Оглавление

Глава 24. Осень

На одной из засад, проводимой с афганцами, в которой помимо пехотинцев Пахлавана участвовали бойцы из Царандой и ХАД, я познакомился с уже немолодым человеком.

Он был, наверное, одним из самых возрастных в отряде. Служил в ХАДе, куда брали исключительно проверенных и преданных делу защитников Апрельской революции. На вид ему было далеко за сорок, мы годились ему в сыновья. Ночью в горах было прохладно, и он с пышными усами, в теплой одежде и старой солдатской шапке-ушанке походил на партизана из фильмов про Великую Отечественную войну. Лицо у него было открытое, глаза добрые, взгляд прямой. Мы рыли окопы. Он бросил свою накидку на землю и устроился поблизости.

— Здравствуй, друг, — обратился он ко мне по-русски.

— Хуб асти? Бахайр асти? Джур асти?[1] — произнес я на его языке.

Переводчик Аброр был рядом, и всю ночь мы благодаря ему вели ненавязчивый разговор. Звали его Саидахмад. Он показался мне любознательным и образованным.

Нередко подобные диалоги кажутся надуманными и искусственными, и толком не знаешь, что спросить. Но в этот раз было по-другому. Афганец своей мягкостью и искренностью сумел приоткрыть ширму формализма. Обменивались и общими, большей частью наивными фразами, как это обычно бывает, когда люди из разных стран делают одно дело.

— Шурави хорошо! — заметил Саидахмад.

— Наджибулла бисёр хуб! Душманы хароб![2] — поддержал тему я.

Общение состояло из вопросов и ответов на абсолютно не связанные между собой темы, но при этом получилось задушевным. Оказалось, у него в Кишиме семья, четверо детей, жена ждет пятого. Он поинтересовался, откуда я родом, и понимающе закивал головой, узнав, что из Ташкента. До встречи с ним у меня не было знакомых среди афганцев.

После этой засады мы пересекались с ним в Кишиме и на совместных операциях и всегда тепло приветствовали друг друга.

Как-то мы по тревоге выехали в Кишим, и Саидахмад, издали увидев нас, сидящими на броне БМП-2, купил в дукане пригоршню жевательных резинок. Когда машина проезжала мимо, подошел и дал их мне.

— Ташаккур, дуст![3] — поблагодарили его мы и поехали дальше, по-детски радуясь такому подарку.

Если в батальон приходил кто-либо из афганских военных, я через переводчиков выяснял, как поживает Саидахмад, и просил передать ему привет.

Афганцы часто наведывались в батальон. Чаще всего это были военнослужащие и представители администрации Кишима. Некоторые были откровенными пройдохами и приспособленцами.

Ярчайшим их представителем был один кишимский инженер по имени Джума. Наш переводчик Хабиб настолько не переваривал его, что однажды, когда мы находились в гостях у гаубичников на их наблюдательном пункте, навел на идущего в батальон Джуму лазерный дальномер и многократно нажимал на кнопку определения расстояния.

— Для чего ты это делаешь? — спросил я.

— Облучаю его… — ответил Хабиб. — Хочу, чтобы у этого жополиза член не стоял.

Я засомневался по поводу того, что лазерный дальномер может оказывать на человека такое воздействие. Но Хабиб был неуклонен в своем стремлении сделать из местного активиста импотента, и пока инженер был в поле зрения, неоднократно посылал в ни о чем не подозревающего бедолагу невидимый страшный луч.

Иногда сарбозы, выходя на засаду, проходили через наш батальон. Мое внимание привлекал пулемет ДШК, который они постоянно брали с собой. Он был установлен на станину, как у пулемета «Максим» с металлическими колесиками и защитным стальным щитком, похожую на маленький лафет от старинной пушки. Хотя сам по себе станок был тяжелым, он избавлял от необходимости таскать более чем тридцатикилограммовый пулемет на плечах, как это делали наши солдаты.

В нашем батальоне ДШК владели только танкисты. Пулеметы были закреплены на башнях танков, а в горы пехота тащила «Утесы». Они, имея тот же калибр, весили меньше, да и станок «Утеса» больше подходил для переноски. В полку ребята брали и ДШК, а в особо сложных ситуациях находили пулемету и другое применение.

У Саныча в полку был друг по прозвищу Филин, с которым они познакомились в учебке. Если не ошибаюсь, служил он в полковой разведроте и на боевых использовал ДШК. Со слов Санька, тот был очень крепкого сложения.

В своем письме Филин рассказывал ему, как в одном кишлаке они попали в переплет. Духи лупили по нашим бойцам, и надо было срочно отойти на более выгодные позиции, а везде невысокие глинобитные заборчики, которыми афганцы так любят ограничивать свои делянки.

