезу за ним! — решительно ответила медсестра. — Давайте руку.

Михаил протянул левую руку, приподняв ее над постелью. Девушка завязала жгут у плеча.

— Работайте кулачком.

Приготовила иголку. Увидела, что вен не видно — у него были давние проблемы с венами левой руки. Еще в институте, когда он за отгулы сдавал кровь в донорском пункте, также медсестры мучились с его левой рукой. Девушка потрогала пальчиками вены. Найдя что-то удовлетворительное, протерла спиртом и воткнула иглу куда-то в районе запястья. Наклеила лейкопластырь, зафиксировав иголку. Присоединила шланг. Щелкнула пальцем по сосуду, посмотрела как капает прозрачная жидкость. Ушла.

 

Михаил читал книгу, время от времени посматривая на уровень жидкости. Думал — вот жидкость начнет заканчиваться, а медсестры не будет, что тогда делать? И попадет ли воздух внутрь, в вену, или нет? По идее, на шланге должен быть какой-то краник, но как Михаил его не искал глазами, ничего похожего обнаружить ему не удалось.

Подошла медсестра, которую он отметил — та что с мелированными волосами.

— Власов? — спросила она серьезно.

— Да.

— После капельницы переезжайте в палату номер два. Постельное белье оставляете здесь.

— Хорошо, — покорно согласился он, держа книгу закрытой и глядя в красивое серьезное лицо девушки.

Она еще какое-то время постояла, словно собираясь еще что-то сказать. Но развернулась и ушла.

Кое-как развернув книгу и облокотив ее на согнутые ноги — оказалось что только одной рукой управляться с этим совсем не просто — он продолжил чтение.

Снова к нему подошли, на этот раз это была сестра-хозяйка — та, которая миниатюрная худенькая брюнетка с чрезвычайно строгим взглядом, и которую он видел в туалете.

— Вы переезжаете во вторую? — строго спросила она.

— Я, — кивнул он, снова закрывая книгу и поворачивая голову в сторону девушки. Прочитал на ее бейджике — Наталья. Отчество и фамилию он пропустил.

— С собой заберете подушку, — сказала она, развернулась и ушла, и позой и гордой походкой выражая все ту же строгость.

Он снова посмотрел на уровень капельницы. Однако три четверти уже накапало. Снова взял книгу, манипулируя одной правой рукой и думая — вот зазвонит сейчас сотовый, а я и сделать ничего не смогу. И он будет все звонить и звонить, раздражая находящихся в коридоре, а мне придется сделать каменное лицо и лежать, не шевелясь, и только глупо улыбаться.

 

Медсестра, полненькая брюнетка, пришла чуть раньше. Повинуясь новому правилу он прочитал и ее бейджик — Светлана.

— Укол поставлю, — сказала она.

Взяла из пакетика, висевшего на одном из рожков капельницы, зеленый шприц больших размеров, ампулу. Надломила ее, быстро наполнила шприц, дождалась когда капельница подошла к концу, отсоединила шланг от иглы, подсоединила шприц вместо капельницы, ввела содержимое, выдернула шприц вместе с иглой, свободной рукой прижав лейкопластырь с ваткой.

— Вставать можно? — спросил он. Почему-то ему показалось, что если он встанет, у него закружится голова — ему еще никогда капельницы в жизни не ставили.

— Можно, — сухо ответила девушка и ушла, забрав с собой капельницу и потащив ее по полу — под неприятный визг железа по бетону.

А он вдруг поймал себя на мысли, что возник спортивный интерес — прочитать, что написано на бейджике девушки с мелированными волосами.

 

Михаил сел, свесив ноги. Вроде все нормально, голова не кружится. Слез на пол. Обул тапки. Нагнулся. Вытащил из под топчана пакет со своими вещами. Потом, вспомнив, опустился на колени, дотянулся до сотового на полу — лежал у самой батареи. Встал. Положил сотовый в карман. В правую руку взял пакет, в левую — подушку. Внимательно осмотрел окрестности — вроде ничего не забыл.

Под взглядами обитателей вышел из закутка и пошел в сторону выхода — судя по номерам ближайших палат, палата номер два должна располагаться у самого приемного покоя, то есть в другом конце этого длинного просторного коридора.

Он шел и смотрел налево (справа — окна, за которыми теряясь в больших сугробах — другой корпус больницы), на надписи на дверях, зажимая подушку подмышкой. Номера шли на убыль.

Вот уже палата номер «11» (как и у всех палат — дверь распахнута настежь, но к счастью номер был прикреплен на второй, зафиксированной, половинке двери). Вот «Ординаторская». Вот пост номер два — стол с тумбочкой и белым шкафом. Вот уже палата номер «5». Вот «Сестра-хозяйка». «Ванная». Древние весы с гирьками. Железный столик с надписью на стене «Для анализов мочи». Запасной выход с лестницей на второй этаж. Женский туалет (однако, действительно очень уж далековат для обитателей закутка). Вот «Процедурный кабинет».

У последнего поста сидела молоденькая темненькая медсестра в зеленой униформе. Возле нее — железный столик на колесах. Столешница — вся в мелких ячейках, в которых были хаотично расставлены мензурки с таблетками и вставлены цветные бумажки-ярлычки. Рядом стояли миниатюрная сестра-хозяйка и здоровенный коротко стриженный парень в синем спортивном костюме, лет около тридцати, похожий на «братка», как их обычно показывают в бандитских сериалах.

— Лена, а ты сразу не могла сказать?! — не оборачиваясь, крикнула миниатюрная сестра-хозяйка, решительно отходя от поста и проходя мимо Михаила.

Медсестра только рассмеялась, а Михаил покосился на дверь перед постом — палата номер «3».

— К нам? — спросил парень в синих спортивках, посмотрев на Михаила, но обращаясь к медсестре.

Девушка в зеленой униформе быстро глянула на приближающегося Михаила, на подушку в его руках и равнодушно кивнула.

— Вот в эту, — показал парень на следующую за постом дверь, когда Михаил поравнялся с ними.

Михаил кивнул — он и сам это уже понял. Прошел мимо них и завернул налево, входя в распахнутую настежь дверь.

Палата оказалась довольно просторной, на пять коек. Обитатели — кто спал, кто занимался своими делами. Единственная аккуратно застеленная койка (а значит — свободная) располагалась у широкого окна в левом его углу. Длинные чугунные батареи под окном были тщательно завешены одеялами. В правом углу у окна — холодильник. У входа слева — мойка с небольшим зеркалом. Над койками: розетки «220», кнопки вызова врача и индивидуальные бра с выключателями. Возле коек — тумбочки и стулья.

— Добрый день! — поздоровался он с обитателями.

Кто не спал — ответил на приветствие.

Михаил подошел к своей койке. Бросил подушку. Потрогал кровать — матрас, слава богу, имеется — уже хорошо. Плотный, упругий, сантиметров пять в толщину, он располагался на деревянном щитке, который в свою очередь лежал на панцирной сетке. Михаил сел на кровать возле своей тумбочки. Открыл дверцу. Тумбочка слегка покачнулась. Посмотрел на ножки — на колесиках, и никаких регулирующих винтов. И подложить нечего. Принялся аккуратно перекладывать вещи из пакета: джинсы, свитер, вязанная шапочка — на нижнюю полку; пластмассовая кружка, ложка, зарядка для сотового, туалетная бумага — на верхнюю. Книгу положил на самый верх. Полотенце повесил на спинку кровати. Взял в руки пластмассовый контейнер с блинами, встал, дошел до холодильника — «Бирюса». Открыл — без морозилки. Парочка скудных пакетов одиноко смотрелись в просторной камере. Положил блины рядышком. Закрыл дверцу. Прочитал крупный текст на листке, приклеенный к дверце скотчем: «Хранить продукты только в подписанных мешках». Не забыть подписать, подумал Михаил, вышел на середину палаты и развернулся к обитателям.

— Я — Михаил, — произнес он.

Вошедший парень в спортивках, приблизившись, протянул руку.

— Леха, — представился он.

Михаил кивнул, пожимая крепкую широкую ладонь.

— Виктор, — чуть приподнимаясь, сказал мужчина лет шестидесяти, но довольно бодрый, лежащий на кровати возле холодильника. Михаил не стал подходить к нему, чтобы пожать руку. Впрочем, тот ее и не протягивал.

Алексей показал на угловую кровать у двери.

— Это — дед, — произнес он, бухаясь на кровать между дедом и Виктором. — Спит. А Илья отсутствует, — кивнул он на пустую, соседнюю с Михаилом кровать у стенки.

Михаил снова кивнул. Зачесалось место укола. Он отклеил лейкопластырь, оставшийся после капельницы. Поискал глазами, куда бы выкинуть. Догадался — местная мусорка — это полиэтиленовый пакет на стуле возле умывальника. В пакете уже лежали пустые бутылки из под воды и какая-то мелочь. Бросив лейкопластырь в общую мусорную кучу, Михаил вернулся к своей койке, приподнял повыше подушку, лег, взял книгу с тумбочки. Но пока читать не стал, более внимательно оглядывая помещение.

По углам от потолка до пола — трубы, старые, на сто раз перекрашенные, с неоднократно облупившейся зеленой краской. На стенах (до середины также выкрашенных в зеленый цвет) — провода, выключатели, протянутые и прикрепленные так ужасно, словно делалось это специально — явно поработала бригада шабашников-алкоголиков. Над розетками питания были наклеены полоски бумаги с надписью «220». На выключателе бра черным фломастером написано: снизу — «вык.», сверху — «вкл.»

Россия, пожал Михаил плечами. Раскрыл книгу, но ощутил некий дискомфорт под затылком — оказалось очень уж неудобно лежать головой на голой железной трубе изголовья кровати, а подушка выше уже не дотягивалась, и полотенце не помогало. Приподнялся. Достал из тумбочки плотную джинсовую рубашку. Повесил на железку — стало гораздо лучше.

— Ты сюда как попал? — спросил его мужчина возле холодильника, вроде — Виктор — имена еще не запомнились.

— На скорой, — ответил Михаил.

Виктор удовлетворенно кивнул и отвернулся по своим делам.

Алексей сел на кровати, всунул ноги в модные пляжные тапочки, взял с тумбочки сигареты, зажигалку и вышел. Наверное больше в палате никто не курит, подумалось Михаилу.

 

Снова зазвонил сотовый телефон. Снова жена.

— Привет, — сказал он, положив книжку на кровать и поспешно выходя в коридор — разговаривать при всех ему не хотелось.

— Привет, — сказала Аня. — Как у тебя дела?

— Нормально. Переехал вот в палату.

— И как соседи? Поди, одни старики?

— Да нет. Старик всего один.

— Я к двенадцати приеду. Тебе телапии пожарить?

Жена не работала, сидела дома, полностью посвятив себя дочке — делала с ней уроки, отвозила на машине в гимназию и забирала обратно.

— Не надо, — ответил он, идя в сторону приемного покоя — там, в коридорчике перед лестницей было совсем пусто — ни старушек, ни медперсонала. — У меня еще блинов целая куча.

— Ты — ешь, — сказала жена. — Я тебе сметаны к ним привезу.

— Захвати, — покорно согласился он — спорить по мелочам не хотелось — все та же вялость, упадок сил.

— Что тебе еще привезти? — спросила она.

Михаил принялся мучительно вспоминать.

— Питьевой воды, — сказал он. — Но не газированной.

— Полтора, два? — спросила Аня.

— Полтора, — ответил он. — Из двухлитровой пить неудобно — тяжелая и в руке плохо держится.

— Одну бутылку?

Подумал.

— Одной хватит.

— Я лучше две возьму — на всякий случай. Не испортится, — сказала она.

— Тебе тяжело будет нести. — пожалел жену Михаил.

— В машине ведь. А от машины как-нибудь донесу.

— Хорошо, — согласился он. — Еще туалетной бумаги захвати.

— Я ж тебе целый рулон положила?! — удивилась жена.

Михаил объяснил про отсутствие сидушек.

— Положу два, — согласилась жена.

Он не возражал.

— Чистую бумагу с ручкой, — продолжил вспоминать Михаил.

— Зачем?

— Мало ли что? Вдруг по работе что-нибудь в голову придет. Или от тебя понадобится…

Аня согласилась.

— И еще — мыльницу и пару книг. А то эта скоро закончится.

— Какие книги? Любые?

— Нет. В книжном шкафу на средней полке увидишь три синих книги, — сказал он, останавливаясь возле белых дверей приемного покоя, и глядя на широкую лестницу, уходящую вверх. — Должно быть написано — Богомил Райнов. Возьмешь те, на которых нарисованы две точки и три точки — это номера томов.

— Хорошо, — согласилась жена.

— Да, — спохватился Михаил. — Кроссворд купи потолще. А то целый день читать тоже утомительно.

— А где они продаются?

— В киосках Союзпечати. Ближний к тебе — у нас на остановке.

— На которой из двух? Или на обеих есть киоски?

Он принялся вспоминать, потом стал прикидывать, как ей на машине сподручнее будет подъехать.

— На нашей стороне, что идет в сторону Кирова, — пояснил Михаил. — Тебе с левым поворотом — не по дороге. Так что лучше припаркуйся у магазинчика перед перекрестком на Дусю. И пешком до остановки.

— Хорошо, — согласилась жена. — Скоро буду. Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. Приезжай. Буду ждать.

— Постараюсь точно к двенадцати. И еще — твоя зарплатная карточка с тобой?

— Да.

— Не забудь мне передать, а то деньги заканчиваются.

— Постараюсь.

Когда Михаил вернулся в палату, Леха с головой был погружен в смартфон, Виктор, лежа на правом боку, смотрел в мини-телевизор, размером чуть больше планшета. А вот соседняя с Михаилом койка на этот раз была занята. Кореец или бурят. Лицо морщинистое, возраст неопределенный. Михаил подошел, протянул ему руку.

— Михаил, — сказал он.

— Илья, — представился кореец, приподнимаясь на кровати и улыбаясь.

Рука оказалась жесткой, сильной.

Михаил слегка улыбнулся в ответ. Лег на свою койку. Посмотрел на время — пол-одиннадцатого. Жена будет только через полтора часа. Раскрыл книгу. Прочитал с полстраницы.

В дверях показалась медсестра Лена.

— Ким, в одиннадцать пойдете на «холтер», — весело сказала она с порога.

— А что это такое? — спросил кореец, продолжая лежать на кровати.

— Вам повесят прибор для сбора суточного ЭКГ. Будете сутки в нем ходить.

Ким кивнул.

— Куда идти? — спросил он.

— Возле поворота к мужскому туалету на углу есть дверь. На ней написано — ЭКГ. Подниметесь на второй этаж, а там разберетесь.

Ким снова кивнул. А Михаил, невольно отвлекшись на разговор, снова углубился в шпионские страсти.

Когда Ким поднялся с кровати, Михаил посмотрел на время — действительно, уже одиннадцать. Еще целый час до приезда жены!

Ким ушел.

Вернулся минут через сорок — злой.

— Вот мартышка! — воскликнул он, стремительно подходя к своей тумбочке. — Не сказала, что грудь надо брить! Просидел в очереди почти час!

Вытащил бритвенные принадлежности. Снова ушел.

А Михаил снова посмотрел на часы — без пятнадцати двенадцать. И с этого момента он, читая книгу, то и дело смотрел на сотовый телефон. Минуты тянулись очень медленно. Но вот наконец и двенадцать. Жена однако не звонит. Какое-то время он смотрел на телефон, ожидая, что вот-вот засветится экран, зазвучит мелодия… Тщетно. Положил телефон на тумбочку. Продолжил чтение. Дочитал страницу до конца. Перевернул лист. Вот уже и 12:10, а жены все нет.

Аня позвонила в 12:15.

— Я приехала, — сказала она в трубку. — Уже стою здесь, в приемном покое. Подходи. Рабочую карточку не забудь, — напомнила она напоследок.

Вставив в книжку закладку и положив ее на тумбочку, Михаил быстро поднялся, пряча телефон в карман спортивок, надел тапки, нагнулся к тумбочке, достал из правого кармана джинсов стопку карточек — пропуск на работу, скидки в «О'Кей», в «Квартал», в «Белую аптеку», и прочее… Вытащил из середины зарплатную карту. Остальное вернул на место. Быстро потопал к главному выходу.

Народу в приемном покое было много. Жена стояла у стульев, на одном из которых вчера ночью он сидел. Поставила объемный пакет на стул. Пока он приближался, она с сильным беспокойством, внимательно-внимательно всматривалась в его лицо, глаза, пытаясь понять глубину его состояния, определить — пугающая она или наоборот, стало полегче, и можно уже будет вздохнуть с облегчением.

— Привет, — сказал он, приближаясь.

— Привет, — ответила она, подставляя щеку для поцелуя.

— Присядем? — предложил он.

Она отрицательно покачала головой.

— Охранник сказал, что в больнице карантин гриппа, поэтому — только передать вещи — и все.

Михаил понимающе кивнул. Давно уже понял — больные здесь вообще ничего не могли.

— Как там Даша?

— Учится, — ответила Аня. — А вечером — еще и репетиция спектакля. Так что домой приедем поздно.

Михаил кивнул, сочувствуя жене — ведь это ей вечером на машине надо будет сначала забрать ребенка из гимназии, а потом еще — и на репетицию. А все это — в центре. А вечером там — жуткие пробки.

— Это у вас лежит? — вдруг спросила она, кивая куда-то ему за спину. — Ужас какой!

Михаил обернулся — в углу, в пижаме, сидел мужчина, цвет рук и лица которого действительно пугал, так как был каким-то нечеловеческим, ярко оранжево-желтым.

— Не видел такого, — поежился Михаил, отворачиваясь. — Наверное, со второго этажа.

— Карту принес? — напомнила жена, спохватившись.

Он передал ей карточку.

— Пароль? — спросила Аня.

— Ты же его записывала! Посмотри — начинается на 07.

Жена достала из сумочки блокнот (правда не сразу — долго копалась в поисках), полистала. Показала ему развернутую страницу — вот этот код? (Четыре огромных цифры в пол листа).

— Он самый, — согласился Михаил, поражаясь сумбурности записей и отсутствию хоть какой-то систематизации или упорядоченности.

К ним подошел охранник.

— Закругляйтесь, — сухо напомнил он. — Карантин.

— Ну все, — заторопилась жена, снова подставляя щеку для поцелуя. — Пока. Выздоравливай давай поскорее, а то нам без тебя неуютно.

У двери она остановилась, обернулась — Михаил грустно смотрел ей вслед, взяв пакет со стула — еще раз помахала напоследок перчаткой, зажатой в руке, и ушла.

Вернувшись в палату, он поставил довольно увесистый пакет на пол возле тумбочки. Присел рядом на корточки. Открыл дверцу. Принялся перегружать содержимое.

Так — две пластиковые бутылки с водой — наверх тумбочки. Туда же — толстый журнал с кроссвордами и контейнер со сметаной. Мыльница, затянутая резинкой, чтобы не раскрывалась — на верхнюю полку, к мылу. Две книжки — пока вниз, к джинсам. Туда же и пакет с чистой бумагой. Ручку — на верхнюю полку в уголок у самого края, чтобы сразу было видно как откроешь дверцу. Два рулона туалетной бумаги — тоже на вторую полку. Освободившийся пакет Михаил, тщательно скомкав, засунул на нижнюю полку в самый дальний угол — еще пригодится, мало ли что. Пластиковую коробку со сметаной убрал в холодильник, к блинам. Подумал, взял свободный пакет, сложил в него и блины и сметану, вложил в него листок бумаги с надписью — Власов. Вернул в холодильник на верхнюю полку.

Покончив с вещами, Михаил взял кроссворд, ручку, лег, устроившись поудобнее, открыл посередине, взялся за первый попавшийся сканворд, убивая время и отвлекая себя от разных мыслей. Но не сильно сосредотачивался. Знает ответ — пишет, не знает — идет дальше. Добрался до конца кроссворда — прошел с самого начала на второй раз. А уж потом — перешел к следующему кроссворду.

Минут через двадцать кроссворды ему надоели и он снова взял в руки книжку.

«Закурив, Франсуаз опускает в бокал кубик льда. Прозрачная жидкость медленно мутнеет.

— Я пришла к тебе от нашего общего знакомого, — тихо говорит Франсуаз, терпеливо наблюдая за тем, как белеет содержимое бокала. — Твое предложение принято. Будешь поддерживать связь со мной. И инструкции будешь получать через меня. Больше никаких контактов. Сентиментальная связь, и только.»

 

В палату вошел Ким с торчащими из под рубашки проводами, подсоединенными к черной коробочке, засунутой в карман джинсов.

— Ну все, теперь тебе надо как можно меньше лежать и больше ходить. По лестницам. И руками не махать, — с легкой доброй усмешкой произнес Виктор, отрываясь от телевизора.

— Мне сказали — записывать еще, что делал, — ответил Ким.

— Не сильно подробно, — сказал Виктор, наклоняя голову. — Еда, уколы, сон. Этого вполне достаточно.

— А во сколько здесь обед? — спросил Михаил, ни к кому конкретно не обращаясь — заговорили про еду и сразу же захотелось есть.

— В два, — коротко ответил Леха со своей кровати, также не отрываясь от смартфона.

Михаил посмотрел на время. Полвторого. Неплохо бы перед обедом прогуляться. Отложил книжку. Вышел в коридор. Неспеша направился в сторону туалета, прикидывая, что путь на этот раз будет неблизким.

Из реанимационной палаты, расположенной почти напротив второй палаты, вышла строгая сестра-хозяйка Наташа, твердо держа в руках пластмассовую утку, полную мочи. Сурово посмотрела на Михаила, закрывая за собой дверь, за которой кричал какой-то мужчина. Направилась в женский туалет.

Пропустив Наташу вперед, он возле процедурного кабинета протиснулся сквозь густой лес капельниц (в количестве явно более пятидесяти), плотным строем возвышающихся справа и слева по коридору, оставляя только узкий проход посередине. Как и в каждом лесу, здесь не было однообразия — капельницы на колесиках и без, пустые и с наполненными емкостями, которые в свою очередь были либо стеклянные либо пластиковые, со свисающими от них тонкими шлангами.

Впрочем, дальше по коридору таких рощ было еще две, но поменьше размером.

