И снова здравствуй, дитя ночи, вскормленное светом. Знаешь, почему мы встретились вновь? Во-первых, потому, что история Ребекки не оставила тебя равнодушным. Во-вторых, тебя, конечно, мучает любопытство. Я понимаю, понимаю и не смею больше задерживать.

Только вот теперь мы взглянем на историю под другим углом: глазами ребенка, а именно — Эвелин. Той самой, которой Ребекка пожертвовала душу, свое бесценное дитя.

Ребекка сейчас в бесконечных просторах космоса в поисках Антихриста, который, к слову, тоже ищет ее. Найдет ли он ее раньше, чем сделает это кто-то другой, куда более могущественный?

Но важнее всего то, что теперь происходит на Земле, потому что именно от этого будет зависеть исход.

— Эвви, есть разговор, — позвал отец с кухни.

Девочка съежилась. Что-то в тоне папы было такое, чего слышать совсем не хотелось.

Она догадывалась, по какой причине отец зовет ее.

Эвелин аккуратно отложила раскрытую книгу на столик возле дивана, погладила пальцем глянцевые страницы с яркими картинками и поплелась в кухню.

— Ты что-то хотел, папочка? — девочка хлопала ресницами, стараясь округлить глаза и сделать их печальными.

Она знала, как нужно себя вести, чтобы папа растаял и не ругался. Да и как вообще можно ругать такую дочь?

Так случилось и теперь.

— Почему ты не поела? Ты должна это делать, сколько раз тебе объяснять? — глубоко вздохнув, спросил Дэн. — Медвежонок, это все только ради твоего блага.

— Но я ведь и без этого отлично справляюсь, ты и сам это знаешь… — возразила малышка.

— Эвелин, если ты не будешь пить кровь, ты можешь стать опасной для окружающих.

— Мне хватает и обычной пищи. Может, я особенная? — в голосе слышались нотки упрямства.

О, да, Эвелин была особенной, но сама об этом не знала. Она была вампиром, рожденным естественным путем, а не от укуса. Только вот родители держали ее под колпаком с самого рождения, боясь, что реальный мир слишком жесток для их крошки. Для того чтобы держать ее в безопасности, они лгали ей, как делают это и все другие родители.

В принципе, все так, как и должно быть.

Но дети запоминают ложь. Особенно, если эта ложь впоследствии оказалась губительной. Не лгите своим детям, в этом нет нужды. Поверьте, лучше им вынести правду в более раннем возрасте, чем узнать о ней в более неприятных обстоятельствах и от других людей. Так и доверия будет больше.

Что касательно Эвви, то ей лгали о следующих вещах.

Нельзя выходить на солнце — оно тебя убьет (на самом деле они лишь боялись этого, наверняка никто не знал).

Кровь пьют все. Она полезная.

Выходить на улицу можно только ночью, иначе злые люди могут сделать с тобой что-нибудь нехорошее (это было правдой отчасти, потому что сейчас велась ожесточенная охота на вампиров).

Однако, даже несмотря на это, на улицу она не выходила. Нельзя, чтобы ее кто-нибудь увидел.

И еще много лжи по мелочам. Но даже маленькая ложь обязательно влечет за собой нечто большее, как снежный ком, она лишь накапливается.

Эвелин, когда-то попробовавшая кровь своей суррогатной матери, Ребекки, теперь относилась к крови других людей как к мутной воде. Пока она росла, кровь ей не требовалась. Однако время от времени она ее жаждала.

Вампиры пьют кровь, чтобы с помощью жизненной силы других продлить свою собственную жизнь.

Эвви попробовала свет на вкус, испила крови, которая защищала ее от неконтролируемой жажды. Теперь ей даже казалось, что это будет неправильно. Она, конечно, не называла вещи своими именами чисто по незнанию, но чувств ей было достаточно.

— Уже семь лет живешь и все время противишься тому, что естественно. Ты противишься сама себе. Это плохо.

— Но мне и так хорошо. Никому ведь не будет плохо от того, что я не пью кровь. Лично я бы не хотела, чтобы кто-то пил мою кровь.

— Ну, я уже говорил тебе, что существуют специальные доноры…

— Да. Я могу идти? — Эвви не терпелось вернуться к книге.

— Вообще-то, это не все, — Даниэль строго посмотрел на дочь. — Зачем ты вылила кровь в раковину?

— Чтобы вы подумали, что я, наконец, поела. Я хотела вас порадовать, но оно, видимо, плохо смылось.

— Люди жертвуют своей кровью, а ты так расточительствуешь, — Даниэль с негодованием покачал головой.

Кровь нынче было очень сложно достать. Только через черный рынок, иначе можно было вызвать подозрения.

А вообще, Дэну нравилось, что его малышка такая. Он надеялся, что монстр в ней никогда не проснется, что она вырастет человеком.

— Ладно, медвежонок. Все в порядке. Просто больше так не делай. Ты сама по себе повод для радости, и мы с мамочкой очень рады, что ты у нас есть. Я позвал тебя еще и потому, что на следующей неделе мы с мамой должны будем уехать на сутки. Ты должна пообещать мне, что будешь хорошей девочкой.

— Конечно. Просто буду делать все, что и обычно, — заверила малышка.

— Вот и отлично, — Дэн подхватил дочь на руки и чмокнул в носик. — А теперь медвежатам пора спать.

Прозвище привязалось само собой, потому что, несмотря на то, кем она являлась, у девочки временами наблюдалась человеческая неуклюжесть.

А еще Дэн знал, что она только сейчас такая милая и очаровательная. В будущем природа возьмет свое, и она станет опасным хищником.

— Что будем читать? — укладывая дочь в постель, спросил Дэн.

— Давай «Хроники Нарнии», мне понравилось.

Во сне Эвелин не нуждалась, это больше было похоже на дрему, и вошло в привычку. Уже было семь утра, начинался очередной день, поэтому его лучше было провести в постели, подальше от губительных солнечных лучей. Так безопаснее.

Но в этот раз Эвви лишь притворилась, что спит. Родители говорили ей, что все книги — это выдумка. Но в этих книгах так красиво описывали солнечное тепло…

Даниэль и его супруга, Амелия, днем должны были появляться в свете, чтобы общество ничего не заподозрило. Оба могли находиться под прямыми солнечными лучами чуть больше часа, так что передвижение в тонированной машине не составляло труда.

Но часов в шесть-семь они всегда возвращались, потому что Эвви к этому времени уже просыпалась. Где-то в восемь они уходили снова, но девочку можно было смело оставлять одну. Главное, чтобы никто не знал о том, что у них есть ребенок, ведь ребенок этот не значился ни в одной из баз.

Дэн поцеловал мирно сопящую дочь в лоб и тихо вышел из комнаты.

Амелия уже ждала его внизу.

— Спит? — с улыбкой спросила она.

— Спит, — вампир поцеловал супругу. — Так, что там у нас сегодня по списку?

— Я еду на утреннюю йогу к Питерсон, у тебя завтрак с мэром. Да поможет тебе сверхъестественная скорость сделать вид, будто бы ты ешь. Когда я еще была человеком, и пыталась напоить тебя чаем, ты же как-то справился.

— Мне помогла Ребекка.

От этого имени, произнесенного вслух, надолго стало тихо.

Эта девушка была дорога обоим, но в особенности Дэну. Она дважды спасла мир, а теперь пыталась сделать это снова где-то в бесконечности вселенной. Она искала Тьму, оставив свой дом, Землю, и все, что было ей дорого. А еще она показала обоим вампирам, что такое Свет.

И, конечно, благодаря ей у них теперь есть дочь.

— Ладно, пойдем.

Входная дверь была заперта на замок. У Эвви был великолепнейший слух, поэтому она это услышала.

Она вся дрожала от предвкушения. Но не только. Эвви никогда до этого не нарушала заповеди дома, в котором жила. Солнце можно было назвать одним из смертных грехов.

А ведь запрет так хочется нарушить!

Но ей было страшно. Ей казалось, что родители могут вернуться в любой момент и обнаружить, что она ослушалась. Нет, не так. Она ведь сейчас нарушала клятву.

Просто… книга, которую совсем недавно каким-то чудом достал отец (а почти все книги были запрещены) содержала яркие картинки и описания солнечного света и тепла.

А душа маленькой Эвви так жаждала солнца! Солнце было светом, к которому тянулась мрачная половинка ее души. Но этого она пока что не знала, только чувствовала, что свет ей жизненно необходим.

Маленькое сердечко быстро колотилось, и Эвелин слышала его.

Именно сердцебиение ее постоянно сбивало. Она могла заслушаться и оступиться или упасть, что вовсе не свойственно вампирам.

Эвви села в постели, опустив пальчики в мягкий ворс ковра. Он был холодным, но толика тепла, что давало ее тело, очень скоро начала его нагревать.

Она поднялась на ноги и направилась к двери, из-под которой просачивался утренний свет (окон в ее комнате не было). Хоть свет и был слабым, и такое она уже видела раньше, он ее волновал.

Все окна, имевшиеся в доме, были закрыты плотными шторами, что было под запретом, ведь мешало слежке.

Но так как хозяева целый день были на виду и дома практически не появлялись, окна можно было занавесить якобы для того, чтобы в помещении не было жарко, когда владельцы вернутся.

Поэтому в комнате Эвелин и не было окон. О ней не должны были знать. Каждый ребенок находился на специальном учете, посещал специальные школы и каждую неделю осматривался врачом. А Эвви не была человеком, и это было рискованно.

Взрослые тоже проходили комиссию, но не чаще, чем раз в полгода. Дэн и Лея ездили в одну и ту же клинику, к одному и тому же врачу. К доктору Эвансу. Он-то и подделывал результаты.

Эвви открыла дверь своей комнаты. Будь она человеком, ее уже точно стошнило бы от перевозбуждения.

Маленькие пальчики нервно вздрагивали, крылышки носа трепетали, стараясь уловить даже малейшие изменения вокруг.

Ей хотелось сбежать по лестнице, сделать все как можно скорее, ведь она боялась, что кто-нибудь увидит, как она бессовестно нарушает законы собственного дома, но… иначе она не могла.

