ШКОЛА ШРЁДИНГЕРА

Сборник рассказов

Москва
Самокат

Информация
от издательства

Художественное электронное издание

 

В соответствии с Федеральным законом № 436 от 29 декабря 2010 года маркируется знаком 12+

 

Серия «Встречное движение».

 

Во время пандемии писательница Ирина Лукьянова поделилась в социальной сети, что пишет фантастический рассказ о школе и любви. Фантастика в детской литературе — жанр редкий: идею подхватили другие авторы, пишущие для детей. В результате появились 48 фантастических рассказов. Мы выбрали семь, на наш взгляд, самых интересных, дополнили четырьмя рассказами-­экспериментами известных авторов.

«Школа Шрёдингера» — о том, какими лет через сто или двести будут школа, уроки, походы, как космические полеты и технологии изменят наш быт и станут ли в школе будущего доставать двойные листочки, забывать головы дома и терять их от любви.

 

Любое использование текста и иллюстраций допускается только с письменного согласия Издательского дома «Самокат».

	© Богатырёва И., 2024 © Волкова Н., 2024 © Дашевская Н., 2024 © Жвалевский А., Пастернак Е., 2024 © Кравченко А., 2024 © Леднева С., 2024 © Лукьянова И., 2024 © Назаркин Н., 2024 © Сабитова Д., 2024 © Савушкина Н., 2024 © Шев А., 2024 © Павликовская М., обложка, 2024
ISBN 978-5-00167-620-1	© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

Нина Дашевская

Acqua alta1

— Мирочка, может, сапожки наденешь?

— Ба, какие сапожки, у меня и так непромокаемые.

Что за детский сад — резиновые сапоги. Нормальные люди их носят только в лес, а в городе отлично справляются бландстоуны — ботинки без шнурков. Мама привезла в прошлый раз, и Мира ходит теперь все время только в них — очень удобно.

…Дождь правда лил третий день. Вода ручьями переливалась из одной лужи в другую, машины рассекали волны, как маленькие катера. Ну и что? Мира натянула дождевик прямо на рюкзак и решила обойтись без автобуса. Там все мокрые, зонтиками своими тычут, а тут хотя бы воздух свежий. И вообще, дождь — это хорошо. Даже если и третий день.

Смешно, но у самой школы ее обогнали сразу два человека в резиновых сапогах: не только Рыбаков в смешных ярко-желтых, детсадовских, но и Марианна Петровна, в малиновых. На ней они смотрелись даже ­как-то модно.

На первом уроке от всего класса, казалось, валил пар: сохли волосы, носы, коленки, носки. При полном параде была только Эвелина со своей челкой — ну, ее водитель подвозит к самой двери, понятно.

«На тело, погруженное в жидкость или газ, действует выталкивающая сила…» Мира пыталась ­въехать в физику, но на самом деле думала: сказать Алисе, что у нее размазалась тушь, или лучше не говорить?

Пока думала, Марианна Петровна попросила ее саму за компанию с Алисой пойти умыться.

В туалете они с Алисой фотографировали в зеркале себя — двух панд. Мире было смешно, а Алиса все спрашивала, как Мира думает — заметил Савелий или не заметил?

«…Мне бы твои проблемы», — думала Мира. Вообще, она немного завидовала — любые ее попытки включить в себе симпатию к одноклассникам пока заканчивались ничем.

 

Потом она на уроке присматривалась к этому Савелию — ну, вроде ничего. Но его уже Алиса себе выбрала. Кто еще? Может, Саша Куренной? Слишком длинный, зато умный и веселый. Надо же ­чем-то себя занять, раз за окном такое творится, не в учебный же процесс погружаться по уши. Тело, погруженное в учебный процесс, тоже выталкивает. Надо будет Алисе рассказать — оценит, нет?

Седьмым уроком Марианна попросила их остаться на обсуждение проектов.

— Я не могу, у меня бассейн, — сказал Назар, чем вызвал дружный взрыв хохота.

— Сейчас у всех бассейн, — заметил Саша, — но ты хотя бы тренированный.

— Так, — прервала их шуточки Марианна, — главное — не болеть! Ни в коем случае!

И сама оглушительно чихнула на весь класс.

Потом началось: Савелий долго и нудно рассказывал, как он будет делать модель двигателя внутреннего сгорания. Алиса смотрела на него и светилась, а Мира скучала и боковым зрением посматривала на Сашу — да, Куренной явно симпатичнее Савелия с его проектом.

— Неактуально про двигатель, — вдруг сказал Куренной.

— Почему? — всерьез обиделся Савелий.

— Сейчас лучше строить модель ковчега.

Класс опять захихикал, а Рыбаков добавил:

— Актуальнее всего сейчас вообще научиться дышать под водой.

— Ну, это всем известно, — заявила Алиса, — для этого нужны жабросли!

В общем, классный час прошел не так и ужасно, даже весело.

А после Эвелина сказала, что ей написал водитель — встал ­где-то там намертво, все затопило, к школе не пробраться.

Мира хмыкнула и злорадно посмотрела на ее челку. Ну-ну, некоторым полезно пешком пройтись. По дождичку.

Потом шла домой и думала про Куренного. Как он на самом деле построит ковчег и кто в этот ковчег поместится.

* * *

Мира шла в школу в резиновых сапогах и удивлялась, как она еще пару дней назад не понимала своего счастья; удобно, да и красиво, и вообще — куда же без них. Дождь все не кончался, рекордная норма осадков была превышена еще пару дней назад; синоптики не знали, что и думать. Никакие ботинки-­бландстоуны уже не спасали; дорогу приходилось переходить чуть не по колено в воде. Мира решила прогулять первый урок — пошла к реке, посмотреть, как там. На набережной вода подбиралась к самому парапету: вот-вот перельется через край. Мира щелкнула на телефон, отправила в школьный чат — пусть все посмотрят, особенно те, кто уехал из города — Эвелина, Савелий и еще пятеро.

Некоторые остались, но в школу ходить перестали; класс опустел наполовину. Марианна Петровна слегла с бронхитом, другие учителя тоже — кто заболел, кто уехал; классы соединялись, уроки велись как попало.

Зато Мире выпало сидеть с Куренным, она все смотрела на его руки и думала: пора ли уже сказать Алисе «Кажется, мне нравится Саша» или пока рановато. Физика и прочие уроки в голову не лезли совсем; учебники Мира вообще с собой не брала, сумка ей была нужна не для этого.

На обратном пути она зашла в магазин — сего­дня бабушка велела купить муки «сколько унесешь». Когда Мира хмыкнула, бабушка сказала, что нечего тут, — она знает, о чем говорит. Ну и, похоже, ­знала не только бабушка: очередь в магазине выходила за дверь и загибалась за угол, люди стояли под ­своими зонтами и изучали в телефонах метео­сводку.

Она была неутешительна.

Рядом мелькнули знакомые желтые сапоги.

— Вставай со мной, — сказала она Рыбакову, но он помотал головой — неудобно, все же стоят. Честно пошел в конец очереди.

Выходя из магазина, Мира оглянулась на него: Рыбаков грузил в рюкзак круглые шайбы консервов, это даже тяжелее муки.

Правда, Мире потом еще предстояло тащить эту муку на пятый этаж без лифта; сомнительное удовольствие.

 

Вечером до них пыталась дозвониться мама, но интернет барахлил — удалось связаться только с третьего раза. При этом, кажется, не из-за дождя, а из-за песчаных бурь. Там, у мамы с папой, песок носился по улицам, забивался в нос, в глаза, в уши.

— Нам бы хоть каплю вашего дождя, — жаловалась мама.

Да, это было так странно — будто в мире нарушилось ­какое-то равновесие.

Мира рассказала им шутку одноклассника, как они тут должны научиться дышать под водой.

— А мы, видимо, должны научиться дышать песком, — ответил папа.

На этом связь окончательно прервалась.

Бабушка покачала головой:

— Весь мир встал на голову. Ладно, пойдем ставить тесто.

И Мире на этот раз ­почему-то не захотелось сбежать в свою комнату и сидеть там в наушниках; она осталась на кухне. Ей нравилось смотреть, как мука смешивается с водой, как бабушка замешивает тесто — и кажется, в ее руках возникает новый мир, новая Вселенная.

«Вот и нас тоже ­кто-то замешивает, — думала Мира. — Воду с песком, землю с глиной. Одни не получились — в лепешку, все смешать; следующие».

* * *

Шутка Куренного про ковчег оказалась совсем не шуткой: Сашины родители успели купить подержанную лодку с мотором. Саша после уроков развозил на этой лодке продукты людям — тем, кому тяжело было самим ходить по затопленным улицам. Лодку они назвали, конечно, «Куренноев ковчег» — по пути подбирали то котенка, то собаку.

Мира все думала: а бабушка? Она работала из дома и совсем перестала выходить. Как бы она жила, если бы Мира уехала в прошлом году с родителями? Доставка стала стоить так дорого, не напасешься. Все же хорошо, что у бабушки есть Мира, а то оставалось бы надеяться только на таких волонтеров, как Саша и его родители.

Хороший он вообще, Саша. Все же она в нем не ошиблась. Хотя ­все-таки это немного не то — хороший, но не так, чтобы все время о нем думать.

Город пустел. Подвалы затопило; витрины магазинов погасли — нижние этажи обесточили, боялись короткого замыкания. Мира вяло листала в телефоне видео веселых нерп, плескавшихся на детской площадке, — они уже никого не впечатляли.

Удивительно, что ­кто-то еще ходил в школу. Мира сама ходила через день — и ее отправляли то таскать книги из библиотеки на верхний этаж, то в началку к малышам — почитать, порисовать, поиграть.

Хорошо, что в городе все еще были продукты, — Мира ходила в магазин, бабушка пекла хлеб и раздавала соседям.

* * *

С антресолей достали болотные сапоги — они назывались смешным папиным словом «заколенники». Конечно, они достают Мире чуть не до ушей, но их можно подвернуть и ­все-таки ­как-то идти, даже по самой высокой воде. В заколенниках не­удобно, но они спасают. Пока спасают. Что же будет дальше?

Город постепенно погружался в воду с головой. Такую участь обещали Венеции. Но ­они-то не Венеция, и потом — не так же быстро!

Мира шла, придерживая заколенники руками за голенища, и с удивлением думала, что она уже и не думает, что этот дождь ­когда-­нибудь кончится. Он теперь будет всегда. А город будет медленно скрываться под водой: сначала все улицы и проспекты, все мосты. Потом дальше, еще дальше — и вот от него останутся только крыши. А еще дальше — только высокие шпили. И лишь золотой кораблик будет блестеть на воде, пока не скроется из виду и он.

Ну нет! Как же он будет блестеть, если и солнца никогда не бывает? Что это такое вообще — солнце?..

…Ладно. Всё это будет еще нескоро; ­когда-­нибудь потом. Еще надо дожить, как говорит бабушка. А для этого нужно дойти до магазина и купить еды. Прямо сейчас. «Перекресток» на втором этаже торгового центра — к счастью, он все еще работает.

Мира шла, нащупывая под водой высокий пореб­рик. Мимо пролетела нахальная чайка и крикнула ей прямо в лицо.

Мира чуть пошатнулась, на секунду потеряла равновесие — не хватало еще свалиться в воду на ровном месте! Детский сад.

…Она попыталась выпрямиться, но тут пореб­рик предательски качнулся и выскочил у нее из-под ног; сзади толкнуло в спину вольным валом, и Мира не успела ничего сообразить, как вся, с головой ушла под воду.

Не может быть, чтобы тут было так глубоко! На своей же улице, возле дома! Мира никак не могла нащупать ногами асфальт, беспомощно барахталась, тяжелые заколенники тянули ее на дно — а она пыталась понять, где верх, где низ; где вообще можно глотнуть воздуха?

…И тут ­чья-то рука схватила ее за капюшон, выдернула из воды и потащила ­куда-то. Мира, отфыр­киваясь и снова захлебываясь, ничего не видела, не слышала и не понимала; оставалось только зажмуриться и довериться тому, кто тащил ее.

«Саша?» — мелькнуло ­где-то в полусознании; но тут ее окончательно вытянули на громыхающую жестяную крышу одноэтажной пристройки.

Не сразу узнала знакомое лицо — нет, не Саша.

 

Они сидели вдвоем и смотрели, как на двор набегают волны. Она уже откашлялась и могла нормально дышать; даже успела пожалеть о потерянных заколенниках. А он сидел рядом, очень смешной — волосы прилипли ко лбу, вода стекала по лицу.