По коридору прогуливались пожилые женщины в потертых халатах. Некоторые — почему-то в защитных марлевых повязках на лицах (карантин гриппа? — подумалось ему).

В светлом и просторном эркере, в кресле-каталке сидела Лена. Разговаривала по сотовому телефону и, вытянув ноги, весело хлопала ступнями по бетонному полу, выстукивая какую-то мелодию.

У дверей палаты номер «14» стоял низенький, но необычайно толстый армянин, в одних трусах.

Михаил свернул направо к туалету. Здесь на топчанах народ жил своей жизнь. Пожилые женщины, мужчины, старики, старушки… Кто сидел, кто лежал. Какая-то старушка вязала. На стульях возле топчанов — бутылки с водой или соком, кружки, другая утварь. Анемичная девица лежала спиной. А какой-то пожилой мужчина принес с собой приставку, включил ТВ канал и жительницы закутка и ближайших палат столпились вокруг, просматривая какой-то сериал.

Нина Алексеевна сидела возле «плачущей» женщины, и голос больной был опять такой же — с надрывом и слезами. То ли ее сильно что-то потрясло и она никак не может прийти в себя, то ли она по жизни такая, равнодушно подумал Михаил.

Невольно посмотрел на «свой» топчан. Пуст. Одеяло аккуратно разглажено. Поверх лежало свежее постельное белье.

Прошел мимо безногого, все также лежащего прямо напротив туалетной двери и освещаемый ярким светом лампы над дверью.

Зашел в туалет. Поежился, так как из-за раскрытой форточки сильно тянуло холодом. Увидев, как бабка заходила в кабинку, Михаил тутже выбрал кабинку подальше от нее. Закрылся на щеколду. Было слышно, как бабка стонет и кряхтит. Сильно тянуло перегаром — явно в какой-то из кабинок курили. В кабинках другой комнаты какая-то бабка долго и противно, с надрывом, кашляла, отхаркиваясь.

Вышел из туалета, тщательно закрывая за собой дверь и снова старательно избегая взгляда безногого, который располагался здесь этаким постоянным немом укором.

Еле шевелящийся дед медленно, трясущимися руками расстилал простынь на топчане по-соседству.

Возле «Ординаторской» навстречу энергично прошел Ким. Черные провода густо торчали из под рубашки, словно у шахида-смертника. Улыбнулся.

У двери второй палаты Михаил остановился. Прочитал бумаги, приклеенные скотчем.

«Лечащий врач: Метлицкая Нина Алексеевна.»

Рядом — обширная памятка пациенту — распорядок дня, что можно и чего нельзя, часы приема врачей, правила приема посетителей (больше двух не приходить), и так далее.

Во вторую палату направилась крупная женщина в униформе врача. Короткие рыжие волосы чуть высовывались из под шапочки. Михаил посторонился, пропуская ее внутрь. Врач подошла к Алексею.

— Как вы себя чувствует? — спросила она.

— Нормально, — буркнул он, небрежно лежа на кровати и не выпуская телефона.

— Я назначила вас на снимок. Надо будет пойти в седьмой корпус. Но — завтра утром.

— А почему не сейчас? — недовольно произнес Алексей.

— Очередь к устройству, — пояснила врач.

— Может я платно? Быстрее обернусь, — предложил он.

— Платно только на другое устройство в другую клинику. А это — не совсем то. Наши специалисты привыкли к особенностям нашего устройства, — возразила женщина.

— Ну вот, еще день терять, — проворчал Алексей, возвращаясь к телефону.

Женщина ушла.

— Это заведующая, — объяснил Виктор Михаилу. — Здесь, в городке, не один наш корпус занимается кардиологией. Есть еще «седьмой» и «восьмой». Там — гораздо лучше. А «восьмой» — это вообще федерального значения — филиал клиники Мешалкина. Но туда попасть очень непросто.

 

Михаил подошел к умывальнику, принялся мыть руки общественным мылом. Дед уже проснулся. Сидел на кровати и меланхолично напевал странную песенку.

— Тара, тара, тара, та. Тары нет и бабы нет.

Вошел Ким.

— Там еду уже развозят, — радостно сообщил он и посмотрел на деда. — Что дед, скучно? — громко спросил кореец, улыбаясь.

— А-а? — поднял дед голову.

— Скучаешь, говорю!? — еще громче произнес Ким, наклоняясь.

— Да рассаду надо садить, а я здесь валяюсь, — грустно ответил дед.

И сочетание слов «рассада» и «садить» почему-то вызвало бурный смех среди мужчин.

Вошла Лена, держа в руках железный поднос.

— Так мальчики, таблетки! — бодро произнесла она. — Деда — это твои. — Дед был ближе всех — все-таки у самой двери.

Поставила ему на тумбочку пластмассовую мензурку.

— А? — улыбнулся дед, с усилием приподнимаясь на кровати.

— Таблетки, говорю! — громче произнесла она все тем же веселым голосом, наклоняясь к самому уху.

— А? Да, да! — весело закивал дед.

— Это тебе, — развернулась она к Алексею — следующему по-порядку по правой стороне.

Тот, не отрываясь от телефона, что-то неразборчиво пробубнил в ответ.

Девушка весело прошла по палате, расставив Киму и Виктору на тумбочки мензурки с таблетками. Подошла к Михаилу.

— Фамилия? — легко, словно смеясь, спросила она.

— Власов, — ответил Михаил, убирая книжку, но оставаясь в полу-лежачем положении.

Она пробежала глазами по содержимому подноса. Выбрала мензурку, поставила на михаиловскую тумбочку.

— После обеда, — сказала она и вышла, но не усталой походкой замученной медсестры, а походкой студентки, идущей по коридору университета под многочисленными взглядами мужчин.

— Однако, деваха! — воскликнул, усмехаясь, Виктор, когда Лена скрылась в дверях.

— То ли нет у нее никого. То ли по жизни такая, — добавил Ким.

 

— Девки, кушать! — вскоре раздалось у палаты номер «3», в которой обитали одни старушки и очень уж пожилые женщины.

Михаил посмотрел на часы — действительно, два часа.

И тот час в палате снова появилась улыбающаяся Лена. На этот раз — с чайником.

— Чай, компот? — спросила она Алексея, наливая чай деду в стакан, стоявший на его тумбочке.

— Не хочу я компот, — буркнул тот, недовольный, что его отвлекают.

— У меня чай только для диабетиков, — весело и игриво ответила Лена, интимно растягивая слова, словно играя на сцене.

Алексей промолчал.

— Где твой стакан? Давай, выставляй, — продолжила она, не увидев лехиного стакана.

Леха снова ничего не ответил. Тогда она как-то изящно нагнулась, решительно открыла лехину тумбочку, решительно пошарилась, достала кружку. Наполнила ее чаем.

Потом она подошла к койке Виктора.

— Таманцев, а вам что?

Он только пожал плечами и Лена наполнила его стакан чаем.

— А вы — не обедаете, — вдруг спохватилась она, невинно глядя на Таманцева. — Вам в три часа на «УЗИ». Я вас отведу.

— Вот здорово! — искренне удивился Виктор. — Значит я голодным остаюсь?

— Потом пообедаете, — пожала она плечами, встав вполоборота и собираясь перейти к Михаилу.

— А подогреть потом будет где? — озадаченно спросил Виктор.

— Будет, — кивнула девушка и подошла к тумбочке Михаила.

Не спрашивая — чай, компот — решительно наполнила его кружку чаем.

Высокая плотная женщина в белом фартуке подкатила тележку к дверям палаты, расположив ее чуть в сторонке.

— Мальчики, обед! — послышался ее голос. — Ходячие, подходим. Диабетики есть?

— Вот он, — Лена почему-то показала на Михаила, выходя из палаты.

Сначала Михаил растерялся, но потом понял — на этой кровати раньше явно лежал диабетик. Но у Михаила состояние слабости — спорить или что-то доказывать совершенно не хотелось.

Мужчины подошли к раскрытым дверям, выстроившись в небольшую очередь.

— Что у вас сегодня на обед? — поинтересовался Виктор, стоявший первым.

— Чудо-супчик, — бодро ответила женщина на раздаче.

Наполнила тарелку супом — что-то жиденькое с картофелем и капустой. Подала Виктору. Тот отнес её на свою тумбочку — поест после УЗИ, вернулся за вторым, встав в конец очереди.

Получив свою порцию второго — хлеб, как обычно, мок на краю тарелки, частично утонув в тушеной капусте с котлеткой — Михаил поставил тарелку на тумбочку. Сел на кровать, примостив тарелку с супом на коленях — так как тумбочка была высоковата. Быстро все съел — порции все-таки маловаты. Отнес тарелки, благо стол для грязной посуды находился возле их двери. (Таких столов по коридору было несколько). Потом съел еще два блина со сметаной. Помыл в раковине кружку и ложку. Закрыл кран, потряс кружкой и ложкой, стряхивая с них воду. В зеркале увидел, как за его спиной дед понес грязную тарелку. И тут же — громкий голос Лены в коридоре:

— Дед, ты покушал?! Покушал, говорю?!

— Да, да, покушал, — послышался радостный шамкающий голос деда.

— Ну, все нормально! — опять же радостно ответила Лена.

Вернувшись на место, Михаил высыпал таблетки в ладонь. Четыре штуки: желтенькая, серенькая, большая белая и половинка чего-то, но явно не того что утром. Проглотил их по одной, тщательно запивая водой прямо из бутылки. Лег удовлетворенный. Лениво подтянул к себе книгу.

«…

Приятный вечер близится к концу. Точнее говоря, нас окутывает сине-розовый полумрак «Крейзи хорст салон», программа давно исчерпана, и мы вертимся в ритме старого танго посреди небольшого дансинга.

— Выходит, вы можете, если захотите, быть очень милы в обращении с людьми, — замечает Лида, глядя на меня своими большими карими глазами.

— Не со всеми людьми.

— Я и не жажду, чтоб вы были милы со всеми, — многозначительно говорит девушка.

Ужин прошел довольно хорошо. Фильм — какая-то драма с большой любовью — тоже оказался во вкусе Лиды. Номера с раздеванием в кабаре ловко сочетались с юмористическими скетчами, к тому же артистки, красивые как куклы, не забыли хорошо надушиться. В общем, все шло куда лучше, чем вначале.

— Мне кажется, я могла бы привыкнуть к здешней жизни, будь со мной по-настоящему близкий человек, — возвращается Лида к прежнему разговору, покорно повинуясь мне в ритме танго.

— У вас есть отец.

— Я говорю о человеке по-настоящему близком.

— Понимаю. То, чего вам хочется, каждый норовит найти и не находит. Париж — это большой базар. Как только вы свыкнетесь с мыслью, что надо продаваться, жизнь сразу покажется вам более легкой и сносной.

— Надоели вы с вашим цинизмом. Не портите мне хоть этот вечер.

— Ладно, ладно, — соглашаюсь я и плотнее прижимаю девушку к себе, ощущая ее тело под простым поплиновым платьем, которое, к счастью, в полумраке не очень бросается в глаза.»

 

Однако книжку я себе выбрал — сплошной секс и покойники, подумал Михаил, вставляя закладку между страниц и вставая — послеобеденный позыв в туалет. Достал из тумбочки рулон туалетной бумаги. Подумал, что идти по длинному коридору с рулоном в руках, да еще под взглядами многочисленных обитателей, будет несколько неудобно. Отмотал метра два, свернул гармошкой, спрятал в кармане.

«Его» топчан на этот раз был занят — на нем лежала девица в обтягивающей футболке и лосинах. А в туалете был какой-то женский ажиотаж. Две женщины в первой комнате входили в соседние кабинки, о чем-то попутно переговариваясь. Тут же женщина в раковине мыла какие-то банки. А во второй комнате старушка как раз выходила из кабинки. Две женщины помоложе курили у открытой форточки.

Заняв свободную кабинку и закрывшись, он первым делом оторвал небольшой кусок туалетной бумаги и, скомкав его, тщательно протер от грязи и мокроты обод унитаза, брезгливо морщась при этом. Потом нарвал три полоски, длиной сантиметров по сорок, аккуратно выложил ими обод. Сел. Но долго не мог сосредоточиться, так как женские разговоры и кряхтенья справа и слева сильно ему мешали — как-то не привык он еще к таким соседствам.

После обеда в палате наступило затишье. Леха смотрел в смартфон, явно шарясь по интернету, Виктор уткнулся в телевизор. Ким, несмотря на «холтер», спал. Михаил лег и взялся за книгу. Один только дед не знал, чем ему заняться. Маялся. Наконец встал, подошел к окну. Долго так стоял, с грустью глядя на падающий снег, на припаркованные машины, на редких пешеходов.

— Дед однако скучает, — пробормотал Леха. — Тоскует. А дочка уже три дня как не заходит.

— Мало ли что, — произнес с соседней кровати Виктор, не отрываясь от телевизора.

— Да она здесь работает, — сказал Алексей. — В другом только здании.

— Ну тогда, конечно, странно, — согласился Виктор, не поднимая головы. — Сплавила деда и довольна.

Алексей вдруг резко поднялся. Вышел.

Вскоре вернулся, подталкивая Лену в спину.

— Не надо меня лапать! — смеясь, говорила она, уворачиваясь и буквально вскакивая в палату.

— Я и не лапаю, — грубо ответил он. — Дело есть. Можно как-то связаться с его дочкой? Она где-то у вас работает. Найти по фамилии. Передать, чтобы пришла.

— Да можно, конечно, — ответила она, с любопытством глядя снизу вверх. — А зачем?

— Дед, видишь, заскучал. А ее три дня как нет. Что, трудно зайти?

Лена подумала, кивнула, улыбнувшись.

— Хорошо, я передам.

Ушла.

За это время Михаил прочитал целую главу.

— Сколько дано тебе богом прожить — столько и проживешь, — между тем втолковывал Виктор деду, который все-также стоял у окна, только повернулся лицом в палату. — Я уже сколько знакомых похоронил. Кто-то следит за здоровьем и умирает. А кто-то плюет на все и живет себе дальше. Пить, конечно, надо, но в меру. Нельзя резко менять стиль жизни — от этого станет только хуже. В нашем возрасте организму уже трудно перестраиваться.

Дед улыбался и со всем соглашался, поминутно кивая.

— Вот у меня был знакомый, — разгорячился Виктор, довольный тем, что его слушают и не перебивают. — Тщательно следил за сердцем. Ни пил, ни курил. Постоянно обследовался. А потом сердце прихватило, привезли. Уложили. Потом подошли — а он уже мертв. Кому что на роду написано… А второй знакомый! Ничего не предвещало. В соседней палате сел обедать. И тут же умер. С нашей-то болезнью… все ведь резко. Вот у меня — четыре инфаркта! И — живой! Я в огне горел — не сгорел, тонул — не утонул, в трубе — только я выскользнул, тут труба и упала — жив остался! Курить, это да! Курить обязательно надо бросать. А водку — можно. Без водки у нас никак нельзя. Но — в меру. Без запоев и не каждый день.

Наверное устав слушать, а может — и стоять, дед вернулся к своей кровати, лег, повернувшись к стене лицом и спиной ко всем остальным.

Леха громко чихнул.

— Будь здоров! — тут же донесся из коридора веселый голос Лены.

«…

Следя за движениями Кралева, Милко продолжает держать в руках пакет и недоеденный банан.

— У тебя, конечно, есть возможность избежать последствий, — поясняет Кралев, не вынимая руку из кармана. — Но чтобы их избежать, ты должен раскрыться, и немедленно. Сказать все, до конца, здесь же!

— Значит, все же есть возможность, — бормочет Милко так тихо, что я еле слышу. — А что я получу взамен?

— Жизнь, что еще! Или тебе этого мало?

— Мало, — все так же тихо отвечает Милко. — Вот если добавишь кое-что по операции «Незабудка», тогда, может, и договоримся.

— Обязательно! Незабудка, вот она, тут, специально для тебя приготовлена, — рычит Кралев, шевеля рукой в кармане, — так будешь говорить или…

Вдали снова нарастает шум приближающегося поезда.

— Давай сперва ты, а потом уж и я что-нибудь скажу, — спокойно отвечает Милко.

Гул усиливается и переходит в грохот. Двое стоят друг против друга за цементными мешками, дожидаясь, пока утихнет шум. Мимо пустой платформы проносится поезд. В освещенных окнах мелькают люди с сетками в руках, девушка, читающая книгу, старуха с ребенком на коленях.

В этот миг я вижу, что Милко наклоняется вперед, как бы готовясь стать на колени, потом, бессильно качнувшись из стороны в сторону, роняет пакет с бананами и падает на бетонный пол. Кралев прячет в карман пистолет и чуть не бегом устремляется к выходу.

Я выбираюсь из убежища и подхожу к упавшему. У Милко на рубашке уже проступило широкое кровавое пятно. При тусклом свете лицо человека кажется до странности бледным, широко раскрытые глаза уставились на выцветшую афишу Бинг Кроссби. Одна рука неудобно подвернута под спину. Другая еще сжимает недоеденный банан.»

 

Ким проснулся и быстро присел на кровати, чем невольно привлек внимание Михаила. Посидел какое-то время. И вдруг как-то странно съежился, согнулся.

— Что такое? — всполошился Михаил, откладывая книгу и приподнимаясь.

— Спину прихватило. Позвоночник, — тихо выдавил из себя Ким.

— Вызвать? — зачем-то спросил Михаил, вставая.

— Нет, не надо. Не сердце все-таки.

— Откуда нам известно, отчего это и по какой причине, — со своего места подал голос Виктор.

Михаил вышел в коридор. На ближайшем посту никого не было. Пусты и все остальные. И вообще — в коридоре никого из медперсонала не видно. Вернулся, нажал на кнопку вызова, расположенною над кроватью Кима. Стали ждать.

Вскоре прибежала медсестра Лена.

— Что случилось? — деловито спросила она с порога, обводя всех внимательным взглядом. Вроде ничего подозрительного.

— Кима скрутило, — указал Михаил, возвращаясь к своей кровати, чтобы не мешать.

— Что случилось? — подошла она к койке Кима.

— Спину сдавило. Вздохнуть больно, — с трудом проговорил он.

— Пойдем в процедурный, — сказала Лена.

— Какой процедурный! Я шевелиться не могу, — выдавил из себя Ким.

— Тогда ложитесь.

Она помогла Киму осторожно лечь на спину, убрала подушку.

— Руки вдоль тела, — скомандовала Лена. — Ногу на ногу не класть. Сейчас поставим укол.

Ушла.

Через десять минут зашла врач.

— Ну как, вам легче стало после укола? — спросила она, наклоняясь над неподвижно лежащим корейцем, боящимся пошевелиться.

— Так его еще не поставили! — сказал Виктор, снова усмехаясь.

Врач, сорвавшись, тут же убежала.

Михаил посмотрел на часы. Всего лишь без десяти три, с грустью подумал он, а уже так утомился здесь лежать!

Он вышел из палаты, пропуская в дверях медсестру Светлану со шприцем. Неторопливо направился в другой конец коридора, собираясь немного размять ноги и спину.

Михаил уже почти дошел до поворота в закуток, как оттуда мимо него двое санитар энергично прокатили тележку с мужчиной — судя по виднеющимся на шее бинтам — его бывшим соседом по коридору. Теперь мужчина почему-то находился в черном мешке, словно в туристическом спальнике. Лицо его было серым, глаза закрыты, голова безвольно болталась. Михаил недоуменно проводил тележку взглядом, до тех пор, пока она не свернула к запасному выходу.

Но ведь не умер же? — несколько растерянно подумал он. — Ведь лицо ни чем не закрыто?

По фильмам он хорошо помнил — покойников всегда закрывали, а если и не полностью, то уж лицо — обязательно.

Вернулся в палату.

Ким по-прежнему лежал на спине, без подушки, но взгляд его был уже осознанный, нормальный, без признаков боли. Остальные занимались своими обычными делами.

— Сейчас видел, как моего бывшего соседа повезли на тележке, — произнес Михаил, почему-то слегка волнуясь, ни к кому конкретно не обращаясь, и направляясь к своей койке. — Но почему-то в черном мешке.

— Значит — помер, — философским спокойным тоном заметил Виктор, тут же отрываясь от телевизора, и глядя на Михаила. — В нашем отделении все это — быстро. Специфика.

— А почему тогда лицо открыто? — все еще волнуясь, недоуменно спросил Михаил.

— Мешок коротковат. Это же обыкновенный мусорный пакет, — обстоятельно объяснил Виктор. — А повезли его в холодильник. У запасного выхода есть специальная комнатка. Туда их предварительно свозят.

Михаил покачал головой, осмысливая услышанное.

— Еще утром с ним разговаривал, — пробормотал он.

Таманцев прищурился, внимательно разглядывая Михаила.

— В этом отделении каждый сам за себя — поверь моему опыту, — наконец сказал он. — Если начнешь принимать близко к сердцу чужие страдания — сам быстро загнешься.

Михаил раскрыл книгу, но текста не видел. Словно бревном по голове, словно туман или стеклянный колпак опустился сверху, отгородив его от окружающего мира. Вспомнилось, как этот сосед говорил медсестре про его сотовый. Ведь это было совсем недавно… еще только утром. И вот на тебе — в мешке, в холодильник, и только голова безвольно болталась.

Михаил откровенно расстроился. Снова защемило сердце. Однако здесь и не вылечишься, подавленно подумал он, пытаясь утонуть в книге, отвлечься от всего, успокоить свое сердце, хватаясь за ироничные приключения Эмиля Боева, как за спасительную соломинку. Поймал себя на мысли, что собственно книга здесь, в кардиологии, и нужна только для того, чтобы закрыться от внешнего мира, не думать ни о чем. Ведь если отложишь книгу, сразу навалятся разные мысли, воспоминания… Как с Юркой справляли Новый год, как Юрий познакомил его со своей будущей женой… Тяжело ей сейчас, непроизвольно вздохнул Михаил. Позвонить? Но что я скажу? И ей не легче, и мне только хуже — снова расстроюсь. Ничего сейчас не исправишь… Позже. И ведь почему-то не страшно, что умрешь, все ведь кругом умирают — страшно, что тебя больше никогда не будет — ни через миллион лет, ни через миллиард миллиардов… И я умру, и жена с дочкой в свое время… (сердце снова отчаянно защемило).