Филин, загруженный по самое не хочу с ДШК на плече, не поспевал за своими, карабкаясь через эти дувальчики, и при этом был легкой мишенью. Вот тут-то ему и пригодилось массивное тело пулемета. Подбегая к очередному препятствию и орудуя пулеметом как тараном, он крушил верхнюю часть забора, что существенно помогало ему в преодолении оного. Что ж, умение импровизировать, принимать порой нестандартные решения здорово выручает, в том числе и на войне.

Одним погожим деньком мы, как обычно, сидели и курили у своей землянки. Кто-то из наших заметил, как отряд «зеленых» внезапно выдвинулся из Кишима. Миновав каменный мост, они направились на северо-запад. С противоположной стороны навстречу им приближалась группа моджахедов. При подъеме на невысокое плато солдаты афганской армии вступили в бой с духами.

Приказа посодействовать сарбозам нам не давали, и мы просто смотрели, как одни афганцы убивают других. Даже находясь в батальоне, мы могли бы поддержать их огнем из бронетехники, артиллерии или из снайперских винтовок. Расстояние до поля боя было около километра. Но приказа не было, и мы оставались в роли пассивных наблюдателей.

Бывало, сидишь ночью на посту и слышишь, как где-то в горах идет перестрелка. Никаких «зеленых» там быть не могло. Было ясно, что это воюют конкурирующие группировки моджахедов.

— Гляди-ка! Война… Духи между собой фигачатся!

— Что-то не поделили…

— Нет ничего хуже, чем дикари с оружием в руках.

— А пусть поубивают друг друга. Нам меньше останется.

Были свидетелями и того, как прямо средь бела дня моджахеды устроили войну у моста через Машхад на въезде в Кишим. Они начали обстрел оборонительных позиций Кишима и прилегающего кишлака из стрелкового оружия. Мы поднялись к гаубичникам на башню и в окуляр лазерного дальномера следили за перестрелкой на отроге массива «Медведь», который располагался перед мостом.

Странное чувство овладевает тобой, когда ты в относительной безопасности, а на твоих глазах идет бой. Льется кровь, гибнут люди, трещит барабанная дробь выстрелов, а неуемный бог войны продолжает свою дикую пляску.

Война не щадила никого, часто женщины и дети становились жертвой, принесенной на ее алтарь.

Недалеко от границ нашего батальона лежала старая ржавая мина от 120-миллиметрового миномета. Выходя на тактику и засады, мы, не трогая ее, проходили мимо. По-хорошему, нужно было бы подорвать ее с помощью тротиловой шашки, но все было не до того, и вспоминали про нее лишь тогда, когда она вновь попадалась нам на пути.

Мальчишки-пастухи лет десяти от роду, пасущие стадо овец в этом месте, подобрали мину и, по словам караульных, стоящих на втором КПП, принялись стучать ею о камень. Солдаты нашего батальона принесли их к медсанчасти. Два маленьких окровавленных и изуродованных взрывом тельца, в которых совсем недавно кипела жизнь. Фельдшер Виноградов был не в силах что-либо сделать, ведь он не бог.

В другой раз мы были очевидцами не менее драматичной сцены. По дороге, ведущей в Кишим, двигалось небольшое стадо баранов. Погоняли его афганские детишки мал мала меньше. В центре стада верхом на ослике ехала женщина с младенцем на руках. По всей видимости, это была семья, по какой-то причине оставшаяся без мужчины, и мать семейства вынуждена была сама и скотину пасти, и за детьми присматривать.

Когда вся процессия отдалилась метров на тридцать от того места, где дорога, выходя из гор, поворачивает к Кишиму, ослик наступил на мощную мину. Это взрывное устройство было рассчитано на подрыв военной техники, и ослик со своими седоками разлетелись в клочья.

Уцелевшие бараны в панике разбежались по сторонам. Те же из детей, кто выжил, вероятно, были оглушены взрывной волной и шокированы настолько, что долго не могли прийти в себя и осознать масштаб потери.

С очередным прилетом вертолетов из Файзабада к нам во взвод прислали первого из колпаков нового набора. Перед Афганистаном он прошел в Союзе трехмесячный курс молодого бойца. Это был паренек среднего роста, в старой солдатской шапке-ушанке. Ту, что выдали перед отправкой «за речку», у него, должно быть, забрали полковые шустряки, а, может быть, он расстался с ней еще в Кундузе.

Волосы цвета выгоревшей соломы, круглое веснушчатое смышленое лицо с выразительными серо-голубыми глазами. Отличался скромностью и молчаливостью. Сразу принял уготованную ему на ближайшие месяцы колпацкую долю и стал надежным подспорьем для Эдика и Азиза, колпачество которых близилось к завершению. Звали солдатика Олег Блюменталь.

Через несколько часов после его прилета батальон подвергся духовскому обстрелу. Я помог Олегу накинуть бронежилет и каску, взять автомат и боеприпасы и сказал, чтобы бежал за мной. По прибытии на позиции лицо у него было растерянным.