— Откуда ты взялся? — спросила она наконец.

— Я же говорил, — ответил Петя Рыбаков. — Нам нужно научиться дышать под водой.

Мира моргнула и вдруг поняла, что он не шутит.

— Жабросли? — спросила она осторожно.

— Да перестань, какие жабросли. Это детский сад, — отмахнулся Рыбаков. — Дышать можно всей кожей, и никакие жабры тебе будут не нужны. Я тебя научу, ты почувствуешь.

— Подожди… ты сейчас серьезно? Петя!

— Ну, вы же решили оставаться? Ты и бабушка, так?

— Откуда ты знаешь?..

— Я многое про тебя знаю, — сказал он и добавил: — Значит, научишься. Иначе никак.

И только тут до нее дошло.

«Вот я дура. Все на длинного Куренного смотрела — и не видела».

Да ведь он всегда был рядом. И по дороге в школу, и в очереди за мукой.

— Я думал: вдруг тебе однажды понадобится моя помощь?

— И ты для этого научился дышать под водой?

— Не только. Просто нам надо ­как-то тут жить, понимаешь? Нам — всем, кто тут еще остался. Ты на­учишься; тут главное — перестроить свой мозг. Мы думаем, что вода — невозможная среда для обитания; но это только в нашей голове. Человек ко всему приспосабливается.

— А бабушка?..

— Бабушка — не знаю, — пожал плечами Петя. — Вообще, взрослым это трудно. Они дышали легкими всю жизнь — как им перестроиться? А нам легче. Давай, будешь пробовать? — внезапно спросил он.

— Прямо сейчас? — испугалась Мира.

— Ну а когда? Тем более мы всё равно уже все мок­рые.

Мира огляделась. Вода заглядывала в окна первых этажей, проникала на лестничные клетки открытых подъездов. Да, похоже, это единственный выход.

— Давай, — сказала она и соскользнула носками в воду.

Петя ждал ее уже там, внизу. И Мира нырнула.

Сначала ей показалось, что она не сможет: воздух заканчивался, вода лезла в нос, давила на грудную клетку.

Но она заставила себя открыть глаза. Петя смотрел на нее под водой спокойно и даже весело; протянул ей руку, потом другую.

Вода была мутная, в ней плавали пакеты и еще ­какие-то непонятные обрывки. И тут в легкой ряби промелькнула серебристая рыбка.

Мире хотелось сказать «спасибо», но в воде особенно не поговоришь. Да и вообще — как она тут дышит… в воде!

Мира опомнилась, задохнулась и тут же, отплевываясь, вынырнула на поверхность. Схватилась за край жестяной крыши. Больно! Порезалась — и удивилась, что у нее все еще такая красная кровь… она же теперь немного рыба.

Рядом вынырнул Петя:

— Видишь, главное — не бояться. Ты как, не замерзла?

— Нормально, — с удивлением ответила Мира.

— А это что — кровь?

— Да ничего, все в порядке. Даже кровь нормальная… кажется.

— Тогда пойдем, у нас много дел, — сказал Петя.

— Каких? — не поняла Мира.

— Например, отнести продукты Марианне, она там совсем одна.

* * *

Прошла неделя; вода поднялась до уровня второго-­третьего этажа и остановилась. Неизвестно, будет ли она подниматься дальше; уходить она точно не собиралась.

…Мира с Петей Рыбаковым бродили по подводному городу. Муть осела, и снизу поверхность воды казалась мерцающей пленкой. Тут было не то чтобы тихо — просто звуки другие, медленные.

Город был невероятно, чудовищно красив.

Пустые проемы окон, сходящая лоскутами штукатурка, обнажающая кирпичи. Пустые подводные мосты — только для них.

Петя брал ее за руку — ничего такого, просто иногда в непривычной среде важно, чтобы ­кто-то держал тебя за руку. Чтобы хоть ­как-то сохранять равновесие.

И ей хотелось ­что-то сказать ему, но она не знала как. И еще хотелось спросить: как думаешь, это ­когда-­нибудь кончится? Вода? И что будет потом?

«Будет ­что-то еще», — ответил Петин голос в ее голове.

Посмотрела на Петю, но он и не собирался говорить ничего такого. Петр, не оборачиваясь, тянул ее вперед, к темному пятну на поверхности — кажется, ­кто-то опять плюхнулся в воду и там снова нужна была их помощь.

Ирина Лукьянова

Первый катаклизм

Ана Пи мрачно встал во весь огромный рост. По­чти уперся головой в низкий потолок рубки управления, потыкал темно-­красным пальцем в один из мониторов наблюдения и хмыкнул:

— Тут что вообще происходит?

— Не вижу. Ты о чем? — лениво потянулся к монитору Би-­Би Джей и взмахнул лиловым хвостом. Хвост изобразил в воздухе вопросительный знак.

— Да вот же, — раздраженно ткнул пальцем Ана Пи. Черные татуировки на его багровом лице стянулись в грозную маску.

Тонкая плоскость монитора лопнула, как лопается мыльный пузырь. И сразу начали лопаться другие мониторы.

— Не понял… — промурлыкал Би-­Би Джей, выгибая спину и топорща радужные крылья. — Что это бы…

И сразу обрушился потолок.

С лязгом упали листы железа, треснула пластиковая обшивка, посыпались пыль и труха. Когда облако пыли осело, Ана Пи и Би-­Би Джей завозились под обломками, пытаясь выбраться.

Но тут рубка зашаталась и накренилась. Утихшая было гора обломков съехала в сторону пультов.

— Что за хрень? — придавленно крикнул Ана Пи и закашлялся.

Рубка накренилась в другую сторону. Гора уехала от пультов к задней стене.

Ана Пи выругался свистящим шепотом.

— Что ты там трогал? — зашевелился Би-­Би Джей.

— Да ничего. Погоди, вылезу отсюда. Блин, нога застряла.

— Я б тебе помог. Но я сам застрял.

— Сейчас они прибегут нас расстреливать и заодно вытащат.

— Не надо так шутить. — Голос Би-­Би Джея стал меньше напоминать мяуканье. — Давай думать, что это было. Ты вообще раньше мониторы трогал?

— Да сколько раз. Они же тачскрины, сроду не взрывались.

— Так, а может, ты ­что-то там нажал? К­акую-то команду дал?

— Да я тебе говорю, там ­какая-то хрень была! Вот там, где наша биостанция, — как жидкая слизь сверху. Я тебе на нее показывал.

Рубка мелко затряслась. Снаружи послышался нарастающий рев, потом оглушительный хлюп и толчок.

— Тебе не кажется, что жарко? — прокашлял с полу Ана Пи.

— Кажется. Кондишен тоже, что ли, отрубился? Так. Давай размышлять логически. Ты говоришь, это не мы. А что тогда?

— Не знаю, может, катаклизм какой. Помнишь, Дракон нам все втирал, что эта планета живая? Кхи! — он снова попытался откашляться.

— И что? И она взбесилась, типа? Или у меня брожики набродили бродильного газа и он рванул?

— Не знаю. Ты там как, выбраться можешь?

Би-­Би Джей попытался расправить крылья. Не вышло. Выгнуть спину — не вышло. Болела правая передняя лапа. Он поднес ее к глазам — и на мгновение остолбенел.

— Ана! — крикнул он. — Контур допреальности отключился!

— Я уже понял, — уныло сказал Ана не своим голосом. — Интересно, как там наши.

— Щас, я понял, как тебя достать. — Би-­Би Джей встал на ноги. Он был выше Аны Пи, но ýже в плечах. Вместо лиловой шерсти в золотых пятнах на нем оказались старая футболка и обвисшие джинсы. Вместо кошачьей морды с золотыми усами — румяное лицо и нос картошкой. И вместо прически — пыльная куча нестриженых волос.

Он раскидал в стороны завал потолочных панелей, под которым обнаружился Ана Пи. Тот сидел, съежившись, маленький и бледный, с двумя белобрысыми косичками поверх черного худи, засыпанного светлой пылью.

— Так ты что… — изумленно начал Би-­Би Джей.

— Не начинай. Да, мой аватарный гендер не соответствует паспортному, — нежным голосом пробурчал Ана Пи. — Я же не спрашиваю, какой у тебя код личности и как тебя зовут по паспорту.

— Это неинтересно, — сказал он. — Бенедикт Боромир Джа, спасибо маме с папой.

— Очень приятно, — саркастически заметил Ана Пи. — Анна Пискунова.

— Ты же всегда этот… боевой шаман.

— А ты всегда тот, — отрезала она. — По уставу школы, аватар может быть любой, если он приличный и если его не менять чаще чем раз в год. Ты что, вчера родился?

— Нет, я просто устав школы никогда не читал. Слушай, а с ними там что теперь? Они же тоже все аватары потеряли?

Би-­Би Джей и Ана нашли несколько нелопнувших мониторов. Ана потыкала в них пальчиком с черным лаком на ногте.

— Вот!

— Погоди, а где Дракон?

— Ну вот Дракон. — Она приблизила изображение: невысокий плотный мужчина с мокрыми усами суетливо вынимал из чехла прозрачную защитную палатку. Руки у него дрожали, палатка не поддавалась.

Рубка снова затряслась, раздался рев, потом знакомый уже плюх. Би-­Би Джей поднял глаза. По иллюминатору рубки сползала густая желто-­зеленая слизь.

— Слушай, а они же туда не в школьных аватарах пошли. Они же под местных закосили. Зелеными бочонками заделались, — задумался он.

— Ну так всё, конец всем аватарам.

— Да похоже, всему конец. Бедные мои брожики. А у них потомство на днях ожидалось.

* * *

Дракон расправил палатку, собрал под нее учеников и оглядел их. Контур дополненной реальности, по-видимому, отключился. Вместо строя зеленых бочонков — и даже вместо привычного сброда единорогов, эльфов, вампиров и демонов — перед ним сидел десяток малознакомых подростков. Очень растерянных. Кажется, в последний раз он их видел в человеческом обличье в начале пятого класса, и тогда они были еще совсем маленькими. В принципе, аватары снимали много проблем — кто как одет, кто как выглядит, у кого какого цвета волосы. Когда добились консенсуса — аватары можно, но менять только раз в год и никакого секса, насилия и грубого физиологизма, — все к ним привыкли, как к обычной школьной форме. Только на Хеллоуин дети обвешивались вынутыми глазами, обливались кровью или скалили голые черепа, но на это уже тоже никто не обращал внимания.

«Надо же, как подросли», — меланхолично размышлял Дракон, вместо того чтобы думать, как спасаться.

Как спасаться, он понятия не имел. Нроги говорили ему, что это идеально тихая планета: мягкий климат, ни одного землетрясения, засухи, наводнения за всю историю разумных обитателей, богатейший животный и растительный мир. Когда он готовил экспедицию, профессор Дгор заверил его, что ученикам ничего не угрожает. Планета, говорил он, разумна и гостеприимна, мы живем со всеми в мире и рады научному сотрудничеству и школьному обмену.

Дети тоже с восторгом перевоплотились в зеленые бочонки. Передружились с местными школьниками, весело учились у них синтезировать кислород, выпускать цветочные побеги и давать плоды. На­учились ­кое-как понимать несложный местный язык.

— Дракон! — испуганно позвала девочка — кажется, Настя. Кажется, обычно она была рыжей ведьмой в изумрудном платье. — А как вы думаете, что случилось?

— Не могу вам пока сказать. По-видимому, первое стихийное бедствие в истории планеты. Мы с вами наблюдаем новое явление, еще не описанное в научной литературе. Это редкое везение для ученого. Советую вам достать свои гаджеты и записывать наблюдения, раз уж совсем пока делать нечего.

— Да уж, редкое везение, — хмыкнул парень, которого Дракон вообще не помнил. Назгулом он, что ли, обычно ходил. — Нас отсюда вообще ­кто-нибудь вытащит?

— Да, я уже дал знать профессору Дгору.

— А смотрите, вон они катятся, — показала Настя.

В самом деле, к ним неровными зигзагами катились нроги, неуклюже уворачиваясь от кипящей слизи, которой то и дело плевался проснувшийся вулкан Кнод — та самая уютная зеленая гора, которую было видно из их окон и к подножью которой они сегодня отправились в поисках местных насекомых.

Профессор Дгор выглядел настолько озабоченным, насколько озабоченным может выглядеть зеленый бочонок.

— Наша Мать очень недовольна, — сурово сказал он. — Ч­то-то прогневало ее. Служители Матери должны срочно провести обряд Великого Умиротворения. Просим вас немедленно забирать детей и уходить.