И от этой мысли вдруг какой-то вакуум образовался в его голове, всасывая разум и высвобождая животные панические инстинкты, и ужас черной волной принялся накатывать на него, захватывая тело, заставляя цепенеть руки, ноги и голову.

Михаил поерзал на кровати, решительно прогоняя от себя мысли о неизбежной смерти — своей и близких ему людей.

Как это произошло? — тем не менее сами собой вернулись мысли к Юре. — Ведь, наверняка, он совсем не собирался умирать. Опять же — тщательно следил за своим здоровьем. Строил большие планы на будущее. Что случилось? Что сподвигло к этому? Кто бы сказал ему — не поверил бы. А если б знал, то…

Блин, опять я за свое!

И он с остервенением уткнулся в книгу, с силой напрягая глаза, чтобы фокусировались буквы, и стараясь с головой погрузиться в чужие приключения.

«Зловещее предсказание Тони сбывается вторично. Но следующим по порядку и на этот раз оказываюсь не я. Следующим оказался сам Тони.

Похороны были куда торжественней, чем можно было ожидать. За черной траурной машиной…»

Вот черт, и здесь покойники! — тяжело вздохнул Михаил и решительно пролистал мрачную сцену.

Впрочем, поймал себя на мысли, что как он не пытается отвлечься, глядя на медсестер или стараясь забыться в книге, тем не менее Юра постоянно посещает его. То вдруг вторгнется в его мысли, то его улыбка проявится между строк книги… То еще что-нибудь.

Вошла лечащий врач. Подошла к Киму. Участливо наклонилась.

— Ну как вы себя чувствуете? — мягко спросила она.

— Получше, — ответил он, продолжая неподвижно лежать.

— Это — не сердце. Это что-то со спиной, — сказала Нина Алексеевна. — Вам надо будет потом обследоваться. Нельзя спину запускать.

Ким согласно кивнул.

 

«…

Я продолжаю подниматься в темноте и, еще не достигнув своей площадки, натыкаюсь на чье-то неподвижное мягкое тело.

'Следующий по порядку', — мелькает у меня в голове. Чиркнув спичкой, я вижу Лиду, свернувшуюся на ступеньке лестницы, спиной к перилам. Начинаю тормошить ее за плечо. Она открывает свои большие карие глаза.»

 

— Однако! — прервал его чтение недовольный голос Таманцева.

Ах, да! — вспомнил Михаил. — Виктор же у нас без обеда. На УЗИ. Он посмотрел на часы. 15:20. А медсестры все нет.

Таманцев встал — видно надоело ждать, подошел к двери, выглянул в коридор. Вернулся. Присел на кровать. Нажал кнопку вызова. Противно запищал сигнал в коридоре. Вскоре в дверях показалась Лена.

— Время, — недовольно напомнил Виктор.

— Ах да! — весело защебетала она. — Я и забыла! Берите полотенце!

Снова исчезла.

— Вот мартышка! — не выдержал Виктор, поднимаясь с кровати и беря полотенце. — Что у нее там в мозгах? — добавил он, недовольно покачав головой, но при этом почему-то улыбаясь.

Ушел.

Вошла женщина — та, что развозила обед. Молча расставила на тумбочки по тетропаку томатного сока (100 грамм) и по зеленому яблоку в полиэтиленовой упаковке.

Также молча ушла.

Полдник, догадался Михаил, почувствовав, что действительно не прочь перекусить. Отложил книгу. Присел. Взял яблоко. Прочитал наклейку — Краснодарское. Снял упаковку. Задумался — мыть или не мыть? Решил перестраховаться, сходил до раковины, ополоснул яблоко. Вернулся на место. Снова лег. Взял книжку. Продолжил чтение, грызя яблоко.

Потом встал, снова сходил до умывальника, выкинул огрызок в мусорницу, вернулся, неторопливо выцедил сок через трубочку. Подумал — может тогда и блин съесть? Но отказался от этой идеи — с таким режимом недолго и растолстеть — сгоняй его потом.

Снова вернулся к книге.

Но не успел Михаил еще как следует улечься, как в палату вошла женщина в накинутом на плечах белом халате.

— Здравствуйте, — поздоровалась она с порога и сразу же завернула к деду, который сидел на кровати и задумчиво разглядывал зеленое яблоко. — Деда, привет! — закричала она наклоняясь. — Я же тебе говорила, что три дня меня не будет — работа!

Это — надолго, понял Михаил. А при таком громком разговоре не больно-то и почитаешь. Отложив книгу, он неспешно вышел в коридор.

И здесь, у двери, он поймал себя на том, что давно не мылся. Дома еще собирался, да смерть Юры отодвинула на дальний план — и водные процедуры, и вообще все.

Михаил повернулся к дежурному посту. Виктория, обложившись ворохом каких-то бланков, старательно и быстро их заполняла.

Он замялся, не зная, как спросить ее и невольно разглядывая девушку. Прямая спина, сосредоточенно-задумчивый взгляд. Серо-коричневые брюки, такого же цвета рубашка с коротким рукавом. Все это — с желтыми вставками. Талия затянута желтым веревочным пояском, завязанным на спине. На голове — светло-голубенький чепчик на резинке.

— Извините, а можно у вас где-нибудь ополоснуться? — спросил он, чувствуя себя почему-то неловко.

Девушка оторвалась от очередного бланка. Подняла голову. Посмотрела внимательно.

— Там дальше по коридору — ванная, — серьезно ответила она, и какая-то искра неловкости пробежала между ними.

Михаил невольно смутился, опуская глаза.

— А как туда можно попасть? — поинтересовался он. — Ключи? Расписание? — Михаил снова посмотрел на Вику.

— В любое время, — чуть заметно пожала она плечами, бесцельно теребя гелиевую ручку. — Только ночью не стоит — воды горячей не будет, — как-то странно посмотрела она на Михаила.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил он и направился в палату собирать вещи.

Под шумные выяснения дочки и деда по поводу батареек для слухового аппарата, он быстро принялся складывать в пакет банные принадлежности: свернул полотенце, мыло положил в мыльницу, затянул резиночкой из дочкиного набора. Побриться бы не мешало, подумал он, да бритвы нет. Надо будет сказать жене. Он достал из тумбочки листок бумаги и ручку. Написал в правом верхнем углу: 1) бритва.

Взяв пакет в правую руку, направился в «ванную». Проходя мимо запасного выхода не удержался и специально заглянул в темный холодный проем. Действительно, внутри этого небольшого коридорчика слева виднелась неприметная дверь. Без надписей.

А вот и «ванная». Осторожно приоткрыл дверь, заглядывая внутрь. Здесь — Лена. Энергично запихивает в большие напольные короба какие-то узлы. Обернулась, посмотрела на Михаила.

— Буль, буль? — весело спросила она.

— Да, — ответил он, кивая. — Надо освежиться.

Лена, улыбнулась, запихала последний узел и вышла.

Он остался один. Огляделся, ища — где же здесь можно помыться?

Рукомойник. Какие-то узлы и короба с надписями на стене — «грязная спецодежда», «мусор не кидать»… Пять деревянных дверей зеленого цвета, похожие на туалетные. На двух из них — висячие замки. Михаил заглянул за дверцу у окна. Внутри — китайская пластиковая душевая кабинка. Однако форточка на окне распахнута настежь — холодновато, а закрыть ее проблематично из-за высоких деревянных стенок ячейки и каких-то наваленных служебных вещей. Но самое главное — на деревянной двери нет щеколды. То есть закрыться не удастся, и, значит, в самый разгар процедур запросто могут вломиться какие-нибудь веселые старушки.

Михаил заглянул в соседнюю. Здесь защелка на двери, к счастью, была. Он вошел. Закрылся. Такая же душевая кабинка. Пластиковые двери перекошены и сходятся только внизу. У входа — маленький черный табурет с отломанной сидушкой. Деревянная белая низкая лавочка — явно ступенька пожилым людям для поднимания в высокую кабинку.

Михаил повесил пакет на один из трех крючков. Заглянул в кабинку. Нет переключателей режимов. Только один душевой шланг, который лежал на полу кабинки, так как крепеж для него отсутствовал. Здесь же на полу — следы песка. Слив забит волосами.

Михаил принялся доставать из пакета вещи. Мыльницу в раскрытом виде положил на деревянную подставку. Полотенце повесил на ближайший крючок — чтобы можно было дотянуться из кабинки.

Попытался открыть кран, чтобы пробежала холодная вода, накопившаяся в трубах, потянул рычажок на себя и кран с громким стуком упал на железное дно. Михаил поднял его. Осмотрел. Увидел, что крепежный винтик отсутствует. Насадил кран на штырек и очень аккуратно потянул на себя. До самого конца, так как напор был слабенький. И повернул до упора вправо — так как лилась одна холодная.

Разделся. Дождался, когда потекла приемлемая по температуре вода. Осторожно вошел внутрь кабинки — почему-то показалось, что она сейчас развалиться или упадет. И действительно — кабинка слегка закачалась, но — устояла.

Хоть напор и был слабенький, но вода медленно наполнялась в ногах — слив засорен.

Закрыл пластиковые двери. Ополоснулся. Намочил волосы. Выключил воду — кран снова с грохотом упал на железный пол кабинки — нагнулся, вернул на место. Тщательно намылил голову. На ощупь включил воду — кран снова упал и его пришлось на ощупь искать на полу и также на ощупь крепить обратно. Смыл мыло. Осторожно выключил воду, тщательно придерживая кран, чтобы больше не отваливался. Намылил тело руками, подумав, что надо будет попросить у жены мочалку. Снова включил воду. Смыл мыло. Раздвинул пластиковые дверцы. Уровень воды в ногах — сантиметров пятнадцать, грязная пена плавает по всей поверхности. Михаил приподнял правую ногу, тщательно смыл душем прилипшую пену. Выключил воду, отметив про себя, что уже научился управляться с краном. Дотянулся до полотенца. Тщательно вытер голову. Обтер правую половину тела. Вышел правой ногой из кабинки, ступив на свой тапок. Снова включил воду, смыл грязную пену с левой ноги, приподняв ее и поставив на порожек кабинки. Обтер левую половинку. Выбрался из кабинки. Оделся. Еще надо будет жене про запасные трусы сказать, подумал он. Выходя, старательно пригладил волосы — не забыть заодно и про расческу.

В палате за время его отсутствия дочка успела разобраться с дедом и теперь он, усталый, мирно спал. Ким и Виктор все еще отсутствовали. В позе Алексея вообще ничего не изменилось.

Михаил повесил полотенце на батарею, чтобы просушилось. Мыльницу положил на тумбочку в раскрытом виде, также чтобы подсохла. Пакет мокроват внутри — расшиперил его и стоймя поставил в щель между тумбочкой и стенкой — чтобы проветрился.

Достал листок, дописал в конец списка: 2) расческа, 3) запасные трусы, 4) мочалка. Собрался было лечь, но заметил, что от лежания матрас из-за гладких досок сполз вбок. Вернул его на место. Подогнул и расправил покрывало. Поправил подушку, взбив ее и подняв чуть выше. Поправил рубашку на изголовье. Лег. Взял книгу. Краем глаза заметил, что в палату вошла женщина в униформе и сразу же направилась в его сторону. Невольно насторожился.

— Власов?

Он поднял глаза. Виктория. Стоит почему-то напряженная. Он поспешно присел — лежать в ее присутствии было несколько неудобно, не как с другими медсестрами. Торопливо кивнул, проглотив слово «да», и расстроившись, что Виктория отчего-то никак не может запомнить его фамилию, в отличие от других обитателей палаты. Впрочем, больных у нее много — через неделю, возможно, и запомнит. И ему вдруг стало интересно — а в самом деле — запомнит ли эта красивая девушка его фамилию? И ему почему-то сильно захотелось, чтобы она запомнила. Но вот зачем, на это он ответить не смог.

— Назовите свой вес и рост, — сказала Виктория.

Она стояла возле кровати, прямая, стройная, смотрела на него необычайно серьезно, и он вдруг заволновался и зачем-то поспешно переложил книгу с одного места кровати на другое.

— 178, 77 — ответил Михаил, почему-то осипшим голосом.

Виктория кивнула, легко развернулась и ушла. И все мужчины палаты, те, кто не спал — то есть Алексей и Михаил — невольно проводили ее молчаливыми взглядами.

Михаил еще какое-то время смотрел на пустой дверной проем, потом, тряхнув головой и прогоняя из нее все лишнее, вернулся к книге, но вдруг закашлялся. Продуло в закутке? — с легкой тревогой подумал он. — Совсем уж это ни к чему. Потрогал лоб, шею — температуры вроде нет. Только в бронхах или трахее (он ни как не мог запомнить, что где находится) першит. Надо будет сказать жене — пусть витамин-С привезет, подумал Михаил и тут же, пока не забыл, записал на листке — 5) аскорбинка.

Вернулся Таманцев с УЗИ. Бросил полотенце на кровать. Взял с тумбочки свой обед, примостил тарелки на батарею поверх одеял — подогреть. Лег на кровать в ожидании. Надел наушники, включил телевизор.

Следом вошел запыхавшийся Ким. Огляделся — все заняты, поговорить не с кем.

— Сейчас подсчитал плитки в коридоре, — сказал он ни к кому конкретно не обращаясь. — Ровно 80 штук.

Но никто на это ни как не отреагировал и Ким плюхнулся на кровать.

Какое-то время Леха задумчиво смотрел на пустой дверной проем, словно решал какую-то сложную задачу. Потом повернулся к Михаилу.

— Миха, куришь? — спросил он.

— Нет, — ответил Михаил.

Алексей недовольно качнул головой.

— А с чем сюда загремел? — снова спросил он.

— Давление, — ответил Михаил, зачем-то по второму разу взбивая подушку и поправляя рубашку на железном изголовье.

— Сколько? — снова поинтересовался Алексей.

— 220 на 130, — ответил Михаил, не раскрывая книги — неудобно как-то читать, спрашивают ведь.

Алексей покачал головой.

— У меня один раз было 190 — я уже никакой. Буквально умирал.

Михаил не стал рассказывать (хотя хотел, но передумал — зачем грузить своими проблемами) — о похоронах, об отчаянном крике жены, о скорой помощи, которая полтора часа пыталась сбить давление, и при этом никак не хотела его госпитализировать — мол, на нас там кричат, и могут его ночью не принять, и заверение жены — тогда я на машине заберу обратно…

— А я не чувствую давления. Слабость только. И все, — сказал он, и в свою очередь, соблюдая вежливость, поинтересовался, хотя на самом деле это ему было абсолютно безразлично. — А ты?

— Я после операции лежал — селезенку вырезали, — простодушно ответил Леха. — А тут — сердце прихватило. Ну, меня сюда и прикатили.

— А что с селезенкой? — вмешался в разговор Ким.

— Так получилось, — поморщился Алексей и снова посмотрел на Михаила. — А что тебе давление не мерят? — с некоторым недоумением спросил он. — Здесь дня два-три назад привезли одного, твоего возраста, тоже вроде с давлением. Положили его на топчан в коридоре. Пока то, се… подошли — а он уже мертв.

Юра! — тотчас резануло Михаила. А ведь ко мне тоже никто ночью не подошел, тяжело подумал он.

— Утром замеряли, — ответил Михаил.

— И все? — удивился Алексей.

Михаил пожал плечами.

— Россия все-таки, — неопределенно ответил он. — По-другому у нас никак нельзя. Ко мне и скорая ехала четыре часа. И в больницу отказывались везти, — невольно поделился Михаил наболевшим.

— Так жить нельзя, — покачал головой Алексей.

Он вдруг встал. Вышел в коридор.

— Вика, замерь Михе давление, — услышал Михаил голос Алексея. — Что за дела? Поступил с давлением, а никакого контроля!

Что ответила Виктория, Михаил не услышал, но девушка тут же вошла в палату, неся механический тонометр.

Подошла к кровати, почему-то стараясь не смотреть на Михаила. Или это ему только показалось. Но все равно, заволновался, еще как только увидел ее в дверях, поспешно приподнимаясь на кровати.

— Мне сесть? — спросил он, когда она подошла вплотную.

Девушка чуть заметно пожала плечами.

— Все равно, — ответила она.

Михаил остался в полулежачем положении, облокотившись на спинку.

Осторожно, но как-то грациозно, девушка присела на край его кровати. Развернула манжет, наложила ему на правую руку, слегка подтянув ее к себе, и его кисть упала ей на ноги, уткнувшись в упругий девичий животик. Михаил невольно покраснел, замер. Виктория застегнула манжет, переложила его руку со своей коленки на кровать. Приложила пластинку стетоскопа ему на локтевой сгиб, засунув ее краешком за манжету. Надела стетоскоп. Принялась накачивать воздух, глядя на циферблат. Потом принялась медленно спускать воздух, все также не отрываясь от циферблата и сосредоточенно вслушиваясь в стетоскоп.

— 160 на 100, — наконец произнесла она, снимая стетоскоп с головы.

— Лекарство надо? — спросил Михаил.

— Нет, — покачала она головой, отсоединяя манжет.

Встала. Вышла, на ходу сворачивая тонометр. И снова все проводили ее взглядами.

— От давления бананы хорошо помогают, — сказал Виктор, когда медсестра скрылась в коридоре. — Махом снижают. Проверено.

Михаил кивнул, принимая это к сведению. Виктор встал, подошел к батареи, пробуя свой обед на температурную пригодность, а Михаил достал листок, ручку и записал — 6) бананы.

У Лехи зазвонил телефон.

— Да? — сказал он, продолжая лежать. — Приехал? И что? Охранник дверь не открывает? Тихий час, говорит, не положено? Ну да, он у нас с трех до пяти… Вот козел! — выругался Алексей, встал, подошел к окну. — Тогда так. Как выйдешь, иди от двери налево. Смотри на окна первого этажа. Увидишь меня.

Выключил телефон.

— Охранник вредный сегодня дежурит, — произнес он, грузно наваливаясь на подоконник и выглядывая в окно.

Вскоре к окну подошел какой-то парень. Такой же здоровый, как и Леха, если не здоровее. Алексей быстро открыл окно. Тут же сильно потянуло холодом. Михаил поспешно встал, направляясь в коридор — не хватало еще слечь с температурой, и так кашель не проходит.

— Здорово, — услышал он за спиной. — Кидай сумку.

Михаил вышел в коридор. Невольно посмотрел на дверь реанимационной палаты. Но за ней было тихо — никто больше не кричал. Немного постоял, вяло размышляя, куда пойти — налево к приемному покою, или направо, по всей длине восьмидесяти метрового коридора. Пошел направо.

Задумавшись все о том же, не сразу обратил внимание, что перед ним Вика катила капельницу на колесиках. Тонкая, затянутая желтым пояском, талия, узкие бедра, длинные стройные ноги, мокасины на мягкой подошве… У второго поста она остановилась. Открыла шкафчик. Наклонилась к нижней полке, ровно держа спину и не выгибая ее колесом.

Если бы я не успел завести себе жены, да еще такой замечательной… — только и подумал Михаил, поспешно проходя мимо. — Впрочем, раз я обращаю внимание на то, как нагибаются медсестры — значит жить буду, — невесело покачал он головой.

 

На обратном пути возле весов его остановил маленький кавказец с гигантским животом — по-прежнему в одних трусах.

— Слышь, помоги, а? — сказал он, показывая на весы.

Михаил понял — за своим животом тот не видит рейку и не может до нее дотянуться руками. Согласно кивнул. Кавказец, с трудом передвигая конечностями, кое-как залез на старые весы. Живот уперся в измерительную рейку и бедолаге пришлось встать на самый край платформы, неуверенно балансируя. Михаил, подобравшись сбоку, замерил. 122 кг.

Когда он вернулся в палату, окно было уже закрыто и Леха снова лежал на кровати, но уже с планшетом в руках.

— Канал один нашел, — рассказывал он Киму в этот момент. — Там бойцы Донбасса выкладывают то, что засняли во время боев. Без цензуры. Совсем свежие…

Алексей увеличил громкость. Зазвучали выстрела и голос совсем рядом прокричал:

— Сдавайся!

Потом что-то плохо слышное в ответ. Ким и Виктор встали с кроватей, подошли поближе.

Снова громкий голос:

— Раз не хочет — в плен не берем. Стреляем на поражение. Раненого — добиваем.

Мужчины втроем, замерев, смотрели на экран планшета. А Михаилу вставать не хотелось — слабость. И он только прислушивался краем уха, раскрыв книгу и продолжив чтение. И только мысль — надо же, в плен не берут. Наверное и в Отечественную были похожие ситуации… И вторая мысль — и здесь смерть… Вот и сейчас, в эту самую минуту там кого-то убивают…

Вошла Лена, гремя капельницей. Поставила возле кровати Виктора. Выразительно посмотрела на него.

— Что, ложиться? — усмехнулся Таманцев.

— А как же! — радостно воскликнула Лена.

Виктор лег. Лена быстро все прицепила, воткнула иглу и ушла. Виктор посмотрел на бутылек наверху. Надел очки.

— Это на полчаса, — удовлетворенно заметил он, прочитав наклейки, и потянулся за телевизором.

Между тем в палате слегка потемнело — зимнее низкое солнце начало опускаться за крыши домов. Михаил включил бра. Виктор тоже щелкнул своим выключателем, но ничего не произошло.

— У меня лампочка в бра не горит. — сказал Виктор Лене, когда она пришла отключать капельницу.

— Сейчас поменяю, — ответила девушка.

Отсоединила шланг. Повезла капельницу на выход. В дверях столкнулась с проснувшимся дедом, который также направился в коридор.

— Деда, пойдем, лампу дам, — весело сказала она.

— А? — как обычно спросил дед, улыбаясь.

Вышли вдвоем и вскоре также вдвоем и вернулись.

— Давай я поменяю, — предложил Виктор, вставая и придерживая ватку на месте укола.

— Я сама, — отмахнулась Лена.

— Ну ты прям как Юлия Меньшова, — пробурчал со своего места Леха, не поднимая глаз.

Лена обернулась к Алексею, одарив его благодарной улыбкой. Но не получив поддержки, так же легко улыбнулась всем остальным. Встав на цыпочки и потянувшись вверх, к бра, принялась выкручивать старую лампочку. Мужчины, естественно, отвлеклись — все какое-то разнообразие в скучных больничных буднях. Она долго выкручивала старую лампочку. Вытащила. Посмотрела по сторонам. Горелую отдала деду — Деда, выкинешь? — И тот покорно направился к мусорнице возле раковины.