У всех нас вид был озорной — каски набекрень, с расстегнутыми ремешками, плюс заношенные броники или плавжилеты. Многие выбежали на позиции в том, что было на них до разрыва первой мины — в трусах и тапочках, схватив только оружие и боекомплект. Глядя на новенького, я решил пошутить.

— Прикинь, Олежка… Так у нас каждый день! — прокричал я ему в самое ухо сквозь вой падения и грохот взрыва минометного снаряда.

Услышав это, его и без того круглые глаза стали больше.

— Да, вот такая тут у нас жизнь, тезка… — подыгрывая мне и с видом бывалого фронтовика, попыхивая сигаретой, подтвердил Козырь. — Но ты не бойся… Месяц-другой — и освоишься.

После этих слов Олежка явно приуныл, а мы с Козырем незаметно перемигнулись, не став разубеждать его. Сам во всем разберется.

Стоим мы как-то с Козырем в карауле на первом КПП. Бронежилеты скинули, повесив их на бойницы сооружения. Темным-темно. Мы, чтобы скоротать эти часы, совмещаем приятное с полезным и толкуем на разные темы. А минут за десять до окончания нашего дежурства раскурили косячок. Вдруг со стороны штаба доносятся шаги. Расстояние до приближающегося метров пятьдесят, а Козырь как заорет:

— Стой, кто идет?!

— Капитан Верховинин! — раздался голос начальника штаба, судя по всему не ожидавшего, что в этой темени его окликнут на таком удалении.

— Блин, Аким… Давай ты на доклад иди, — засуетившись и тщетно пытаясь просунуть голову с надетой каской в горловину бронежилета, говорит мне Олег. — А то я броник никак не надену…

Волнение Козыря, усиленное действием чарса, непонятным образом передается и мне. Я быстро накидываю свой бронежилет, каску и выхожу из КПП, но не иду навстречу проверяющему, а, задержавшись на последней ступеньке, жду, когда он подойдет.

Капитан подошел почти вплотную ко мне. Правой рукой я придерживал висящий на плече пулемет, а левую приложил к каске и доложил:

— Товарищ капитан, за время дежурства никаких происшествий не было! Дневальный по КПП рядовой Тагиров!

— Вообще-то, товарищ солдат, когда вы вооружены, честь отдавать не нужно… — поправил меня офицер.

— Прошу прощения, — сказал я. — Впарился что-то. Устал, наверно.

— Бывает, — успокоил меня проверяющий и переспросил: — Все нормально, значит, у вас?

— Так точно, товарищ капитан.

— Что ж, продолжайте наблюдение.

— Есть!

Капитан направился к позициям, где на одной из машин нес вахту дежурный экипаж нашего взвода.

Войдя в КПП, я застал Козыря, который сумел-таки напялить на себя амуницию и беззвучно смеялся, прислонясь к стенке.

— Аким, ну ты и исполнил! — произнес Олег. — Мало того, что не пошел с докладом к проверяющему, так еще и честь левой рукой отдал. Не знаю… Я лично никогда не хожу к проверяющему. Все равно сам подойдет. А с левой рукой учудил, конечно.

Мы шутили до прихода новой смены, не забыв при этом предупредить наш дежурный экипаж о приближении к ним проверяющего. У нас была договоренность подавать сигнал огоньком зажигалки часовым, в сторону которых идет офицер с проверкой. Как только капитан Верховинин отошел от нашего поста метров на пятнадцать, мы так и сделали. Скорее всего, его удивлению не было предела, когда он в кромешной тьме, не дойдя до нашего дежурного экипажа добрую сотню метров, был остановлен окриком часовых. И отвечать, переходя на крик, ему тоже пришлось на таком расстоянии.

— Похоже, мы ошеломили начальника штаба своей бдительностью…

— Небось, про себя подумал: «Молодцы эти разведчики… Одни в полной темноте за полсотни метров заметили, а другие за сотню».

К нам в батальон из полка прибыл капитан Чураков. В полку он был командиром разведывательной роты, и вот теперь его перевели в штаб батальона. Кажется, он временно исполнял обязанности то ли отсутствующего комбата, то ли отлучившегося начальника штаба. Будучи разведчиком, он и к нам был расположен.

В один из ночных обстрелов батальона мы по тревоге выбежали в район заброшенного кишлака Фараджгани. Минометный огонь предположительно вели оттуда. Командовал выходом капитан Чураков. Добежали до подножия первого горба гряды, на второй вершине которой была застава «Двугорбая». Здесь начинались развалины кишлака. Несколькими группами мы стали прочесывать этот участок. Уже стемнело. Серп луны давал скудный свет.

Я шел по левому флангу. Внезапно наша группа почти нос к носу столкнулась с вооруженным отрядом, спускавшимся к развалинам со стороны заставы. Их силуэты чернели на фоне звездного неба.

— Ложись! — крикнул кто-то.