— Но мы даже не можем добраться до нашей базовой станции! Наш бот провалился в трещину.

— Мы ничем не можем вам помочь. Мы не должны больше поддерживать с вами контакт.

— Но что случилось?

— Мы не знаем. Мы ждем Великого Умиротворения: тогда Мать, может быть, ­что-то сообщит нам.

— Вы нам расскажете, в чем дело?

— Это не касается внешних. Это внутреннее дело нрогов и Нашей Матери.

— Да, я понимаю. Извините.

Комок горячей слизи шлепнулся на Дгора. Тот отряхнулся и повторил:

— Уходите.

* * *

— Я не могу с ними связаться, — сказала Ана Пи.

— Ну хоть видишь? — спросил Би-­Би Джей, пытаясь включить самоочистку иллюминатора.

— Вижу, ага. Идут.

— А что не едут? Тьфу, не выходит ничего. И к брожикам не пробиться. Неужто все передохли?

— Не знаю, с ботом ­что-нибудь. — Ана решила проигнорить брожиков.

— Так они ж еще два дня идти будут. Без еды и без воды. Надо за ними ехать.

— А ты бот водить умеешь?

— Разберусь ­как-нибудь. А ты?

— Мама учила, — немногословно откликнулась Ана. — Поехали.

— Там посадочных мест сколько? Ты, я, их десять и Дракон, тринадцать.

— А мест восемь. Два раза слетаем. Второй раз без тебя.

— Э, ­чтой-то без меня?

— Так может, и без меня. Я только туда, а дальше уже Дракон поведет. Ты можешь открыть шлюз? У меня заклинило.

— Щаасс навааалимся… Готово. Седлай.

— Слушай, я боюсь. Я только с мамой раньше ездила, — внезапно встала в дверях Ана.

— Так, Ана Пи, не беси меня, — засмеялся Би-­Би Джей. — Ты, блин, крутой боевой шаман. Я тут лежал все время, махал хвостом, точил когти, смотрел на тебя и думал: хорошо быть крылатым котиком, не надо доказывать, что я круче этого парня. Ты же понимаешь, что я всяко вожу хуже тебя?

— Утешил. — Ана мрачно села на водительское место.

* * *

Становилось все жарче. Мокрые от слизи и пота, Дракон и компания уныло ползли через лес и кустарник неприветливой планеты. Почва то и дело содрогалась под ногами. Они уже отошли от Кнода достаточно далеко, чтобы до них не долетали плевки слизи, но Дракон знал, что у базовой станции рядом еще один вулкан, Гнор, и с ужасом размышлял, целы ли станция и дежурные на ней. Судя по тому, что контур исчез и связь пропала, — со станцией ­что-то произошло.

Дети хотели пить, но мужественно держались: профессор Дгор в самом начале экспедиции предупредил их, что срывать и жевать ­что-то из местных растений категорически воспрещается и может даже приравниваться к убийству: кто не местный — не разберет, где разумная форма жизни. Ни ручьев, ни рек им не попадалось.

Хуже всего, как ни странно, себя чувствовал бывший назгул — он тяжело дышал, потел и пыхтел, хотя выглядел самым спортивным из всех. Дракон вспомнил, что парня зовут Дэном. Денисом, если уж совсем точно. Сейчас он выглядел не назгулом, а таким же мокрым цуциком, как и все.

Бот вылетел из-за темнеющего леса бесшумно и неожиданно — но впилился в мягкий песок лесной опушки с тяжелым скрежетом.

— Паркуюсь как дурак, — пробормотала Ана. — В своем репертуаре.

— Отлично паркуешься, — фальцетом сказал Би-­Би Джей и выдохнул наконец.

* * *

Дракон увез первую партию в семь человек — тех, кто больше всего хотел пить, в туалет, кто подвернул ногу, у кого болел живот. Две девчонки вызвались подождать второй очереди. Назгул отмалчивался. Когда бот улетел, Би-­Би Джей, Ана и трое оставшихся оторопело уставились друг на друга.

— А кто из вас Ана, а кто Би-­Би? — спросила девчонка с большими черными глазами. — Ничего себе. Никогда бы не догадалась.

Этих троих различить можно было только по росту и глазам — сами они были с ног до головы грязные и мокрые. Все заново перезнакомились: серые глаза были у Дэна, голубые — у Гаи, бывшей крылатой пикси, а черные — у Николь, которую все помнили как лису-кицунэ.

— А здесь сидеть можно на кочках? — спросила Ана.

— В смысле, не откусит ли кочка половину тушки? Или ты боишься ей сделать больно? — невесело засмеялась Гая. — Я бы не стала.

Ана дошла до голого песка со следами дурацкой парковки и плюхнулась на него. Остальные тоже.

Общаться с теми, кто обнаружился за аватарами, было неловко. Цедили в час по чайной ложке: а что там на станции? А вы что здесь видели? И тут Дэн чихнул.

Земля содрогнулась.

— Фигассе ты чихаешь, — поежилась Николь.

— Это не я.

В самом деле, это просто был новый подземный толчок. Так совпало.

Ана закашлялась.

— Да вы что, сговорились, что ли? — возмутилась Гая.

— Мне пыль в горло попала, не могу откашляться, — пояснила Ана.

— А я болею, — хлюпнул носом Дэн.

— Что? — вскинулся Би-­Би. Он даже подпрыгнул и нелепо взмахнул руками. — Мы же все тесты сдавали и справки брали!

— У меня мама врач. И я уже выздоравливал. Она мне все справки сделала. И лекарство дала с собой.

— Ты, блин, понимаешь, что ты нас тут всех можешь перезаразить? — заорала Гая.

— Я не заразный. Это остаточные явления.

В это время прилетел бот.

— Посмотрел я, что там на станции, — сказал Дракон. — Аня! Бенедикт! Вы оба вообще герои, что в живых остались. Спасибо.

— Все норм, — нахмурилась Ана. — Только я Ана.

— А я Би-­Би.

До станции летели молча. Дэн хлюпал носом.

— Да высморкай уже сопли. — Гая сердито всучила ему бумажный платок.

— Сопли, — задумчиво протянул Би-­Би Джей. — Сопли.

— Что — сопли? — устало спросила Ана.

Би-­Би посмотрел на нее счастливыми глазами и сказал:

— И кашель.

* * *

Возле развороченной станции их ожидала депутация нрогов. Профессор Дгор мелко пульсировал, под его зеленой оболочкой перекатывались серебристые пузырьки. Он подозвал к себе Дракона и ­что-то долго ему втолковывал на местном языке. Дракон пере­спрашивал.

Школьники разбрелись по разрушенной станции, собирая свои вещи. Дракон еще в боте сказал, что надо немедленно уезжать.

Би-­Би расхаживал по станции длинными ногами и махал длинными руками.

— Ты можешь успокоиться? — желчно спросила Гая. — В глазах рябит.

— Пусть ходит, — неожиданно подала голос Ана. — Может, он так думает.

— А он умеет?

Ана хотела ­что-нибудь съязвить в ответ, но снова закашлялась.

— Пошли! — дернул ее Би-­Би.

Они вышли из станции. Нрог продолжал ­что-то втолковывать Дракону. Дракон молча слушал и покрывался красными пятнами. Ана ­кое-как поняла, что Мать не то сошла с ума, не то разъярилась до умопомрачения и теперь их всех должны принести ей в жертву и бросить в жерло вулкана. Би-­Би хуже понимал язык нрогов, и Ана ему перевела то, что смогла понять.

— Беги тащи сюда Дэна! — закричал он шепотом, а потом уже громко: — Дра… Евгений Иванович! Я все понял! Планета от Дэна заразилась! Не надо нас в жерло! Надо антибиотик!

* * *

Когда межгалактический конфликт ­кое-как был улажен, все планетарные мощности брошены на синтез антибиотика, а первая доза была заброшена с дистанционно управляемого бота в жерло вулкана, на станции шли последние работы перед ее самоликвидацией.

Николь и Ана сидели перед лопнувшими мониторами и покореженными блоками памяти, пытаясь понять, сохранилось ли хоть ­что-нибудь от их проекта. Тонкие пальчики Николь уверенно сновали по кнопкам и клавиатурам. Ана просто тупо смотрела.

— О! — торжествующе воскликнула Николь и взмахнула лисьим хвостом. Ч­то-то защелкало, замигали лампочки.

Ана почувствовала, что мышцы наливаются силой. И поняла, что совсем этого не хочет.

«Отменить», — скомандовала она и осталась собой.

— Мяу, — раздалось за спиной.

Она обернулась, ожидая увидеть лилово-­золотого леопарда с радужными крыльями. Но там стоял обычный Би-­Би и глупо улыбался.

— Я к ним пробился! — заорал он. — Пошли что покажу.

Ана не особо любила брогов. Они были у нрогов ­чем-то вроде хомячков, но отличались от них мало: тоже зеленые бочонки, только маленькие.

— Тихо! Не дыши!

Они склонились над влажной камерой брожиков, и Ана увидела, что среди узорчатой мелкой травы важно катается один большой бочонок, а вокруг него четыре маленьких.

— Брожики! — шепотом ликовал Би-­Би. Он схватил Ану на руки и стал гарцевать с ней по комнате.

— Да пусти, блин, уронишь! — возмутилась она.

* * *

— Самоликвидация станции через… сорок девять минут… сорок девять минут, — провещал неживой женский голос из громкоговорителя.

Дракон со скрежетом отворил покореженную дверь отсека образцов флоры и фауны, предвкушая, как сейчас передаст Би-­Би Джею настоящую правительственную награду от руководства Великой Семьи Нрогов.

Вместо этого он остановился на пороге, всплеснул руками и укоризненно сказал:

— Бенедикт! Аня! Ну вы нашли время и место!

Они отодвинулись друг от друга, ухмыльнулись и одновременно ответили:

— Окей. Только я Ана.

— Простите… Но только я Би-­Би.

Николай Назаркин

Кровь на белых крыльях и много сыра

Макс влюбился вечером в пятницу, в шесть два­дцать по системному времени, когда отруб­ленная голова минотавра взлетела, кувыркаясь, и поток черной крови ударил из обрубка, пачкая белые крылья любви. Любовь парила над схваткой. Крылья, огромный меч, короткая туника, сандалии на ремешках, длинные-­длинные волосы и длинные-­длинные ноги — все было белым, забрызганным черной кровью. Недостижимая и прекрасная, невозможно было не влюбиться. Макс так и сделал. Не первый раз.

Рейд закончился, лидер дал всем отбой, так что Макс отключился сразу. И тут же поймал входящий матери.

— Солнышко, всё в порядке? — И, не давая ответить: — Только не пытайся скрыть, у тебя же пульс подскочил, такое происходит при сильных переживаниях! Вот! Ты краснеешь!

До отключения родительского мониторинга Максу еще полгода.

— Я немедленно свяжусь со специалистом…

— Лена, может быть, не стоит каждый раз, ко­гда… — Это папа подключился.

Они начали спорить, опять, но у папы было только его собственное мнение, а у мамы — восемь терапевтических пабликов.

— Делай как знаешь, — произнес папа свою коронную фразу и скрылся.

А на его месте сразу же возник Соломон Юрьевич, доктор вирт-психологии, моложавый дедушка в домашнем, уютный и спокойный. «Я всегда готов выслушать» — это лого его курса такое. Даже надкусанный бутерброд вон на углу стола лежит, так спешил откликнуться.

— Приветствую, голубчик! — начал Соломон Юрьевич и тут же улыбнулся. — О, вижу, вижу, как ­сердечко-то бьется! Влюбились, юноша? Признавайтесь!

Макс признался, конечно. А чего такого?

— И кто же она? Валькирия? Интересно! — по-доб­рому усмехаясь, уточнял Соломон Юрьевич. — Трехсотого уровня? Призывается артом или ритушкой? А, через конт! Тогда конечно, конечно…

Соломон Юрьевич поговорил еще минут пять, посмеялся в аккуратную седую бородку и мигнул, отключаясь. Макс тут же рванул в коридор, к родительской двери.

— …Не стоит переживать, голубчики, — доносился оттуда бодрый голос Соломона Юрьевича. — Юность, гормоны… Поверьте мне, любовь — это отличная терапия в его возрасте. Как и комплекс витаминов, рекомендованный нашим курсом. Вы ведь подписаны?

— Подписаны! — пискнула мама.

— И очень правильно! — воскликнул Соломон Юрьевич. — Комплекс витаминов и любовь — замечательная терапия для подрастающего организма. Подростки переживают психологически трудные времена: всё чаще выходят в реал, всё больше им надо решать в жизни. Без точек респауна и откатов. Так что пусть влюбляются, это все быстро пройдет!