Потом она долго вкручивала новую лампочку. Щелкнула — свет вспыхнул. Направилась к дверям.

— Куда пошла? — грубо окликнул ее Леха.

— Замуж, — ответила Лена, улыбаясь и оборачиваясь от двери.

Но никаких реплик больше не последовало и она скрылась в коридоре.

 

Какое-то время посмотрев, как там, на Восточной Украине развиваются события, Виктор вернулся к своему телевизору, принявшись шевелить антенной в поисках интересной программы и хорошего качества изображения. Ким тоже вернулся на свое место. Лег на спину, бесцельно глядя в потолок.

— Ремонт здесь не мешало бы сделать, — вдруг произнес он.

— Ты думаешь — не делали? — прищурившись с иронией произнес Таманцев, собираясь надеть наушники и отрываясь от подушки. — Я здесь, почитай, уже лет двенадцать обитаю. Сколько раз лежал. То, что ты видишь — это и есть последний ремонт.

Михаил оторвался от книги, быстро окинул палату взором на предмет следов ремонта. Криво проложенные провода; кнопки вызова врача, посаженные на необработанные деревяшки, которые в свою очередь опять же криво прибиты к стенкам дюбелями; деревянный плинтус на полу — потрескавшийся и искривленный от очень большого времени. Вот только окна — пластиковые. Да и то в щелях видны желтые лохмотья пенонаполнителя.

— В коридоре окна на пластик еще не успели заменить, — продолжил Виктор, присаживаясь на кровати и, видно, собираясь еще долго говорить на эту тему. — Я здесь в прошлом году также зимой лежал, тогда рамы еще деревянные были, так сквозило ужасно. У меня жена приезжала с молотком и заколачивала щели полиэтиленовой пленкой.

Ким покачал головой.

— Ты думаешь — вот эти покрывала всегда были? — произнес Виктор и замер, глядя на корейца, потом перевел взгляд на Михаила. — Да их только вот недавно принесли. Слух прошел — комиссия будет, вот и засуетились. Заодно и питание улучшилось.

Помолчали.

— А ты что лежишь? — спросил Виктор, усмехаясь и глядя на Кима. — Ходи, давай!

— Да знаешь, надоело ходить туда-сюда по коридору, да вверх-вниз по лестнице. — искренне поморщился Илья. — Лучше уж по улице, по больничному городку, или вон лопату бы дали — снег бы покидал — вон сколько его нападало! Больше бы толку было. Но — нельзя, говорят.

И Ким только сокрушенно покачал головой, тяжело поднимаясь и обреченно выходя.

В палату заглянул и остановился в дверном проеме какой-то молодой человек в черном пуховике. И что странно — совершенно без белого халата. Внимательно всех осмотрел.

— Извините, можно минуту вашего внимания? — наконец произнес он.

Михаил вопросительно оторвался от книги. Леха тоже поднял голову над планшетом. Дед спал, Кима не было — на «пробежке», а Виктор лежал спиной к говорившему и в наушниках ничего не слышал.

— Мы — представители Братства Христа Спасителя, — начал паренек. — У вас есть желание послушать-поговорить о спасении души?

В коридоре за его спиной прошли еще трое в таких же черных пуховиках.

Михаил отрицательно покачал головой и снова переключился на книгу. Леха изобразил вялый, но такой однозначно понятный выпроваживающий жест, и паренек исчез.

— Однако! — процедил Алексей. — Тихий час. Дверь больницы вообще никому не открывают. А этим, оказывается, путь везде свободен. И халаты надевать необязательно.

«…

На мой тихий стук тут же распахивается дверь, и передо мной возникает испуганное лицо Мери, которая именно неподдельностью испуга успокаивает меня.

— Что случилось? — спрашиваю, закрыв за собою дверь.

— Димов умер…

— От четырех таблеток?

— Не от таблеток… От хрустальной пепельницы…

Тут Мери внезапно всхлипывает, не столько от горя, сколько от нервного потрясения, с почти сухими глазами, которые глядят на меня с отчаянием, но и с какой-то смутной надеждой.»

 

Заболела шея, устали глаза, вообще утомился лежать… читать… К тому же Михаил почувствовал легкий голод. И к тому же — снова покойники. Отложил книгу. Встал. Подошел к дверям узнать, когда же будет ужин. В 17:00. Глянул на сотовый — однако уже скоро. Надо прогуляться, ноги размять, поясницу… А то с таким режимом вообще все мышцы атрофируются.

Выйдя в коридор, он тут же натолкнулся на анемичную девицу, которая как-то уж очень снисходительно посмотрела на него сверху вниз. Видать, состояние ее улучшилось, раньше она была напряженной и сосредоточенной. Дошел до запасного выхода, увидел впереди по коридору кавказца в трусах, повернул обратно. Прошел мимо женщины с продуктовой тележкой — уже совсем близко от них. Вернулся в палату. Снова взялся за книгу.

— Девочки, кушать! — вскоре послышалось из коридора и мужчины невольно завозились на своих кроватях.

Бесшумно, легкой-легкой походкой, вошла Виктория и разлила чай — при полном мужском молчании. Вышла. И тут же…

— Мальчики, ужинать! — раздалось долгожданное.

Михаил, отложив книгу, посмотрел на сотовый — 17:15 — чтобы знать, во сколько здесь ужин на самом деле, а не как написано в распорядке.

Встал в очередь за дедом. Впереди только Ким. Леха еще лежал. Виктор только поднимался с койки, снимая наушники.

— А что у вас сегодня на ужин? — поинтересовался разговорчивый Ким, дружелюбно улыбаясь.

— А у нас перловочка, объедение! — также словоохотливо ответила женщина.

Михаил прочитал и ее бейджик — Раиса Семеновна.

Женщина быстро наполняла тарелки, подавая очередным, которые тут же отходили, освобождая место у двери.

Михаил уже протянул было руку за своей порцией каши, как от палаты номер три быстро подошла какая-то женщина.

— Вы мне творожок не дали, — недовольно протараторила она, быстро взяла с тележки упаковку и решительно направилась обратно. Раиса Семеновна так же решительно ее догнала.

— Вы — диабетик? — сурово спросила она, хватая за плечи нарушительницу раздачи.

— Нет, — растерянно ответила женщина, явно не ожидавшая такого поворота событий.

— Творожок — для диабетиков, — наставительно произнесла Раиса Семеновна и отобрала упаковку.

Вернулась к тележке. Положила творожок на место. Посмотрела на Михаила. Взяла тарелку, которую уже успела наполнить кашей без масла, положила в центр небольшой кусочек обжаренного минтая, положила на край тарелки кусочек хлеба, который тут же наполовину утонул в каше. Подала. Михаил взял. Женщина снова внимательно посмотрела на него и протянула пачку творожка — как диабетику. Михаил взял и творожок. Вернулся к себе, огибая поднявшегося Алексея. Сел на кровать. Положил тарелку на колени. Взял с тумбочки ложку.

Раиса Семеновна с шумом покатила тележку дальше — к палате номер один.

Вошла Лена с таблеточным разносом.

— Так, ходячие, почему мензурки не относите? — почему-то грустным голосом произнесла она. И это настолько было необычно и непривычно, что мужчины несказанно удивились, оторвавшись от еды.

Но никто ничего ей не ответил.

Она обошла все тумбочки, забрала пустые мензурки и составила их на разнос, попутно выставляя новые — с таблетками. Остановилась возле деда.

— Дед, а где твоя мензурка? — громко спросила Лена.

— Ась? — отвлекся дед от ужина, радостно улыбаясь девушке.

— Где твоя мензурка из под таблеток, спрашиваю!? — еще громче произнесла она, наклонившись к самому уху.

— А-а-а! А я ее выбросил в мусорницу, — также радостно сообщил дед.

— Ну ты молодец! — встряхнула головой Лена и стремительно вышла из палаты.

Михаил быстро доел кашу прикусывая хлебом. Встал. Неся пустую тарелку и ложку, вышел в коридор, поставил ее на стол для грязной посуды, уже основательно заставленный тарелками, почему-то в основном наполовину полными. На обратном пути вымыл в палате ложку. Вернулся к кровати. Сел, положив чистую ложку на тумбочку. Допил чай. Снова сходил к умывальнику, сполоснул кружку. Заметил, что в палате постепенно начинают сгущаться сумерки. Включил в палате верхний свет. Подошел к кровати. Поставил кружку на тумбочку. В кружку вложил ложку. Высыпал на ладонь таблетки: желтенькая, серенькая и половинка чего-то. Выпил поочередно. Лег.

Дед шебуршился у себя на кровати. Леха уткнулся в планшет. Ким уже снова успел уснуть. Виктор как обычно — за телевизором.

Михаил взял книгу. Не глядя поднял к стенке правую руку. Нащупал выключатель. Щелкнул. Вспыхнуло бра над головой.

Читал около часа.

«…

На черной корме уже отчетливо видна надпись 'Родина'. Но хотя надпись эта звучит сейчас почти символически, я продолжаю посматривать назад. Там, совсем еще вдалеке, показалась черная точка, движущаяся с внушающей опасение скоростью.

— Нас не догонят? — спрашивает Лида, поймав мой взгляд.

— Наверное. Но им не успеть.

— Как же вы вернетесь обратно?

— А зачем мне возвращаться?

— Так вас же в Болгарии будут судить?

— Посмотрим. Может, как-нибудь уладится.

Пароход уже рядом. На палубе столпились люди.

…

— Я спрашиваю себя, кто вы, в сущности, такой? — слышу позади себя голос молодой женщины.

— Порой я и сам задаю себе такой вопрос, — бормочу я, запрокидывая голову.

Там, высоко над нами, на черном фоне сверкают белые буквы: Родина. А чуть повыше два человека уже спускают лестницу.»

 

Михаил закрыл книгу. С «Господином Никто» было покончено. Он решил сделать небольшой перерыв — все-таки утомился и читать и лежать — перед тем как перейти ко второй повести (каждый том содержал в себе два произведения) — «Что может быть лучше плохой погоды», которая ему нравилась больше всего.

Михаил посмотрел на время — шесть часов с минутами. Встал. Кровати деда и Лехи были пусты. Виктор и Ким спали. Подошел к окну. Машины разъехались и только елки и сугробы частично закрывали здание напротив. Темнело. Снаружи стало сумрачно и по зимнему тоскливо. Подумал с удивлением: Как быстро пролетело время? Вроде ведь только недавно проснулся… Почувствовал, что однако становится прохладно. Снял рубашку с изголовья. Надел.

— Мужики, — громко сказал с шумом ввалившийся в палату Алексей. — Я тут прибор надыбал… На втором этаже.

Михаил обернулся от окна. Леха держал в руках глюкометр. Плюхнулся на свою кровать. Принялся измерять сахар в крови. Михаил сел к себе, размышляя — раз уж прервали чтение, может тогда встать-пройтись? Хотя однообразие коридора успело уже надоесть. Да и от чтения тоже устал. На улицу бы… Так ведь не пустят. Алексей, покончив с замером, посмотрел на Михаила.

— Давай, замерю, — предложил он.

— Да не надо, — покачал головой Михаил.

— Да ладно! — отмахнулся Алексей, приближаясь, подсел к Михаилу на край его кровати.

— Давай палец, — сказал он. — Все равно бесплатно.

Михаил протянул палец. Леха достал пакетики с проспиртованными марлечками. Надорвал один. Вытащил марлечку, подал Михаилу.

— На, держи.

Михаил зажал ее в левой руке. Алексей взял черную коробочку, быстро ткнул ею в палец Михаила. Убрал. В месте укола выступила кровь. И пока Алексей пытался приладить приборчик с пластинкой, кровь вдруг набухла большой-пребольшой каплей и сама собой обильно потекла по пальцу.

— Да у тебя — давление! — поразился Алексей, убирая приборчик. — Вон кровь как хлещет! Зажимай!

Михаил послушно зажал ранку марлечкой.

— Пойдем, давление померим, — произнес Алексей, решительно поднимаясь и зачем-то поигрывая мускулами.

Михаилу совсем не хотелось вставать, куда-то идти — слабость, и легкий озноб, как при начинающейся простуде. Но под лехиным напором он встал, вдвоем вышли в коридор. На этот раз на посту сидела Лена — мерила давление женщине из соседней палаты, и та попутно о чем-то старательно судачила.

Подошли. Леха — впереди, Михаил — чуть сзади.

— Давление померий, — скомандовал Алексей девушке, которая только что принялась снимать манжету с женщины.

— Ну, началось! — шутя воскликнула Лена.

Женщина почему-то поспешно встала и ушла, семеня ножками в растоптанных шлепках — собиралась было еще и поболтать, но ей пришлось уступить, раз такое дело — Леху что-ли испугалась?

Михаил сел на освободившийся стул.

— Рубашку снять? — спросил он. Домашний тонометр не терпел никакой одежды.

— Конечно, — улыбнулась она. — Догола.

— Ну тогда мы и тебе померим давление, — хмуро произнес Алексей.

Лена только задорно улыбнулась, сосредоточившись на Михаиле. Затянула манжету на его предплечье. Ткнула железкой в сгиб локтя, принялась надавливать грушу, наполняя манжету воздухом и глядя на стрелку прибора. Леха не стал здесь торчать — вернулся в палату.

— 170 на 90, — сказала она, с каким-то даже удовлетворением расстегивая манжету и откидываясь на стуле.

— Надо какую-нибудь таблетку? — снова на всякий случай спросил Михаил.

Лена отрицательно покачала головой.

Михаил зашел в палату.

— Ну как? — спросил с кровати Алексей.

— 170, — ответил Михаил, укладываясь на свою кровать.

Леха промолчал, только хмуро покачав головой.

Однако давление никак не хочет опускаться, думал Михаил, закрывая глаза и пытаясь расслабиться. Не к добру все это. Как говорит жена (а она увлеклась новомодными книжками по самолечению) — надо отпустить проблему, и только тогда полегчает. Михаил мысленно усмехнулся — проблема у меня одна, смерть Юры. Давление Михаила не пугало. Его пугал тот страх, который он прочел в глазах жены… Он вздохнул — попробуем отпустить. Михаил снова вздохнул, мысленно сосредоточился. Ладно, Юра, решительно, но вместе с тем как-то виновато произнес он про себя, ты свой выбор уже сделал, обратного пути у тебя уже нет. А мне еще дочку поднимать. Земля тебе пухом. Не тяни меня за собой. Покойся с миром.

 

Полвосьмого вечера сестра-хозяйка Наташа, шумно вкатив тележку в палату, очень уж решительно взялась за швабру. Все кто не спал, дружно встали и вышли. Наталья, вся такая же неимоверно строгая — впрочем, поэтому все и вышли так дружно — принялась драить пол. Ким энергично отправился в свой обычный маршрут. Дедок куда-то смылся — видать опять к бабкам. Леха сел в одно из кресел-каталок, во множестве стоявших вдоль стены. Виктор и Михаил расположились напротив палаты у подоконника коридорного окна. Делать было нечего. Стояли, скучающе посматривая по сторонам. По коридору попарно прогуливались пожилые женщины. Вот женщина-мусульманка — судя по черной закрытой одежде — катила в кресле совсем дряхлую старушку, тоже мусульманку. Вот женщина с «холтером» неторопливо прошла мимо. За большими окнами наступила ночь. Вдруг двери приемного покоя с шумом распахнулись и два мужика-санитара с грохотом покатили тележку с пожилым мужчиной, быстро проскочив мимо Виктора и Михаила, которые поспешно посторонились, невольно провожая глазами. У мужчины было очень бледное лицо и он был почему-то укрыт больничным покрывалом. Рядом семенила взволнованная Нина Алексеевна. Тележка, притормозив, резко свернула в реанимационную палату. Туда же из процедурного кабинета побежала медсестра Светлана.

— Как я посмотрю, у этих медсестер адский труд, — задумчиво произнес Таманцев.

— У нас в России каждый труд — геморройный, — заметил Михаил. — Если это, конечно, не воровство.

Таманцев только усмехнулся.

— Как там «Сибирь» сыграла? — вдруг спохватившись, поинтересовался Михаил. — Не видел, случаем?

— Видел, — кивнул Виктор. — 7:3, выиграли.

— Ну хоть что-то, — с некоторым облегчением произнес Михаил, имея ввиду, что хоть что-то совершается хорошее — не только одна чернуха.

Ким вернулся из пробежки. Остановился отдышаться. Послушал о чем разговор. Вклинился, с легким смешком принявшись рассказывать о своих болячках:

— Мужики, не поверите, пока спина болела, грудь и не чувствовал (смешок). Врач спрашивает меня про боли в груди, а мне и сказать нечего (смешок). А когда уже уколов наставили и боль в спине отпустила, тут уж я почувствовал боль и здесь (ткнул себя в грудь, смешок). Но хоть теперь третий день спать могу нормально.

Ким засмеялся, но Михаил понял — это совсем не веселье. Наверное, так корейцы передают свои эмоции, свое отношение к данной ситуации.

Ким замолчал, о чем-то задумавшись.

Михаил поймал его взгляд, направленный внутрь палаты. Проследил — худенькая Наташа в обтягивающем халатике, нагнувшись, старательно драила пол.

— А как долго здесь обычно лежат? — спросил Михаил, посмотрев на Таманцева, как на самого опытного в данном вопросе.

— Не менее двух недель, — прищурился тот.

Михаил покачал головой.

— Долго.

— Это ведь не хирургия, — принялся объяснять Виктор. — У них там как — день на подготовку, операция, три дня наблюдений… И все.

К ним подошел Алексей. Задумчиво посмотрел на всех сверху вниз.

— Бедолага у самого туалета. Это же издевательство! — возмущенно сказал он. — И лежит уже недели две. Что, мест что ли нет? Никто, что ли не выписывается?

— Засунули за угол, чтобы не видели, — согласился Виктор.

Алексей посмотрел на пост. Лена склонилась над бумажками.

— Ленок! — чуть повысил он голос. — А что безногого в палату не переводите?

Она обернулась, посмотрела на него со странной улыбочкой.

— Это — бомж, — ответила Лена. — С ним возни много. Вредный ужасно. Вчера всю стенку обосрал. И даже памперс не помог. Если хотите — дед съедет и мы к вам его привезем, — добавила она, улыбаясь.

Леха покачал головой, но ничего не ответил. Михаил остро представил такого соседа — сплошное напряжение.

Наташа выкатила тележку и направилась к соседям, в палату номер один. Михаил собрался было уже вернуться и продолжить чтение, но Алексей остановил его.

— Покварцуемся, — сказал он, берясь за устройство в коридоре. — Заодно и проветрим.

Михаил остановился.

— Это они сами должны были делать, — заметил, прищурившись, Виктор, глядя на Михаила. — Но пока их дождешься…

Алексей вкатил агрегат в палату — квадратный поддон с железными ручками, а посередине — несколько метровых стеклянных трубок, установленных вертикально, шалашиком. На одной из ручек намотан электрический провод с вилкой. Оставив агрегат на середине палаты Алексей открыл окна в режиме форточки. Воткнул вилку. Трубки мигнули пару раз, разгораясь, и медленно засветились ядовито-фиолетовым цветом. Алексей, прикрывая рукой глаза, быстро вышел из палаты. Закрыл за собой дверь.

Михаил неспешно направился по коридору в сторону приемного покоя. Прошел мимо раскрытой двери грузового лифта. Внутри словно отдельная комната — тумбочка, полки, стул; на стуле — женщина в белом халате что-то читала; на стенах — календарь и какие-то бумаги. Наверняка — инструкции, подумал Михаил, что можно в лифте и что нельзя. Прошел дальше, мимо широкой лестницы, уходящей влево вверх, в темноту. Ламп на лестнице не было. Почему-то вспомнились кадры из штурма Зимнего. Вскользь промелькнуло — интересно, а что там, выше? Медленно дошел до дверей приемного покоя, на которых был приклеен скотчем листок бумаги в мультифоре, с текстом: «Внимание, ГРИПП! Свидания запрещены».

Также не спеша повернул обратно.

Из глубины коридора, навстречу ему шла молодая женщина в тонких бахилах и в синей медицинской накидке, небрежно накинутой на плечи. В левой руке — полиэтиленовый пакет. И такая до боли знакомая походка и посадка головы!..

Сердце его непроизвольно екнуло. Шаг сам собой замедлился. Растерялся.

Да, это была она. Все такая же стройная… и красивая. Она тоже узнала его. Поравнялись, оба напряженные. Михаил неловко остановился.

— Привет, — первым произнес он.

— Привет, — ответила она, также останавливаясь напротив него. — Ты как здесь?.. Что случилось?

— Пустяки, — поморщился Михаил. — А ты какими судьбами?

— Я папу навещала, — ответила она, внимательно, с каким-то странным интересом разглядывая его. — В четырнадцатой палате. Сказала, что приду через два дня. Но теперь загляну завтра, в это же время. Вот он обрадуется.

Она пристально посмотрела на Михаила, несмело и как-то натянуто улыбнувшись. Интересно, сколько же мы с ней не виделись? — отрешенно подумал он, вглядываясь в ее лицо. — Дочке сейчас девять. Значит десять лет назад я женился. Выходит — одиннадцать лет. Одиннадцать лет назад он сидел на диване и обеими руками гладил ее стройную длинную ножку, а она вызывающе-насмешливо смотрела на него сверху вниз. А потом она вдруг сказала со странной улыбкой…

— Как твой отец? — спросил он, решив, что по всей видимости, она снова одна.

— Да уже получше, — охотно ответила молодая женщина. — Скоро выпишут.

Она снова пристально посмотрела на Михаила. — А ты похудел. — вдруг сказала она.

— Так время сколько прошло, — печально ответил он. — Меняемся… Кроме тебя, конечно, — спохватился вежливый Михаил.

Молодая женщина равнодушно кивнула, принимая комплимент.

— Сядем? — предложила она.

Он покачал головой. Зачем бередить старые раны? — подумал Михаил. — Все давно уже прошло. И закончилось. Хоть и не очень красиво.

— Режим, — ответил он, посмотрев мимо нее — врать в глаза было неприятно. — Сейчас капельницу будут ставить.

Она согласно наклонила длинные-длинные ресницы.