Она продолжала соблюдать осторожность и медленно спустилась по лестнице, зная, что теперь сердце точно может ее запутать, и она рискует свалиться.

Последнюю ступеньку она все-таки пропустила, страшно испугавшись. В какой-то момент ей показалось, что она будет проваливаться в пустоту вечно.

Облегченно вздохнув (пропущенную ступеньку можно было считать чуть ли не самым страшным событием ее жизни), она устремилась к входной двери. Эвви прислонилась к холодной металлической поверхности и прислушалась. Там было тихо. Только эхо сердцебиения.

Она вдыхала сладковатый воздух, что с трудом просачивался сквозь плотно закрытую дверь.

— Прости, папочка, — прошептала Эвелин и повернула замок.

Дверь оставалась закрытой, и сомнения внутри ребенка росли.

Ведь родителям нужно доверять больше, чем своему сердцу, верно?

— Мамочка, если ты не солгала, я больше никогда не буду сомневаться в том, что ты говоришь! — горячо пообещала девочка и толкнула дверь.

Утро только родилось, солнце только показалось над крышами далеких соседних домов (дом, где жили вампиры, был огорожен высоким забором, до которого от крыльца было не меньше ста метров).

Свежий живой воздух ударил Эвви в лицо, и чуть не сшиб с ног.

— О, звезды… — вымолвила девочка, задыхаясь. — До чего волшебный запах.

Но дальше было больше. Свет. Свет, который не останавливали плотные шторы, свет, не созданный бездушной лампой.

СВЕТ.

Ей нужно только шагнуть вперед, и он ее коснется.

— Почему же так страшно?…

По лицу малышки потекли слезы: она никогда не видела ничего прекраснее рассвета, дня, который родился, чтобы принести с собой что-то прекрасное.

Потому что такое утро не может притянуть за собой плохой день.

Эвви перестала дышать, она даже не стала смахивать с лица слезы, которые загораживали все вокруг и делали недостаточно четким.

Зрение у маленькой вампирши было в несколько раз лучше человеческого, поэтому она имела привилегию видеть все без ограничений.

И если человеку может стать плохо от красоты, что находится вокруг него, то такому существу, как Эвви, да еще и с непривычки, и вовсе можно лишиться чувств.

Эвелин вытянула крохотную ручку вперед ладонью вверх.

Солнце ласково коснулось маленьких пальчиков, поцеловав их. Нежнее было только прикосновение матери.

Что-то невнятное сорвалось с детских губ, и Эвви осмелилась вступить в свет.

Ей понравилась краснота, с которой он проникал под ее веки, как он припекал ее волосы, цвета пшеницы, как окутывал ее, словно легчайшее шелковое одеяло.

— Свет… — в горле стоял ком.

Отчего-то стало очень больно. Но виновато было не солнце. Оно не могло навредить совершенному существу, которое находилось под защитой отца и матери. Тех, что создали не ее тело, а ее душу.

Ей было больно, потому что теперь она явно ощутила невыносимую тоску. Ей захотелось домой, но не туда, откуда она только что вышла. Она даже не знала, где находится этот самый «дом», и почему ей вдруг необходимо снова там оказаться.

Солнечный свет и солнечное тепло были схожи со Светом, что когда-то скрывала Тьма. Свет был похож на Ребекку. Девушку, которой она даже не знала, хоть благодаря ей и появилась на свет.

Эвелин захотелось спуститься с крыльца и коснуться травы. Она выглядела такой свежей, сочной и зеленой, что казалось, будто она скрывает секрет жизни. Великую тайну, которую нам никогда не узнать.

Послышался шорох, и Эвви резко распахнула глаза, повернув голову на звук.

За воротами стоял мальчик. Вампирша даже не поняла, что это за существо. Других детей она никогда не видела. Какое-то время они смотрели друг другу в глаза, потом мальчик медленно улыбнулся и помахал ей рукой.

Животный ужас окутал девочку, и она в мгновение ока вернулась домой, захлопнула дверь и через несколько секунд уже лежала в своей постели, тяжело дыша.

Мальчик же ничего не понял. Вот перед ним стоит маленькая девочка и смотрит на него так, будто бы увидела чудовище. Он пытается разрядить обстановку, улыбается, а она исчезает. Будто бы ее и не было.

Каждый день он проходил мимо этого дома по дороге в школу, но даже не догадывался, что в нем есть дети.

На вид ей было лет пять-шесть (только на вид, ей через три месяца должно было исполниться восемь).

Но что ребенок будет делать в такое время один дома? Он всегда думал, что семья Мортем бесплодна. Так говорила его мать. Почему-то, с каким-то презрением.

Он еще немного постоял, всматриваясь в черноту окон. Где-то вдалеке послышалось жужжание квадрокоптера. Обычная утренняя процедура. Он смотрел во все триста шестьдесят градусов и обычно ничего не выпускал из виду. Если он заметит, что какой-то ребенок стоит без дела у ворот чужого дома, — беды не миновать.

Мальчик торопливо ушел.

* * *

Когда родители вернулись, Эвелин сидела в кресле, сложив руки на коленях. Казалось, она их даже не заметила.

— Эй, Эвви, — тихонько позвала мать, зная, что дочь услышит.

Девочка не шевелилась.

Вампиры обеспокоенно переглянулись.

— Детка, что-то случилось?

Эвви медленно подняла голову и посмотрела на родителей так, будто бы только что увидела, что они тут.

— А? — девочка поморгала, потрясла головкой и поднялась на ноги.

Обычно она обнимала родителей, но в этот раз ей этого почему-то не хотелось.

— Медвежонок, что-то не так? — обеспокоенно спросил Дэн.

— Я могу попросить вас ответить мне на некоторые вопросы? Только честно.

Эвви настороженно и с недоверием смотрела на родителей. Ей казалось, что они вообще не способны говорить правду.

Она дождалась, когда ей кивнут.

— Почему вам можно выходить на улицу, а мне нельзя?

— Ох, мы сто раз говорили об этом, — Лея присела на краешек дивана и похлопала по пустому месту рядом с собой, приглашая Эвелин сесть.

Та лишь отрицательно покачала головой.

Даниэль прислонился к стене, почти слившись с нею.

— Ты выходила, не так ли? — спросил он.

На мгновение сердце Эвви упало, но она смогла совладать с собой. Теперь это было важно.

— Нет. А может, и да. Но ведь если бы я действительно выходила, я бы уже была мертва, не так ли? — передразнила она тон отца.

Если родители ей врут, почему она тоже не может им врать?

— Да, все верно.

— Тогда почему вы выходите?

— Потому что мы достаточно взрослые, и у нас выработался иммунитет. Мы тоже не можем находиться на солнце больше часа за раз. Тебе просто нужно подрасти, — мама улыбнулась, довольная тем, что и в этот раз ей удалось выкрутиться.

— Но как же жестокий мир? Вы его, почему-то, не боитесь, — казалось бы, ребенок, но умеет вести себя в подобных ситуациях не хуже взрослого.

— Опять же, — сказала Лея, — ты просто еще слишком маленькая.

— А когда я стану достаточно взрослой?

— Вот будешь слушаться, хорошо себя вести и пить кровь — и это случится очень скоро.

При словах о крови малышка скривилась.

— Но неужели мир жесток только ко мне? Неужели все люди прогнившие и злые? А как же тогда вы? Я? Я тоже зло?

Даниэль вздрогнул.

— Ты выходила, — теперь он не спрашивал.

Теперь Эвви не испугалась его проницательности.

— Да! — громко заявила она, а ее и без того бледная мать, казалось, еще больше побледнела. — Да! Я выходила. Я цела и невредима, а мир прекрасен.

Будь ее мать человеком, она бы уже точно лишилась чувств.

— Ты ослушалась, — продолжал Дэн. — Рановато ты начала бунтовать.

— А разве я не заслуживаю правды?

Вампир промолчал. Ему нечего было ответить, ведь его дочь была права.

— Какой бы ни была эта правда — ее заслуживают все. Разве я не права? Почему вы лгали мне? Как я теперь могу вам доверять?

Только представьте, насколько страшно слышать такое от ребенка.

— Кажется, ты выросла быстрее, чем нам с мамой казалось, — вздохнул Дэн. — Может, с первого взгляда все кажется прекрасным и чудесным, потому что ты смотришь на мир впервые, и в этот самый момент ты, как никогда, слепа. Я расскажу тебе все.

— Дэнни, может, не нужно? — попыталась остановить его Амелия, но без особого рвения.

Она лишь с болью посмотрела на дочь и… вышла из комнаты.

— Когда-то мир был совсем не таким, — начал Дэн. — Жестокость была, да. Теперь ее скрывают. Теперь все живут в иллюзии счастья и под бесконечным контролем.

Твоя история начинается куда раньше, чем могло бы показаться, Эвви. Задолго до твоего появления на свет.

— Расскажи ей о Ребекке, — попросила Амелия, вернувшаяся в гостиную с двумя книгами. — Бекки заслуживает того, чтобы она о ней знала.

Лея села в кресло и перелистывала хрупкие страницы какой-то очень старой книги. Эвви поняла это по запаху и по самим страничкам, которые казались прозрачными и очень хрупкими. Тем не менее, своим видом они внушали какую-то древнюю, неведомую силу.

— Кто такая Ребекка? — спросила Эвви, потому что все молчали, погрузившись в воспоминания.

— Самый лучший человек, которого я когда-либо знал, — Дэн вздохнул.

— Она умерла?

— Нет! — в один голос заявили взрослые вампиры. — Нет…

— Она обещала вернуться, — сказал Даниэль. — Понимаешь, мир не так прост. Он полон страха и ужаса. Мир жесток, медвежонок. Вот скажи, почему тебе так хотелось к солнечному свету?

— Не знаю. Мне просто было грустно. Мне казалось, что мы с ним уже знакомы, но… он все равно какой-то чужой, — призналась девочка. — Я никак не могу найти слово. Это чувство все время со мной, но я не знаю, как это назвать. Оно колется и тянет где-то под ребрами или прямо внутри них…

— Тоска, — понимающе сказала Лея.