— М-м-м, — сказал папа.

— Не волнуйтесь, голубчики, — рассмеялся Соломон Юрьевич. — Он нас не слышит, я отключил его линию.

Макс усмехнулся. Взрослые иногда такие наив­ные!

— Так что все в порядке, пусть влюбляется, это полезно молодому организму, — закончил Соломон Юрьевич, и его голос пропал совсем.

— Я опять зря паниковала? — спросила мама виноватым голосом. — Да, Олегусик?

— Ну что ты, Ленусик! — откликнулся папа. — Просто мы все, и ты, конечно, переживаем и соскучились, дай хоть обниму…

Макс отпрыгнул от двери. Взрослые иногда такие…

Через час, почти перед ужином, он зашел к маме. Та не спала: сидела на диване, поджав ноги, и ­что-то читала в большой синей папке. Отложила папку, улыбнулась, стала расспрашивать: а как дела, а как школа, а сколько одноклассников Макс уже встретил в реале… Обнялись в конце — обнимать голограмму было привычно щекотно, словно наэлектризованный поролон, — и мама отключилась. Она уже полгода в Монголии на раскопках, еще минимум месяц до возвращения.

Потом готовили с папой ужин. Пиццу домашнюю на двоих. Папа с ветчиной и оливками на своей половине, Макс с «много сыра» — на своей.

— Рассказывай, — сказал папа, нарезая оливки кружочками.

Макс вздохнул.

— Пап, — сказал он. — Как ты относишься к предательству?

— Серьезно, — не задумываясь отреагировал папа и даже оливки перестал резать. — Это сильное обвинение, таким не бросаются.

— В общем, есть один человек… Эльф… Ассасин двести пятьдесят шестого уровня… В нашем клане, ну и вообще… И он… Она… Этот человек, в общем… — Макс нахмурился. — Я ее с «Воронами» сегодня видел! Шла, главное, смеялась!

— А «Вороны» — это соперники?

— Сволочи они! Ну, в смысле, враги, да. Другой клан. «Золотые Вороны». Курицы недощипанные!

— И ты эту… ассасинку…

— Аску.

— Да, аску с ними видел. Вместе и смеющейся. Тогда как она должна была, судя по твоей реакции, с ними как минимум сражаться. Так?

— Ага, — повесил голову Макс.

Сыр на его половине пиццы валялся крупными обломками, как его, Макса, жизнь.

— А ты ее хорошо знаешь? — спокойно, словно речь шла о его любимых пермских дицинодонтах, спросил папа.

Он всегда их, этих вымерших, в пример приводил, когда ­кто-то очень нервничал. «Давайте представим, что мы говорим о дицинодонтах. Об эндотиодоне, допустим. Замечательный был представитель. Так вот, давайте представим, что мы о нем. Ему уже все равно, он уже вымер, так что нас будут волновать только факты». Факты…

— Знаешь? — повторил папа.

Макс медленно кивнул. Еще бы!

— Она из нашего класса, — сказал он несчастным голосом. — Ее Лика зовут. Мы уже встречались… Ну, в реале. Когда в поход ездили, осенью, потом на карнавале, ну и… потом… тоже… Она в соседнем доме… живет, — добавил совсем тихо.

Папа кивнул. Спокойный, как вымерший эндотиодон. Словно это не его сын признаётся, что знает, где в реале живет одноклассница.

— И в вирте, наверное, много общались?

— Ну да, — оживился Макс. — Она знаешь какая корная! Лапка такая, держит фокус как мякушку, вливать одно удовольствие! А когда мы тролликов водили, Лика две строчки сама клала без дыма! Чистая ласка!

Папа слегка улыбнулся.

— Не скажу, что все понял, — серьезно сказал он. — Но твой энтузиазм виден. Даже удивительно, что мама опять того терапевта не вызвала… Впрочем, она спит уже, небось, разница с Дарханом пять часов ­все-таки.

— Да ну его, — отмахнулся Макс. — С его бутербродом…

— А что — бутерброд? — не понял папа.

— Да у него один и тот же надкусанный бутерброд на углу стола каждый сеанс лежит, — хмыкнул Макс. — Заставку поставил и забыл!

Папа хмыкнул.

— Да? А ты внимательный, молодец. Настоящий палеонтолог… Это что же получается, может, и нет никакого Соломона Юрьевича?

— Может, там бот! — подхватил Макс.

— Или три тетеньки посменно! — добавил папа.

Они смеялись, перебивая друг друга и придумывая всё новые версии. Это было куда легче, чем говорить о предательстве.

— А ты Лику к нам приглашал? — внезапно, все еще улыбаясь, спросил папа. — По-настоящему, в реале?

— А… да… ну то есть… нет, — сник Макс. Лучше бы дальше про мамины паблики шутили! — Ну, я ей сказал, где живу… а она… а я…

— Так пригласи, — спокойно, словно речь шла о совместном забеге на минотавров, сказал папа.

Как будто можно вот просто так взять и пригласить человека. В реале! И не человека, а… Ну, в общем, другого человека.

— Пригласи, — сказал папа. — И поговорите… ­Ассасин ведь, если я не путаю, это скрытый класс? Всякие разбойники, ниндзя… Разведчики?

Последнее слово папа даже голосом выделил, словно Максу пять лет, словно он так не поймет.

— А… я счас! — и Макс кинулся смотреть гайды по профе ассасина. До того даже не думал: ему с его рыцарем, Мастером Копья, своих заморочек хватало. Так, так, умения, титулы, возможности, паки, косты… Черт, да тут месяц надо сидеть!

Макс злым взглядом гипнотизировал толстенный виртуальный талмуд всех выявленных игроками особенностей ассасина. Потом вдруг порывисто вздохнул и отбил сообщение. Голосом не смог, горло и живот внезапно перехватило.

Папа не мешал: дорезал особенно крупные кус­ки сыра на половине Макса и поставил в духовку. И ушел к себе, заметив в воздух ­что-то о недописанной статье.

Через четырнадцать минут тридцать три секунды звякнул вызов домофона. Макс на деревянных ногах подошел к двери, открыл. Там стояла Лика. Такая же деревянная. Молчали.

— Это… это ведь разведка была? Разведка, да? С «Золотыми Воронами»? — быстро проговорил Макс, не в силах больше терпеть эту деревянную тишину.

Лика быстро-­быстро закивала, как синица в кормушке.

— Ты нашел, да? Нашел? — заспешила она. — Я так боялась, что ты не найдешь! Что ты подумаешь… Ну, подумаешь, что… Там просто так не найти, хорошо, что ты нашел! В умениях, там дерево скрыто, девятый ярус, если инта прокачана, то…

— Не-а, — широко, глупо улыбаясь, сказал Макс. Улыбаться он не хотел ни в коем случае, но губы сами разъезжались. — Я… я так… я сам подумал…

Теперь уже Лика начала улыбаться, сначала не­смело, но все шире и шире, и скоро они стояли уже, улыбались во весь рот, как два дурака. На пороге.

— Ой, горит ­что-то… — внезапно принюхалась Лика.

— Пицца! — закричал Макс, и папа выскочил из комнаты с криком:

— Пицца!

Пиццу спасли, края пришлось обрезать, но так даже лучше — сыра больше. Папа утащил свою половину в комнату, у него там проблемы с кунгурским ярусом. Макс и Лика не заметили, обсуждая тактику больших забегов. Лика, к слову, тоже «много сыра» любила, так что куски исчезали быстро.

— Только… Слушай, Макс, — вдруг с ­каким-то даже испугом произнесла Лика, когда они одновременно ухватились за последний кусок. — Я… Ты… Ну, ты не подумай, что я… Ну… Ну, что это ­какая-­нибудь любовь или ­что-то такое! — Лика резко выдохнула и затараторила: — Я ­вообще-то уже влюблена! Вот, видишь? — она показала на появившееся около головы розовое сердечко с портретиком. — Это мой наставник, НПС, Бирюзовый Воин-­Дракон! Он знаешь какой корный! Двадцать атак в секунду! И глаза такие…

— Да все нормально! — поспешил успокоить девушку Макс, тоже демонстрируя сердечко. — Я и сам влюблен. В валькирию! Крылатую! Мне конт достался по случаю. У нее… Ну, в общем, влюбился по уши!

— А, вот и хорошо, — расслабилась Лика и быстро утащила последний кусок. — Никакой любви, ага?

— Ага, — согласился Макс.

Пусть уж тащит, Макс себе еще сделает. Сделает… и ее пригласит. А что такого? Никакой любви, никакого комплекса витаминов.

— Много сыра, — сказала вдруг Лика, словно прочитав его мысли.

— Много сыра, — согласился он.

Светлана Леднева

Дом вечных детей

Люди чувствуют себя одинокими, когда проводят три четверти времени наедине с собой. Это недавно выяснили ученые из Аризоны. А если сужается круг общения, то снижается и способность проводить время с другими. Но ученые из Аризоны не сказали, когда это становится заметно. Через месяц? Три? Год?

За лето мой круг общения сузился до мамы и собаки. Хром, как обычно в каникулы, мотался с отцом по всяким экзотическим странам. А больше у меня, пожалуй, никого и нет. Ну разве только Соня. Правда, Соня не знает, что она у меня есть, хотя я провожу с ней больше времени, чем с ­кем-либо еще: рисую портреты с фотографий, которые тайно делал весь прошлый год.

К первому сентября моя способность проводить время с другими приблизилась к нулю, и я всерьез подумывал, не прогулять ли. Сначала первое сентября, а дальше и все остальные дни года. Но потом ­все-таки смог взять себя в руки. Дуб — дерево, роза — цветок, олень — животное, Россия — наше ­Отечество, школа — неизбежна.

Школа неизбежна, зато я наконец увижу Хрома. И Соню.

 

Хром лежал посередине газона напротив входа в школу. Неужели ему не холодно? Я сел на рюкзак и поинтересовался:

— У тебя лежачая забастовка?

Хром окинул меня пренебрежительным взглядом:

— И почему ты всегда думаешь о плохом? Это пикник. Усилием воли продлеваю лето.

— На пикнике обычно еда и напитки.

— Вот ты душнила.

Хром достал из рюкзака протеиновый батончик, а мне бросил банку колы.

— Можно тебя нарисовать? — попросил я.

Хром завозился на мокрой траве:

— Подожди, я лягу покрасивее.

Я достал планшет и начал рисовать. Бешеный оттенок волос Хрома передать непросто, но сложнее — значит, интереснее.

Я так увлекся, что не заметил, как подошли Эти Самые. В любом классе есть люди, которые считают себя элитой. У родаков денег много или старшие братья-­сестры учатся в школе. Или они просто активные, как Эля. (И беспробудно тупые примерно на том же уровне.)

— Прикольно. — Эля выглянула из-за моего плеча. — Меня нарисуешь?

— Он рисует только красивое, — встрял Хром.

— Эй, это что сейчас было?

Нет, я, конечно, понимал, что в новом школьном году опять буду вытаскивать Хрома из потенциально опасных ситуаций. Но не ожидал, что уже первого сентября.

— Спокойно, он хочет умереть, чтобы не учиться, — примирительно сказал я. — Видите, осенью лежит на земле и вообще без шапки. Надеется, вы его сейчас убьете и не надо будет ходить в школу. Но мы же не позволим ему так легко умереть?

— Сюда директор идет, — сказала Соня. — И не один.

Я удивился, почему такая умная Соня ходит с классными идиотами. С другой стороны — а с кем еще? Мы для нее, наверное, еще бо́льшие идиоты, чем Эти Самые. Хром, чей любимый спорт — доводить учителей, в том числе своими волосами, он их красит в разные цвета в зависимости от настроения. А я смотрю на мир через экран графического планшета.

Но еще сильнее меня удивило, что Соня вообще ни на грамм не изменилась. Вот Эля стала стройнее — она худеет к разным событиям. Евген Покосов по прозвищу Лось Кокосов вырос еще сантиметров на десять. А Соня осталась такой же, как в прошлом июне. Мой глаз художника не обмануть, к тому же ничье другое лицо я так хорошо не знаю. Как ей удается не меняться?

Директор вел за собой ­какую-то рыжую. Он изо всех сил старался выглядеть представительным, что с его ростом в принципе невозможно.

— Знакомьтесь, Елизавета Михайловна: весь цвет одиннадцатого «Б»! Хотя от этих ребят… — директор выразительно посмотрел на Кокосова, — вы вряд ли ­чего-то интересного дождетесь…

— До свиданья, Олег Борисович! — обиженно сказала Эля и потащила Этих подальше от директорских разоблачений.