— Ну тогда — пока, — произнесла она усталым голосом. — Выздоравливай.

— Пока, — ответил он, отступая в сторонку, и она пошла дальше, все такая же гордая и независимая.

Михаил зачем-то смотрел ей в след — и сам не мог понять — зачем. Не обернулась. Скрылась за дверью. Еще какое-то время он по инерции смотрел на закрытую дверь приемного покоя и старые воспоминания непрошено накинулись на него, заставляя заныть сердце и выворачивая душу.

Зазвонил телефон. Дочка. Михаил невольно обрадовался — столько сразу нежности выплеснулось на поверхность его подсознания. Поспешно отошел в сторонку, ближе к приемному покою, где в коридоре как обычно никого не было.

— Привет, папочка! Как ты там? — услышал он тонкий голосок.

— Привет, карапузик! Да нормально, — радостно ответил Михаил. — Как школа?

— Да тоже нормально, — уже не так радостно ответила дочка. — Давление мерили?

— Да.

— И какое?

— Сто семьдесят на девяносто, — честно признался Михаил.

— Ого! Большое! — искренне удивилась дочка. Наверное, за долгий-предолгий вчерашний вечер нахваталась знаний, подумал он.

— Нормальное. Для больницы, — постарался он развеять ее сомнения.

— А у нас в гимназии сегодня было два спектакля! — радостно сообщила Даша. — И в обоих я выступала!

— Ну и как? Рассказывай! — поддержал он ее.

— Всем понравилось! И ученикам, и учителям! — затараторила дочка, от возбуждения глотая слоги. — Классная руководительница наша… ну ты знаешь, Наталья Николаевна, сказала, что мы уже профессионалы. А Наталья Геннадиевна — это наш театральный руководитель… ну, ты знаешь… Так вот, она сказала, что нет предела совершенству.

— Конечно, — согласился он. — Всегда надо расти дальше, постоянно развиваться, не останавливаться на достигнутом. Ты согласна?

Пауза в трубке.

— Конечно, — более спокойно ответила Даша, словно после тщательного обдумывания ответа.

— Молодец! — похвалил Михаил. — Я тобой горжусь!

— Спасибо, — серьезно ответила дочка. — Да, папа, хочу тебя обрадовать, — вдруг радостно переключилась Даша на новую тему. — Я после школы включила телевизор и там «Сибирь» выигрывала у «Трактора» шесть два! Представляешь?! Раскатали их!

— Замечательно! — искренне ответил он.

— Ну, я правда, до конца не смотрела, переключила на мультики, — добавила дочка уже несколько потише. — Но времени оставалось играть совсем немного, — уже бодрее продолжила Даша. — Так что наши точно выиграли!

Душа сжалась от нежности.

Они оживленно проговорили еще пятнадцать минут.

Отключив телефон, он в задумчивости посмотрел по сторонам. Мужиков в коридоре уже не было, значит, кварцевание закончилось. Но возвращаться в палату не хотелось, а хотелось остаться наедине со своими вновь нахлынувшими мыслями, и хотелось эти мысли тщательно обдумать, разобраться в них, понять, что же от него все время ускользало, разложить по полочкам…

Михаил посмотрел на широкую лестницу, уходящую в темноту, в манящую неизвестность. А что там? — первая мысль. Может там можно уединиться? — это уже мысль номер два.

И он, словно первопроходец, стал подниматься по старым ступенькам, ведущим в темноту, и ощущая себя героем «Понедельника» на ночном дежурстве.

Вот он дошел до первого лестничного пролета, посмотрел в большое окно, в грустную ночную темноту. Повернулся налево, стал подниматься дальше — к стеклянным, освещенным изнутри, дверям второго этажа. Поднялся. Прочитал название: «Гастроэнтерологическое отделение». Вот откуда мужик с желтым лицом, подумал Михаил. Направился на третий этаж — в совсем уже полную темноту, так как там лампочки совсем не светились. Поднялся, осматриваясь. Двери здесь были железные и маленькие, словно выход на крышу. Только в одной из них было небольшое закрытое окошко и кнопка звонка. На двери — листок бумаги. Михаил приблизился вплотную. «Бактериологическая лаборатория», прочитал он. Место выглядело заброшенным, и каким-то таинственно-загадочным.

Повернувшись к лестничному окну, он локтями облокотился на широкие перила. Посмотрел вниз, до самого подвала, удивляясь — зачем такое свободное пространство? Лифт что ли здесь планировали сделать, да передумали? Перевел взгляд на большие темные окна лестничного пролета. Напротив — двухэтажное здание, также принадлежащее к этому больничному комплексу. Его большие окна утопали в огнях.

Зазвонил телефон. «Дед».

— Да, — тихо произнес Михаил.

— Здравствуй. Миша, — послышалось в трубке.

— Здравствуй, — ответил Михаил после небольшой паузы.

— Ты не мог бы завтра приехать ко мне, помыть меня? — спросил «дед». — А то уже недели три как в ванной не был. Я к умывальнику, конечно, подхожу. Но это все не то.

— Извини, не смогу в ближайшее время, — ответил Михаил. — Я сейчас в больнице.

— А что такое?

— Да давление подскочило, — с неохотой ответил Михаил. — Говорят, недели две пролежу. Так что только когда выпишусь…

«Дед» переключился на свои болячки, принявшись пространно рассказывать что, где и как у него болит, и Михаил тут же сослался на больничный режим и отключился.

Положил сотовый в карман спортивок. Устало облокотился на перила, уткнувшись в мрачную черноту ночи за окном. Мысли его потекли в новом направлении… не менее печальном.

И не отец, и не отчим, — с горечью думал Михаил про «деда». — Жил как квартирант — выходные и отпуска сам по себе — курорты и охота с рыбалкой. Причем, и от охоты и от рыбалки самое хорошее до них с матерью никогда не доходило. Ни налима, ни стерляди с хариусом они не видели, только судаков, окуньков и лещей. И вообще, ни в детстве, ни в юности — за все время их совместной жизни он не мог вспомнить что-либо хорошее. А потом умерла мать. «Дед» женился на другой, причем — по-настоящему, со штампом в паспорте, чем несказанно поразил Михаила — ведь на его матери, с которой тот начал жить когда Михаилу не исполнилось и четырех лет, он не был женат, и не собирался, как не собирался заводить совместных детей. А потом сказался давний, десятилетний укус клеща на затяжной охоте, и болезнь Паркинсона медленно, но неумолимо стала скручивать кости «деда» — затряслись руки, ноги, искривился позвоночник, и вот он уже при ходьбе не может поднять голову выше своего пояса. Следовательно — ни дверь открыть, ни в ванную забраться… Но, хоть у «деда» и своя семья, но почему-то Михаил должен был ездить мыть его. Михаил сам не понимал, зачем он это делает, но по-другому не мог. И дедом стал звать совсем недавно — за седые волосы, так как раньше — во время своего детства и юности — никак его не называл. Потому, что просто не знал — как. А «деду» было явно все равно.

Михаил вдруг почувствовал, как все больше и больше обволакивает его противная слабость. Опять давление подскочило, с досадой подумал он. От этих мыслей мне тоже надо избавляться.

Вот мать — в чем был смысл ее жизни? — тут же резануло его. — Ну хорошо, она воспитала меня! Но в остальном? Работала, жила с квартирантом, ругалась с ним каждый день. Почему она его не прогоняла? Ведь видела же, что нет у него никакого сближения со мной, никакой заботы? И не намечается! Почему? Или только смысл в воспитании детей? И что, для этого ей еще ребенком в военное время надо было работать наравне со взрослыми по тринадцать-пятнадцать часов в сутки? И свою родную мать впервые увидеть только в шестнадцать лет. Скитаться по всей стране в поисках работы — Находка, Каджисай, Новосибирск… И все это, все эти преодоления военных и послевоенных невзгод — только для того, чтобы воспитать меня?

А я сам? В чем смысл моей жизни? Только в том, чтобы воспитать дочь? Или все-таки еще для чего-то? Но для чего? Кто бы мне сказал? Просто и понятно. Христос, Аллах? Но это все несерьезно. Это все сказки древних необразованных людей. Причем, сказки явные, ничем не отличающиеся от сказок древних египтян, греков и римлян, с многочисленными глупыми ляпами.

И в чем смысл жизни «деда»? Ведь жил только для себя. И теперь, когда его жизнь подходит к концу…

А в чем — Юрия?

Михаил резко потер лоб, тяжело дыша. Стремительный поток остановился, угас, принялся успокаиваться.

В общем вывод здесь один — найдешь ты смысл жизни, не найдешь — сделать-изменить все равно ничего не сможешь — не в твоих силах. Так уж просто живи сам, заботься о своей семье, дай жить другим… Но почему-то это, казалось бы вполне логичное умозаключение, совсем не удовлетворяло его.

Так он стоял в темноте на третьем этаже, а внизу, под его ногами, по полутемной лестнице, вверх-вниз то и дело ходил медперсонал — степенные профессора, мужчины и женщины в белых халатах, совсем молоденькие медсестры, стайки студенток… И ни у кого из них не возникало желания поднять голову, посмотреть наверх, в темноту, на одиноко стоящего пациента, мучительно рассуждающего о том, что все эти дни (да и прошедшие года тоже) постоянно ускользало от него. Так он стоял в тишине и темноте, смотрел на эти окна, на фонари вдоль дороги, ведущей из комплекса, и освещающие белый снег вокруг себя, на дальние огни жилых домов (четыре высокие свечки, стоявшие тесным квадратом), за которыми скрывались свои людские вселенные, и думал о жизни и смерти.

Спускаясь вниз Михаил вдруг решил зайти на второй этаж, посмотреть, как там и что. Раз уж начал все исследовать — надо доводить до конца. Неуверенно, чего-то боясь (возможно — громкого окрика: Куда это вы?), открыл стеклянную дверь. Вошел. Пошел направо по пустому коридору. Никто здесь не прогуливался. Но… у каждой палаты здесь стояли кадки с высокими фикусами, возле которых располагались деревянные стулья, наподобие пляжных, так как были изрядно наклонены. На одном из таких стульев, прямо под фикусом, в небрежной курортной позе полулежала худенькая девушка, читая книжку. И пол под ногами — деревянный паркет, а не бетонные плиты. И атмосфера вся какая-то легкая, курортная… Словом, совсем-совсем другой мир.

Он прошел до конца коридора. Лестница вниз. Спустился, оказавшись на своем этаже у запасного выхода. Ясно. Есть еще и другой мир на втором этаже, который должен заполнять пространство от запасного выхода и до закутка. Но им я займусь позже.

— Власов? — остановила его в коридоре медсестра Света.

— Да.

— Зайдите в процедурный.

Пошел за ней следом. Вошли в кабинет.

— На свободное место, — скомандовала девушка.

Он сел. Света наполнила зеленый шприц красной жидкостью. Приблизилась.

— Что это? — спросил он.

Она ответила. Совершенно незнакомое ему название, которое он тут же забыл и не стал вдаваться в расспросы. Поставила укол.

Вернулся в палату, зажимая вену.

— Кто ставил? — поинтересовался Виктор. — Темненькая такая, пухленькая?

Михаил кивнул.

— Эта хорошо ставит, — удовлетворенно заметил Виктор. — Ты лучше к ней старайся. А то одна мне поставила, так синяк в пол руки.

И Виктор тут же продемонстрировал, быстро задрав рукав рубашки.

Михаил лег. Но так как на трубах изголовья кровати ничего уже не было, он поднял повыше ворот рубашки и лег шеей на него. Мыслей о девушке в коридоре больше никаких не было. Взял книгу и шпионские страсти снова закипели в его голове, частично вытолкав из нее все остальное.

— У меня смена закончилась! — услышали они веселый голос Лены. — Я ухожу! Всем пока!

Михаил оторвался от книги. Девушка стояла в дверях, прислонившись к косяку и глядя в сторону Лехи и пустой кровати деда. Уже без униформы, в цивильной одежде — в обтягивающих черных рейтузах и коротком цветастом свитерке. Не узнать — совершенно другой человек. Длинные темные волосы густыми волнами ниспадали на плечи и грудь. Девушка ослепительно улыбалась.

Мужчины (в лице одного Виктора, так как Ким продолжал ходить по коридору, а Алексей не соизволил оторваться от планшета) ожили, задвигались на кроватях. Интересно бы посмотреть на Вику в цивильном, тут же подумалось Михаилу.

— Да ладно, что тебе дома делать! — произнес Таманцев, присаживаясь и снимая наушники. — Оставайся с нами. У нас все веселее!

Лена очаровательно улыбнулась Виктору. Загадочно покачала головой.

— Пока-пока! — снова весело произнесла она, глядя только в сторону Лехи, но он по-прежнему не отрывался от планшета.

Девушка еще раз улыбнулась, помахала рукой и скрылась. В палате стало немного грустно. Виктор достал из тумбочки автоматический тонометр и принялся замерять себе давление, а Михаил снова переключился на Эмиля Боева.

Впрочем, тягостная пауза длилась недолго.

— Власов? — услышал он уточняющее.

Поднял глаза — Виктория. В руках — пустая трехлитровая банка без крышки.

— Да, — ответил он, вставляя в книгу закладку.

Девушка протянула банку.

— Суточный сбор мочи. — сухо произнесла она и щеки ее слегка порозовели. — Начнете завтра с восьми утра.

Михаил растерялся, принимая банку. Смутился.

Виктория снова подождала еще немного, словно то ли ожидала вопросы, то ли собиралась сама что-то сказать. Развернулась. Ушла ровной красивой походкой держа спину подчеркнуто прямо.

Михаил недоуменно повертел банку в руках. Наклейка. «Власов, п2. 32отд».

— И что с этим делать? — недоуменно поинтересовался он, оглядывая комнату — уточнить у медсестры он просто постеснялся.

Виктор приподнялся на своей кровати, снимая наушники.

— Видел тумбочку в туалете? — спросил он.

Михаил кивнул, смутно вспоминая тумбочку у окна и курящих женщин.

— На ней вся такая посуда стоит.

— А если кто-то чужой? — с сомнением произнес Михаил. — Или курящие наплюют, пепел накидают?

Виктор пожал плечами.

— Можно, конечно, и под кроватью у себя хранить, — сказал он, возвращаясь к телевизору. — Но будет не очень… Да и крышки нет. Да и что, ты разве будешь при всех здесь мочится? Или каждый раз таскать с собой банку в туалет и обратно?

Михаил согласно кивнул, поставил банку под кровать. В восемь, так в восемь, подумал он. Не забыть бы только об этом.

Ким вернулся с ходьбы.

— А наш-то дедок с бабками — ля-ля-ля, да ля-ля-ля, — сходу заявил он, еще толком не отдышавшись.

— Любит он заливать, — охотно согласился Виктор, видать утомившись от бесконечного просмотра телевизионных программ. — Да так, что бабки потом, завидев его, убегают. Сам видел.

Посмеялись. Замолчали — говорить вроде бы больше не о чем.

— А мужика, что в реанимацию завезли, — вдруг сказал Ким, перестав улыбаться, — сейчас уже покатили в холодильник.

Стало совсем тихо.

— У нас здесь как — если, как привезли, сразу не умер — значит будешь жить, — наконец философски заметил Виктор.

— Я понял, почему в больнице так мало мужиков, — мрачно произнес Ким.

— Почему? — вяло поинтересовался Михаил.

— Мрут быстро. Еще ни одну женщину не увезли в холодильник, а мужиков — как минимум трое…

Михаил хотел было возразить, что, возможно, мы попросту не видели этого, но развивать данную тему не стал, почувствовав, что опять в голове закрутились разные образы — и Юра в гробу, и похороны матери, и еще что-то мрачное и тягостное.

Ким лег на кровать. В джинсах. Из кармана торчал прибор с проводами. Повернулся на правый бок.

Вошел дед.

— Дед, что же ты лампочку-то не поменял? — громко спросил его Виктор.

И это простое замечание почему-то вызвало бурю смеха, словно открылась какая-то отдушина, и все с радостью воспользовались ею.

 

Около десяти вечера, когда шум в коридоре стал постепенно затихать и больница клонилась ко сну, у Михаила на тумбочке зазвонил телефон. Он взял трубку, поспешно выходя из палаты в пустой коридор. Жена.

— Ну как ты там? — спросила она, явно переживая.

— Да все нормально, — легко ответил он, стараясь ее успокоить.

— Давление мерили? — спросила Аня, волнуясь за его здоровье.

— Мерили. — ответил он.

— И сколько?

— Сто семьдесят на девяносто, — произнес он то, что говорил и дочке.

— Много, — сказала Аня, явно снова начиная волноваться. — Никак не падает.

Он промолчал. Жену было жалко — сильно переживает. Поди всю ночь не спала. Михаила неприятно резануло, что он подумал о ней только сейчас, когда прошли уже целые сутки. Стало стыдно.

— Ну вы там сильно не беспокойтесь, — постарался приободрить Михаил. — Все будет хорошо. И так таблетки горстями пью, укол в вену недавно поставили, капельницы… Пройдет.

— Да уж, надеюсь, — вздохнула жена.

Мимо него прошла медсестра Вика, катя перед собой тележку с медикаментами. Вошла во вторую палату.

— К нам пришли, — сказал Михаил. — Возможно, какие-нибудь процедуры. Я пошел.

— Спокойной ночи, — ответила жена. — Я тебе утром позвоню.

— Конечно. Только до восьми. До обхода.

— Полвосьмого устроит?

— Пойдет. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Целую.

— Целую.

Он поспешно отключил телефон — побоялся, что жена расплачется в трубку. Да и сам расстроится.

Когда Михаил вошел в палату, держа в руках отключенный телефон, Вика подходила к лежащему на боку Киму. Замерла. Мягко дотронулась до его плеча. Тот вздрогнул, просыпаясь, повернулся.

— Обезболивающее будем ставить? — тихо спросила она.

Ким подумал, кивнул, переворачиваясь на бок, спиной к медсестре. Принялся приспускать штаны, расслабляя пояс и ширинку.

Михаил лег на свою кровать, положив телефон на тумбочку. Взял книгу. Но что-то не читалось.

Протерев верх ягодицы ваточкой со спиртом Вика воткнула шприц, неторопливо ввела лекарство, быстро выдернула, прижав ваточку.

Повернулась к Алексею.

— Перебинтовать, — также тихо произнесла она магическую фразу.

Леха покорно снял наушники — судя по донесшимся звукам — опять где-то в кого-то стреляли — отложил планшет. Присел, задирая футболку до плеч и обнажая могучий торс, затянутый на животе бинтами.

Вика присела на корточки. Принялась разбинтовывать. Алексей замер, не дыша. Все остальные обитатели палаты также непроизвольно отложили свои дела и почему-то принялись наблюдать за этой процедурой.

Интересно, а если бы она вот также присела передо мной? — вдруг подумалось Михаилу. — И обхватила своими руками… Боже, о чем я думаю! — спохватился он, разозлившись. Решительно уткнулся в книгу.

«Я пересаживаюсь за соседний столик позади кавалера, так, чтобы можно было видеть Анну и чтобы Аполлон не видел меня. Заказав мартини, я созерцаю даму.

Увлеченно беседуя с красавцем, дама делает вид, что я для нее не существую, хотя держит меня в поле зрения — наличие лишнего поклонника, несмотря на выказываемую ею досаду, ее не тяготит.

Выпив мартини, я достаю бархатную коробочку с покоящимся в ней кольцом и начинаю небрежно вертеть его в руках.

Анна обнаруживает все возрастающее беспокойство. Сперва украдкой, потом открыто она бросает через плечо кавалера любопытные взгляды на драгоценную вещицу. И вскоре отшив своего кавалера, пересаживается ко мне.

— Дайте взглянуть, — без лишних слов говорит она…»

— Мне поставьте что-нибудь, — вдруг попросил Таманцев. — Обезболивающее. А то что-то паршиво себя чувствую.

— Аллергии на лекарства есть? — спросила Виктория.

— Не было как-то, — ответил Виктор, словно отмахиваясь.

— Ложитесь.

И Виктор лег на бок, приспуская пояс штанов.

Вот настала и его очередь — Вика остановилась возле Михаила. Он отложил книжку. Штаны приспускать ему сильно не хотелось.

— Кефир будете? — спросила она, глядя на него своим странно-серьезным взглядом, сковывающем мысли.

Михаил первым делом внимательно всмотрелся в бейджик — почему-то захотелось узнать, что же там написано. Девушка терпеливо ждала, когда он прочитает. «Виктория Михайловна» — было на первой строке. Михаил поднял взгляд повыше и она чуть заметно вопросительно изогнула брови.

— Да, — ответил он и вытащил из пустой кружки столовую ложку.

Вика взяла с тележки пакетик, из кармашка халатика достала ножницы, надрезала пакетик, наполнила кружку Михаила.

— Еще кто-нибудь желает кефир? — спросила она, оглядывая палату.

Никто больше не согласился.

Под всеобщее молчаливое внимание Вика покатила тележку на выход. У самых дверей остановилась, выкинула пустой пакетик в мусорницу. Вышла, гремя колесиками по бетонному полу.

— Первый раз такое вижу! — искренне удивился Таманцев. — Лет пять как кефир не развозили. Видать, точно кто-то с проверкой приезжает в больницу.

 

«…

— Куда вы намерены меня повести?

— Куда пожелаете. В «Гранд-отель» или «Эксельсиор»…

Анна одобрительно выслушивает наименования фешенебельных ресторанов и задерживает на мне пристальный взгляд:

— Вы влюбчивы?

Мои колебания длятся какую-то долю секунды.

— Скорее щедр.

Опять улыбка одобрения.

— Мне осточертели влюбчивые глупцы. Стоит уделить чуть больше внимания, и уже становятся навязчивыми.»

За окном — совсем темно. Михаил читал книгу. Дед и Ким спали. Леха пялился в планшет. Виктор смотрел свой миниатюрный телевизор.

По коридору с грохотом прокатилась тележка, разбудив корейца, впрочем — не надолго — он перевернулся на другой бок и тот час уснул. Михаил, уставший от чтения, посмотрел на время — одиннадцатый час. Пора уже и спать, подумал он. Отложил книжку. Выключил бра. Встал.

— Свет выключу? — показал он на потолок, глядя в сторону бодрствующих.

— Выключай, — кивнул Алексей, не отрываясь от планшета.