Мы заняли позиции для боя.

Произошла короткая заминка.

— Свои! Девятая рота! — прокричали сверху.

Бойцы девятой роты спустились с заставы «Двугорбая» нам на подмогу, но нас об этом никто не известил. Хорошо, что в небе висела луна. Это позволило нам и бойцам девятой роты сориентироваться и понять, что перед ними не духи, а свои. В противном случае потери были бы неизбежны. Такая несогласованность была непростительным разгильдяйством. Вместе с пехотинцами с Двугорбой мы взяли развалины в кольцо.

В кишлаке была пара домов, где до сих пор жили афганцы. Во дворе одного из них послышался лязг металла. Капитан Чураков и еще несколько человек осторожно вошли туда. Они пробыли там недолго и не обнаружили ничего подозрительного, кроме перекидной сумки, используемой для вьючных животных. В ее карманах поместились бы и мины для миномета.

Наличие такой сумки в доме не могло быть доказательством причастности его обитателей к обстрелу. Но куда же делся сам минометный расчет с минометом? Выйти из нашего оцепления было невозможно, и металлические звуки показались мне очень уж похожими на шум при обращении с минометом.

Продолжать поиски ночью не имело смысла. Опасаясь того, что обстрел имел целью выманить нас из батальона и на обратном пути мы могли попасть в засаду, капитан Чураков приказал нам и бойцам девятой роты в темпе двигаться к заставе «Двугорбая».

Даже несмотря на то, что мы были налегке и несли только оружие и боекомплект, бежать на вершину горы было сложно. Бойцам девятой роты приходилось труднее, ведь они были в бронежилетах. Поднялись на Двугорбую, отдышались, солдаты из девятой роты занялись своими делами. А для нас прозвучала команда: «Бегом вниз!»

Мы спускались со стороны, противоположной той, по которой совершили подъем. Бежать вниз по щебню ночью, когда тропу еле видно, оказалось непросто. Большинство наших считали такую предосторожность в непосредственной близости от двух застав и батальона излишней. У капитана Чуракова было иное мнение, и мы выполнили приказ старшего по званию. Добрались до батальона несолоно хлебавши. Главное, все целы и невредимы.

Тогда же совсем распоясались сигнальщики афганцев. Они со своими фонариками по ночам стали подходить все ближе к границам батальона. Руководство приняло решение организовать засаду с целью захвата и допроса сигнальщиков для выяснения причин их усилившейся активности.

Как потемнело, мы со взводом бойцов из восьмой роты вышли через второй КПП. Предупредили часовых из солдат девятой роты, стоящих на нем, чтобы не открывали огонь, поскольку мы будем находиться прямо у них перед носом.

— Следующую смену оповестите!

— Передадим, — ответили часовые.

Зарядив оружие, мы устремились к горам. Чтобы сбить с толку афганцев, которые могли следить за нами, отошли по ущелью, проходящему у заставы «Окопная», переждали тут и скрытно вернулись на обозначенный ранее рубеж. Залегли цепью лицом в сторону батальона, метрах в ста пятидесяти к северу от его границы. Нашей задачей было дождаться появления сигнальщиков, взять их в кольцо и захватить в плен.

Я и многие бойцы нашего взвода заняли позицию прямо на берегу обрывистого берега пересохшей реки. Ствол моего стоящего на сошках пулемета нависал над чернотой обрыва. Ко мне прицепилась навязчивая и глупая мысль, что сейчас из этой тьмы оврага чья-то рука может ухватить ствол моего оружия и потянуть к себе. Я рефлекторно крепче сжал рукоять пулемета, объяснив себе это тем, что в таком случае можно будет выпустить длинную очередь. Ствол нагреется, и рука отцепится. Ерунда какая-то, но стало лучше.

В паре метров правее меня лежала объемная куча соломы, и несколько наших бойцов укрылись за ней. Передо мной из земли торчал камень размером с голову. Ночь выдалась звездная, и тонкий серп луны позволял вполне сносно обозревать окрестности. На другом берегу сухого русла, прямо напротив нас, была батальонная свалка, состоявшая по большей части из ржавых консервных банок. Оттуда то и дело доносились подозрительные шорохи. В одном месте контуры свалки были такими, что в полумраке казалось, будто там кто-то притаился. Но длительное наблюдение показало, что таинственный силуэт был неподвижен и не мог быть человеком. Шорохи же, полагаю, были вызваны ночными посетителями свалки — грызунами.

Время шло, но сигнальщики не появлялись. Вдруг метрах в ста перед нами промелькнула тень, которая молнией пронеслась ко второму КПП. Вероятно, это было какое-то животное.

— Видали?

— Кажись, Амур с Двугорбой сорвался, — заметил кто-то из наших.