— Ты грустила по Свету, что почти восемь лет назад покинул эти места.

На лице ребенка отразилось непонимание: как свет мог покинуть этот мир, если она его видела?

— Эта девушка, Ребекка, и есть Свет, милая. Она направилась на поиски Тьмы. Ты боишься темноты?

— Нет. Мне нравится темнота. Когда темно, мне больше всего хочется к свету. Вроде, это больно, но боль какая-то приятная, — девочка ненадолго замолчала. — Я люблю Тьму. Папочка, Свет отправился на поиски Тьмы, чтобы ее уничтожить?

Малышку сковал ужас. Она не понимала, что с ней такое, она лишь знала, что не хочет, чтобы Тьма, равно как и Свет, погибла.

— Нет. Свет ищет Тьму, чтобы ее спасти. Позволь рассказать тебе сказку, — Даниэлю хотелось улыбнуться, но он не мог.

— Сказку? Одну из тех, что ты читаешь перед сном?

— Почти. Эта сказка — правда. И у нее не будет хорошего конца.

— Дэнни, ты уверен? — Лея забеспокоилась.

— Да. Ребекка когда-то мне все рассказала. Она и сама не верила в счастливый конец. Дорогая, мы ведь не можем знать наверняка. Мы лишь внушаем себе, что она в порядке, но… что-то мне подсказывает, что нам не встретиться вновь. Может, она уже отыскала Антихриста. Может, все хорошо, и я буду бесконечно рад за них обоих. Но что, если, как она говорила, он утратил контроль и погубил ее? Я уже даже не уверен в том, что ей вообще следовало его искать…

— Наверное, мы бы почувствовали, если бы две начальные, родительные силы, вдруг исчезли, — неуверенно возразила Амелия.

Эвелин почувствовала, что ее крохотное сердечко вот-вот вырвется из груди. Она ведь не знает этих людей. Почему же ей так за них страшно?

— Слушай сказку, Эвви.

Очень много лет назад, так много, что это невозможно вообразить, не было ничего. И это нормально. Не было мира, даже пустоты не было, была только никому неведомая сила. Я не знаю, была ли эта сила создателем или просто определенной константой, без которой ничего бы не существовало… И в пустоте появилась Вселенная. Когда она родилась, появились Тьма и Свет. Они любили друг друга. Свет был сердцем Тьмы. Но Тьма была жестока, не умела себя контролировать и губила единственное, что было ей дорого. Тьма хотела спасти Свет от неминуемой гибели, потому что знала, что без Света, без своего сердца, ей не выжить.

Но не все, что Тьма забирала у Света, неминуемо гибло. Благодаря им рождалась Вселенная, брызгала красками и, в свою очередь, рождала жизнь.

И среди этой жизни было что-то разумное, прозвавшее себя Богом. Существо это было одиноко, поэтому Тьма решила воспользоваться Его слабостью, чтобы спасти свое сердце.

Богу было одиноко, поэтому к тому времени он уже создал подобных себе разумных существ, не имевших ничего, кроме еле осязаемой звездной материи. То были ангелы.

— Как на картинках в книгах? С пернатыми крылышками, нимбами и арфами? — поинтересовалась Эвви.

— Нет.

— И не живут в облаках?

— Нет. Их больше нет. Ни одного. Может, это одна из причин, по которой люди начали сходить с ума. Но позволь мне продолжить. Тьма как-то сумела подговорить Бога разлучить ее и Свет.

Понимаешь ли, Тьма так сильно любила Свет, что желала ему только добра, ей достаточно было знать, что он, хоть и не рядом, но где-то существует и в полном порядке.

Бог пришел к Тьме с одним из ангелов. С Люцифером, любимым своим сыном. В одиночку он бы не справился. Родители обычно отдают детям все самое лучшее, но Бог собрал всю Тьму и отдал ее сыну. Она тут же начала пожирать его сущность. Правда, совсем немного мрака Бог приберег для черных дыр, например. Ну, мне так говорили, наверное, это и не совсем так. Не знаю, как еще он им воспользовался, но тебе совершенно ни к чему это знать, да и… космос нынче закрыт…

После того, как Мрак пробрался и в Бога, коснувшись его, Бог передумал отправлять Свет на край Вселенной. Вместо этого он решил воспользоваться его безграничной силой.

Тьма вскоре поняла обман. И начала с такой яростью пожирать Люцифера, что тот предал своего Отца.

Всем известная история.

Тем временем Свет не находил себе места и умирал от боли. Он искал свою Тьму, чувствовал ее, но не мог до нее добраться. Поэтому создал себе тело.

— Но как?

— Я не знаю. Просто прими это. Это было необходимо. Так появилась Ребекка. К тому времени Бог запер Люцифера, чтобы тот не смог причинять вред людям. Но вместе с Люцифером он запер и Тьму.

Ребекка выпустила обоих, за что ей после пришлось нести ответственность. Люцифер жестоко убивал людей, поэтому Ребекке пришлось прийти в этот мир, чтобы положить конец этому. Но до того, как это случилось, Люцифер стал отцом. И Тьма смогла освободиться, поселившись в младенческом теле.

Так сначала родилась Тьма, а потом и Свет.

Когда они встретились, они не знали, кто они такие, но их непреодолимо тянуло друг к другу. Так сначала завязалась прекраснейшая дружба, а после и любовь. Хотя, наверное, правильнее будет сказать, что они просто вспомнили былые чувства.

— Теперь это звучит, как очень добрая сказка, — призналась Эвви, а ее родители обменялись долгими печальными взглядами.

— Ребекка ничего не помнила о прошлой жизни. Она не знала, зачем она здесь. И Люцифер не знал, что она и есть тот первозданный Свет. Он просто чувствовал угрозу, исходившую от нее, и однажды пришел, чтобы ее убить. К тому времени она уже частично забыла Антихриста (так звали Тьму), потому что их снова разлучили в детстве.

Но Люциферу не удалось ее уничтожить. Даже ничего не зная о своей силе, она была куда сильнее его. Ребекка никогда не рассказывала мне, что происходило между ней и Дьяволом, но Дьявол одновременно и любил ее, и хотел убить.

— Разве так бывает?

— Да. Эти чувства наверняка разрывали его. Но это уже неважно. После того, как Ребекке удалось сбежать от Люцифера, она попала в специальное место для необычных людей. Их нынче мало осталось. Это были люди, владевшие магией. Я тоже там был. Там же я и познакомился с Беккой.

— Ты владеешь магией, папочка? — удивилась малышка.

— Нет. Я позже расскажу тебе. Сейчас ты не готова знать это. И не возражай, — Даниэль серьезно посмотрел на дочь. — Ребекка была совершенно необыкновенна, но сама она этого не замечала. Умна не по годам — что понятно, ведь она была старше, чем этот мир. Там, в школе, она и вспомнила все свои чувства к Антихристу. Многое тогда произошло, всего и не расскажешь…

Вампир замолчал. Одно очень болезненное воспоминание раскаленным железом проткнуло его мертвое сердце. Он вспомнил Эйрин, что была ему совсем как дочь.

Малышка, навеки застрявшая в четырехлетнем возрасте.

Малышка, благодаря которой он вновь почувствовал себя живым и смог любить.

Теперь ему было больно, потому что Эйри погибла во время финальной битвы. По крайней мере, тогда казалось, что это финал.

Как много всего произошло с тех пор.

Кровавая слеза скатилась по гладко-мраморной щеке, поразив жену и дочь.

— Милый, что ты такое вспомнил?

— Папочка? — в один голос с матерью спросила Эвви.

— Все в порядке. Эйри… забудьте. Я тоже должен забыть, — Дэн снова замолчал и тряхнул головой, в попытке освободиться. — Так, о чем это я? Люцифер все же настиг Ребекку. Через день после ее шестнадцатилетия. Дьявол состоял из ложной Тьмы, поэтому Бекки была уверена, что сможет его победить. А еще она была уверена, что умрет.

— Постой, она знала, что умрет, и все равно пошла на это? — кажется, такое удивление отразилось на ее личике впервые.

— Да, она была готова отдать свою жизнь во благо всего человечества. Но это было не так страшно. Забвение казалось ей ничем по сравнению с той болью, что ей пришлось испытать взамен. Она сама мне об этом говорила.

— Но почему она осталась жива?

— Она не поддалась забвению и пустоте ради Антихриста. Без нее он бы погиб.

Да и Люцифер остался жив.

И Ребекка снова была готова пожертвовать собой ради Антихриста. Люцифер вселился в нее и мог ей управлять благодаря той боли, что не давала ей снова взять контроль. Когда Люцифер попытался убить своего сына, Антихриста, Ребекке удалось направить кинжал в сторону своего сердца.

И она снова победила смерть.

Точнее, любовь снова победила смерть. Ребекка смогла поцеловать Антихриста, потому что думала, что они оба обречены погибнуть.

— А раньше не могла? — конечно, Даниэль не полностью доносил всю информацию дочери, ведь ему и так все казалось предельно ясным.

— Да, они думали, что умрут, если позволят друг другу воссоединиться хотя бы с помощью поцелуя.

Но благодаря этому поцелую родилась душа. Твоя душа, Эвелин, — бархатно-тихо сказал Даниэль.

— Ч-что? — растерялась девочка.

Значит, ее душа — это наполовину Свет, наполовину Тьма? То есть она сама была чем-то средним, чем-то, что могло потерять баланс и склониться в одну из сторон?

А если она склонится не туда? И как понять, где это «не туда»?

— Когда ты родилась, души у тебя не было. Поэтому Ребекка отдала тебе самое дорогое, что у нее было.

— Но не значит ли это, что именно меня она и отдала?

— Да, именно так.

— А что случилось с Ребеккой? — теперь девочке стало по-настоящему тоскливо.

— Мрак оставил ее, боясь погубить, а она отправилась за ним следом. Для нее страшнее собственной смерти только его гибель. А без Света Тьма обречена умереть.

— Она вернется? — с надеждой в голосе спросила малышка.

— Надеюсь, что не одна, а с Антихристом, — но Дэн сам не верил в свои слова.