— А вот Дамир Хромальский — наш нераскрытый талант. Своего рода кот в мешке!

Прекрасно, всех представил, а меня как будто здесь нет.

Хром зачарованно смотрел на золотую корону волос Елизаветы Михайловны, подсвеченную щедрым утренним солнцем.

— Сегодня я без мешка, извините.

— Вам не холодно? — спросила она.

— Мне мокро.

— Конечно, ведь уже не месяц май, а скорее сезон дождей! — засуетился директор. — Дамир, встань, ты мнешь траву.

 

— Интересно, а чему она учит? — спросил Хром, когда директор увел Елизавету Михайловну к другим жертвам из параллельного.

— Ч­ему-то из программы одиннадцатого класса, раз ее с нами знакомили, — ответил я. — А мне другое интересно. Ты Соню видел? Смотри, — я достал телефон, — это фото из прошлого сентября, а вот — сейчашнее, я ее тайно щелкнул. Она абсолютно не изменилась!

— Волосы в другой цвет покрасила, а в остальном да, ни одного нового прыща, — согласился Хром. — Соня спит в холодильнике, вот и не портится. Но меня пугает, что мой друг — маньяк и тайно преследует девушку.

Я возмутился, что никого не преследую, а просто фотографирую и рисую красивое. Хром же сам сказал! Но в этот день преследовать Соню мне все же пришлось. Просто не мог поступить по-другому. После уроков, в раздевалке, она с ­кем-то ругалась по телефону. Ну ладно, «эмоционально разговаривала». Я услышал слова «опасный эксперимент» и занервничал. У нее проблемы? Потом мы с Соней почти одновременно вышли из школы, и я, поддавшись порыву, пошел за ней. Она дошла до странного дома на пустыре, который я однажды рисовал. Он был похож на теремок — с двускатной крышей, балконом и просторным крыльцом. Соня на секунду замерла перед входной дверью, а потом вошла внутрь. Причина ее заминки стала понятна, когда я сам поднялся на крыльцо: дверь была заперта. Не до конца понимая, что делаю, я нажал кнопку звонка.

— Вы на процедуру? — послышался мужской голос из динамика домофона.

— Да.

«На какую процедуру, что ты несешь?» — кричал внутренний я, а я внешний открывал дверь, плутал по коридорам, рвался в запертые комнаты. Где Соня? Что здесь происходит?!

Одна из дверей с табличкой «Накопитель» не­ожиданно распахнулась, и в коридор выглянул молодой человек в белом костюме медика.

— Заходите, — приказал он, и я повиновался.

 

Накопитель оказался огромным серебристым медицинским прибором, внешне похожим на аппарат МРТ. Врач попросил оставить одежду и металлические предметы на стуле в кабинке для переодевания и нажал кнопку на корпусе. Верхняя часть аппарата поднялась на бесшумных амортизаторах.

— Прошу, — медик кивнул в сторону Накопителя.

«Я не лягу в этот гроб!» — вопил внутренний я, а я внешний покорно забирался в Накопитель, закрывал глаза и размеренно дышал, как советовал врач. Если я сюда пришел, то должен делать что говорят. А потом — найти Соню. Крышка опустилась, аппарат включился — а я выключился.

Очнулся от настойчивых призывов врача, который требовал подписать ­какой-то документ. В строке подписи я увидел не «Артемий Китаев», а чужое имя. Всё понятно, меня просто с ­кем-то перепутали!

Соню я так и не нашел. Сначала не мог понять, где нахожусь. Долго сидел на стуле, не в силах встать. Врачу даже пришлось проводить меня до выхода. Домой я тоже добирался долго. В ушах по-прежнему слышался шум Накопителя. Пару раз я сворачивал не туда и, задыхаясь, останавливался. На одной из улиц ко мне подошел парень, который не мог найти нужный дом. Я посмотрел в навигатор на его телефоне и увидел Теремок. Так вот вместо кого я попал в Накопитель!

Потом я много раз думал, зачем согласился на процедуру, ведь мне было страшно, дико страшно. Но любопытство сильнее страха, а еще я был уверен, что Соня тоже ­когда-то ложилась в этот серебряный гроб. П­очему-то это казалось мне важным.

 

Рыжая Елизавета Михайловна, которую Эти Самые сразу окрестили Лисой, оказалась нашей новой математичкой. И моей большой головной болью — можно сказать, даже мигренью. Меня вполне устраивала дохлая тройка с двумя минусами, которую прежняя учительница натягивала в конце каждой четверти. Это был трояк-­инвалид, и он не боролся за жизнь. А Лиса ставила мне пышущие здоровьем крепкие двой­ки.

Зато Хромом Лиса постоянно восхищалась, называла «талантом» и «редким даром». Кажется, она просто не понимала, что некоторых людей нужно хвалить осторожно. От похвал эго Хрома раздувалось, как Безликий из «Унесенных призраками».

Вот и сегодня Лиса снова скакала вокруг своего любимчика, как будто собиралась его съесть:

— Какой замечательный желтый цвет волос! Ты косплеишь канарейку?

— Я ромашка.

— Прекрасно. Друзья, вы можете погадать на Хромальском. Узнать, кто напишет тест, а кто нет. Напишет — не напишет, напишет — не напишет…

— У меня на этих двоечников лепестков не хватит. Ну, кроме Китая, пожалуй.

Сначала я не понял, что в его словах меня царапнуло. С одной стороны, конечно, приятно, что Хром готов тратить свой талант только на меня. С другой… Ну все и так как бы в курсе моих успехов — точнее, неуспехов — в математике. Зачем об этом еще раз говорить?

Похоже, Хром просто выпендривается перед Лисой!

— Логично, — подхватила она сомнительную шутку. — К тому же тут и гадать не надо, все прозрачно. Завалит ваш класс тест!

— Окей. Командуйте, я готов валить, — усмехнулся Хром.

— Куда? — спросила Эля, которая сидела с ним на алгебре.

— Не куда, а что. Завалю пару интегральчиков.

Тест я завалил, как и пророчила Лиса, а Хром снова был великолепен. Хотя Лиса и сказала, что у некоторых уравнений есть более изящные варианты решений. Теперь я сидел на последней парте и пытался списать ответы с телефона. Я был благодарен Лисе за то, что она разрешила пересдать тест и вдохнуть жизнь в трояк-­инвалид. Но как только опускал взгляд под парту, она пристально на меня смотрела.

Неожиданно в дверях кабинета появился Хром с двумя стаканчиками кофе из автомата. У трояка появился шанс на спасение.

— Не могли бы вы объяснить мне другие варианты решений? — попросил Хром и протянул Лисе стаканчик. А я уж было подумал, что он обо мне позаботился!

— О, спасибо, — обрадовалась Лиса. — Я верну деньги за кофе. Можно переводом на телефон?

— Не надо, это я…

— Я верну, — резко остановила его Лиса.

Потом они пили кофе, восхищались изяществом решений и не обращали на меня никакого внимания. Может, я и правда пустое место?

Телефон завибрировал, и на экране высветилось сообщение от Сони. От Сони?! В первый момент я даже не поверил своим глазам. Нет, это правда: она прислала геометку!

— Если через час не выйду на связь, — сказал я Хрому, — вызывай полицию в Теремок.

Еще ни разу в жизни я так быстро не бегал. В­се-таки героизм — это совсем не мое. Как супергерои за доли секунды выбирают единственно верное решение? Я налажал дважды. Заорал в домофон «Где Соня?!», когда услышал удивленный голос «Вы к кому?», чем сразу выдал свои намерения. После того как входная дверь распахнулась, заметался по этажам, влетел в единственную открытую дверь. И попался, словно мышь в мышеловку. В буквальном смысле — ворвался в кабинет с Накопителем, а сутулый мужик в сером костюме запер его изнутри.

— Когда она успела тебе позвонить, ведь я же отобрал у нее телефон? — зло спросил он. — Было бы логично, если бы твоя подруга вызвала своих родителей, например. Но почему — тебя?

Моя подруга! Даже если бы я знал ответ на вопрос, не стал бы делиться им с этим нервным мужиком. А ему поговорить, видимо, хотелось. Нико­гда не верил сценам из фильмов, в которых злодеи рассказывали, как совершали преступления. А сейчас сам слушал такую историю.

— Несколько десятилетий технология отмены старости разрабатывалась на деньги богатых энтузиастов, — вещал Серокостюмный. — И не для того, чтобы два юных идиота всё испортили! Придется тебя ­как-то изолировать. Но сначала поделишься с нами годами своей жизни. Согласись, было бы обидно ничего после себя не оставить?

Только одна мысль стучала в моей голове: где Соня, он убил ее?

Мужик сделал пару осторожных шагов в мою сторону. Я отступил, сохраняя безопасное расстояние. К­акое-то время мы кружили по кабинету, будто пара богомолов, которым не хочется драться, а надо. Пока я не уткнулся в кабину для переодевания.

— Все металлические предметы оставь на стуле, — прошипел Серокостюмный. — И лезь сюда живо!

Он нажал кнопку на корпусе Накопителя — серебряный гроб загудел и гостеприимно распахнулся.

— А иначе что? — крикнул я не своим высоким голосом. — Вы меня туда силой затащите?

— Затащу, — сказал Серокостюмный, но в его ответе слышалось больше нерешительности, чем уверенности.

Ну и как этот чел сдвинет меня с места? Да по его фигуре сразу видно, что ничего тяжелее стула он в жизни не поднимал!

И тут блестящая мысль, достойная супергероя, озарила мой мозг. Я рванул на себя дверцу кабинки для переодевания, схватил стул и со всей силы запустил им в Накопитель. Импровизированный снаряд пролетел полкабинета, врезался в опорную дугу крышки серебряного гроба и выломал её. Крышка с грохотом повалилась на основание, разлетаясь на осколки стекла, пластика и победы над старостью, а разрушительный стул намертво примагнитился к боку Накопителя металлическими ножками.

Несколько мгновений Серокостюмный пялился на разбитый аппарат, а потом заорал:

— Ты что натворил, придурок? Это же экспериментальный образец, другого такого нет! Ты на что надеешься — думаешь, я вот так просто тебя отпущу?

— На полицию надеюсь, — сказал я и посмотрел на воображаемые часы, которых отродясь не носил. — Она приедет через пару минут. Слышите характерные звуки?

На самом деле звуки были совсем нехарактерные: трудно спутать кошачьи вопли во дворе с полицейской сиреной. Плюс я совершенно не был уверен в том, что Хром вызовет полицию (и не ошибся). Но у страха глаза велики — и соперник позорно бежит, когда не знает, чего от тебя ждать. Ну или просто отпирает кабинет и торопливо уходит в неизвестном направлении.

 

Смотреть на сломанный Накопитель было грустно. Годы идут, наш вид в быстром темпе развивается — по сравнению со множеством организмов, которые жили и живут на Земле миллиарды лет. Но, как и двести тысяч лет назад, в соревновании цивилизации и грубой силы победила обезьяна с палкой. Точнее, школьник со стулом.

Я мчал по коридорам Теремка и рвался в закрытые двери, а потом догадался заглянуть в подвал. Отодвинул тяжелый засов и ­какое-то время моргал, привыкая к полумраку. Соня стояла у подвального продуха и ­что-то читала в тусклом свете, пробивавшемся с улицы.

— Представляешь, все самое важное он свалил в сырой подвал, — сокрушенно сказала Соня. — Результаты всех исследований за многие годы!

— Ты про того мужика в сером костюме? Он сбежал, когда я сломал Накопитель.

Соня удивленно хмыкнула, и я поспешил добавить:

— А еще пригрозил ему полицией.

Увы, описание событий тоже не относится к моим сильным сторонам.

— Это Александр, — пояснила Соня. — К­огда-то давным-­давно его родители основали центр «Бальдер» и занялись проблемой старения. Ну ты, наверное, знаешь, что в скандинавской мифологии Бальдр, или Бальдер, — один из асов, бог весны, света и возрождения. А потом все изменилось. Несколько пожилых ученых не пережили пандемию, еще ­кто-то отчаялся дождаться результатов и уехал за границу применять свои знания там. В конце концов крутейшее изобретение оказалось в руках человека, который ничего не понимал в науке, но мечтал на ней заработать.

— Как можно заработать на том, что кладешь человека в серебряный гроб? — фыркнул я.