Тотчас на КПП сработала светошумовая сигнальная мина, сорванная собакой. На несколько метров вверх полетели светящиеся искры, сопровождаемые громкими свистящими звуками. Они ярко осветили участок на въезде в батальон, но пес уже его миновал и скрылся в темноте.

Мы вышли из батальона давно, и на втором КПП стояла другая смена. Часовые, похоже, не увидели собаку, и, не поняв, что стало причиной для срабатывания сигнальной мины, приняли это за попытку проникновения в батальон. Они начали лупить из своего оружия не только по месту, где сработала сигналка, но и по окрестностям. У одного из них был автомат, а у второго ПК. Естественно, в батальоне поднялся переполох, и все выбежали на свои позиции. Между тем пулеметчик развернул свое оружие в нашу сторону и принялся обрабатывать сектор, где залегли мы. Трассера вонзались в землю, не долетая до нас метров пятьдесят. Такой поворот событий застал нас врасплох. Прятаться было негде, мы распластались на земле, вжимаясь в нее.

— Они там сдурели, что ли?!

— Вот подлюки! Наверняка не предупредили эту смену о том, что мы здесь!

— Пехота тупорылая!

— Чмыри! Прощелкали забралом и не сообразили, что это их пес сорвал сигналку!

Пока наши пацаны бранились по этому поводу, я вышел с помощью своей Р-148 на связь со штабом батальона.

— «Маяк»! Я «Сыч», прием! — хрипящим шепотом прокричал я в микрофон. — Передайте на второй КПП, чтобы прекратили огонь!

Я говорил как можно тише, чтобы не выдавать нашего присутствия. Но необходимо было вложить в свое сообщение максимум эмоционального содержания, чтобы на том конце распознали, что дело серьезное и срочно приняли меры.

Связист, сидевший в своей уютной КШМке, не желал войти в наше положение, вынуждая меня повышать голос.

— «Сыч», я «Маяк», не понял тебя… Повторите! Что у вас происходит?

— Передай на второй КПП, — прорычал я в микрофон рации, — прекратить огонь! Быстрее, мать вашу!

— Понял тебя! — уловил суть обращения связист.

Я лежал, стараясь спрятать голову за камнем передо мной, но это было не слишком надежным укрытием. Если бы пулеметчик взял выше, нам не поздоровилось бы. Те, кто был справа от меня, вообще лежали за кучей соломы.

Обозначить себя сигнальным огнем было нельзя, это привело бы к демаскировке. Да и не было никакой гарантии, что часовые, увидев сигнальный огонь за пределами батальона и не зная, что там находились мы, перестали бы стрелять. Напротив, могли начать палить прицельнее. Нам оставалось только лежать и ждать, когда им позвонят из штаба.

Наконец, на КПП прозвенел звонок полевого телефона, и через несколько секунд стрельба прекратилась. Мы вздохнули с облегчением.

— Надо будет отоварить предыдущую смену, — заключил Юра Низовский. — Не известили этих, что мы рядом засели…

— Да и эту тоже не мешало бы… — добавил Соловей.

— И с чего это Амуру приспичило ночью с заставы в батальон бежать?

— Из-за такой промашки под самый дембель грохнуть могли!

После этого происшествия ожидать, что появятся сигнальщики, было бы глупо, и вскоре нам дали команду ступать в батальон. Мы опять связались со штабом и попросили уведомить часовых о нашем возвращении. Проходя мимо второго КПП, мы высказали часовым все, что думаем о них, об их Амуре и о тех, кто стоял на смене перед ними.

— Привет им от нас передайте! Сегодня-завтра заглянем к ним, лично поблагодарим негодяев.

Но, естественно, специально заходить и устраивать разборки никто не собирался. При встрече напомнили им об этом. Да что толку? Пехота есть пехота[4].

В целом отношения между солдатами из разных подразделений в батальоне были нормальные — народу всего-то около трехсот. Но что касалось совместных выходов на боевые, частенько возникали проблемы. Контингент в ротах формировался разношерстный. Были там и достойные ребята, но тех, кто отличался высоким уровнем самоорганизации, ответственности и дисциплины — не так много.

Вот выходим ночью на засаду. С нами пехота и самовары. Вышли за КПП, звучит команда: «Зарядить оружие!» Все становятся, направив стволы под углом вверх и в сторону, пристегивают рожок к оружию, снимают предохранитель и, дослав патрон в патронник, снова ставят оружие на предохранитель. И тут какой-нибудь недотепа, чаще из числа колпаков вышеназванных подразделений, после досылки патрона в патронник все перепутает и сделает контрольный спуск, как на разряжании оружия со сменой караула. И если бы кто-то один. Случалось, сразу двое или даже трое. Все остальные, кто про себя, кто вслух чертыхаются и сквозь зубы костерят виновных в демаскировке, не стесняясь в выражениях. Грохот выстрелов в тишине или трассера, улетающие в темноту, салютуют всем местным духам о том, что шурави выходят на тропу войны и можно начинать бояться.