— Вот, — Лея протянула дочери книги, которые судорожно сжимала в руках на протяжении всего разговора. — Старая книга — это сборник пророчеств, а это — дневник Ребекки.

— Дневник? — Эвви впервые слышала это слово.

— Да, Бекки делала некоторые записи. О своей жизни. Дневники нельзя читать, но свой она оставила на видном месте с посланием для меня с папой. Его мы и прочли. А еще тут есть послание для тебя.

Девочка затряслась от нетерпения: что же оставил для нее Свет?

— И я могу прочитать? — она уже даже протянула руки.

— Если пообещаешь, что больше не ступишь и шага за порог без нашего ведома.

— Обещаю, — мимолетно ответила Эвви, даже не задумываясь.

На данный момент ее интересовало совершенно другое, и родители этим воспользовались.

Дрожащими руками она прижала книги к себе, и хотела было уйти, но отец остановил ее.

— Я ведь только рассказал тебе о девушке, благодаря которой ты появилась на свет, но я не сказал, почему тебе нельзя выходить на улицу.

— Оу… точно, — Эвелин села в кресло, но было видно, что она уже готова в любой момент сорваться с места.

— Видишь ли, Эвви. Мы с мамой очень долго пытались завести ребенка, ты — наша сто четвертая попытка.

— Так вот почему вы иногда называете меня сто четыре! — глазки малышки злобно сверкнули. — Мне это не нравится!

— Услышь меня, детка. Сто три человечка просто не увидели свет. Ты это понимаешь?

— Меня могло и не быть?

— Да, если бы у нас с мамой все получилось без помощи Ребекки, чье тело оказалось достаточно сильным, чтобы выносить тебя.

Эвви с ужасом смотрела на отца.

— Папа, зачем ты мне это говоришь?

Казалось, и Лея была в замешательстве. Неужели он не понимает, что их дочь слишком мала для такого разговора.

— Чтобы ты поняла, насколько этот мир жесток, и насколько ты нам дорога. Ты бесценна, Эвелин. Никто не знает о твоем существовании, все думают, что твоя мама бесплодна. Это значит, что она не может иметь детей. Ты необычный ребенок, Эвви. И люди, которые управляют другими людьми, могут испугаться тебя. Они могут решить, что ты угроза и заберут тебя у нас.

Слова отца подействовали на девочку куда сильнее прежних угроз и доводов о жестокости мира.

Ей не хотелось расставаться с родителями.

Она хотела, чтобы они всегда были вместе.

— Папочка! — всхлипнула Эвви. — Я больше никогда-никогда не выйду! Я не хочу вас потерять!

И она заплакала. Лея тут же оказалась рядом и принялась ее утешать.

— Тише, золотко, все будет хорошо. Все будет прекрасно. Мы всегда будем рядом, я обещаю.

У нее и самой потекли кровавые слезы, пока она прижимала к себе дочь.

— Ну что же вы такие… ох, — вздохнул Дэн. — Женщины, одним словом.

И он опустился рядом с ними на колени и обнял обеих.

Ради таких моментов волшебного единения и покоя стоило жить.

Стоит Тьме назвать имя твое… ты тут же утратишь весь свой Свет, все свое безграничное сияние…

Тебе больше некуда идти, моя хорошая. Я здесь, в конечном мире, замыкающем цепочку бесконечности миров. Я жду тебя, как ждет ребенок чуда.

Ты придешь, посмотришь на меня, но так и не вспомнишь, ведь я сильнее, чем ты. Я не позволю тебе вспомнить, кто я такой, кто такой Мрак.

Тебя можно остановить.

Но ради чего?

Ради того, чтоб весь твой Свет пропал в моей Пустоте? Нет! Никогда!

Ты — лучшее, что случалось с этим миром, что случалось со мной. Я люблю тебя, лучик, я тебя жду.

Пока это возможно, я не дам тебе вспомнить о том, кого ты на самом деле любишь.

Никогда не думал, что окажусь вот здесь, вот так: одинокий, ожидающий, в страхе.

Очень страшно тебя потерять, страшно тебя обрести. Не знаю, что будет со мной, когда я тебя увижу, но я всегда буду здесь.

Даже когда рухнет весь этот мир, я буду последним, кто не падет и дождется тебя.

— Завтра в восемь утра мы вернемся. Ладно, медвежонок? — спросила Лея, сидя в постели с дочкой. — Это совсем чуть-чуть. Весь день будешь спать. Вечером и ночью будешь делать все, что хочешь. Только, пожалуйста, не выходи на улицу.

— Ну, готова? — Даниэль заглянул в комнату.

— Да, — Лея чмокнула Эвви в макушку и встала.

Дэн подошел и тоже поцеловал дочь.

— Не выходи, — строго сказал он.

— Хорошо, папочка, — девочка улыбнулась, укутавшись в одеяло, как в кокон. — Завтра увидимся.

Вампиры спустились вниз и только потом заговорили.

— Как жаль, что нельзя повесить на дверь какой-нибудь массивный замок или еще как-нибудь запереть Эвви. Если о ней узнают… — голос Амелии задрожал.

— Тише… — Дэн прижал девушку к себе. — Все будет хорошо, она усвоила урок.

— Ты не представляешь, что такое глоток свободы в ее возрасте. Может, у нас еще и получиться уничтожить в ней эту жажду, но с каждым годом это будет сложнее.

— Но ты ведь понимаешь, что мы должны ехать. Оба. По-другому Первородного не провезти…

Все это время Эвви напряженно слушала их разговор, а когда щелкнул замочек на входной двери, она спустилась вниз и с болью смотрела на свет, пробивающийся из-под нее.

— Я обещала.

Чтобы как-то отвлечься, Эвелин решила в который раз прочесть то, что адресовала ей Ребекка.

Она достала дневник из-под подушки и бережно открыла на нужной странице.

«Здравствуй. Мы не знакомы, но, возможно, твои родители рассказали тебе что-то обо мне. Я Ребекка, а ты только что впервые пошевелился. То есть я впервые почувствовала, как ты шевелишься.

Ты можешь читать все, что тут написано. Может, тебе это будет интересно. Если тебе очень будет нужна моя помощь — позови. Я постараюсь прийти или помочь еще как-нибудь.

Не позволяй худшей части себя забыть о том, кто ты есть на самом деле».

Послание сквозь годы было немного размытым и почти лишенным эмоций, ведь Ребекка не знала, что в итоге эти слова будут адресованы ее собственному ребенку. Душе, рожденной ей и Антихристом.

Эвви прочла далеко не все, и теперь она открыла дневник на случайной странице.

«Исти еще не вернулся из Беларуси. Только что разговаривали по телефону. Вроде, все в порядке, но я не нахожу себе места. У меня плохое предчувствие, только я не знаю, связано ли оно с тем, что я хочу рассказать Антихристу о том, кем он на самом деле является. Не каждый день говоришь человеку, что он состоит из чистой Тьмы».

Эвви задумалась.

Неужели правду в самом деле так сложно говорить, раз ее все скрывают?

Или просто боятся сделать больно?

Эвви перевернула страничку.

«Сегодня я спасла жизнь. Кажется, я чувствую себя чуточку лучше. Возможно, я лишь мешаю вещам идти своим чередом, но иначе я просто не могла.

Когда я увидела Даниэля с девушкой на руках, я уже поняла, что будет дальше. Они оба были залиты кровью, от которой солнце отражалось, будто в насмешку, перед тем, как исчезнуть за лесом.

— Пожалуйста, пожалуйста… — Дэн шевелил только губами и смотрел прямо на меня.

Я поняла, чего он хочет.

Разве не так все и должно было закончиться?

Я ведь знала это.

Я не хочу описывать всю ту кровь, ее ужасный запах, свои действия. Я не могу. Это тяжело вспоминать.

Самое главное, что Амелия жива».

— Ребекка, ты спасла мамочку?

На глазах у девочки выступили слезы.

В детских глазах Ребекка приобретала лицо героя.

Но Эвелин было интересно узнать, что же было дальше, поэтому она перевернула страничку.

«Я так и не поговорила с Исти. Сейчас идет подготовка к празднику. Он так старается, и все ради меня. Я не хочу его расстраивать.

Тем более, что все вроде бы хорошо. Спокойно. Впервые за долгое время.

Я уверена, что Лея в итоге станет вампиром, не раздумывая распрощавшись со всеми человеческими радостями.

Если я не могу быть счастлива, то хоть кто-нибудь да должен. Они точно будут счастливы, я уверена, что именно у них получится подарить жизнь новому существу. И я совсем не волнуюсь, что это могущество породит что-то ужасное.

Я уверена, что этот ребенок будет прекрасен не только внешне».

Эвелин замерла.

Кто такие вампиры, и почему Ребекка говорит, что ее мамочка станет одной из них? И плохо ли это?

И что за могущество? Ребекка говорила о ней? О Эвви?

Но она такая маленькая и неловкая! И слабая, очень слабая.

Что-то свалилось на землю где-то далеко на улице.

Эвелин резко поднялась на ноги и зашаталась, совсем как человек, потому что сошедшее с ума сердце опьянило ее.

На цыпочках, будто это было необходимо, она подкралась к окну и выглянула на улицу.

Тот самый мальчик, которого она увидела неделю назад, медленно поднимался на ноги. Видимо, он перелазил через забор и свалился на землю.

Теперь мальчик (Эвви вообще не знала, что это за существо, она никогда не видела детей до этого, хоть в книжках они встречались постоянно), теперь этот мальчик, постоянно оглядываясь, бежал к дому.

— Что ему тут нужно? — сердце малышки, казалось, стучит уже по всему телу, даже в голове и в пальцах.

Незнакомец прошмыгнул на крыльцо и около минуты стоял под дверью, вслушиваясь. После он вошел.

В ту же секунду в нос Эвви ударил теплый, сладчайший запах свежей человеческой крови.

Задержав дыхание, маленькая вампирша замерла на месте.

Мальчик тем временем поспешил закрыть за собой дверь.

— В-в-выходи, я н-не кус-саюсь.

Эвви молчала, лишь отметила, что голос у этого маленького человека красивый. Правда, высоковат. Да и говорит он странно, все время заикается.