Михаил дошел до двери, выключил свет в палате. Вышел в коридор.

Прогулялся до туалета, по дороге от нечего делать подсчитав количество шагов от палаты до двери туалета. Получилось 132.

В закутке как обычно посмотрел на «свой» топчан. Девица в обтягивающей футболке и лосинах. Спала без одеяла, спиной к зрителям.

 

Вернулся. Умылся в полумраке. Тараканы уже радостно повылазили и лениво ползали по стене возле раковины.

В коридоре запищал сигнал вызова.

Михаил подошел к кровати. Аккуратно свернул накидку, положил ее на свободный угол тумбочки (здесь также стояла бутылка с водой, кружка с ложкой, книга, кроссворды, сотовый). Убрал одеяло и подушку в ноги, подтянул и подоткнул под матрас простыню. Переложил подушку и одеяло в голову. Поправил и подоткнул простыню в ногах. Расстелил одеяло. Сел. Снял спортивки. Положил их на накидку. Футболку снимать не стал — побоялся, что ночью раскроется, а от окна будет тянуть холодом, хоть оно и прикрыто шторой.

Сигнал все еще пищал. Никто не подходил к пульту, не отключал его. Время шло, а он все пищал и пищал, раздражая все больше и больше. И у Михаила возникло сильнейшее желание самому выйти в коридор и отключить.

Лег под одеяло. Закрыл глаза.

Писк в коридоре наконец-то смолк.

Михаил попытался уснуть.

В чем же все-таки смысл жизни? — невольно думалось ему. — Неужели только в том, чтобы правильно воспитать своих детей? Продолжить род, человечество? И что, для этого так уж жизненно необходимо, чтобы я формировался в детстве и юношестве в жестких драках с бараковскими на четвертом участке? И для этого крайне важно, чтобы я тратил уйму времени на изучение языков программирования, изучал ejb, hibernate, uml, spring и прочую нечисть? Или может быть главное здесь не семья и дети, а изобретения, открытия, возможность двигать научный прогресс? Вписать свое имя в историю, а семья — побоку, и если она мешает — бросить ее? Так что ли? Что важнее? Что правильнее? Как подсказывает сердце, или что нужнее человечеству?

И он не находил никакого ответа.

Неожиданно мысли снова вернулись к матери. И сразу всплыло чувство вины. Пока она была жива, он вел себя как обычно — не слушал ее советов, снисходительно улыбался, делал наперекор, считая себя умнее в любом затронутом вопросе, морщился, когда мать пыталась настоять на своем… И что самое ужасное — и при посторонних он вел себя точно также! Вот ей было неприятно! И вот ее нет. И только вернувшись с кладбища до него по-настоящему дошло — он остался один. Нет такого человека, который в трудную минуту всегда приютит его, укроет, отдаст свои деньги ни о чем не спрашивая, свою жизнь, в конце концов! И он… Каким же дебилом он был! Ну что стоило быть чутче к матери, ласковее, заботливее. Ведь забота — это не только деньги, выделенные с зарплаты, это и участие, и доброе слово!.. А он вел себя словно пятилетний… И вот уже поздно… И сердце снова щемит… Мама, прости!

 

Мысли никак не давали уснуть и Михаил только бесцельно ворочался. А тут еще снова шум в коридоре — издалека приближалась тележка. Вот шум все нарастает, нарастает, вот достиг кульминации — загремело возле самой двери палаты — и начал медленно уменьшаться.

Михаил открыл глаза. Свет в коридоре был притушен. Посмотрел на часы — 23:10. Официальный отбой.

Ворочался Михаил долго — в коридоре то кто-то, заливаясь и повизгивая, увлеченно что-то рассказывал, то снова с шумом прокатывалась тележка, где-то кто-то надрывно кашлял, кто-то проходил мимо раскрытых дверей палаты, шаркая ногами, где-то долго и нудно пищал сигнал вызова, на каком-то из постов звонил телефон.

А потом вдруг послышался жесткий командный голос дежурной медсестры.

— Ты куда пошла?! Назад! Ты прошла уже туалет! Назад, я говорю!

Михаил посмотрел на время — 23:30. Вроде полчаса как отбой, недовольно подумал он, что так громко кричать?

Наконец удалось задремать. Но не надолго. Михаил проснулся от того, что у него почти под ухом бубнила медсестра. Ей тихо и с большим трудом отвечал Алексей. Не вслушиваясь в слова и не интересуясь, что там происходит, Михаил повернулся к ним спиной. Спать хотелось неимоверно. Вялость. Вот в палате включился свет. Снова бубнение. Потом добавился мужской голос — это уже врач. Началась какая-то возня.

И Михаил закрыл голову одеялом, добросовестно стараясь уснуть, и понимая, что если что и случилось — он ничем помочь не сможет. Задремал только после того, как свет выключили и шум в палате стих.

Но идиллия длилась недолго — начал громко кряхтеть дед, потом принялся стонать, с кем-то разговаривать, потом вдруг запел незнакомую Михаилу песню. А потом встал, сонный, побродил по палате словно лунатик, помочился в умывальник, снова лег. Затих.

Больница, вздохнул про себя Михаил, расслабляясь и закрывая глаза, а ты что хотел?

И он, наконец, уснул.

День второй

Рано утром Михаила разбудил странный неприятный шум в палате. С трудом отходя ото сна он с закрытыми глазами вяло попытался выяснить, что же это такое? В палате что-то монотонно и раздражающе гудело. Так и не найдя аналога этому шуму, Михаил наконец открыл глаза. Таманцев в полулежачем положении дышал в трубку ингалятора, посматривая на песочные часы на тумбочке. Сам прибор также стоял на тумбочке. Михаил посмотрел на время — шести еще нет. Снова закрыл глаза, чувствуя себя совсем разбитым от ночных мыслей и от недосыпания, но сон уже не шел.

Минут через пять-десять Виктор отключил прибор и свернул трубку. Потом, судя по звукам, кто-то пришел и забрал ингалятор. А потом до плеча Михаила мягко дотронулись. Он вяло обернулся. Лена с градусником. На этот раз — электронный. Она нажала на кнопочку на корпусе. Что-то внутри градусника пискнуло. Протянула его Михаилу. Он взял. Молча перевернулся на спину, принялся через ворот футболки запихивать его в левую подмышку.

Лена подошла к Алексею, который также не спал.

— Умеешь этим пользоваться? — спросила она, протягивая ему электронный градусник.

Алексей равнодушно покачал головой.

— Вот, снимаешь колпачок, — принялась объяснять Лена. — Жмешь на кнопочку. Ждешь сигнала.

— И куда его потом пихать? — небрежно поинтересовался Алексей.

— Показать? — поинтересовалась Лена.

— Покажи, — также равнодушно ответил Алексей.

Лена пожала плечами, положила градусник на тумбочку, развернулась и ушла.

— Зря ты ее обижаешь, — заметил со своей кровати Ким. — Хорошая же девчонка.

Алексей ничего не ответил, беря градусник. В палате воцарились покой и тишина. Хотя какой может быть сон с градусником подмышкой? Так, валялись с закрытыми глазами и просто ждали.

Через двадцать минут вернулась Лена. Принялась собирать градусники. Начала с Кима. Потом — Михаил. Взяла. Посмотрела на цифры.

— 35 и 8! — притворно воскликнула она. — А-а! Какой ужас! Сейчас же выпишу из палаты!

Михаил вяло улыбнулся. Лена подошла к Виктору. Потом — к Алексею. Последним — к деду.

Выходя, остановилась в дверях.

— Пол помоют, обязательно прокварцуйтесь. Умеете? — посмотрела она на Леху.

— Ты нас научишь, — сквозь зубы процедил тот, на что девушка нисколько не обиделась.

Такое ощущение, что все ей в жизни интересно, подумал Михаил, каждый жест, каждый взгляд, каждое событие… И ни что ее обидеть не может.

В коридоре вспыхнул свет и Михаил посмотрел на часы — 6:32 — время подъема. Но вставать совершенно не хотелось — не в коридоре все-таки лежит, в палате. Здесь никто не будет массово шаркать ногами рядом с твоей кроватью. Кряхтеть под ухо, сопеть, стонать… Он снова закрыл глаза, расслабляясь. Мысли унесли его к дочке, к ее активному неуемному характеру. Вспомнилось, как она взахлеб рассказывала о том, как их класс выступал в театре «Глобус» на каком-то театральном конкурсе…

Услышал шаги. Приоткрыл глаза. Вика. Разносит таблетки. Кого знает — молча ставит. Он снова закрыл глаза. Вскоре почувствовал легкое прикосновение к плечу и тихий вопрос:

— Власов?

Михаил посмотрел на девушку и быстро кивнул. Ее прикосновение вдруг оказалось довольно приятным. Девушка поставила таблетки на тумбочку, развернулась, направилась к выходу. Оказалось, что также было приятно и смотреть ей в спину.

После того, как Виктория скрылась, Михаил снова посмотрел на часы. Уже без десяти семь. Ладно, что валяться, все равно сон уже пропал. Надо вставать. Откинув одеяло, присел на кровати.

Таманцев уже пялился в свой телевизор, нацепив наушники, чтобы звук никому не мешал. Леха уткнулся в планшет. Дед и Ким — спали.

— Доброе утро, — хмуро сказал Михаил.

Никто ему не ответил.

Он надел спортивки, поправил помятую желтую футболку.

Вспомнив, достал банку из под кровати. Подумав, оторвал немного от рулона туалетной бумаги — будет крышка для посудины.

Вышел в коридор, держа банку в руках и невольно скосив глаза на пост. Вики не было. Лена.

— А вы куда? — услышал он игривый голос девушки.

— Прямо по коридору и направо, — пробурчал Михаил, уставший за короткое утро от такого обилия шуток.

Навстречу ему катила тележку Наталья. Михаил вежливо поздоровался, и девушка с каким-то легким удивлением покосилась на него. Вот из какой-то палаты вышла Виктория. Помедлив, поздоровался и с ней. Вика чуть кивнула. Дальше по коридору Света возилась с капельницей — и ей пожелал доброго утра. Ответила — единственная из всех.

Молодая девушка в короткой обтягивающей футболке и черных лосинах — та, что занимала «его» топчан — выйдя из палаты, шла ему навстречу, неся в руках баночку с мочой — явно направляясь к столу сдачи анализов. Напряженно прошла мимо.

У поста за запасным выходом столпились медсестры и сестры-хозяйки и что-то весело обсуждали. Михаил завернул направо в закуток, невольно посмотрев на «свой» топчан. На нем теперь уже лежал какой-то пожилой мужчина. Врач, Нина Алексеевна, давила ему на живот и тот ей рассказывал о своих ощущениях, используя в основном нецензурные выражения.

— Как ваша фамилия? — спросила врач, что-то записывая в свой блокнотик.

— Покрышкин, — услышал Михаил, и эта фамилия тут же врезалась ему в память — уж больно знаменитая, особенно для новосибирца.

Почему-то подумалось — интересно, за эту ночь-утро никто не умер? И тут же снова мучительно-больно вспомнился Юрий.

 

В туалетной кабинке с банкой оказалось совсем неудобно. Но Михаил кое-как справился.

На выходе, открывая шпингалет на двери кабинки, он зацепился пальцем за кончик торчащего гвоздя и порезался. Непроизвольно выругался, так как здесь наверняка — рассадник всевозможных микробов. Быстро высосал кровь из пальца, выплевывая слюни в унитаз.

Пристроил свою банку на тумбочку в угол к самой стенке, чтобы была подальше от курильщиков. Прижал сверху бумагу вместо крышки.

Выйдя из туалета взглядом снова уткнулся в безногого и Михаил снова тщательно закрыл за собой дверь, жалея калеку.

Обитатели закутка занимались своими обычными, такими знакомыми Михаилу, делами — сидели, стояли, лежали — с закрытыми и с открытыми глазами, тихо о чем-то беседовали, копошились в своих вещах. Вот только никто не читал книг.

На выходе в большой коридор, у самого поворота, мимо него пролетела веселая стайка молоденьких студенток в белых халатиках.

Михаил неторопливо, прогулочным шагом, отправился в обратный путь.

У первого поста группка сестер-хозяек что-то энергично обсуждала.

Из ординаторской с веселым смехом бойко выскочили молоденькие медсестры.

Туда-сюда ходили старушки с приборами и проводами, нарабатывая суточную статистику.

Михаил из любопытства посмотрел на информационные стенды, в изобилии висевшие на стенах. В основном это вич, туберкулез, грипп — признаки и профилактика.

Рядом с реанимацией — большие толстые трубы от потолка уходили в пол. Слышно было как внутри них журчала вода.

А вот и палата номер два. Михаил подошел к Виктории, ловко фасующей таблетки по мензуркам и ячейкам подноса.

— Извините, у вас не найдется йод или зеленка? — неуверенно попросил он, поймав себя на неприятной мысли, что так по-слюнтяйски он почему-то разговаривает только с ней.

Девушка подняла голову, внимательно посмотрела на Михаила.

— Что у вас случилось? — тихо спросила она.

— Да вот, — почему-то совсем разволновался он, смущаясь. — Палец в туалете порезал.

Зачем-то показал ей палец в крови.

Девушка кивнула, снова собралась было что-то сказать, но промолчала, протянув ему небольшой пакетик.

— Спасибо, — почему-то поспешно пробормотал Михаил, забирая пакетик и озадаченно скрываясь в своей палате — интересно, что она все хочет мне сказать? Или мне это только кажется?.

Подошел к умывальнику. Тщательно помыл руки с мылом. Ополоснул лицо. Подошел к окну, взял свое полотенце с батареи. Обтерся. Повесил полотенце обратно — пусть сушится. Надорвал пакетик с проспиртованной марлечкой, обработал палец. Подошел к кровати. Откинул подушку и одеяло в одну сторону. Тщательно заправил сбившуюся за ночь простынь, хорошенько подогнув края под матрас. Тоже самое проделал и со второй половиной. Одеяло в пододеяльнике сбилось в одну сторону и он тщательно потряс его, расправляя. Ровненько расстелил одеяло на кровати, свернув его пополам по вдоль — чтобы не висело до самого пола. Потом вытащил подушку из под одеяла и положил сверху в изголовье. Взял с тумбочки покрывало, застелил. Снова переложил подушку наверх. Лег на покрывало. Включил бра — в палате было еще по-утреннему сумрачно. Взял журнал с кроссвордами. Открыл где-то в самой середине и принялся разгадывать первый попавшийся, ожидая, что либо придут с капельницей, либо позовут в процедурный на уколы, либо ничего не будет до самого завтрака.

Пробежался по кроссворду на два раза. Надоело. Встал, чувствуя голод. Подошел к окну. Облокотился на пластиковый подоконник. На покатой крыше здания напротив какой-то мужик лениво скидывал снег. К запасному выходу подъехала белоснежный Rav-4 самой последней модели с мажорным номером «003». Вальяжно припарковался, не очень-то прижимаясь к обочине и тем самым несколько суживая проезжую часть. Из машины вышла женщина без шапки. Узнал по прическе — заведующая отделением. Ну ясно, сообразил Михаил, 03 — телефон скорой помощи, этакий числовой символ медицины. Да и от запасного выхода до ординаторской — рукой подать.

В палату вошла Вика.

— Дедушка, как самочувствие? — услышал Михаил ее серьезный голос.

Только-что проснувшийся дед что-то ей ответил.

Подошла к Киму.

— Обезболивающее будем ставить?

Ким согласился.

А когда она собралась уходить, Алексей вдруг остановил ее.

— Вика, померь Михе давление, — буркнул он. — Чё за фигня? Лег с давлением, а ему его вообще не контролируют!

Михаилу такая забота была неприятна, но отказываться он не стал. И снова, как и в первый раз, девушка, надевая манжету, положила его руку себе на колени, а его пальцы уткнулись ей в крепкий живот. Интересно, а как она мерит давление другим мужчинам? — вдруг подумал он, мимоходом заметив, что давление у него теперь точно подскочит. — Также кладет руку на свою коленку?

И он вдруг понял, что совсем не хочет этого знать.

…

160 на 90.

Только Виктория ушла, а Михаил взялся за книгу, как зазвонил телефона. 7:20. Жена.

— Доброе утро, — сказал он, поспешно выходя из палаты.

— Привет, — ответила Аня. — Как самочувствие?

— Нормальное.

— А на самом деле? — не поверила она.

— И на самом деле, — подтвердил Михаил.

— Ты никогда ни в чем не признаешься, — сказала Аня. — А я же волнуюсь, переживаю…

— И зря, — ответил он. — И мне от твоих переживаний не легче, и у тебя — лишние расстройства.

— Но я же — твоя жена! — воскликнула Аня. — Я же должна знать правду!

Михаилу снова стало ее жалко. Мучается там в неведении. Поди, напридумала себе бог знает что, и теперь переживает из-за этого. А как бы я себя чувствовал, если бы ее увезли на скорой? С давлением 220 на 130? — вдруг подумал он. — Да еще при этом четыре часа скорая не приезжала, а давление все росло. А потом еще и не хотели бы ее брать? Ему стало нехорошо. Он покачал головой — лучше чтоб такого никогда не было.

— Ты меня совсем не слушаешь, — наконец достучался до него голос жены.

— Извини, задумался, — повинился Михаил.

— Тебя скоро выпишут?

— Не знаю. Пока вот анализы только сдаю. А что?

— Знаешь, мы тут скучаем. И я, и Даша… И ночью как-то сильно непривычно. Давай уж, возвращайся.

— Постараюсь.

— Что тебе привезти? — спросила Аня.

— У меня все есть. Не стоит сегодня приезжать. Зачем тебе лишний раз мотаться? Отдохни лучше, — сказал Михаил, жалея жену.

— Тебе же там скучно поди? Хочешь меня видеть? Я приеду.

Видеть-то конечно хочу, грустно подумал он. Но ведь это всего лишь мой каприз. А ей — собирать передачу, варить-жарить, ехать на машине… И так — столько проблем. Пусть уж лучше отдохнет, расслабится.

И он уговорил ее сегодня не приезжать.

В палату вошла маленькая сухонькая женщина в белом халате с чемоданчиком в руках.

— Таманцев? — спросила она.

Виктор поднял руку.

— ЭКГ, — произнесла врач.

Подошла. Виктор присел на койке, стал снимать футболку. Ким засмеялся.

— Ну и спина у тебя — прямо пятнистый олень! — весело сказал кореец.

Виктор недовольно обернулся.

— Никогда не смейся над другими, — сухо произнес он, явно обидевшись. — И у тебя такое может быть.

— Да я хотел настроение тебе поднять, — ответил Ким, по-прежнему улыбаясь своим корейским лицом. — А то уж хмурый ты больно.

 

Завершив процедуру и собрав резиновые присоски, женщина встала.

— Власов? — произнесла она, оглядывая палату.

Михаил поднял руку.

Подошла. Посмотрела по сторонам — куда бы примостить прибор — стульев рядом не было. Михаил снял футболку и сдвинул ноги на самый край кровати. Женщина положила на освободившееся место свой чемоданчик. Брызнула из флакончика на зажимы. Зацепила их за ноги и руки. Михаил невольно поежился — мокрые и холодные — неприятно. Смочила грудь. Нацепила датчики на присосках — штук шесть. Глянула на прибор. Понажимала там на что-то. Один датчик не удержался и она прижала его свободной (правой) рукой.

— Вдох, — скомандовала женщина.

Он глубоко вдохнул.

— Не дышать.

Замер. Застрекотал прибор, побежала бумажная лента.

— Дышите, — разрешила она.

Отсоединила датчики. Стала сворачивать ленту.

— Имя, отчество? Сколько полных лет?

Ответил. Женщина записала на бумажной ленте, аккуратно сложила в чемоданчик прибор, свернула провода, закрыла крышку и ушла.

Только Михаил взялся за книгу — снова вошла медсестра. На этот раз — Вика.

— Власов, Таманцев — в процедурный, — быстро проговорила она от дверей и исчезла.

Вдвоем встали. Вдвоем вышли из палаты. Пошли не спеша, видя, что у процедурного уже очередь из старушек.

— Ай! — вдруг кто-то громко вскрикнул в коридоре.

И все, кто в этот момент находились поблизости, невольно обернулись на звук. Лена. Чуть не уронила на пол высокий шест капельницы. Молча наблюдали, как она выравнивает шест, как взяла в каждую руку по три капельницы и как с шумом (все-таки железо по бетону) поволокла их дальше по коридору.

 

Время — девятый час, а процедурный, судя по вывешенному расписанию, должен работать с восьми. Но что-то там было еще не готово, двери плотно закрыты и больные терпеливо ждали снаружи. Старушки, заняв все сидячие места вокруг кабинета — стулья, топчаны, инвалидные каталки — тихо судачили о чем-то. Виктор, скрестив руки, смотрел на дверь кабинета. Михаил повернулся к окну, разглядывая высокие сугробы снега, выступающие из сумрака. Минут через десять двери распахнулись.

— Входите, — позвала с порога одна из медсестер.

Михаил издалека заглянул внутрь кабинета поверх засуетившихся старушек. Медсестер было три. Он заметил у какого стола работала Светлана — чтобы постараться попасть к ней.

Очередь двигалась довольно быстро. А вот и ему пора заходить. Но в дверях возникла небольшая заминка — попросили обождать.

Михаил остался у порога и равнодушно наблюдал, как молоденькие медсестры внутри энергично расставляют колбы с кровью, быстро перекладывают какие-то пакеты, растаскивают каталки.

— Проходите, — наконец позвали его.

— На любое место? — уточнил Михаил.

— Да.

Он сел к Светлане. Положил локоть левой руки на резиновую подушку — на правой еще свежи были вчерашние уколы. Подошла медсестра. Повязала ему жгут у плеча поверх рукава футболки.

— Кулак зажмите, — сказала она.

Зажал.

— Работайте.

Принялся монотонно сжимать кулак.

Светлана глянула на его руку — вен не видно. Стала искать подходящие для укола, трогая пальцами справа и слева от центральной вены.

— Достаточно, — наконец сказала она.

Взяла большой шприц зеленого цвета. Воткнула куда-то совсем слева, в маленькую синюю полосочку. Выкачала кровь в несколько колб. Прижав ватку, выдернула иглу.