Далее мы уходим вперед и слышим за спиной, как, подобно средневековым рыцарям, закованным в латы, бренчат бронежилетами и плохо подогнанной амуницией наши братья по оружию. Этот звон, кажется, разносится по всей округе, ни о какой конспирации не может быть и речи. При отходе часть нашего взвода обычно исполняла роль группы прикрытия. Следуя за основными силами, мы подбирали за ними потерянные патроны, а бывало, находили и гранаты. Как правило, выходы проходили без прямого боестолкновения с противником, иначе эксцессов было бы неизмеримо больше.

Глава 25. О культуре

Культурная среда, сложившаяся в Советской армии — явление совершенно уникальное. Несмотря на то, что армейские подразделения имели множество отличий по внешним признакам и географически были разбросаны по всему Союзу и за его пределами, специфика военной службы налагала на любой воинский коллектив печать некоего стандарта.

И дело не в том, что руководство армией осуществлялось из единого центра, офицерские кадры готовились по одной программе, а в основе военной службы лежали одни и те же уставы. Просто сам по себе суровый и незатейливый уклад армейской жизни прививает определенную мировоззренческую модель со свойственной ей шкалой ценностей и этическими нормами. И хотя советский народ считался самым читающим в мире, культуры на бытовом уровне строителям коммунизма хватало далеко не всегда.

В одном анекдоте так иллюстрируется ситуация в этой сфере. Чем отличается офицер, служивший в царской России, от офицера Советской армии? Офицер царской армии: слегка пьян, выбрит до синевы и может поддержать беседу, скажем, от Софокла до Шекспира. Советский офицер: слегка выбрит, пьян до синевы и может поддержать беседу от Эдиты Пьехи до «иди ты на хрен!».

Бытует также мнение, что высокий интеллект защитнику отечества ни к чему. Известное высказывание гласит: «Чем больше в армии дубов, тем крепче оборона!» В этом есть доля правды, но отчасти. Как ни крути, но интеллект, сообразительность, умение в сложном положении мыслить нестандартно неизменно отличали советского воина от солдата любой другой армии. И в этом нам точно не было равных.

В Советской армии развитию культуры среди военных уделялось пристальное внимание. Все мероприятия были глубоко пронизаны духом марксизма и ленинизма. В теории их идеи и сейчас представляются мне благородными, если брать конечную цель — общество, устроенное по принципу справедливости, свободы, равенства и братства. Проблема в методах реализации этой концепции. В рай не загоняют с помощью хлыста.

Если сформулировать один из главных постулатов в Советской армии, то он будет звучать примерно так: у бойца не должно быть свободного времени.

Солдата нельзя оставлять без дела надолго. И в принципе, это логично. Ведь если не направить эту энергию в нужное русло, она сама найдет себе выход, и наверняка это будет диаметрально противоположное тому, что прописано в уставах и правилах. Пока солдат находится при выполнении какой-нибудь задачи, ему некогда думать, а тот, кто бездельничает, вряд ли придумает что-то путное. Поэтому загруженность личного состава была для офицеров нескончаемой головной болью. Кроме постоянных нарядов по подразделению, несения караульной службы, занятий по строевой, боевой, физической и политической подготовке, бойцов припахивали на всяких хозяйственно-бытовых работах.

Ходил, к слову, анекдот на эту тему. Прапорщик обращается к личному составу роты: «Траншею будете копать от меня и до обеда!»

Так вот, что касается культуры. В нашем батальоне была своя библиотека и некое подобие клуба, где к тому же работал летний кинотеатр. Не беда, что основную массу литературы составляли труды Ленина, Маркса, Брежнева и прочих приверженцев коммунистической идеологии. При желании можно было найти и интересные произведения. По совету Козыря я прочитал роман Владимира Богомолова «В августе сорок четвертого», затем мне попалась книга «Белый Ягуар — вождь араваков» Аркадия Фидлера. Были и другие, но больше всего запомнились эти.

Первая повествовала о том, насколько многослойной была борьба за победу в Великой Отечественной войне. Мне понравилось то, как мастерски автор раскрывает психологию и специфику контрдиверсионной работы, а главный герой — старший лейтенант Таманцев — стал для меня знаковой фигурой.

Вторая книга рассказывала о приключениях одного молодого человека в джунглях Южной Америки. Читая ее, я мысленно отправлялся в путешествие по непроходимой амазонской сельве, сталкивался с кровожадными обитателями этих мест. События в романе развиваются так активно, не давая читателю никакой передышки и пищи для глубоких размышлений. Книга выдержана в таком популярном ныне жанре, как экшен. Возможно, прочитав ее сейчас, я не увидел бы в ней ничего необычного. Тогда же мне показалось, что автор немного перегнул палку, чересчур нашпиговав свое творение батальными и кровавыми сценами.