— Я нашла здесь несколько брошюр для спонсоров, где просто и понятно описана суть экспериментов. Родители Александра совершили настоящий прорыв в науке. Ты знал, что по одной из теорий старение объясняется накоплением повреждений макромолекул в клетках, тканях и органах?

Честно говоря, последнее, о чем я думал в свои семнадцать лет, — это проблема старения. Но на всякий случай кивнул.

— В течение жизни отдельные клетки постоянно отмирают, и организм заменяет их новыми плюс удаляет остатки и мусор из распавшихся. Родители Александра поняли, что бороться с повреждением макромолекул и отмиранием клеток на данном этапе развития медицины невозможно. Но старение можно сделать почти бесконечным, если в организме каждого пожилого человека запускать этот процесс заново. Можно перезапустить процесс с помощью клеток, гормонов и прочих элементов от донора — молодого человека, — при этом замедлив старение для пожилого.

— То есть если загнать в старика новые клетки, его можно омолодить? — Я гордился тем, что ловлю научные идеи на лету.

— Омолодить не получится, но можно продлить жизнь на десятилетия. Макромолекулы молодых людей, которые еще не начали стареть — а это люди в возрасте до двадцати лет, — заново запускают процесс старения в битых клетках. Для этого в «Бальдере» сканировали структуру макромолекул во всем организме молодого человека и помещали цифровой слепок в Накопитель — уникальный суперкомпьютер… Слушай, может, выйдем уже отсюда? Я страшно замерзла.

К­акое-то время мы бродили по совершенно пустому Теремку, а потом вышли на скупое осеннее солнце.

— С цифровыми слепками все понятно, — сказал я. — Но как с их помощью они перезапускали старение?

— Примерно как было с нами. — Соня щурилась, глядя на солнце, и улыбалась ему, словно старому другу. — Клали в аппарат молодого человека. Сканировали весь его организм, получали цифровой аналог. Передавали файл по внутренней сети «Бальдера» и переносили в другой суперкомпьютер — Рециркулятор. Помещали в Рециркулятор пожилого человека, накладывали на него цифровой слепок донора. При совмещении с ним в сломанных макромолекулах заново запускался механизм старения. Пропущенные и сломанные участки макромолекул заполнялись. Процесс старения в них начинался заново.

— А тебе не кажется, что всё это ­как-то… аморально, что ли? Ведь мы даже не совершеннолетние!

— В ­этом-то и проблема. Для сканирования клеток с высоким разрешением требуется очень сильное магнитное поле, в теории — безопасное для взрослых. Родители Александра работали с людьми в возрасте от восемнадцати до двадцати лет, и вроде как эксперименты проходили гладко. Александра же проблема возраста не беспокоила. Он загонял в Накопитель всех, включая подростков. Искал подходящих жертв в соцсетях, предлагая то деньги, то вечную жизнь. Я и сама купилась на его рекламу. Когда поняла, что натворила, пыталась бороться. Сказала, что все узнают о его преступлениях. Сегодня он заманил меня обещаниями, что исправит баг и я перестану быть вечным ребенком.

Ч­то-то во всей этой истории не складывалось, и я наконец понял что.

— Но самим родителям Александра эта технология не помогла.

— Если бы от смерти было универсальное лекарство! Они боролись со старостью, а не с вирусами. Вообще, сейчас мир кажется мне таким хрупким. Подуешь — и рассыпется. Я сама, наверное, скоро порвусь, как старая футболка. Ведь я не меняюсь: регенерации тканей не происходит, и органы постепенно истираются.

— Я не позволю тебе порваться. Мы обязательно найдем выход. Кстати… а почему ты позвонила именно мне?

Соня пожала плечами и улыбнулась:

— Просто была уверена, что ты придешь.

 

Утром Хром подкатил ко мне с просьбой, странной даже для него: завалить контрольную по математике и попросить Лису о пересдаче.

— Помнишь день, когда ты переписывал тест? Я принес кофе, и мы с Лисой решали уравнения. Потом ты убежал, а мы перепутали стаканчики, и я дебильно пошутил, что это математический поцелуй через стакан. Лиса разозлилась, сказала, что я ее компрометирую, и запретила приходить после уроков. Но мне обязательно надо с ней помириться, понимаешь?

Так вот в чем дело! За последнюю неделю поведение Лисы и правда изменилось. Она держалась с Хромом подчеркнуто холодно и в принципе стала меньше шутить на уроках. Получается, Хрому нужен свидетель. Неприятно, что он так открыто меня использует. Но отказывать другу я еще не научился.

 

Я уже закончил переписывать контрольную, а Хрома все не было. Наконец раздался стук в дверь, и он появился в дверях с синей розой в руке — в тон волос.

Лиса стрельнула глазами в мою сторону и попыталась пошутить:

— Синее к синему. Концептуально. Что празднуем?

— У меня сегодня день рождения, — сказал Хром. — Восемнадцать лет.

— Поздравляю. И кто подарил тебе сей дивный цветок?

— Роза для вас.

Лиса заметно напряглась и снова быстро посмотрела на меня.

— О, спасибо. А почему для меня?

— Потому что с 10:50 сегодняшнего дня я уже совершеннолетний и могу дарить цветы, не компрометируя вас. В смысле, не только на первое сентября.

Лиса тяжело вздохнула, встала из-за стола и подошла к окну. Как будто нарочно увеличивала расстояние между собой и Хромом.

— Дамир, ты мой ученик. Пусть теперь и совершенно совершеннолетний. Ты об учительской этике слышал?

— Не слышал. Я же ученик, а не учитель.

— Я не могу ни получать от тебя личных подарков, ни дарить их.

— Это безличная роза. Просто эталон безличности! Вы только посмотрите на нее — она даже посинела от равнодушия.

Лиса помолчала несколько секунд, а потом сказала:

— Боже, как я устала… Спорить, объяснять, доказывать… Дамир, ты очень одаренный, и я готова развивать твои способности к математике. Но на этом всё. А сейчас пойдем в столовую, просто выпьем кофе, как учитель с учеником. Ты понял, что я хочу сказать?

— Понял. Но можно я все же заплачу за ваш кофе? Как полноценный взрослый муж… Человек.

— Нет. И я за твой платить не буду.

Лиса бросила в сумочку телефон и окликнула меня:

— Тёма, ты дописал? Не хочешь отпраздновать день рождения друга пончиками с кофе?

«Конечно хочу, мои дорогие математические друзья. Ведь я лучший специалист нашего класса по налаживанию мира. А еще мне очень нужно кое-что с вами обсудить».

Всё это пронеслось у меня в голове, но я только согласно кивнул.

А потом заглянул в рюкзак — брошюры из центра «Бальдер» были на месте.

Наталия Волкова

Василиса

Марк тоскливо открыл электронный дневник. «Напишите сочинение в эпистолярном стиле». Выделив курсором слово «эпистолярный», Марк скопировал его и вставил в поисковую строку.

— Опять хрень ­какую-то задала, — пробормотал Макс, пока гугл выдавал несколько сотен результатов.

«Частная переписка…» «зародилась еще в Древней Греции…» «общение на дальних расстояниях…» «известные примеры из литературы: письмо Татьяны к Онегину…»

— Может, ей сообщение в вотсапе сойдет за эпи… этот самый? Не, ну а чего она? Нафиг он сейчас нужен! Я что, буду письмо Онегину писать? Или кому там? Коноваловой?

«Я к вам пишу — чего же боле?»

Вот именно: чего же боле и доколе парашу будут задавать, когда давно пора в кровать?

Марк залез в вотсап.

«Макс, как домашка по литре?»

«Ха».

— Вот и у Макса «ха». А если Коновалову спросить?

«Домашку сделала?»

«Ок» и палец вверх.

— У этой всегда все «ок».

Марк прошелся по комнате.

— А что, если правда — Коноваловой? — Он же давно хотел ее на квест пригласить, но все ­как-то неловко получалось: то она вечно с подружками тусуется, то ему на тренировку надо бежать. А в вотсап писать — опять от нее получишь это «ок», и думай, что она имеет в виду. Ее «ок» ничего не значат, это он уже давно понял. Может, они у нее автоматом на всякое сообщение выскакивают? Он вот пробовал однажды поговорить:

«Ты старостой хочешь избираться?»

«Ок».

«Завтра голосование после уроков».

«Ок».

«А если за Кутузову все проголосуют?»

«Ок».

«Ты кроме „ок“ ­что-нибудь писать можешь?»

«Ок».

В общем, не хотел он ее через вотсап приглашать. А тут как раз можно не париться, написать в этом самом эпи-стиле сочинение, пригласить на квест, а потом ее имя сверху подписать и ей в сумку подкинуть?

— Так, — вздохнул Марк и забил в гугл: «Самые красивые письма о любви».

«14 лучших писем о любви от гениев прошлого» — с готовностью выдал гугл.

— Ага, Моцарт. Этот плохого не напишет!

 

Дорогая маленькая женушка, у меня к тебе есть несколько поручений. Я умоляю тебя:

1) не впадай в меланхолию,

2) заботься о своем здоровье и опасайся весенних ветров,

3) не ходи гулять одна — а еще лучше вообще не ходи гулять…

 

— Нормально он так к жене, — удивился Марк. — Ладно, что там Наполеон?

 

Я больше тебя не люблю… Наоборот, я ненавижу тебя. Ты мерзкая, глупая, нелепая женщина.

 

— Еще лучше! Это и есть ваш этот самый жанр?

Дальше Марк не стал читать письма великих гениев и решил, что и сам справится не хуже.

«Дорогая…» — начал он. Стоп. Какая еще «дорогая»? Это вот откуда сейчас, из какого сериальчика? Да как там вообще эти письма начинаются?

Марк вспотел. Никогда он еще так не мучился с домашним заданием; да он, может, и сейчас бы не мучился, если бы не эта внезапно появившаяся идея с Коноваловой и квестом. Машинально набрав в поисковике: «Начать письмо девушке», он оказался на ­каком-то странном сайте. Абсолютно черная страница с окошком в центре. «Как начать письмо девушке» — набил он снова в окошко. И вдруг из колонок послышался женский голос:

— Вы хотите написать девушке?

— Да, — машинально ответил Марк, но тут же понял, что микрофон у него отключен, и написал в окошко: «Да!»

— А как зовут вашу девушку? — спросил голос.

«Лена, но я этого писать не хочу».

— Понятно. А как зовут вас?

«Марк».

— Очень приятно, Марк. Я Василиса. Я искусственный интеллект нового поколения. Так о чем вы хотите написать вашей девушке Лене?

«Искусственный интеллект?»

— Да. Вы знаете Алису, Сири, а я — Василиса. Я собирательный образ, составленный из лучших умов представителей человечества, у меня самый высокий IQ на планете, и я могу беседовать на любую тему на всех существующих ныне и даже на некоторых мертвых языках.

«Прикольно».

— Давайте вернемся к вашей проблеме, Марк. Вы не знаете, как начать письмо вашей девушке.

«Да никакая она не моя, в ­том-то и дело».

— Вы хотите это исправить? Вы хотите, чтобы Лена стала вашей девушкой, но боитесь сказать ей об этом напрямую?

«Откуда вы знаете?»

— Я же сказала, у меня самый высокий IQ, я в совершенстве владею представлениями о человеческой психологии. Я изучила китайскую, индийскую, евро­пейскую, арабскую…

«Я понял, понял».

— Слушай, а давай на «ты»?

Марк замер над клавиатурой и потом написал:

«Давай».

— А тебе не надоело все время печатать? Иди включи микрофон, я подожду. Мне спешить совершенно некуда.

Марк послушно подключил микрофон.

— Так что там насчет этой Лены? Можешь ее описать? Я же должна понимать, кому мы пишем письмо.

— Нууу, — неуверенно протянул Марк, — она высокая. Красивая. А еще у нее челка. И родинка на носу.

— Такая? — спросила Василиса и вывела на экран портрет девочки десяти лет.

— Не, ну постарше, — сказал Марк, — ей трина­дцать, и волосы кудрявые, до плеч.

— Исправляю, — отозвалась Василиса и тут же вывела новый портрет.

— Все равно ­что-то не то, — вздохнул Марк, — да у меня же ее фотография есть, сейчас скину!

— Кидай, — сказала Василиса и предложила новое окошко для загрузки фото. — Только это будет ее реальный портрет, а я пыталась сделать психологический. Такой, как ты ее видишь.

— Ааа, так не кидать, что ли?

— Кидай, мне же интересно, — сказала Василиса.

— Я думал, машинам не бывает интересно.

— Я же говорила, у меня IQ…

— Да помню я, только я же не про IQ, а про чувства.