Согнув руку в локте и зажав ватку, Михаил направился в палату. Здесь, в дверях, уже стояла Лена. Обернулась. Посмотрела на него, чему-то улыбаясь.

— Власов? — спросила она.

— Да, — кивнул он, продолжая придерживать ватку.

— На ингаляцию.

— Куда это?

Лена снова улыбнулась.

— Дойдете до приемного покоя и вверх по лестнице на второй этаж, — сказала она, махнув рукой. — Зайдете внутрь, слева — кабинет физиотерапии.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил Михаил и, не заходя в палату, сразу же направился дальше по коридору.

Прошел мимо лифта. Поднялся по уже знакомой длинной и широкой лестнице. Открыл стеклянную дверь. Вошел внутрь отделения. Нашел в левом крыле нужную дверь. Зашел. Просторное помещение, состоящее из длинного коридора, множества ширм зеленого цвета и кабинет врача. Из открытой двери кабинета вышла пожилая женщина-врач.

— Власов, — тут же назвался он.

Она степенно кивнула, неспешно вернулась внутрь, полистала бумаги на столе. Снова вышла. Показала на ближайшую ширму.

— Заходите. Располагайтесь.

Он вошел. Два стула. Стол со склянками и ингалятором, какой приносят Виктору. Все ясно, — сообразил он. — У Виктора четыре инфаркта, вот его и не нагружают ходьбой.

Сел в тесном углу, зажатый стенкой и столом. Ожидая врача от нечего делать перечитал все, что было написано на стоящих на столе бутыльках. Наконец вошла врач. Молча навела раствор амбробене. Дала мундштук — в рот. Включила прибор. Поставила песочные часы.

— Пять минут, — сказала она и так же степенно удалилась.

Михаил вдохнув, с непривычки тут же раскашлялся. Попытался приноровиться, увидел плакат на фанерной перегородке: «Правила дыхания: вдох через рот, пауза на 1–2 сек, выдох через нос». Принялся добросовестно дышать по правилам.

Когда Михаил вернулся в палату, здесь уже подходила к концу оживленная дискуссия о курении в туалете.

— Ну выделили бы отдельную комнату с вытяжкой! — недовольно, с нотками нездорового возбуждения, говорил Виктор. — А так все дышат, все травятся. А при проблемах с сердцем — это ведь очень серьезно!

— А ты давно не куришь? — поинтересовался Алексей.

— После четвертого инфаркта. Сразу бросил.

— А ты? — посмотрел на Кима.

— Десять дней, — улыбнулся тот. — Как грудь прихватило. Курить бросил, да к врачу все никак собраться не мог. Пока на скорой не увезли, — снова улыбнулся кореец.

— Ты, главное, не начни опять, — наставительно произнес Виктор. — Держись.

— Здравствуйте, — раздалось от порога.

В палату стремительно вошла их лечащий врач — в марлевой повязке, в синей униформе: брюки, рубашка на выпуск, с короткими белыми рукавами.

— Здравствуйте, — нестройно ответили обитатели палаты, откладывая все свои дела и разбредаясь по койкам.

Нина Алексеевна начала с левой стороны — с Кима. Присела к нему на кровать.

— Как самочувствие? Боли в сердце были? — спросила она.

— Дышать было тяжело. И вот здесь покалывало, — указал он на середину груди.

— К сожалению мы новых сердце не даем, — вздохнула врач. — Старые только лечим. По лестнице ходили?

— Там только одышка была. Давление повысилось до 150.

— Давали от давления что-нибудь?

— Каптоприл.

Женщина кивнула. Померила давление, послушала грудь и спину.

— Снимки УЗИ сердца еще не готовы, — сказала она, вставая. — Обещают к обеду.

Подошла к Михаилу.

— Как дела? — спросила Нина Алексеевна, присаживаясь.

— Нормально.

— Как стул?

— Тоже нормально, — пожал он плечами. — Кашляю только.

— Продолжайте ходить на ингаляции. Два раза в день. Рентген делали?

— Нет.

Врач что-то записала в блокнот. Померила давление.

— Снимите футболку.

Михаил присел на кровати, свесив ноги. Снял футболку. Также сидя на кровати она прослушала ему спину и грудь.

— Хрипов нет, — сказала Нина Алексеевна.

Померила давление. Причем, не как Вика — его рука вообще не касалась ее тела.

— Что-то у вас давление никак не понижается, — заметила врач, убирая стетоскоп и снимая манжету. — Вот, опять повысилось.

Это все мысли о Юре, печально промелькнуло у него. Все взаимосвязано в этом мире.

 

— Как вам сейчас, получше? — спросила она у Алексея, присаживаясь на ближайший к нему стул.

— Отпустило, — кивнул Алексей.

— И часто так у вас?

— По-разному. То раз в неделю-месяц, а то — каждый день. Особенно когда лежишь.

— Вы сегодня идете на снимки в седьмой корпус, — напомнила врач. — После обеда будут готовы. Часа в три к вам подойдут специалисты, расскажут и про селезенку и про сердце.

 

— Нина Алексеевна, — вдруг обратился Виктор. — В туалете курят. Нельзя с этим что-то сделать? А то войти невозможно.

Врач пожала плечами.

— По идее, мы должны таких сразу выписывать, — неторопливо произнесла она. — Кто нарушает режим. Но ведь жалко. Выпишешь — а он умрет.

И Нина Алексеевна внимательно и как-то вопросительно-извиняюще посмотрела на Виктора. И тот не нашел, что возразить на такой серьезный аргумент.

 

У самой двери Нина Алексеевна обернулась.

— Что-то в небесной канцелярии невпорядке, — вдруг сказала она. — Сегодня всем плохо. Не только вам. Мне и самой что-то не очень.

Как только врач вышла, в палату тут же с шумом вкатилась тележка с ведрами и тряпками. Наташа. Мужчины как один встали и вышли.

— У нас — тараканы, — простодушно сказал Ким, выходя последним.

— А я что сделаю? — жестко ответила она и посмотрела так сурово, что Ким сразу же стушевался и поспешно вышел в коридор, догоняя остальных.

— Где-то в час ночи сердце вдруг как начало стучать, — рассказывал Алексей в коридоре. — Чувствую — сейчас все сосуды лопнут. Жму на кнопку — не работает. С трудом поднялся. Выхожу в коридор. А тут и врач — светлый такой мужик, мимо меня проходит. И так еще смотрит на меня. Я ему с трудом: «Доктор, мне плохо». А он: «Нет-нет, я уже ухожу. Другого врача ищите». Я — в шоке! И ведь ушел, гад! А на посту никого нет. И в коридоре тоже пусто. Что делать? Подумал — может проще скорую по телефону вызвать?

— Светлый — он вообще… большой чудак, — философски заметил Виктор. — Я с ним уже сталкивался.

Алексей согласно кивнул.

— К счастью появился другой доктор, — продолжил он. — Который нерусский. Я думал — он вообще не смыслит. А он: «Успокойтесь, Выпейте вот таблетку». Потом пришла дежурная врач с ЭКГ, и мне заявляет: «Включите свет. Я, мол, здесь не знаю где». Я вообще в осадок выпал! Мне плохо, еле шевелюсь, и вот на тебе — вставай, тащись к выключателю.

— Бесплатная медицина, наверное, не может быть другой, — сказал Михаил. — И на том спасибо.

— Российский сервис — бессмысленный и беспощадный, — заметил Таманцев.

— Медицина у нас какая-то карательная, — буркнул Леха. — А ординаторская — это вообще отдел по борьбе с пациентами.

— Карательная то она карательная, но все же с человеческим лицом, — добавил Ким, глядя, как Наташа моет пол.

— А я читал, вроде какой-то древний врач высказался, — произнес Виктор, — мол, если пациент ушел от врача и ему лучше не стало, значит это был не врач. В смысле, что врач лечит не только таблетками, но и словом, участием, — пояснил он.

— А я слышал на подобную тему похожую фразу, — поддержал Михаил. — Что у врачей самая удобная профессия — их успехи видны всем, а неудачи скрыты под землей.

К группе мужчин подошла улыбающаяся Лена.

— Пора на снимок, — сказала она, обращаясь к Алексею. — Одевайся, пойдем в другое здание. Я тебя сопровождать буду.

— Ну прям как на зоне, — буркнул Алексей, разглядывая девушку сверху вниз.

Наташа выкатила тележку и покатила ее к соседней палате — номер 1.

Алексей повернулся к Михаилу с Виктором — Ким снова убежал на пробежку — набирать суточную статистику.

— Мужики, завтрак на меня возьмите? — попросил он.

— Хорошо, — кивнул Михаил.

И Алексей, в сопровождении Лены, направился в приемный покой получать свою верхнюю одежду.

Михаил, в отсутствии Алексея, сам взялся за кварцевание, благо дело это нехитрое. Подошел к устройству, стоявшему у стенки в коридоре, вкатил его в палату, поставил на середине, открыл окно, чтобы попутно проветрилось. Воткнул вилку в розетку (выключателя на приборе не было), и, закрываясь от ядовитого мигающего света, быстро вышел из палаты, тщательно прикрывая дверь. Засек время — 8:35. Значит минут через десять-пятнадцать можно будет выкатывать прибор обратно — как раз уложимся до завтрака.

В коридоре возле палаты остался один Виктор. Сидел в каталке и хмуро смотрел по сторонам. Михаил постоял какое-то время рядом, скучающе глядя в окно. Потом неспешно пошел по коридору, пропуская медсестер с капельницами, каталками и тележками, прогуливающихся старушек и куда-то торопящихся студенток. Поднялся по лестнице на третий этаж, с удивлением обнаружив, что жизнь здесь бьет ключом — окошко открыто, возле него очередь из медперсонала — сдают какие-то коробки с ампулами — явно — на анализы. Вторая дверь также приоткрыта и в щель виден ухоженный коридор, шкафы, ноги женщины в белом халате.

Михаил с сожалением развернулся и стал спускаться вниз, понимая, что здесь уже спокойно постоять и подумать о чем-нибудь возвышенном уже не получится.

— Не пора ли в палату? — спросил Виктор, когда Михаил неторопливо вернулся с прогулки.

Таманцев был весь какой-то осунувшийся, смурной, непохож на самого себя.

Михаил посмотрел на часы.

— Десять минут только прошло, — сказал он. — Думаешь — хватит? Или пятнадцать подержим?

— Да хватит уже, — поморщился Виктор.

Михаил кивнул, внутренне поразившись — в принципе, Виктор мог и сам ведь отключить. Может, думает, что не все там так просто? Решительно подошел к палате. Заранее прикрыв глаза левой рукой, резко распахнул дверь и бочком-бочком к розетке. Выдернул вилку. Ядовитый свет тут же погас. Противно пахло озоном. Однако надо подождать пока запах выветрится, подумал он, направляясь к выходу. В дверях столкнулся с Виктором.

— Пахнет противно, — сказал Михаил. — Пусть еще проветрится.

Но Виктор только поморщился, быстро прошел до своей койки и упал, укрывшись от холодного воздуха с головой одеялом.

Когда Михаил вернулся в палату, Таманцев был какой-то квелый.

— Вызови врача, — процедил он, высовываясь из под одеяла и глядя больными глазами на Михаила, закрывающего окно.

Михаилу вдруг стало страшно — вдруг тоже умрет? Вдруг — черный мусорный пакет? Поспешно нажал на кнопку у своей кровати — звонка в коридоре не последовало. Тогда он быстро подошел к кровати Таманцева, резко нажал. Зазвенело.

Пришла Виктория. Вопросительно посмотрела на мужчин. Михаил молча указал на Виктора. Она подошла ближе, нагнулась, глянула, и тут же поспешно выбежала. Внутри у Михаила все упало. Он остался сидеть на кровати, не зная, что делать, и только тупо смотрел на одеяло, под которым лежал Виктор, и ему все казалось, что одеяло совершенно не колышется от дыхания. Виктория быстро вернулась в сопровождении врача и Светланы. Втроем они суетливо забегали вокруг Таманцева, волнуясь. Вместе с ними волновался и Михаил, сидя на своей кровати.

— Глаза, глаза не закрывайте, — говорила Нина Алексеевна, в то время как Светлана и Виктория торопливо налаживали капельницу.

Воткнули. Подождали, стоя втроем возле кровати.

— Лучше не стало? — наконец осведомилась врач.

Виктор что-то глухо ответил.

— Вам вчера укол поставили. Наверное, на него у вас аллергия, — сказала Нина Алексеевна. — Вон и пятнами вы пошли.

Женщины вскоре ушли и Михаил лег на кровать, взял книжку, время от времени посматривая на Таманцева, и решая про себя — проходит ли у того бледность или ничего не меняется.

Ким вернулся с прогулки. Вошел, энергичный.

— А коридор у нас, ровно восемьдесят метров, — сходу заявил он, запыхавшись. — Я подсчитал плитки.

— Это давно уже известно, — пренебрежительно заметил Виктор из-под капельницы, которому явно стало получше. — Я здесь уже столько лет обитаю. Всех и все знаю… И меня все знают.

Вошла Лена. В одной руке — чайник, в другой — большая кружка с сахаром и ложка.

— Чай с сахаром будете пить? — спросила она у Кима.

Тот пожал плечами. Остальных она не спрашивала. Налила и Алексею, снова покопавшись в его тумбочке.

Наливая чай Михаилу, немного пролила на тумбочку, и ему пришлось доставать рулон туалетной бумаги, оторвать полоску, вытереть.

К дверям подкатилась тележка с едой.

— А что вас так мало? — с подозрением спросила женщина на раздаче, глядя в сомнении всего лишь на двоих ожидающих — наливать — не наливать?

— Расползлись по снимкам, — сказал Михаил. — Просили взять и на них.

А тут и дед сзади подошел, улыбаясь своей радостно-счастливой улыбкой.

Виктор все еще лежал под капельницей и Михаил взял на него порцию. Поставил Виктору на тумбочку. Ким взял для Алексея.

Омлет, чай без сахара, кусочек черного хлеба с маленьким кусочком масла.

Завтрак был явно маловат и Михаил достал из холодильника контейнер с нескончаемыми блинами. Положил блин на омлет, чтобы согрелся. Достал из холодильника пачку сметаны — для блина. Съел все. Вынес тарелку. Стол был уже пустой — женщина успела собрать грязную посуду и уехала. Делать нечего — поставил тарелку. Теперь будет стоять до обеда.

Выпил таблетки: желтенькая маленькая, большая белая и четвертинка чего-то. Лег. Взял журнал с кроссвордами.

Поев, Ким снова ушел в коридор на обязательную прогулку.

А вскоре и Таманцеву отключили капельницу и он принялся за завтрак, пока омлет еще не сильно остыл.

В 9:30 в палату стремительно вошла сестра-хозяйка Наташа (халатик по-прежнему в глухую обтяжку) и, не сказав никому ни полслова, опустилась на четвереньки и принялась ползать под кроватями и рисовать на деревянных плинтусах белые жирные полосы карандашом от тараканов. Мужчины лежали на своих местах и молча наблюдали за ее действиями. Причем, без всяких комментариев и советов.

Следом за ней заглянула медсестра Вика.

— Ким есть? — спросила она.

— Вот здесь лежит, — показали ей на пустую кровать.

— Скажите, чтобы зашел в процедурный. Власов, Таманцев?

— Есть такие.

— На рентген.

— А куда это? — спросил Михаил, вставая.

Вика было обернулась, но Виктор, поспешно доедая омлет, сказал что знает, где это, и девушка ушла.

Вдвоем подошли к кабинету, благо он находился совсем рядом — перед палатой номер один.

Небольшая очередь из двух человек. Принялись ждать. Виктор, как обычно, просто смотрел на дверь кабинета. Михаил встал у окна, смотрел на волю. Где-то совсем рядом скидывали снег, явно сталкивая скребками с покатой крыши, так как он падал большими кусками с глухим уханьем. Внизу никаких предупреждающих заграждений не было.

Наконец подошла очередь Таманцева. Он вошел. Пробыл несколько долгих минут. Вышел, почему-то улыбающийся. Михаилу надоело стоять в коридоре и он быстро ткнулся в раскрытую дверь, но женщина в белом халате решительно остановила его на пороге.

— Вызову, — жестко произнесла она, заполняя за столом какие-то бумаги.

Михаил вернулся в коридор, закрыл за собой дверь, и, чтобы как-то убить время, принялся читать все те бумаги, которые в изобилии были наклеены на двери, попутно держа в поле зрения лампочку вызова.

Перечитал все на три раза, но лампочка так и не загорелась. Что-то долговато, с неудовольствием подумал Михаил. Однако Виктор управился гораздо быстрее.

Вот уже Наташа подкатила бабушку на коляске. Молча встала рядом, все такая же сурово-непреклонная. Так они и торчали возле двери, замерев втроем словно сфинксы — он, Наташа и бабушка.

Наконец загорелась лампочка над дверью с надписью «Входите».

Михаил решительно вошел.

Темное плохо освещенное помещение. Масса разных приборов для производства снимков — и для лежачих и для стоячих больных.

Он подошел к ближайшему стулу, расположенному возле аппарата для стоячих, собрался было снять футболку, но женщина решительно остановила его.

— Не надо. Завернитесь на бедрах, — показала она на что-то синее, валяющееся бесформенной грудой на стуле.

Михаил покорно взял — тяжелое, явно — со свинцом. Вяло рассматривал, не понимая, как этим можно обмотать бедра — ни завязок, ничего.

— Ну, быстрее! — поторопила врач-рентгенолог. — Что возитесь?

— Не пойму, — признался он.

Женщина искренне удивилась. Брезгливо забрала у него свинцовый пояс, энергично накинула ему сзади на бедра.

— Здесь — липучки, цепляйтесь, — сурово приказала она.

Нашел липучки. Застегнулся.

— Вставайте, — указала она на поддон аппарата.

Встал.

— Прижимайтесь.

Он прижался грудью к плоскому холодному щитку.

Врач понажимала педалью, приподняв его повыше.

— Кладите подбородок, — скомандовала она.

Михаил покорно положил подбородок на пластмассовую выемку. Женщина критически осмотрела его.

— Прижмитесь плечами, — снова скомандовала она.

Прижался.

Удовлетворенная полученным результатом, женщина поспешно направилась в глухую изолированную комнату. Закрыла за собой дверь.

В помещение принялось что-то щелкать и скрипеть. Потом раздался голос из динамика.

— Вдох. Не дышать.

Он сделал глубокий вдох. Замер.

Что-то где-то загудело. Снова щелкнуло.

— Выходите, — послышалась команда.

Слез с поддона. Снял свинцовую юбку, бросил ее на ближайший стул. Вышел в коридор, придержав дверь, чтобы Наташе было удобнее вкатывать бабушку.

Вернулся в палату.

Здесь, в палате, вернувшийся со снимков Алексей меланхолично приканчивал холодный омлет.

— Ну как? — спросил Михаил, направляясь к своему месту. — Нормально?

Алексей неопределенно кивнул с полным ртом. Михаил кивнул в ответ, лег. Взял книгу. Читал не менее получаса.

В 10:20 снова заглянула Вика.

— Власов, Таманцев? — произнесла она от порога, глядя почему-то на одного Михаила.

Мужчины покорно приподнялись на кроватях.

— В процедурный, — скомандовала она и ушла.

У процедурного кабинета на этот раз очереди никакой не было. Вошли вдвоем, расселись у медсестер. Виктор занял место у Светы и Михаилу пришлось довольствоваться оставшимися. Он сел к полной женщине, подставил правую руку. Резиновый жгут, сжимание кулачка, укол. Медсестра быстро ввела в вену знакомую красную жидкость. Прижала ваточку. Отпустила.

В коридоре напротив палаты Леха облокотился на подоконник. Смотрел на приближающегося Михаила.

— Слушай, Миха, а ты откуда Вику знаешь? — прищурясь, словно от солнца, спросил Алексей, когда Михаил поравнялся с ним.

Михаил остановился, удивленный.

— С чего ты так решил? — спросил он в ответ, тоже в свою очередь прищурившись.

— Да так… — неопределенно ответил Алексей. — Есть сведения…

Михаил отрицательно покачал головой.

— Я ее в первый раз вижу… Запомнил бы.

Алексей кивнул, повернулся и небрежно пошел в сторону приемного покоя. Явно — не удовлетворенный таким ответом. Не поверил, — удивился про себя Михаил, размышляя об их мнимом знакомстве. Что-то здесь было не так. Какая-то странная загадка.

Следом за Михаилом в палату вошел Ким, который сходил в отделение ЭКГ и снял «холтер». И следом за ним — женщина — работница пищеблока, с кастрюлей. Она раздала всем по вареному яйцу.

— Это на полдник, — объяснила женщина. — Но можете съесть и за обедом.

Михаил убрал яйцо в холодильник. Снова принял горизонтальное положение. Взял книгу.

 

«…

— Ну а теперь? — генерал смотрит на меня в упор.

— Теперь мне потребуется новое имя. Словом, легенда номер три.

— Ты знаешь, Боев, чего стоит создать легенду, — мягко говорит генерал.

И в этой реплике собрано все: и оценка моей прежней работы, и горечь неудачи, и предупреждение относительно моих дальнейших действий.

Он на минуту замолкает, словно задумавшись над чем-то, не имеющим отношения к разговору, потом встает.

— Ладно. Легенда три.»

 

Лена с шумом затащила в палату две капельницы. Поставила возле Кима и возле деда. Начала с Кима. Жгут, шприц. А тут звонок телефона на посту.

— Иду! — весело крикнула она телефону, повернувшись в сторону двери. — Деда, — покосилась она, — иди, трубку возьми.

— Ась?! — радостно улыбнулся дед, прикладывая руку к уху.

Лена только улыбнулась. Сноровисто довела работу до конца. Убежала на пост. Переговорила по телефону. Вернулась. Поставила капельницу деду. Счастливая, ушла.

Михаил не отвлекался на всю эту больничную возню. Привык уже. Читал, поглощенный приключениями в Венеции болгарского разведчика Эмиля Боева. А ведь совсем скоро появится главная героиня — Эдит… И ее слова: я буду твоей рабыней… И дождливый Амстердам… Он давно читал эту книгу. И вот теперь перечитывал. Ему было интересно вновь окунуться во все эти приключения, вновь встретиться с этими персонажами.

 

Через час с лишним все также энергично вошла Лена. Вместе со Светой.