С доставкой почты в батальон поступала и партия свежих газет: «Правда», «Комсомольская правда», «Красная звезда» и «Фрунзевец». Из них мы узнавали новости о процессах, идущих в Союзе и мире, о том, что теперь наше военное присутствие в Афганистане уже не является тайной. Печатались статьи, которые поражали своим содержанием, как, например, один из материалов, посвященных Великой Отечественной войне.

В нем говорилось о том, что незадолго до ее начала был уничтожен весь цвет русской военной интеллигенции. В годы репрессий расстреляли маршала Тухачевского и целый ряд видных и талантливых военачальников, участие которых в борьбе с врагом могло бы внести ощутимый перевес в нашу пользу. Вывод, который звучал в конце статьи, обескураживал. Автор утверждал, что Советский Союз одержал победу не благодаря Сталину, а вопреки ему… Это заявление повергло меня в шок. И дело было вовсе не в том, что я испытывал к отцу народов какую-то симпатию. Несмотря на все злодеяния сталинской эпохи, заслуги вождя в победе над фашизмом прежде не подвергались сомнению.

Почти каждый наш день начинался с политической информации, призванной укрепить веру в то, что мы выполняем очень важную миссию и от нас зависит безопасность Отчизны. Большинством это воспринималось как сплошная притянутая за уши дребедень. Еженедельно во всех подразделениях выпускался боевой листок. Для этого имелись специальные отпечатанные в типографии бланки. Меня назначили редактором боевого листка. Мне нравилось рисовать, да и написать несколько строчек о насыщенной жизни нашего взвода не составляло особого труда.

Мои художественные способности также оказались весьма востребованы, когда мы раздобыли машинку для нанесения татуировок. Она была самодельная — из деревяного бруска с закрепленным на нем электромоторчиком. Питание поступало от аккумуляторов для радиостанции. Вращаясь, двигатель приводил в движение иглу, изготовленную из тонкой стальной проволоки и просунутую в полый стержень от шариковой ручки. При работе машинки заостренный конец иглы поступательно перемещался сквозь латунный кончик стержня с вынутым шариком. Проблема была лишь в том, чтобы найти хорошую тушь.

Помимо ребят из нашего взвода, ко мне приходили знакомые из других подразделений. В знак признательности угощали нас чарсом. Ходовой татуировкой тогда была выколотая на груди группа крови, которую часто делали в комбинации с автоматным патроном. Своему другу Козырю я набил на плече череп с высунувшейся из глазницы коброй. На следующий день он рассказывал мне:

— На зарядке замполит меня увидал… На плечо смотрит… — Козырь изобразил удивленное лицо замполита. — «О! Свежак!» — говорит.

— И что? Больше ничего не спросил?

— Нет.

— А то, может быть, тоже хотел такую… Или на всю грудь: «Слава КПСС!» — или там: «Решения XXVII съезда КПСС — в жизнь!».

— Да я тут слышал историю… — усмехнулся Козырь. — Одному солдату по пьяни на всю спину накололи надпись Adidas и фирменный трилистник. Не, все четко так исполнили, цивильным шрифтом. Причем по его просьбе. Он утром проснулся и жалуется, что спина сильно болит. А ему предложили подойти к зеркалу. Глянул тот и ахнул. Прикинь, такой подарок на всю оставшуюся жизнь!

— Ага, не позавидуешь.

В клубе (если яму размером десять на пятнадцать метров и глубиной около двух метров со скамейками можно назвать клубом) по особым праздникам проводятся собрания. На них бойцы разных подразделений демонстрируют свои номера.

Особенно выделил бы сценку, подготовленную танкистами нашего батальона. Под руководством своего нового командира они показали приемы рукопашного боя. Все было довольно прилично, я даже задумался, почему с нами никто так не занимается. Успокоил себя тем, что многие из нашего взвода еще с гражданки имеют подобные навыки. В реальной же обстановке, если дело дойдет до рукопашной, главную роль будут играть решимость и боевой дух. А с этим у бойцов взвода все было в порядке.

Кстати, руководство устраивало соревнования между бойцами нашего батальона и афганскими солдатами. Чаще они проходили по стрельбе и борьбе.

Батальон обычно представляли мужики из нашего взвода, и мы неизменно выходили победителями во всех дисциплинах. Видимо, сказывалось почти спартанское, ориентированное на поддержание высокой обороноспособности советское воспитание. Основная часть молодежи призывного возраста была физически крепкой.

«Спорт — посол мира!» — гласил один из лозунгов, и советское руководство не жалело средств для его популяризации. Но для защиты и сохранения этого самого мира государству нужны были мощные кулаки, поэтому вся страна была охвачена физкультурным движением. Нормативы комплексов ГТО сдавались повсеместно как в учебных организациях, так и на производстве. Часто эти мероприятия проводились для галочки. Тем не менее такая массовая вовлеченность всех слоев населения приносила свои положительные плоды.