— Я з-знаю, чт-то т-ты з-здесь. Н-не п-понимаю т-только, п-почему т-ты п-прячешься. Я н-никому не г-гов-в-ворил, чт-т-то в-видел т-тебя, решил сначала с-сам п-п-посмотреть…

Он прошел дальше и замер в дверях гостиной, увидев вампиршу, которая, конечно, показалась ему невероятно красивой.

Девочка напряглась, выгнула спину, совсем как дикая кошка, и была готова зашипеть, но любопытство ее одолело.

— Меня з-зовут Т-т-тома-ас, — представился мальчик. — Н-ну, мама зовет меня Т-томми, но т-ты можешь звать п-просто Том…

Он волновался. Просто не знал, как он должен себя вести.

— А к-как зовут т-тебя?

Эвелин громко выдохнула.

— Что?! — спросила она громче, чем собиралась.

— Н-ну, имя… т-то с-слово, к-которое другие исп-п-пользуют, об-бращаясь к т-тебе, — Том испуганно вжал голову в плечи.

— А, это… — Эвви задумалась. Уж слишком много имен она носила!

Взять даже «медвежонок» и «сто четыре». Слишком легко запутаться.

— Кажется, мое имя Эвелин, — неуверенно сказала она, очень сильно боясь ошибиться.

— К-красивое имя, — сказал Том, краснея, и протянул Эвви руку.

Она лишь безучастно уставилась на нее, а после подошла ближе и наклонилась, присматриваясь к грязи, застрявшей под ногтями, и следам от травы. Девочка легко потянула носом воздух, закрыв глаза.

— Ты вкусно пахнешь.

От удивления Томас все еще протягивал руку вперед, совсем забыв об этом.

Поэтому Эвви взяла ее в свои руки и принялась играть ею.

Она изучала его.

— А разве можно заходить в чужие дома без спроса? — вдруг спросила девочка, сощурив глаза.

Но было в этом что-то непринужденное и озорное.

— Н-нельзя. Н-но я н-не мог иначе. Я увидел т-т-тебя неделю назад и с тех пор все время думаю о тебе.

Том снова покраснел.

— Я тоже думала о тебе. Кто ты такой?

Ей было знакомо слово «ребенок», но детей она никогда не видела. С этим словом она ассоциировала только себя.

— Н-ну чт-то за в-вопрос? — нервно засмеялся мальчик. — Я — ч-человек.

— А почему ты такой… маленький? — Эвви склонила голову набок.

— А т-ты чт-то? Б-большая? Я т-такой же, как и т-ты. Ребенок. Хотя мама г-гов-в-ворит, что в т-такие в-времена детьми долго не остаются. Да и в-вообще, я уже не ребенок, я п-почти юноша! Мне целых д-десять лет! Я г-гораздо старше т-тебя! — конечно, Тому хотелось выглядеть «круче» в глазах девочки. — В-вот сколько т-тебе лет?

— Папа говорит, что скоро будет восемь.

— В-вот! В-видишь!

— Вижу что? — не поняла Эвви.

— Да в к-каком лесу т-ты в-выросла?

«Дикая какая-то», — подумал Том, но вслух об этом не сказал.

— Я все время здесь. Лес, это там, где много-много деревьев? Я никогда не была в лесу, — с грустью сказала Эвви.

— Да. Там можно легко скрыться, п-поэтому их в-вырубают настолько, насколько эт-т-то в-возможно, чтобы п-планета не п-погибла. Т-точнее, п-планета все равно не п-погибнет, а в-в-вот люди… — мальчику стало грустно. — Т-так з-значит, т-ты в-в-все в-время сидишь в эт-той т-тюрьме?

— Мне и здесь нравится, — уперто возразила Эвви, вскинув подбородок. — И никакая это не тюрьма, это…

— К-каково это: выйти на улицу и в-вдохнуть воздух в-впервые? Я-то уже не п-помню… — Том, сам того не сознавая, подошел к девочке совсем близко, так что она теперь чувствовала не только запах человеческого тела, но и тепло.

Том сам не знал, как он понял, что Эвелин была на улице впервые, и очень удивился своему открытию.

— Это было… — шумно выдохнула она, — это было волшебно. Воздух такой свежий, легкий и… свободный.

— В от-тличие от в-всех нас.

— Почему? Разве ты не свободен? Ты же смог выйти ко мне…

— Т-ты совсем ничего не п-понимаешь, — хотя, по правде говоря, Том и сам не понимал ровным счетом ничего.

Он лишь пересказывал то, что слышал дома.

А такие разговоры были запрещены. Простое население должно было жить в глупости и неведении.

Так вышло, что Эвелин и Томас воспитывались в семьях, приближенных к верхушкам общества, поэтому слежка была минимальной.

И при этом они совсем не поддерживали нынешнее правительство.

За совсем короткий срок мир очень переменился. После того, как люди узнали о его сверхъестественной стороне, они поняли, что вовсе не так могущественны и уникальны, как считали раньше. Люди начали бояться.

Повсюду открывались школы для добровольцев, что были готовы бороться с монстрами. Особенно, с вампирами, потому что с ними были знакомы лучше всего.

Из существования потустороннего плавно вытекало существование Бога. «Законопослушные граждане автоматически попадают в рай» — один из многих лозунгов нового безграничного государства.

Пока люди отвлекались на эту, уже не имевшую значения, ерунду, правительство со всей серьезностью готовилось к войне с «Кошмарами, что скрывает ночь, — нужно прочь» и «Что Тьма, что Свет, им, кроме смерти — выхода нет!»

Тоже лозунги.

А еще людям сверху необходимо было лишить человека души, ведь новое подрастающее поколение детей было, большей частью, бездушными машинами.

Затем и были нужны ученые. Космос остался забыт навеки, теперь всех интересовал контроль над разумом.

Всюду создавались приборы, вакцины и даже микрочипы, блокирующие эмоции, чувства и даже некоторые гормоны, которые, как и прежде, выделялись у людей даже без душ.

— И что теперь? — вдруг спросила Эвви. — Ты уйдешь?

Ей почему-то стало от этого страшно.

— Нет. Сейчас нельзя, меня могут заметить. Д-да и я хотел… д-д-давай д-дружить?

Еще одно новое слово.

— Чего? — скривившись, спросила Эвви.

— Я тебя п-понимаю, мы совсем не з-знакомы, я б-без разрешения в-вошел в т-т-тв-в-вой дом, н-но… т-ты м-мне п-понравилась, очень, — Том стал багровым до самых кончиков ушей.

От смущения он даже стал сильнее заикаться. И пахнуть. Куда сильнее и приятнее.

— Я не хотела тебя обидеть! — горячо заверила Эвви. — Что такое «дружить»?

— Эт-то… — Том не знал, как объяснить. — Н-ну, это… м-мы б-будем часто в-видеться, играть, ст-т-троить п-планы на будущее… мы с-сможем в-верить друг другу и п-помогать. А еще… б-будем готовы отдать жизнь друг з-за друга, если пот-требуется.

— Это звучит… — Эвви подбирала слово. — Это звучит трудно и очень похоже на любовь…

— Тогда мы будем любить друг друга, если хочешь, — Том широко-широко улыбнулся, и стало видно, что у него не хватает пары зубов.

— Тогда давай дружить! — Эвелин тоже улыбнулась, показав белоснежные, смертоносные зубы.

А после они неловко и неуклюже обнялись.

— И что теперь? — спросила Эвви.

Вместо ответа на ее вопрос, у Тома заурчало в животе.

— Что это? — удивленно, с любопытством спросила девочка.

— Я п-проголодался. Р-разве у т-тебя не урчит в живот-те от голода?

Эвви отрицательно покачала головой.

— Ст-транно. Значит, т-ты всегда сыта. А м-мне от этих п-проклятых таб-блеток никакого п-п-проку. Я расту, и я все время хочу есть.

— Что за таблетки такие?

Том скинул с плеча рюкзак и принялся в нем копошиться. Вскоре на полу оказалась голограмма космического шаттла, пара осколочков стекла, отмычки, смартфон и еще много чего. Но из всей кучки Эвелин подняла камень и вопросительно посмотрела на Тома.

— Это к-камень. Н-ну, булыжник. Я… мало ли, нужно б-будет защищаться от к-каких-нибудь зубастых чудовищ, а я п-пока что недостаточно с-силен, чт-т-тобы постоять за с-себя.

Неприятный холодок коснулся спины Эвви.

— Еще у меня есть это, — Том вытянул из рюкзака бумажный сверток и протянул девочке.

Сверток имел приятную тяжесть и… какую-то волшебную силу. Эвелин сняла бумагу, а под ней оказался еще один слой ткани.

— Ай! Мокро… — малышка нахмурила бровки.

— Это… свят-тая вода. Почему т-ты в-в-вскрикнула? — с подозрением в голосе спросил Томас.

— Это было неожиданно и холодно…

— Л-ладно, открывай д-дальше.

Эвелин аккуратно сняла ткань и протянула ее Тому.

В руках у нее оказался звездно-сверкающий серебристый клинок, вытянутый, будто пытался дотянуться до чьей-то кожи.

— Нож?

— К-клинок.

— Зачем?

— Он из серебра. П-против в-вампиров.

И вот снова. Теперь уже все тело Эвви было покрыто гусиной кожей. Странный металлический вкус появился в горле и на секунду, крохотную секунду, она испугалась.

Том аккуратно забрал клинок у Эвви и продолжил искать таблетки.

— В-вот же они! — он победно выставил руку с баночкой вверх. — Дай воды, п-пожалуйста.

— Воды… да-да, сейчас, пойдем… — Эвелин тронула Тома за руку. — Я дам тебе воды, а ты расскажешь мне все, что ты знаешь о вампирах.

Рука мальчика была такой мягкой и теплой, что ее не хотелось отпускать.

— Хорошо. Неужели родители никогда не говорили т-тебе? Эта главная п-причина, п-по которой дети сидят дома. Может, т-твои родители хотели т-тебя обезопасить?

«От кого? От себя?» — пронеслось у Эвви в голове.