— Холодно! — воскликнула она, посмотрев на форточку, которую приоткрыл Алексей — душно стало в палате.

— Свежий воздух, — сказал Виктор.

— Любовь не греет? — спросила Лену вторая медсестра Света.

— Только морозит, — засмеялась та, подходя к деду и отключая ему капельницу.

Света дождалась, когда Лена перейдет к Киму. Подошла вплотную к дедку.

— Вас сейчас выпишут! — громко сказала она. — Можете звонить своим, чтобы приезжали за вами. А мы пока подготовим все документы.

— А-а? — спросил дед, все также улыбаясь.

Может он и дожил до своих восьмидесяти с лишним лет благодаря этой своей улыбки, невольно подумал Михаил. Благодаря такому вот отношению к окружающему. Интересно, каким я буду в восемьдесят лет, — промелькнуло у него. — Если, конечно, доживу.

Михаил энергично потряс головой и потянулся за книгой.

 

«…

Прием идет в приличном темпе, так что к часу дня здесь остается только нас двое — я и моя соседка слева.

Женщина она заметная, без излишней эффектности, роста почти моего, крупных форм, что, на мой плебейский вкус, не такой уж большой недостаток; она по-прежнему не обращает внимания на мои взгляды, лишь время от времени меняет положение красивых ног.»

 

Лена, радостная, влетела в палату. И сразу к деду. Присела на кровать, сжимая коленки.

— Деда! — закричала она, невольно отрывая Михаила от чтения.

Он недовольно поморщился — вот только-что появилась Эдит, только исчезли больничные стены и он погрузился в атмосферу романтической встречи — и вот на тебе!..

Девушка протянула деду пачку бумаг.

— Это тебе!

— Что это? — удивился дед, улыбаясь, словно в ожидании какого-то приятного сюрприза.

— Выписка! — еще более радостно воскликнула она, словно Снегурочка на новогодней елке.

Дед взял бумаги. Принялся их разглядывать.

— Что тут написано? — наконец спросил он.

— Да я читать не умею! — легко и весело ответила Лена и, счастливая, убежала.

А потом пришла дочь деда и они вдвоем принялись суетливо, явно — очень уж торопясь домой, собирать вещи. Наполнили три больших пакета. В заключении дочка заглянула в тумбочку и под кровать — вроде ничего не забыли.

— А книгу? — напомнил Михаил, указав рукой на книгу, лежащую на тумбочке. — Оставляете?

Изрядно потрепанная толстая книга в твердом, коричнево с красным, переплете. «А.Дюма. Королева Марго. Учитель фехтования.»

— Это — местная, — пренебрежительно махнул рукой Виктор. — Когда я в прошлом году лежал в этой же палате — она уже была.

Потом дед прошелся по палате и радостно улыбаясь пожал на прощанье всем руки (Михаил встал с кровати — невежливо лежа-то…). От дверей дочь сказала:

— До свидания. Выздоравливайте.

И они ушли. В палате стало немного грустно. Все-таки успели привыкнуть за эти дни.

Вошла Ната. С суровым видом энергично собрала постельные принадлежности с дедовской кровати. Унесла. Вскоре принесла свежее постельное белье. Принялась расстилать, то нагибаясь, то выпрямляясь. И снова все молчали, никак не комментируя это, и не давая никаких советов.

— Дед-то, однако! Столько лет, а такой живчик! — первым нарушил тягостное молчание Виктор, когда Наталья ушла. — А ведь он пацаном в оккупации жил. Столько всего перенес. И, однако, ходит вот, всем улыбается…

— Дай нам бог дожить до таких лет, — произнес Ким.

— И в таком рассудке, — добавил Виктор. — Что кому народу написано, — повернулся он к Михаилу. — Я вот в огне горел — не сгорел, тонул — не утонул, в трубе — жив остался. — Он прищурился, погружаясь в яркие воспоминания. — Только я выскользнул, тут труба и упала…

— Наверное, так и есть, — кивнул Михаил, поднимаясь. Устал лежать, захотелось немного размяться. Да и слушать в очередной раз эту историю не хотелось. Он подошел к окну, облокотился на подоконник.

— А снег все валит и валит, — произнес Михаил, глядя на густой снегопад и подумав — тяжело жене, теперь ей придется самой откапывать гараж — дочку в школу возить, ко мне с передачами ездить.

За окном, прямо напротив, через дорожку, в одном огромном сугробе затерялись ряд елочек разной высоты, мохнатые ветки которых утонули в снегах. А среди елок затесалась высокая березка. И стайка белок, радостно скачущих с веток на ветку…

Проезд перед окном палаты был заставлен машинами, причем почему-то ставили и вплотную к окнам, не боясь (или не догадываясь), что с покатой крыши может сползти толстый пласт снега или упасть большая сосулька.

Заглянула Лена.

— А что, дед уже уехал? — спросила она, указав рукой на койку деда и попутно болтая по телефону.

— Он давно уже дома, — сказал Виктор.

— Он тебя ждал, ждал… — добавил Ким, улыбаясь.

— И даже не попрощался, — театрально-обиженно произнесла Лена.

— Он сказал — не буду ее ждать. А то рассада пропадет, — сказал Виктор.

Снова дружный смех.

— Да тут…. одни… — радостно произнесла девушка в трубку, улыбаясь и, взяв с дедовской тумбочки пустую мензурку, вышла из палаты.

И как-то вдруг стало тихо. Никто их не беспокоил, не звал на процедуры. Все разбрелись по койкам. Леха уткнулся в планшет. Виктор — в свой мини-телевизор, Ким захрапел, а Михаил, как обычно, читал.

«…

Если Эдит полагала, что я беру ее к себе главным образом из-за ее фигуры и что наши служебные взаимоотношения будут сводиться к флирту, то уже на следующее утро она имеет возможность убедиться, что ошиблась. Я принимаю ее у себя в номере и после коротких приветствий предлагаю сесть за небольшой письменный стол, где уже разложены бланки и конверты, только что доставленные из типографии. Затем без лишних слов начинаю диктовать: Господин директор, настоящим письменно подтверждаю условия, изложенные в нашем разговоре…»

 

Через час чтения Михаил устал и встал с кровати — надо прогуляться, залежался. Вот только гулять здесь некуда — только до туалета и обратно.

У самых дверей палаты в глаза бросился мусорный пакет, уже изрядно наполненный пустыми полиэтиленовыми бутылками из под воды, кожурой бананов, ватками от уколов и прочим. Захватил с собой. Делать нечего — придется заглянуть и в сам туалет.

В коридоре как обычно гуляли либо сидели пожилые женщины, сестры-хозяйки и приходящие родственницы не спеша катили по коридору не ходячих больных в сидячих и лежачих каталках, кто — быстро, а кто и медленно.

В закутке Михаил по-привычке бросил взгляд на «свой» топчан. На нем, поверх простыни лежал Покрышкин. Лицом к стене, спиной — к коридору.

Михаил зашел в туалет, выкинул мусор в большой бак у входа. Неприятно резануло, что бак был внутри обложен большим черным пакетом — в таких отвозили людей в холодильник. Вспомнив про суточные анализы, взял банку с тумбочки. Зашел в кабинку.

Идя по коридору обратно, услышал как запищал сигнал вызова на ближайшем дежурном посту. Но никто не бежал к столу, чтобы узнать — откуда поступил вызов, из какой палаты. Пусто в коридоре. Только Наташа лениво мыла пол, старательно обходя густой лес капельниц.

Входя в палату Михаил услышал окончание рассказа Таманцева.

— Потом мне сам врач сказал, — оживленно говорил Виктор. — Если бы ты тогда не выпил сто грамм, сейчас бы здесь уже не сидел! — и он с каким-то внутренним ликованием оглядел слушателей.

Слушатели промолчали.

— Так что водка, на самом деле, в кризе даже помогает. Но… в меру.

Намыливая руки Михаил заметил, что в месте последнего укола расплывается большое сине-желтое пятно. Однако Виктор прав, подумал он, Света ставит уколы лучше всех.

Потом он прошел к окну, взял с батареи свое полотенце, вытер руки, повесил обратно — не любил, когда полотенце мокрое.

«…

Помимо того что ее роскошные формы вызвали у меня смущающие видения, мысли об Эдит не оставляют меня и по ряду других причин. Например, из-за ее манеры смотреть тебе в лицо и беззастенчиво лгать, глазом не моргнув. Сомнения насчет этой женщины возникли у меня в первые же часы нашего знакомства и с тех пор все углубляются.»

 

— Девочки, обедать! — послышалось громкое у соседей, прервав его чтение на самом интересном месте.

Вошла Вика с чайником. Молча разлила всем чай. Подошла к Михаилу, увидела, что нет кружки на тумбочке. Молча открыла дверцу, заглянула внутрь, нашла кружку, выставила ее наверх, наполнила чаем.

— Мальчики, обедать! — донеслось от дверей. — Диабетики есть?

— Нет, — сказала Вика, выходя.

Мужчины неспешно выстроились у дверей. Получив тарелку с супом — легкие щи без сметаны — чуть капусты, чуть картошки — относили на свои тумбочки и снова возвращались — за вторым.

— А где пятый? — спросила женщина, держа в руках тарелку с супом.

— А он выписался, — охотно ответили ей.

Женщина поставила наполненную тарелку на тележку. Принялась накладывать гречку без масла и без подлива, но зато с котлетой. На край тарелки — два кусочка черного хлеба.

Потом покатила тележку к первой палате.

Мужчины молча, в полной тишине, смели суп и второе. Михаил еще очистил яйцо. Съел его с остатками гречки. Отнес обе тарелки в коридор на стол для грязной посуды. Вернулся. Достал из холодильника блин. Съел и его, запивая чаем.

Подождал, пока освободится умывальник — Виктор мыл свою ложку — сполоснул кружку и ложку в раковине. Мельком глянув в зеркало, поймал себя на ощущении, что Леха, которого он видит в отражении, лежа на кровати, исподтишка наблюдает за ним.

Взял мензурку с таблетками. Высыпал их на ладонь — четыре штуки — желтенькая, серенькая, большая белая и половинка чего-то, но явно не того, что утром. Придерживая бутыль с водой, открыл крышку и выпил таблетки по одной, тщательно запивая.

Лег, расслабленный — теперь можно и отдохнуть.

«…

В неясном для меня порыве Эдит жмет мне руку и говорит с мольбой в голосе:

— Морис… — взволнованно говорит женщина, неожиданно называя меня по имени. — Я — шпионка…

— Ах, шпионка… — Я тоже перехожу на шепот. — Только этого мне недоставало.

Не выпуская моей руки, она с тревогой заглядывает мне в глаза, словно ужасаясь собственного признания.»

 

Зашла врач — из физкабинета. Принесла ингалятор Таманцеву. Поставила на тумбочку. Воткнула в розетку. Делать нечего, Виктор приподнялся повыше, взял мундштук в рот, женщина включила аппарат — палата наполнилась монотонным гудением — перевернула песочные часы и степенно удалилась.

Виктор воткнул наушники. Пристроил телевизор на коленках.

Михаил вернулся к чтению.

Около четырех в палату быстро вошла лечащий врач.

— Так, — показала она рукой на Михаила. — Рентген у вас нормальный. Антибиотики выписывать не буду.

Тот кивнул. Нина Алексеевна подошла к Киму, который только-что проснулся и сидел на кровати. Врач присела на край.

— Вы — ходите? — спросила она.

Кореец кивнул.

— Сердце не болит?

— Нет, — покачал он головой. — Отдышка только.

— Одышка будет, — бодро произнесла врач. — У вас по УЗИ — порог сердца.

— Я так и думал, — с каким-то странным смешком и как-то даже чересчур жизнерадостно ответил Ким.

— Необходима операция, — продолжила Нина Алексеевна. — Но такие здесь не делаем. По выписке — обратитесь в клинику Мешалкина.

Ким снова кивнул, несколько побледнев. Интересно, а что у меня найдут? — вдруг подумал Михаил.

— Вас завтра выпишут, — добавила Нина Алексеевна корейцу, вставая.

Ну вот, с легкой грустью подумал Михаил, и еще один съедет.

— А «холтер»? — поинтересовался Ким.

Врач задумалась.

— В выписке все будет указано, — наконец ответила Нина Алексеевна и повернулась к Алексею. — Снимки готовы, к вам скоро придут, — сказала она Лехе и перевела взгляд на Виктора, который уже дремал. — А этот молодой человек спит. Тогда все — я ухожу. До свидания.

И она, также стремительно, как и вошла, покинула палату.

Через какое-то время заглянула Виктория.

— Ким, Покрышкин, — сказала она, стоя в дверях.

— Ким есть. Покрышкина нет, — ответил Алексей с некоторой готовностью.

Михаил невольно оторвался от книги. Сердце тревожно екнуло.

— Странно, — озадаченно промолвила Вика, глядя на пустую дедовскую кровать.

Поспешно ушла.

Вышел и Михаил — посмотреть, что там случилось с мужиком на его топчане.

Но не дошел он и до ординаторской, как вынужден был посторониться — двое санитаров энергично катили тележку. На ней лежал Покрышкин. В черном мусорном мешке. И голова его болталась также безвольно, как и у перебинтованного мужика.

Все, отматерился, — печально подумал Михаил, провожая санитаров взглядом. — Наверное, сказали ему перебираться на новое место, оставили одного, а он и не смог.

Вот тележка поравнялась с Михаилом, и смерть, которая плыла вместе с ней, своим ледяным холодом вдруг сдавило его сердце, которое тут же бешено забилось в грудной клетке — неведомый ужас ледяной могилы густой волной накрыл его, окатив с ног до головы, коленки дрогнули, ослабли и стало мучительно, до слез, жалко и самого себя, и все человечество в целом.

В тяжких раздумьях (однако так сердце вообще не вылечишь!) возвращаясь в палату Михаил увидел впереди Леху и Вику.

— Ты ничего не можешь изменить, — приближаясь, услышал Михаил тихий голос Алексея.

— Это и ужасно, — также тихо ответила Вика.

Михаил поравнялся с ними.

— Переходи в другое отделение, — предложил Алексей, поворачиваясь к Михаилу спиной и закрывая собой девушку.

— Везде то же самое, — устало ответила Виктория.

— Тогда переходи в частную клинику. Там, наверняка, такого нет. Я помогу.

Что ответила Виктория, Михаил уже не услышал.

Лег на свою кровать. Взял книгу, снова стараясь забыться в ней.

Тихий час. Народ лежит в своих палатах. Кто — в ожидании ужина, кто просто спит. В тишине слышно, как в коридоре весело балагурит и смеется медперсонал, не смотря ни на что — ни на холодильник, ни на черные пакеты. Жизнь между тем спокойно шла своим чередом.

Вот только не для всех.

В палату стремительно вошла Лена. Но вопреки обыкновению она совсем не улыбалась.

— Сейчас к тебе консилиум придет, — сказала она Лехе, останавливаясь возле его кровати.

Критически осмотрела палату.

— Одеяла надо убрать, — сказала Лена, кивнув в сторону батареи.

— Зачем это? — грубо буркнул Алексей, не отрываясь от планшета и только скинув один из наушников.

— Так положено, — пожала она плечами. — Это — нарушение.

— Да здесь сразу пекло станет. Дышать нечем, — ответил Леха, по-прежнему уставившись в планшет.

— Все равно — надо убрать, — мягко и весело настаивала Лена, почему-то пританцовывая на месте от нетерпения — словно куда-то ей надо было бежать. — А то накажут.

— Кто? — снова недовольно буркнул Леха не поднимая глаз.

— Комиссия.

— Я сам с ними разберусь, — недовольно отмахнулся он.

— Чайник спрячь. Запрещено.

Здесь Алексей спорить не стал и покорно убрал в тумбочку небольшой электрический чайник.

Лена между тем подошла к холодильнику. Открыла.

— Чей пакет не подписан? — стараясь говорить сурово, произнесла она.

Ким поднял руку.

— Мой, — сказал он.

— Подписать.

Ким развел руками.

— Нет ничего.

Лена из кармана достала бумажку.

— Ручки тоже нет, — сказал Ким.

Достала и ручку. Ким подписал бумажку и Лена вложила ее в пакет в холодильнике. Улыбнувшись на прощанье и пожав плечами, быстро и легко выпорхнула из палаты.

Ким только восхищенно покачал головой ей вслед.

— Здравствуйте, — в палату, сопровождаемый Наташей, вошел мужчина с пакетом в руках.

Обитатели поздоровались в ответ.

Девушка молча и строго указала рукой на бывшую дедовскую кровать и гордо удалилась.

Мужчина принялся неторопливо и как-то скованно раскладывать вещи в тумбочку. Поправил подушку. Прилег.

— Познакомимся? — предложил Алексей.

Мужчина поспешно присел.

— Владимир, — сказал он.

Обитатели палаты поочередно назвали себя. Михаил видел, что Владимир их явно не запоминает. Как и я, усмехнулся про себя Михаил. Совсем недавно и я был здесь глубоким новичком, никого не знал, ни в чем толком не разбирался…

— А ты как попал сюда? — традиционно полюбопытствовал Виктор. — На скорой, или по направлению?

— Сам, — ответил Владимир.

— Как — сам? — искренне удивился Таманцев. — У нас в России с улицы не принимают!

— Утром еду на машине, — смущенно улыбнувшись, принялся за объяснение новенький. — Чувствую — плохо. И все хуже и хуже. Благо жену подвозил до работы, а она как раз здесь и работает — только в другом корпусе. К счастью, смог доехать до кардиологии… А потом — на носилки и в реанимацию.

— Повезло, — усмехнулся Виктор.

— Идиотизм, — буркнул Леха. — А если бы жена здесь не работала? Получается — должен был остановиться возле третьего корпуса, и вместо того чтобы зайти, вызвать себе сюда же скорую помощь?

Новенький только улыбнулся.

Вошла незнакомая медсестра — женщина лет сорока.

— Романов? — спросила она.

— Я, — приподнялся Владимир.

— Вам надо сдать общий анализ мочи, — медсестра поставила на тумбочку стаканчик с красной крышкой. — Знаете как?

Владимир откровенно растерялся от такого вопроса. Смеется, что ли?

— Вы нам покажете, — процедил Леха.

Женщина внимательно посмотрела на Алексея.

— Не все знают, — наставительно произнесла она, — что надо сразу наполнять сосуд — не с середины и не в конце.

И, возмущенная, удалилась.

Минут через десять в палату вошла группа врачей — пожилой мужчина, обликом похожий на киношного профессора, и с ним две женщины. Степенно пододвинули стулья, расселись вокруг Лехи. Алексей продолжал лежать, только планшет убрал на тумбочку.

— По поводу снимков, — сказала неприметная сухонькая женщина в очках. — У вас — пустота (ударение на О), — произнесла она. — У вас отверстие в диафрагме. В него желудок иногда проваливается. Когда лежите — чаще всего. И тыкается в сердце — отсюда и боли.

Михаил встал — почитать спокойно не дадут, а выслушивать о проблемах Алексея ему не хотелось.

— Варианты следующих действий здесь такие, — произнес мужчина. — Курить надо бросать обязательно…

Михаил направился к дверям, захватив с собой сотовый телефон.

— Бесплатная операция у нас имеет 70 процентов летального исхода, — ласковым голосом продолжал мужчина излагать суровые вещи. — Сами понимаете, какое оборудование. В Мешалкина — четыреста тысяч. В Москве можно найти и за двести. Вам решать, — услышал Михаил, выходя.

Двести тысяч, покачал он головой, для меня это нереально. Это ведь — поставить крест на гимназии дочке, на жизнь в удобном районе, отказаться от машины… Да проще сразу умереть. Мои на оставшееся смогут хоть какое-то время нормально пожить.

Выйдя в коридор Михаил посмотрел на часы — 16:55 — скоро начнутся часы приема посетителей. Он вдруг поймал себя на мысли, что боится увидеть вчерашнюю знакомую. Глупости, тут же одернул он себя. Чтож мне теперь — из палаты не выходить? Пережил и худшее — переживу и это. Да и пусть ходит, вдруг подумал он, попадается мне на глаза. И даже почаще. Хоть как-то будет отвлекать от мрачных мыслей.

Он кивнул про себя — так ей и скажу.

Эпилог

— Не! Я вообще не пойму, что происходит! — искренне удивлялся Алексей, неспешно сворачивая вещи и обращаясь к Виктору и Киму, когда Михаил вернулся в палату — врачей уже не было. — Пять лет лечился по платным!.. Столько тонн вбухал! А тут — задрипанная больница, в которую попал-то случайно. И на тебе — ясный и точный ответ. И главное — все так понятно объясняющий! А что только у меня не находили!.. Задолбался так жить. Сидишь бывало на совете директоров, и вдруг как прихватит…

Алексей вдруг замолчал и внимательно посмотрел на Михаила.

— Слышь, Мих, — сказал он. — Дело к тебе есть.

— Ну, — непроизвольно напрягся Михаил — Алексей был тяжелее его килограммов на двадцать, а то и на тридцать.

— Если у тебя там, на воле, — кивнул Алексей за больничное окно, — вдруг возникнут какие проблемы, загляни в «Питон», спроси Леху. Заметано?

И он пристально посмотрел на Михаила.

— Хорошо, — недоуменно пожал плечами Михаил, расслабляясь.

Леха кивнул и вытащил из под кровати спортивную сумку. Небрежно запихал планшет в боковой карман. Быстро очистил тумбочку, разложив вещи по отделам сумки.

— Миха, — обратился он, застегивая многочисленные молнии. — Я съеду — перебирайся на мою — все подальше от окна.

Михаил согласно кивнул, понимая, что никуда не переедет — и к кровати и к месту он уже привык. Но не стал этого объяснять. Вот и снова теряется частица души, грустно подумал он как и при сборах деда. А завтра еще и Ким съедет. А мне еще лежать минимум двенадцать дней!

Вошла Виктория, принесла капельницу для Владимира.

Леха, кинув сумку на кровать, решительно обошел палату, крепко пожав каждому руку. Остановился на середине.

— Выздоравливайте, мужики, — напоследок сказал он, взял сумку, у дверей обернулся, задержавшись, посмотрел на Вику.

— Я тебе позвоню, — вдруг сказал Алексей и быстро вышел.

25 февраля 2015 — 19 мая 2015; март 2016; ноябрь 2017