Разумеется, бойцам народной армии Афганистана, которые с детства трудятся в тяжелых условиях, испытывают сложности с питанием и страдают от обилия инфекционных болезней, было непросто тягаться с нами. У большинства из них физическая структура была мало приспособлена для борьбы. Они отличались выносливостью в монотонной однообразной работе на поле и при продолжительной ходьбе. Но удерживать напряжение дольше, чем это необходимо для взмаха кетменем, им было трудно.

Что касается хваленой меткости афганцев, то на турнирах по стрельбе мы были первыми. При стрельбе по грудной мишени на расстоянии в сто метров наши редко выходили за пределы восьмибалльного круга. Бойцы Пахлавана, напротив, не попадали в его границы, а иногда били мимо мишени. Это смутило меня поначалу. Все рассказы, которые я слышал до этого, сводились к тому, что афганцы прирожденные воины и отличные стрелки. Здесь же мне стало ясно, что умелых стрелков среди них не так много. Возможно, причиной невысоких результатов в стрельбе была изношенность их видавшего виды и отработавшего все ресурсы оружия. То, что какая-то часть афганских солдат сами были недавно духами, позволило мне усомниться и в качестве стрелковой подготовки последних.

Соревнования проводились и между подразделениями батальона. В программу входили различные военно-прикладные дисциплины: кросс с полной выкладкой, стрельба, спортивные игры, перетягивание каната, разборка и сборка автомата на время.

Зрелищностью отличались всякие эстафеты. В одной из них двое должны были по команде: «Газы!» натянуть противогазы на себя и бойца в роли раненого, уложить его на носилки, пробежать метров пятьдесят до обозначенной отметки и, обогнув ее, вернуться на исходную позицию.

В нашем взводе роль раненого, как правило, исполнял Мартын, поскольку был легким и обладал природной цепкостью. Вы спросите, для чего раненому цепкость? Если бы вы видели, как двое солдат в противогазах несутся галопом с этим раненым на носилках, у вас не возникло бы таких вопросов. Самое захватывающее было при развороте. Бойцы закладывали настолько крутой вираж, что носилки накренялись почти перпендикулярно земле, а бедолага «раненый», чтобы удержаться, цеплялся за них не только руками, но и ногами.

Мартын также представлял наш взвод при разборке и сборке автомата Калашникова. На его тренировках я с изумлением наблюдал, как ловко он это делает. Общее время на неполную разборку и сборку оружия, затрачиваемое Мартыном, составляло тринадцать секунд. Разборка занимала шесть секунд, сборка, соответственно, семь.

Несколько раз нам показывали кино в клубе. Саня Пундиков управлял своим проектором. Лента в батальоне была всего одна — заезженная до дыр, выцветшая картина «Салон красоты» об обыкновенной советской парикмахерской. Мне доводилось быть на этих сеансах. Я так и не понял, в чем заключалась художественная ценность сего творения отечественной кинематографии. Единственным, что заслуживало внимания, было то, что мы могли вспомнить, как выглядят советские женщины.

В батальоне у нас женщин не было. Правда, из полка прилетали медики и санитарки для того, чтобы взять у нас бакпосев. А в другой раз прапорщик Говорун привез на пару дней свою подругу из полка. Знакомиться с санитарками при таких не располагающих к завязыванию романтических отношений обстоятельствах было крайне неудобно, пассия же прапорщика показалась мне абсолютно непримечательной особой. Вот и оставалось любоваться прелестями киношных героинь.

Стоит сказать и о роли музыки в становлении морального облика защитника Отечества. Что, как не песня, может в тяжкую минуту разогнать тоску и поднять настроение?

Гитара, магнитофон и радиоприемник хоть немного скрашивали незатейливый казарменный быт. Нашим постоянным гостем был Леха из взвода связи. Он, Козырь и Черногорцев неплохо играли на гитаре, и мы пели хиты из репертуара группы «Машина времени», Вячеслава Малежика, Михаила Муромова… Часть из них была перекроена на солдатский лад, это помогало передать то, что не выразить иначе.

Неофициальной песней взвода считалась «Бродячие артисты» группы «Веселые ребята», которую разведчики часто пели в землянке под гитару.

Отдельная и емкая тема — это произведения, созданные воинами-интернационалистами. Тем, кто служил в 40-й армии, знакомы такие песни, как «Кукушка», «Опять тревога», «Бой гремел в окрестностях Кабула», «Мы выходим на рассвете» и «Батальонная разведка».

В Союзе все больше приоткрывается завеса тайны, люди узнают об этой войне, и даже эстрадники начинают затрагивать в своем творчестве запретную доселе тему афганской войны. По радио то и дело звучат композиции Валерия Леонтьева, Михаила Муромова, Александра Розенбаума. Какие-то артисты прилетают с концертами в части ОКСВА, чтобы поддержать боевой дух солдат, защищающих ю