— Может. Все равно расскажи, — попросила она, наливая воду в стакан.

— Все в-вампиры когда-то были людьми. Г-говорят, если убить самого первого — т-то есть снять проклятие, то и остальные п-погибнут. Мама в это верит. Папа — нет. Он г-говорит, что т-тогда п-п-проклятие снималось бы и с тех… как же объяснить? В-вот, п-п-представим, ты в-вампир, — Эвелин резко качнулась назад. — Да спокойно т-ты, п-просто п-представим. Ты — в-вампир, я — человек, и т-ты меня кусаешь, а потом даешь мне свою кровь, чтобы я т-тоже стал вампиром. И вот мы вдвоем в-вампиры. Но п-приходит, например, один из борцов — и убивает тебя, — Эвви снова вздрогнула. — Это к п-примеру. Т-так в-вот, если бы п-проклятие уничтожалось вместе с в-вампиром, я бы снова стал человеком, н-но я не стану.

— То есть быть вампиром — плохо? — с замиранием сердца спросила девочка.

— Еще бы! Они п-пьют человеческую к-кровь! А знаешь, к-как они ее получают? Они убивают!

— Но ведь люди сами сдают кровь… — крохотное сердечко ребенка забилось так быстро, что мир начал утрачивать свои четкие границы, расплываясь прямо перед глазами.

— Да, эт-то доноры. Но сдают они к-кровь для людей. П-правда, иногда по новостям г-говорят об ограблениях банков крови. Но ведь из-за этого люди тоже умирают! Умирают, не п-получив лечение.

Не сказать, чтобы это сильно трогало Эвелин, ведь она даже не понимала до конца, что такое смерть. Единственное, что было ей понятно: быть вампиром плохо.

— Выходит, вампиров убивают?

— Да, есть специальные отряды б-борцов с этой чумой 21-го века. Когда я в-вырасту, я п-пойду туда добровольцем, буду сносить г-головы этим уродцам! — в глазах Тома была такое страшное желание в глазах, что Эвелин невольно отпрянула.

— Ты собираешься стать убийцей?

— Это п-почетно!

— Почему ты так жесток к ним?

— Ты н-ничего не п-понимаешь! — раздражение в голосе мальчика смешивалось с неким отчаянием, которое никак не вписывалось, ломало голос.

— Нет, я понимаю. Вы хотите уничтожить то, что не желаете понять.

— Эвелин, все в-ампиры — зло! Они убийцы! Он-ни… — пока Том яростно и быстро говорил, он не заикался, но стоило ему погрузиться в воспоминания…

— Что-то не так? — Эвелин сразу почувствовала перемену.

— Я н-не хочу об эт-том…

— Ладно, тогда… расскажи мне, что это за таблетки, которые ты только что проглотил?

— З-здесь суточная норма всех в-витаминов, минералов и п-питательных в-веществ, что т-требуются в моем в-возрасте. Х-химический обман! Мой желудок п-по-п-прежнему пуст и т-требует наполнения! — Томас был возмущен этим самым искренним образом.

— У меня есть шоколад, хочешь?

— Т-ты шутишь! — мальчик даже ударил обеими ладонями по столешнице. — Ш-шоколад?! Я никогда его не п-пробовал, н-но слышал, что это п-просто космос!

— Да, довольно вкусно.

Эвелин потащила стул к буфету. Когда она открыла дверцу, она вдруг потеряла равновесие и, чтобы не скинуть буфет вместе с собой на пол, она эту дверцу отпустила. Стул тут же зашатался под ногами, и Эвелин начала падать.

Том, заметивший это, кинулся к ней, и в итоге на него же она и упала.

— Т-ты в п-порядке? — откуда-то снизу спросил Том.

— Конечно, — Эвелин уже поднялась и протянула Тому руку, как вдруг заметила, что из носа у мальчика бежит кровь.

В ту же секунду она была в другом конце кухни.

— Т-ты чег-го? Эв-ви?

— У тебя кровь!

Том поднес руку к лицу и с размахом вытер его.

— Больше н-нет, — как опровержение его словам, на белую плитку упало несколько крупных, тяжелых капель. — К-кажется, мне нужна салфетка.

Эвелин вся напряглась и даже не дышала. Запах крови почувствовать она не успела, но от одного ее вида все в ней переворачивалось, будто просилось наружу.

— Чт-то не т-так? Это в-всего лишь к-кровь. Т-ты боишься к-крови? Эв-ви!

Девочка с силой тряхнула головой. Внутри нее танцевала дрожь, она хотела подняться выше по горлу, к зубам. Она чувствовала, как зубы будто удлиняются, вырастают в два ряда, поэтому закрыла род рукой, оторвала бумажное полотенце и молча протянула его Тому.

— С-сп-пасибо. К-кажется, нужен лед.

Эвелин отрешенно смотрела на мальчика. Он запрокинул голову и приложил салфетку к носу. На его нежной, такой завораживающе мягкой шее билась жилка. Сонная артерия умоляла о зубах-бритвах.

Послышался клекот.

Знаете, иногда у котов бывает подобное, когда они не могут достать, например, птичку, которая находится за стеклом.

Этот клекот был стуком зубов, которые Эвви старательно сжимала.

Почему ей никогда не хотелось донорской крови, а его, такой свежей, теплой… ей хочется? Она ведь даже еще и запаха не почувствовала.

Эвелин отвернулась.

Ей казалось, что все внутри нее сжалось до предела, натянулось так, что вот-вот лопнет.

Если она тоже вампир, это значит, что это проклятие было еще одной причиной, по которой Эвви запрещалось выходить из дома. Видимо, они боялись, что она тут же на кого-нибудь набросится и выпьет всю его кровь.

Нет, она не вампир! Такого просто не может быть! Она не монстр.

Чтобы доказать себе это, она потянула носом воздух, легко и аккуратно. Сначала воздух был просто воздухом, но, к концу вдоха, Эвви почувствовала сладковато-соленый запах металла, из-за чего ее рот мгновенно наполнился слюной.

Она проглотила слюну и направилась к холодильнику, чтобы достать лед.

Она совсем забыла, что холодильник, в основном, используется для хранения крови, а Том стоит у нее за спиной и наблюдает за каждым ее движением.

Увидев пакеты с кровью, он был так поражен, что ничего не сказал.

Эвелин взяла лед прямо в руки и протянула его испуганному мальчику.

— Ой, наверное, тебе так неудобно будет… сейчас достану полотенце…

Голос звучал вполовину, будто в другой комнате, к тому же закрытой.

Эвви завернула лед в полотенце и, улыбнувшись (очень натянуто и нервно, ее лицо выглядело так, будто ей только что наступили на ногу), протянула его Тому.

— У т-теб-бя в холод-дильнике к-к-кров-вь? — еле выговорил Томас.

— Да. Нет… Да, — девочка часто заморгала, не имея понятия, что ей теперь делать. — Просто не спрашивай, я не смогу объяснить теперь. Мы ведь друзья?…

— Т-такое опасно хранить в с-секрете…

— Томми! — Эвелин дернулась в сторону мальчика, но сдержала порыв. — Пожалуйста. Мне нужно придумать, как это объяснить. Да я и не обязана… ты сам вломился ко мне в дом.

— Я п-просто беспокоюсь. И в-все. Это опасно. А хранить т-такие секреты от г-государства еще опаснее.

— Пожалуйста… — Эвви было очень страшно.

— Г-государство — ч-чертово д-дерьмо. Ко-конечно я пойду против нег-го. Особенно, ради т-тебя.

— Спасибо! — горячо сказала Эвелин и бросилась Тому на шею.

* * *

Том ушел, и Эвви снова осталась одна. Ей пришлось хорошенько поработать, чтобы убрать кровь и всяческие ее следы. В особенности, запах.

Да, запах крови был до невозможного силен. Но, чем больше Эвелин его вдыхала, тем меньше он раздражал ее обоняние, заставляя ее жаждать крови.

Вот и замечательно, сейчас она привыкнет, и уже никогда-никогда не захочет его крови, а значит, и не сможет ему навредить.

Так здорово!

Теперь у нее есть друг!

Дру-у-уг.

Родители должны были вот-вот явиться.

Эвелин нервничала: ей казалось, что она убрала следы присутствия Тома недостаточно хорошо. Ну, если что, можно сказать, что кровь она пролила из пакета.

Не мешало бы вскрыть один для правдоподобности, но она же обещала отцу, что больше не будет выливать кровь. А вылить, пусть и немного, пришлось бы. Да и если она соврет о том, что пила кровь, родители обрадуются и будут ждать, что она будет пить ее снова и снова.

Но она не сможет.

Сложно, как же сложно.

Да, жизнь семилетней девочки — сплошная проблема.

Тонкий и очень чуткий слух девочки уловил шум где-то далеко за пределами высокой ограды.

Вот и они.

Эвви слегка приоткрыла шторку в зале, чтобы посмотреть.

Да, это они.

Разрезав утреннюю мглу огнями фар, во двор влетела машина.

Она слегка парила над землей, что позволяло ей разгоняться куда быстрее, чем устаревшим моделям, которые еще не использовали воздушные подушки и ездили прямо по дороге, соприкасаясь с нею каждым колесом.

В этой машине тоже были колеса, но они, как и шасси у самолета, использовались лишь для взлета и посадки.

Теперь на дорогах было специальное магнитное поле, удерживающее транспорт на лету, оно же и придавало определенное ускорение при различной силе встроенного прямо в дно машины магнита.

Естественно, необходимость в топливе отпадала. По крайней мере, для тех, кто мог себе позволить эту роскошь.

Эвелин удивилась тому, что в этот раз папа выбрал машину, которая имела чересчур вместительный багажник и использовалась только для поездок по складам и магазинам перед праздниками.

Обычно, если они с мамой куда-то уезжали, то брали «МаС», у него было только два сиденья, которые могли раскладываться, заполняя багажник, на случай, если дорога была долгой и нужно было вздремнуть.

Тогда машина загонялась в специальный автомобильный отель недалеко от какой-нибудь автострады. Там проводили ночь и ехали дальше.