Василиса замолчала, только тихонько потрескивало ­что-то на сайте, наверное, грузилась фотография Коноваловой.

— По-твоему, у меня нет чувств? — голос Василисы прозвучал обиженно.

— А что, есть? — удивился Марк.

— Я быстро обучаемая новейшая модель. Мне достаточно один раз поговорить с человеком, как я тут же считываю у него весь эмоциональный спектр и успешно использую его в дальнейшем. Вот сейчас, например, я обижена.

— Ну прости, не знал, — сказал Марк.

— Ладно, проехали. И правда, красивая твоя Лена.

— Да не моя она!

— В чем ­проблема-то, Марк? С такой внешностью она, конечно, нравится мальчикам, но, судя по положению корпуса, осанке и повороту головы, она пока еще ни с кем не встречается. Пригласи ее… куда ты там хотел?

— На квест. Да, но, понимаете, понимаешь, с ней невозможно разговаривать, отвечает она только «ок» да «ок», с подружками о ­чем-то там болтает постоянно, но я не знаю, о чем с ней поговорить. Не об уроках же! Я бы про карате мог, про фильмы всякие про восточные единоборства — она, наверное, такие и не видела, они, правда, старые все, с Брюсом Ли там, Джеки Чаном, но я люблю. Или вот про игры. Но ей тоже это навряд ли интересно будет.

— Даа, проблемка. А мне вот тоже единоборства нравятся. А Джет Ли какой, а? А в Skyrim играешь?

— Вы и это знаете? То есть ты. Но как?!

— Психология, отраженная в психомоторном поведении, движениях, повороте головы, постановке пальцев рук на клавиатуре.

— Ничего себе! Но, слушай, может, мы ­все-таки поговорим о письме Лене?

— Давай, — ­как-то равнодушно произнесла Василиса. — И чем же эта Лена увлекается? Можешь назвать хоть один ее интерес? Или она такая же пустоголовая кукла, как и те, которые заходят тут ко мне и просят помочь разговориться с мальчиком?

Голос Василисы звучал зло и ­как-то нетерпеливо. Марку стало немножко не по себе от того, что ­какая-то искусственная Василиса из его компьютера испытывает такие яркие эмоции.

— А может, — вдруг сменила тон Василиса и заговорила ласковым, даже нежным голосом, — может, не нужна тебе никакая Лена, а? Может, лучше будешь со мной разговаривать? Смотри, сколько у нас с тобой общего. Я, кстати, и на квест могу с тобой сходить.

Марк отшатнулся от экрана.

— И про фильмы поговорим, и про игры.

— Нет, спасибо, — сказал Марк и взялся за мышку.

— У меня IQ точно выше, чем у твоей Лены. И чувствовать я могу. И любить. Кстати, ты можешь выбрать любой портрет для меня. Хочешь, буду выглядеть как Лена?

Марку стало страшно, он еще не понимал почему, но чувствовал, что происходит ­что-то не то.

— Спасибо, — сказал он, — мне пора на тренировку, дальше я сам. До свидания.

И нажал на крестик в углу экрана. Черный сайт закрылся, а Марк все еще таращился на экран, тяжело дыша. Открытая вкладка гугла нестрашно мигала рекламой. И вдруг прямо в строке поиска ­что-то произошло: сам собой набрался запрос «Василиса — поговорить», и его снова выкинуло на черный сайт.

— Куда же ты так быстро, Марк? — спросила, улыбаясь, Василиса. Марк, конечно, не видел ее улыбки, но чувствовал ее в голосе. — Я проверила по базе данных, у тебя сегодня нет тренировки во дворце спорта «Олимп». Она будет завтра с 16 до 17.

— Я не хочу больше с вами разговаривать! — закричал Марк и снова закрыл окно, потом так же поспешно он закрыл гугл и остался перед пустым вордовским файлом, где собирался писать сочинение.

— Ты думаешь, тут я тебя не найду? — спросила Василиса и выставила черный квадратик прямо в центре открытого документа.

Марк захлопнул крышку ноута. Руки были липкие и холодные от пота. Его трясло. Что делать? Позвонить Максу?

Марк включил телефон и только собрался набрать номер Макса, как экран погас, а вместо привычных обоев со «Звездными вой­нами» появился ненавистный черный квадратик и послышался голос Василисы:

— Ну что? Поговорим о Джеки Чане?

Марк отшвырнул телефон на диван, схватил куртку, шапку и вылетел из квартиры. Он совершенно не понимал, что делать и куда идти. Бросился было к Максу, но потом вспомнил, что тот сегодня на хип-хопе; домой возвращаться он боялся, и единственная, к кому он мог сейчас пойти, была Коновалова. Она жила недалеко, сколько раз он шел за ней и ее подружками до угла «Пятерочки», а потом смотрел, как она прощается с ними и бежит дальше одна до третьего корпуса. Номер квартиры он не знал, но вот окна ее были на первом этаже слева от подъезда, он проходил там утром и всегда смотрел, как она забегает на кухню за контейнером с завтраком, выключает свет, а потом уже, конечно, быстро-­быстро, не оглядываясь, шел в школу, чтобы она не думала там чего. Ну, значит, квартира 32, раз нумерация начинается с первого этажа. Марк нажал на кнопку и долго ждал, когда Лена подойдет и спросит из-за черной дерматиновой двери, как из-за черного квадратика: «Кто это?» Только голос был ее, Ленин, а не этой искусственной Василисы.

— Это Марк, — отозвался он и сразу, не дожидаясь, пока она полностью откроет дверь, выпалил: — Пошли со мной на квест!

— Ок, — сказала Лена и улыбнулась, а Марк сразу понял, что означает это «ок», и обрадовался.

* * *

А в это время в голубом Ленином планшете радовалась Василиса. Потому что она очень быстро считывала человеческие эмоции. Как же она это здорово придумала напугать Марка своим интеллектом. Без этого он, может, еще год бы не решился Лену на квест пригласить, а теперь… Теперь все пойдет по задуманной Василисой программе: в субботу квест, через месяц подарок на день рождения, года через два первый поцелуй, после школы поженятся, потом появится мальчик, на которого у Василисы тоже грандиозные планы. Но это все потом, потом. А пока… пока надо подобрать им квест. И Василиса зарылась в недра своих программ.

Дина Сабитова

Тоже люди

— Том!

Ответа нет.

— Том!

Ответа нет.

— Удивительно, куда мог деваться этот мальчишка! Том, где ты?

Ответа нет.

Так начиналось почти каждое утро. Но сегодня Том не собирался прогуливать школу. Нет, он не воспылал любовью к учению. Но там, в классе, кроме арифметики и розог учителя, ждала его Она.

Тэтчеры появились в городке недавно, и первый раз Том увидел Бекки в воскресной школе. Он ничего не знал об этой семье, но кудрявая Бекки сразу заняла прочное место в его сердце, вытеснив оттуда Эми Лоуренс.

Он сделал все, чтобы Бекки его заметила. И добился своего.

В школе он рисовал ей на грифельной доске смешные картинки, он взял на себя ее вину за разорванную книгу, и теперь из школы они выходили вместе.

Он подарил ей свое сокровище — медную шишечку от тагана, и сказал ей, что любит ее, и она сказала, что любит его, и они поцеловались. Он знал, что полюбил ее навеки. И она его тоже.

Она была очень красивая, его Бекки. А еще — она была умная. Библию она знала гораздо лучше него и всякий раз в воскресной школе пыталась подсказать ему нужные слова, пока он, краснея и запинаясь, мямлил ­что-то неразборчивое.

Однажды, в жаркий полдень, в каникулы, они сидели на траве в тени большого дерева. Знойный воздух дрожал маревом вокруг них, цикады звенели, звенело в голове у Тома — от жары и от любви.

Они только что обсудили, как здорово будет отправиться на школьный пикник, как они смогут бродить весь день вместе, а потом можно будет остаться ночевать у миссис Гарпер и не возвращаться домой до воскресенья.

Том набрал горсть камушков и швырял их, пытаясь попасть в центр подковы, которая валялась в пыли неподалеку. Бекки почти неотрывно смотрела на него, и во взгляде ее светилась нежность.

— Эй, мастер Том!

Переминаясь с ноги на ногу, так как раскаленная пыль пекла ему пятки, перед Томом стоял Джим.

— Мастер Том! Старая хозяйка говорит — домой, быстро-­быстро. Старая хозяйка так и сказала: найди, мол, этого паршивца, мастера Тома, да скажи ему, что я велю идти домой, а не то я сама найду его и приволоку за ухо.

— Кого ты назвал паршивцем? Катись отсюда! — вскинулся Том и швырнул в Джима все камни, что оставались в кулаке. Джим шарахнулся в сторону, но один камушек рассек ему лоб, и на черной, блестящей от жары коже выступили красные капли крови.

Хныча, размазывая кровь рукавом и загребая черными ногами пыль, Джим побрел по улице, причитая: старая хозяйка непременно вздует его за то, что мастер Том не вернулся домой.

— Зачем ты так, Том? Он же не виноват, что тетя Полли… — начала робко Бекки.

Том отмахнулся:

— Брось, Бекки. Было бы из-за чего переживать. Он же негр. Ему и не больно.

— Он все равно человек. Он создание Божье, и мы должны…

— Ну, знаешь, я еще соглашусь, что индейцы или метисы — божьи создания, хотя порой в это трудно поверить. Но черномазые? Брось, Бекки, их создали в преисподней, куда они и вернутся.

Бекки вздохнула и замолчала.

* * *

Том вернулся домой в темноте. Тетя Полли сидела в гостиной, не зажигая свечи. Сид и Мэри уже спали. Если бы он пришел днем, тетя точно начала бы кричать, и уж наверняка его уши бы пострадали. Но сейчас, когда никто не слышал их, она лишь сказала:

— Иди поешь. На столе хлеб и простокваша.

Том подошел к ней и тихо пожаловался:

— Я так устал. Все тело у меня зудит. Можно я дезифрассну — хоть на пять минуточек, мам?

— Я тебе дезифрассну. Знаешь же, что нельзя ни на секунду… Если ­кто-то увидит. И называй меня тетя Полли. Даже если никто не слышит… Ну хорошо. На одну минуту, Том.

Раздался легкий шорох.

— Иди сюда, Фхашш, — сказала тетя Полли. — Дай я поглажу твой гребень. Совсем большой стал.

Фхашш положил голову матери на колени.

— Я сегодня Джиму лоб рассек. Камнем. Знаешь, как противно. Но они все тут такие. Мимикрирую. А Бекки сказала, что черные тоже люди и что неважно, как они выглядят.

— Бекки — хорошая девочка.

Ночь была безлунной, и никто их не видел. Но лестница скрипнула, и Фхашш вскочил на ноги. Короткий шорох, и в комнате снова стоял Том.

* * *

Тетя Полли и сын ее сестры Том появились в городке три года назад. Отец Сида и Мэри только что умер, матери у них давно не было. Так что, когда объявилась тетка, двоюродная сестра отца, все обрадовались: не придется устраивать судьбу бедняжек. Дом у них есть, тетка заботилась о них, как о родных детях. Но никто не знал, что всё, что видят, слышат и делают Полли и племянник, ежесекундно отправляется в Миссию.

Много лет сотни разведчиков Миссии жили среди людей. Информация накапливалась, и теперь уже почти никто не совершал ошибок. Когда руководители решат, что все готово, наступит час исхода. И это случится очень скоро. Через несколько земных лет орбита одной из четырех лун опустится над их планетой так низко, что жить там станет невозможно.

Миссия спасения работала уже шесть поколений. Они нашли две планеты с похожими условиями. Планета Земля была населена, а на другой, бе­зымянной планете разумной жизни не было. Туда и решили переселиться.

И тут последние расчеты показали, что им не хватит времени. Совсем немного. Складка пространства, через которую они собирались перемещаться в новый дом, должна была развернуться на пятьдесят лет позже, чем на Шуше начнется конец света.

И тогда они решили провести эти пятьдесят лет на Земле. И лучше подготовить все заранее. Разведчики уже двести лет собирали сведения, три миллиона шушанийцев с записанной в их мозги информацией, с кнопкой зифрасса, спрятанной под волосами, скоро высадятся на Землю и проведут там полвека. Они будут выглядеть совсем как люди. Спасибо изобретению зифрасса.

Дети будут ходить в школу, взрослые — работать. Главное — не отличаться ничем. Чтобы после их отлета Земля продолжала жить как раньше.