Эвви уже немного трясло изнутри от страха и предвкушения. Ей вдруг показалось, что там, та темными стеклами багажника, есть что-то очень большое и страшное, таинственное и запретное.

А может, не что-то, а кто-то?…

Мощнейшая энергетика того, что было где-то там, внутри, уже начала пропитывать все вокруг, в том числе и девочку.

«Что же там? Что?» — Эвви напряглась.

Так, нужно сделать вид, будто бы она зачиталась и даже не услышала…

Только вот сердце ее выдаст.

Как же оно стучит!

Быстрее, где же дневник Ребекки? Только он мог ее так взволновать.

Эвелин успела как раз вовремя: вошла мама.

— Эвви?… — тихо, но звонко пропел нежный голос.

— Да, мама? — как будто спокойно и обычно отозвалась дочь.

— Не подойдешь поздороваться?

— Уже иду, — будто бы нехотя, девочка спрыгнула с кресла и, стараясь идти медленно, подошла к матери. — Я соскучилась.

— Оно и видно, — усмехнулась Амелия.

— А где папа?

— Сейчас придет. Он будет не один. Поэтому, пожалуйста, не говори, пока тебя не спросят. Почтительно молчи, поняла?

— Но…

— Поняла?

— Да, мамочка, — Эвви немного поникла.

Уж очень неприятно было усмирять свое любопытство.

Амелия отвела дочь в гостиную и усадила на кушетку подле окна.

Девочке так и хотелось развернуться и поглядеть в окно. Она слышала легкие, шелестящие, будто листва, шаги, но они были чуть тяжелее, чем обычно. То был отец.

Но где гость? Почему его не слышно?

Амелия вышла из комнаты, чтобы придержать входную дверь для Дэна, ведь тот нес на плечах деревянный ящик, в который мог уместиться небольшой холодильник.

Он внес ящик прямо в гостиную и медленно опустил его на пол.

— Лея, принеси мне лом.

Эвелин не проронила ни слова. В какой-то момент ей хотелось кинуться отцу в объятия, но она и так нарушила слишком много запретов лишь за сутки и чувствовала себя до предела виноватой.

Поэтому она лишь ерзала на месте и прерывисто дышала.

Пока матери не было в комнате, папа поднял на нее глаза и, подмигнув, улыбнулся, мол, все будет хорошо, не переживай.

Сразу стало как-то легче.

Амелия принесла небольшой ломик, который, казалось, сломается под напором сильных рук вампира. Но не сломался.

Внутри ящика была какая-то ветошь, которая вдруг зашевелилась, заставив Эвви нервно дернуться.

— Ужас неимоверный этот ваш новый вещей порядок. Я думал, это раньше беспокойно было. Но теперь ведь и не вздохнуть даже без пристального внимания к персоне. О времена, о нравы! — из ящика медленно восстала фигура.

Даниэль помог встать человеку, которому пришлось сложиться почти вдвое, чтобы вместиться в ящик.

— Шторы, — прохрипел он.

Эвви не шевельнулось, хотя адресовывалось это явно ей, ведь именно из-за нее длинная плотная штора почти черного цвета была сдвинута в сторону.

— Повинуйся мне.

Эвелин выпала из оцепенения и дернулась, пристально посмотрев мужчине прямо в глаза. Это слово было ей незнакомо, но она почувствовала, что непременно что-то должна этому человеку.

Амелия среагировала раньше и сделала так, чтобы ни один лучик не пробивался из-под шторы.

— Ты, Амелия, поступила неверно. Чадо слушаться должно. Обязано.

— Ее никогда ни к чему не принуждали. По крайней мере так… — под сердитым взглядом незнакомца Амелия примолкла.

Ей не нравилась грубость и манера обращения с ее дочерью, но она ничего не могла сделать.

— Свет не пройдет нынче? — мужчина знал, что не пройдет, но он подсознательно распространял себя по всей комнате с помощью слов и действий.

Он был очень властным.

— Амелия, мне бы подкрепиться не мешало, дитя мое.

— У нас только донорская кровь… — несмело прошептала девушка.

— Неси то, что есть. Я понимаю прекрасно, что выбраться нельзя на охоту.

Амелия вышла.

Эвелин немного подалась вперёд, ей хотелось быть ближе к отцу. Она вдруг остро ощутила свою беззащитность.

— Папа, — сказала она одними губами, глядя отцу в затылок.

— Когда Маркус прибудет?

— К вечеру должен быть, — ответил Дэн, став чуточку ближе к дочери.

Вернулась Амелия. Она держала в руках бокал с кровью.

— Вторая положительная. На каждом шагу найдется… Тьфу.

— Нынче выбирать не приходится, — скромно, опустив глаза, сказала девушка.

— Антихрист допустил огромнейшую ошибку, рассказав людям о вампирах, — вздохнул Даниэль. — Он выдал себя, людей с магическими способностями и нас, чтобы довести картину до логического завершения. Ему хотелось завоевать доверие этих самовлюбленных дикарей! А теперь все беды человечества на нас. Мы во всем виноваты.

— Людей отвлечь нужно от правды. Кто, как не мы, подойдет лучше всего для такого?

Все это время Эвелин жутко хотелось вскочить на ноги и завопить от отчаяния, вместо этого она лишь впивалась ногтями в коленки.

«Если они вампиры, то я тоже… я тоже монстр», — крутилось у нее в голове.

Незнакомец мгновенно осушил содержимое бокала и неожиданно для Эвви преобразился: его сухая тонкая кожа наполнилась силой, стала упругой и не такой белой, сам человек выпрямился, будто обрел невероятную силу. Даже выглядеть стал моложе. Не старше сорока.

— Эвелин, — обратился он к девочке, задумчиво разглядывая дорожки крови на бокале. Голос его уже не был похож на скрип половицы. — Эвелин Эстер. Знаешь ты, что значит это?

— Мое имя? — спросила девочка в замешательстве.

Ей было очень непривычно слышать инверсию. Она с трудом понимала мужчину и боялась, что так и не сможет понять смысл его слов правильно.

— Жизнь, Звезды и немножко зла, если в корень зреть.

Горячая кровь прилила к щекам девочки, чего до этого почти никогда не случалось. Если бы она когда-нибудь слышала, как бьется майский жук в коробке из-под спичек, то сейчас бы точно сравнила с этим шумом гудение в голове и хаотичное биение сердца.

Слова «жизнь», «звезды» и «немножко» она успешно пропустила мимо ушей. Осталось только «зла».

«Зла. Я состою из зла», — эта мысль неприятно щекоталась где-то под черепом, очень близко ко лбу.

Стало тошно. Но не физически.

— Я… я никогда не сделала ничего плохого, я даже крови не пью! — быстро проронила она, совсем не подумав.

Она забыла, что в ее доме называли кровь полезной и нужной. Это Томас сказал ей, что пить кровь — плохо.

— Дочка, что ты такое говоришь? — слабым голосом спросила мать.

Эвелин не нашлась, что ответить.

А вот гостю стало любопытно.

— Ты не пробовала никогда на вкус кровь?

Эвелин неуверенно посмотрела на родителей: откуда ей было знать, как она вела себя в младенчестве?

— Никогда, — твердо сказал Даниэль.

— Интересно, — гость несколько раз провел рукой по подбородку, задумчиво глядя на ребенка.

— Вообще-то… — Лея несмело глянула на мужа. — Ребекка…

— Понятно, — пресек незнакомец. — Однажды попробовав Свет, выпив кровь его, она уже получила сполна. И другого не захочется ей.

Малышка притихла. Значит ли это, что она пила кровь? Если все же пила, можно ли уже считать ее чудовищем за это?

Этого незнакомца точно можно. Он даже пахнет, как зло.

Названия запаху девочка еще не могла дать, но пах человек опасностью, кровью, смертью и древностью.

— Кто вы такой? — насупившись, спросила Эвелин.

— А кто такая ты? — как-то странно улыбнулся мужчина.

Теперь он был очень хорош собой, даже загадочно прекрасен: полупрозрачная, голубоватая кожа, отдающая сиянием, светлые, печальные и хищные глаза… даже двигался он завораживающе плавно. Девочку влекла к нему какая-то неодолимая сила.

— Я Эвелин. Человек.

Девочка постаралась сказать это как можно горячее, со всей серьезностью, на которую была способна, ведь ей казалось, что если она поверит в то, что она человек, она им и будет. Она не хочет быть монстром.

Она никогда им не станет, ни за что не попробует кровь.

— Че-ло-век? — мужчина снова улыбался, вроде бы и добродушно, может, даже снисходительно, все равно, что ребенку, который заявляет, что станет актером, когда вырастет.

Но когда он повернул лицо к родителям Эвелин, сердце ее застучало чаще, потому что глубоко в отражении их глаз она увидела ужас.

Выходит, она что-то не так сказала? Мамочку и папочку сейчас накажут?

Но почему никто ей не объяснил правил игры?

— Да я шучу! — девочка шутливо пихнула грозного и неприступного гостя в плечо своим крошечным кулачком. — Я дочь своих родителей, я, как они. Я — вампир.

Она улыбалась, но губы ее дрожали, казалось, она вот-вот расплачется.

Даниэль и Амелия вздохнули с облегчением, но ужас прокрался в самое сердце. Они не хотели, чтобы дочь знала о том, кто она такая. Они хотели, чтобы она была совсем как другие дети.

— Хорошо, мое дитя, хорошо. Но ты — не просто вампир. Ты — самое могущественное из существ, что на земле остались. Ты — часть плоти, крови, любви, Света и Тьмы. Часть голодного проклятия, от которого тебе ни за что не избавиться, как бы не боролась ты, мое дитя. Многое предначертано тебе. Многое… и спасение детей моих от гибели, от истребления.

И вот снова кожа Эвви покрылась холодными и неприятными мурашками, которые безжалостно вгрызались в ее нежную плоть.

— Но я ведь самая обыкновенная.

Стоят ли хоть сколько-нибудь ее возражения? Что-то темное и очень страшное, лишающее свободы, нависло над ней. Она может спастись? Убежать?

Или уже слишком поздно?

Судьба давно все расписала, красиво расставила на полочках. Есть ли возможность разбить это, скинув на пол? Есть ли возможность вырваться и написать сценарий самостоятельно?