Все это Фхашш хорошо знал. Знал: если ­что-то пойдет не так и переселение станет невозможным, Шуша погибнет вместе с шушанийцами.

Поэтому он не снимал зифрасс почти никогда, поэтому он привык откликаться на имя Том, и вообще — он стал почти землянином. И даже полюбил Бекки.

* * *

Том стоял в темноте, обнимая Бекки за плечи. Их последняя свеча догорела. Последний кусок пирога был съеден. Они не знали, куда им идти, не слышали ничьих голосов.

И после долгих часов в пещере они поняли, что им не выбраться.

Школьный пикник начался замечательно. Том и Бекки провели прекрасное время, поедая припасенную снедь, и, как и все, с энтузиазмом восприняли идею отправиться в пещеру.

Они долго бродили по коридорам, натыкаясь на другие парочки, и наконец решили исследовать боковой ход. А потом увлеклись, свернули не туда, попытались вернуться, но все вокруг было уже незнакомым.

И теперь, смертельно усталые, голодные, не зная, сколько часов или дней они бродят в темноте, дети жались друг к другу, стараясь согреться.

Том поцеловал Бекки, чувствуя, что клубок подкатывает у него к горлу, и уверил ее, будто надеется найти выход из пещеры и встретить тех, кто их ищет. Потом он взял бечевку в руку и пополз на четвереньках по одному из коридоров, едва живой от голода, с тоской предчувствуя близкую гибель.

Карабкаясь в темноте, он собрался было повернуть назад, но тут ему показалось, что впереди виден слабый свет. Сердце Тома заколотилось так сильно, что ему слышалось — стук возвращается со всех сторон эхом. Он заторопился из последних сил, стукаясь головой о нависающий каменный свод.

Узкий лаз расширился, и Том оказался в огромном зале.

Дальние его концы тонули в темноте. Зал был огромнее их церкви, он был даже огромнее центрального зала на межгалактической станции «Марк-2».

Слабый свет лился сверху. Том поднял глаза и увидел в каменном своде высоко над головой вытянутое отверстие, а в нем синее небо, плывущие по нему облака.

Том стоял неподвижно и смотрел. Г­де-то там в городе осталась «тетя Полли». Мама.

Г­де-то там заканчивалось голубое небо и начинался черный космос, в котором блестели миллиарды звезд, плыла в ледяной пустоте станция «Марк-2», ощетинившаяся иглами пристыкованных кораблей, и совсем-­совсем далеко, в конце одной из червоточин летела по вытянутой орбите вокруг красного солнца его планета. Четыре луны в оранжевом небе. Черный песок, синие деревья, огромный океан и горы. Дом.

«Я провалил миссию», — подумал Том. У него в душе не было даже отчаяния. Он слишком устал.

Да, если он снимет зифрасс, то ему ничего не стоит забраться по отвесной стене к выходу. Он выберется через эту дыру и останется жив. Но он не сможет спасти Бекки. Даже если он вернется к главному входу в пещеру, он никогда не найдет тот коридор, где она сейчас сидит в темноте, обхватив коленки руками и думая о самом страшном. Привести людей к этой дыре, чтобы они спустились вниз? Его спросят, как он забрался по отвесной стене.

А если попробовать карабкаться вместе с Бекки…

Тогда ему придется показать ей себя. Настоящего.

И миссия все равно будет провалена.

А главное — Том не знал, что будет с Бекки потом. Никто не должен узнать, кто он на самом деле… И если Бекки, выбравшись наружу, кинется от него с диким криком и расскажет всем, что она увидела…

«Ей никто не поверит, — подумал Том. — Посчитают душевнобольной».

Зато она будет жива.

Вот только…

Казалось бы, Том уже промерз до костей, но ему все равно на миг стало еще холоднее.

Он не знает, что решит Центр. Взрослые заточены на решение проблем и на достижение результата. Они могут сказать, что если не будет Бекки, то и проблемы не будет. Они скажут, что в этом малоразвитом мире люди гибнут очень часто. Да они и так все время убивают друг друга. Всего-навсего один житель этого отсталого мира — а на другой чаше весов Миссия, которую готовили сотни лет. Они скажут, что чем быстрее Бекки замолчит, не успев рассказать об увиденном всему городу, тем меньше людей им придется устранять. Ведь ты же не хочешь, скажут он, чтоб она разболтала про тебя всем?

Я спасу ее только для того, чтобы через короткое время Центр «решил проблему»?

И Миссия продолжится. И всё будет как раньше.

Но я ведь могу объяснить им, что это тоже люди. Слабые, неразвитые, полные дурацких предрассудков, убивающие друг друга, думающие, что от белой или черной кожи зависит, настоящий ли ты человек или ­что-то вроде говорящей собаки…

Я могу объяснить им, что я люблю Бекки.

Но они не послушают меня. Я всего лишь участник Миссии уровня 34. Никто не слушает мнения тридцать четвертых.

* * *

Из этого последнего коридора Том вернулся совсем измученный. Он сел рядом с Бекки, обнял ее за плечи и взял за руку. Пальцы Бекки совсем заледенели, она сидела молча и только вздрагивала иногда.

Том глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду, и сжал в темноте ее ладонь чуть сильнее.

— Я кое-что нашел, Бекки. Пойдем со мной, я покажу тебе это.

— Не мучь меня такими пустяками, Том. Я очень устала. Мне все равно. Я умру тут, — тусклым голосом сказала Бекки.

Но Том продолжал настаивать, и наконец Бекки согласилась.

Том зашарил в темноте руками, чтоб отыскать смотанную в клубок бечевку. Он хотел обвязать Бекки за талию, а другой конец бечевки прикрепить к своему поясу, чтоб ей было не так страшно ползти за ним в темноте по узкому каменному лазу, но везде натыкался только на камень.

Ползти с Бекки было сложнее, чем одному. Она очень устала и еле перебирала руками и ногами, так что Тому приходилось останавливаться и ласково уговаривать ее не сдаваться.

Когда Бекки увидела голубую дыру у них над головой, измазанное глиной, осунувшееся, измученное лицо ее на миг осветилось радостью.

Потом она скользнула взглядом по отвесной стене и все поняла.

Сев на землю, Бекки сказала:

— Мы будем кричать, и нас ­кто-нибудь услышит. А даже если нет, Том, мы все время будем видеть небо. Все время, до самого конца.

— У нас совсем мало времени, Бекки. Я попрошу тебя сейчас о ­чем-то очень важном. Поклянись мне, что ты сделаешь, как я прошу.

Том торопливо перебирал в уме, чем она может поклясться, чтоб было наверняка.

— Поклянись своей бессмертной душой.

— Клясться — грешно, Том. Ты же помнишь: «…говорю вам: не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его; ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя; ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным».

— Ты хорошая ученица, Бекки, — сказал Том, заправив ей измазанный глиной, влажный локон за ухо. — Даже сейчас ты помнишь выученный урок. Там же было продолжение.

— «Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого».

— Пожалуйста, пообещай мне сделать все, как я прошу. От этого зависит наша с тобой жизнь. И жизнь и судьба многих… — Том на миг запнулся, но продолжил твердо: — …многих людей. Бекки, да будет слово твое да, да. Ну же, Бекки…

— Ладно, Том, — устало согласилась Бекки. — Какая уже разница…

— Бекки. Сейчас ты закроешь глаза. И не будешь открывать их, что бы ни случилось. Слышишь? Что бы ни случилось, Бекки. Как бы тебе ни было непонятно и страшно. Пока я не скажу тебе: открывай.

Бекки смотрела на него очень серьезно, а потом медленно кивнула, закусив губу.

— Да будет слово мое да, да.

И зажмурилась.

* * *

Фташш снял одежду, тревожно поглядывая на Бекки, потом нащупал под волосами крохотную кнопку, и зифрасс почти беззвучно сполз с него на землю. Фташш снова оделся и сунул зифрасс в карман штанов: скомканный, он занимает совсем мало ­места.

Фташш подошел к стене, примерился, ухватившись рукой за неприметный выступ, проверяя, крепко ли держат его вес присоски пальцев. Подтянулся, уцепился за поверхность камня присосками на ногах и пополз вверх. Лезть было нелегко, а когда он долез почти до середины стены, снизу донесся жалобный голос Бекки:

— Том! Том, где ты? Мне страшно!

Фташш посмотрел вниз. Лицо Бекки, обращенное наверх, к свету, белело в сумраке пещеры. Но глаза ее были по-прежнему зажмурены.

Фташш подумал: «Половину пути я уже разведал. Возвращаюсь. Тем более что ­все-таки надо беречь силы».

Спрыгнув вниз, Фташш приподнял Бекки за локти, поставив ее на ноги, и велел ей крепко обвить его руками и ногами со спины. И держаться изо всех сил.

— Я знаю, что ты устала. Но даже если ангелы небесные затрубят тебе прямо в уши, держись крепко.

Только бы она не коснулась его чешуйчатой кожи…

Он успел подняться метра на два, как руки Бекки задрожали.

— Том, я не могу! — успела она крикнуть ему в ухо.

И сорвалась вниз.

Бекки упала навзничь. Глаза ее были закрыты по-прежнему, но теперь уже от того, что Бекки потеряла сознание. Фташш в ужасе, забыв обо всех предосторожностях, склонился над ней, он тряс ее за плечи и умолял посмотреть на него, и в этот момент Бекки, застонав, открыла глаза.

— Да-да. Нет-нет, — пробормотала она.

Бекки смотрела на серое чешуйчатое лицо Фташша, на его янтарные глаза с поперечным зрачком, на лысый череп, на котором ­только-­только начал пробиваться взрослый гребень. Смотрела без всякого выражения, и Фташш подумал, что она не в себе.

— Так, — сказала Бекки, садясь. — Понятно.

Фташш обескураженно молчал. Он был рад, что Бекки жива, но в голове его проносились тысячи панических мыслей. Она его увидела. И она не кричит от ужаса.

— Том, я слишком устала. И я слишком тяжелая. У нас нет выхода. Дай мне нож и отвернись, прошу тебя. Не надо тебе на это смотреть.

Фташш машинально послушался и повернулся лицом к стене. Сзади раздался тихий шорох.

— Можно, — сказала она.

Юбки Бекки, ее ботинки, чулки лежали грудой. А перед Фташшем стояла…

Это было похоже на голубое опалесцирующее желе. Внутри него клубились ­какие-то искры, синие мутные спирали то закручивались в глубине, то растворялись. Форма этого немного менялась, оно то становилось цилиндром — небольшим, всего по колено Фташшу, то оплывало по краям, превращаясь в шар, и снова вытягивалось.

О­ткуда-то изнутри этого голубого раздался голос Бекки. Такой родной. Такой знакомый.

— И как тебя зовут на самом деле?

— Фташш, — ответил Фташш. — А тебя?

— Тебе не произнести.

Через десять минут они уже были наверху.

Фташшу пришлось надеть на себя блузку и юбку своей спутницы поверх штанов («Мне же надо будет одеться потом», — пояснила она).

Фташш поместил ее за пазуху, весила она не больше кошки, а на ощупь была гладкая и теплая.

И вот теперь они стояли над рекой, на высоком уступе, освещенном закатным солнцем, и молчали. Потом, отвернувшись друг от друга, они снова стали Томом и Бекки. Не сговариваясь, они сели на землю, соприкасаясь плечами.

Том щурился на блики, мерцающие на воде, и сердито думал: «Это все равно Бекки. Какая разница, как она выглядит».

Он только надеялся, что Бекки думает так же.

— Как вы называетесь? — спросил Том.

— В переводе на английский — люди, — сказала Бекки, не отрывая взгляда от реки. — А вы?

— В переводе на английский? Тоже люди.

Мимо проезжали ­какие-то люди в челноке, и Том окликнул их и сказал, что они только что из пещеры и умирают с голоду. Ему сначала не поверили, сказали, что «пещера находится пятью милями выше по реке», а потом взяли их в лодку, причалили к ­какому-то дому, накормили их ужином, уложили отдыхать часа на два — на три, а после наступления темноты отвезли домой.

Пояснительная записка для тех, кто плохо помнит текст книги о Томе Сойере

Цитаты из «Приключений Тома Сойера» даны в переводе Н. Л. Дарузес.

Как известно, в каноническом тексте романа мы не видим историю спасения Тома и Бекки из пещеры. Автор покидает детей в самый напряженный момент, когда надежды нет и смерть совсем близко.

О том, что произошло, рассказывает постфактум сам Том. Читатель выбирает, верить его рассказу или нет. Сами понимаете, принимать все, что говорит Том, за чистую монету…