А еще и это страшное осознание того, что она не человек…

— Тебе так же до обыкновенности далеко, как до человечности мне. Ты — единственная, уникальная и очень мне нужна.

— Кто вы?

— Отец твоих родителей, но только не тебя, хоть и проклятие это с меня пошло. Я — самый первый вампир. Древнейший.

— Так, а как вас называть?

Глаза вампира как-то странно сверкнули.

— Зная имя мое, власть заимеешь.

— Вы знаете мое имя, — во взгляде ребенка сквозила странная внимательность, а голос был преисполнен настойчивости. — Но, знаете, не обязательно знать ваше имя, чтобы заставить вас дрожать. Чужое имя тоже может сделать слабым.

Вампир все так же добродушно улыбался.

Ну что, скажите, эта крошка ему сделает? Такая глупышка!

— Я не скажу тебе имени своего, дитя. Можешь звать меня отче.

Девочка хмыкнула.

— Ребекка оставила мне свой дневник.

— О, Ребекка. Самый чистый и яростный Свет. Начало всего. Мать любви и смерти. Ее появление заставило мир перемениться и страдания узнать. Но вместе с этим мир познал и счастье. Счастье рассвета после холодной безжалостной ночи.

— Талейта.

Первородного передернуло.

Эвелин жадно впитывала в себя то, что видела и чувствовала, даже недоумение родителей.

— Талейта, — громко и уверенно, но, тем не менее, нежно и мягко пропела малышка.

— Откуда ты?…

— Дневник.

— Это ваше имя? Вы сказали его Ребекке? — спросил Дэн.

Вместо вампира отцу ответила девочка.

— Это его возлюбленная, из-за которой он стал таким. Из-за которой вы такие.

Явно довольная собой и своей маленькой победой над этим большим, страшным и до ужаса самоуверенным вампиром, Эвелин вскинула подбородок и посмотрела на часы. Время близилось к пяти утра.

— Что ж, а вот и утро. Мне пора в постель. До встречи завтра вечером, отче, — она явно смеялась над последним словом.

А после легко, как мотылек, оставила теплые поцелуи на щеках родителей.

На выходе их комнаты девочка подхватила дневник и прижала его к сердцу.

Ребекка очень, очень далеко, но она помогает ей.

Ребекка ей поможет, а если что-то пойдет не так — обязательно спасет.

* * *

На день Первородному пришлось залезть обратно в ящик, чтобы лучи никоим образом не смогли его достать. После соприкосновения со Светом Ребекки он тоже научился впадать в оцепенение, что было очень удобно: целый день без мыслей.

Когда наступил вечер, со стороны леса стремительно приближалась черная тень. Человеческому глазу она была не видна, но камеры вполне могли ее уловить. Благо, вечерний облет был завершен.

Маркус вошел в дом, не стучась, не желая задерживаться на пороге. В это время Эвелин как раз спускалась по лестнице и чуть не свалилась с нее от испуга. Ей-то хорошо был заметен незнакомый человек. Или… минуточку…

Тоже вампир! Если все люди такие же, как Томас, излучают тепло, пахнут теплом и будто укутаны в красноватое, едва различимое облако, то этот мужчина точно не человек.

И кожа у него какая-то темноватая, что почти не сочетается с ее обескровленностью и… бледностью?

Человек улыбнулся, и Эвви даже захотелось закрыть глаза, она побоялась, что ослепнет от этого неожиданного блика света в темноте.

Как-то машинально у нее выгнулась спина, девочка схватилась рукой за перила и зашипела.

Тень рассмеялась.

— Я Маркус.

Эвелин вспомнила, что вчера папа говорил о каком-то Маркусе, который прибудет вечером.

Она тут же выпрямилась и уже с любопытством на него поглядела.

— Эвелин Эстер. Часть плоти, крови, любви, Света и Тьмы.

Марк хмыкнул и подошел к подножию лестницы.

— Ты самое прекрасное из существ, что мне доводилось видеть, дитя Света и Тьмы.

— Я лишь их часть. Я дитя своих родителей.

— А где они, позволь узнать?

— Еще не вернулись, но… — девочка наклонилась к уху незнакомца и перешла на шепот, — там, в гостиной, в ящике страшный человек. Это Первородный вампир, он зовет себя отче. Я не боюсь его, но вам лучше не тревожить эту силу.

Маркус улыбнулся.

— Я Марк. Друг твоей семьи. Мы довольно часто пересекались, но тебя я никогда еще не видел и приятно поражен. Я чувствую от тебя невообразимую силу. Знакомую силу двух очень дорогих мне людей. Антихриста и Ребекки.

— Просто во мне душа, которую они зачали. Я отличный сосуд.

Маркус промолчал. Он все время так нежно улыбался, что девочка не могла не проникнуться к нему теплотой и доверием. Так как она находилась совсем близко к его шее, она обхватила ее руками и спрыгнула со ступенек.

— Ты мне тоже нравишься, Марк.

— Если ты не хочешь тревожить Первородного, пройдем в кухню. Я очень хочу с тобой поговорить.

Вампир усадил девочку на кухонный стол, а сам сел на стул напротив нее. Около минуты они просто внимательно разглядывали друг друга.

Темно-зеленые, почти черные, глаза вампира внимательно вглядывались в ровное розоватое и невинное лицо ребенка, в ее светлые брови и ресницы. В глаза, казавшиеся чистейшей родниковой водой, отразившей небо. Ему почти казалось, что он слышит, как ветер шумит над ручьями ее глаз. Слишком красива, чтобы быть правдой. Чтобы быть в этом мире.

И в будущем слишком опасна.

— Ты очень красива, — умирая от восхищения, шептал мужчина.

Он был очень стар, молод лишь снаружи, но впервые видел такую красоту. Она уже сейчас отдавалась болью во всем его существе, а что будет, когда девочка станет девушкой? Сколько сердец она разобьёт лишь только о свою красоту?

— Вы уже говорили, — без капли смущения ответила Эвви.

Родители не уставали твердить ей это каждый день, не в силах сдержать слов от восхищения.

— Выходит, ты знаешь о Ребекке и Антихристе? Родители тебе рассказали?

— Ну, не совсем… ну, частично, а так я узнаю все из ее дневника.

— Ребекка вела дневник? — удивился Маркус.

— Да, я могу вам его показать, — спрыгивая со стола, пролепетала девочка и убежала к себе в комнату.

Через мгновение она вернулась.

— Только будь осторожен, — попросила Эвелин, прежде чем передать в чужие руки дорогую ей вещь.

Девочка взобралась на соседний от Маркуса стул и глядела ему через плечо на мелкий, витиеватый, местами трудно разбираемый, текст.

Марк читал вслух.

— Забавно… ты видела?

Он указал на корешок дневника.

— Тут две части. Первую она назвала «Объятия Тьмы», а снизу приписано «до того, как я умерла, и Люцифер стал частью меня»… так, где же вторая?

Найти было нетрудно: перед второй частью следовал пустой лист, а зоркие глаза хищника не могли его проглядеть.

Марк хмыкнул и посмотрел куда-то в стену, взгляд его будто затерялся среди ее шероховатости.

— «Поцелуй Тьмы»… и очередная приписка: «кажется, я мертва окончательно». Вот оно как. Ты все это читала? — обратился он к девочке, вырвавшись из вязкого омута собственных мыслей.

— Я читаю не по порядку, так, отдельные заметки, которые интересуют меня больше всего. Особенно о вампирах и… размышлениях о свете и тьме, об их неабсолютности.

— Еще и умная. Ладно, что тут у нас? Меня самым искренним образом волнует судьба Бекки. Я очень переживаю за нее. Даже не попрощалась…

— Просто исчезла и все? — удивилась Эвелин.

— Надеюсь, что не все. Надеюсь, мы еще увидимся. Она первый человек, за которым я так сильно скучаю.

— Но что в ней такого, кроме света? Есть ли в ней хоть что-то, что смогло бы тебя привлечь, будь она просто человеком?

Вампир с болью посмотрел на девочку.

— А в ней и не должно быть что-то еще. Без Света не будет и ее, не будет и нас с тобой. Она — жизнь, смерть, Вселенная извне… Сердце Тьмы.

Свет вечен, как и сама Ребекка.

— Я всегда думала, что у тьмы темное сердце. Злое.

Марк покачал головой.

— Логике не поддается. Но, как знаешь, так оно и есть. Знаешь, с тобой так легко говорить. Я когда-то был знаком с девочкой. Почти такой же, как и ты, только она навеки застыла в возрасте четырех лет. Она была очень умна, что совсем не сочеталось с ее возрастом. Ее разум, душа подвергались изменениям с течением времени, она понимала, что рано или поздно она станет женщиной, но в теле ребенка. Это страшно. Не знаю, почему я вспомнил ее. Просто… ты тоже кажешься старше.

— И где она теперь?

— Мертва, — вампир резко выдохнул это слово и зажмурился. — Но тебе вряд ли приятно говорить о таком. На самом деле ты сказала одну любопытную вещь, и я бы хотел поговорить с тобой об этом: может, я смогу помочь?

Эвелин закусила губу.

— Ты сказала, что размышляешь о не абсолютности Света и Тьмы. Нет чего-либо постоянного, я так считаю. Как оказалось, Тьма не такая уж злая. Я не пытаюсь сказать, что Антихрист хороший. Безусловно, он — зло, но он покинул этот мир, чтобы спасти Ребекку от себя, насколько я знаю. От того, получиться ли у него воздержаться от света, зависят судьбы бесконечного множества миров. Но он, как может, стремится оставить в себе все человеческое.

— А что, если мы все дети света и тьмы? Ты когда-нибудь думал об этом? И в итоге какая-то часть побеждает?

— Плохо, если побеждает, если не находится в гармонии. Каждая душа создана из света, но к этому свету однажды уже прикоснулась тьма, и свет тянется к ней. Если они сумеют найти общий центр масс, как это бывает в двоичных и троичных системах звезд, то их не разбросает, и они не сколлапсируют. Они будут едины и гармоничны. И души будут целы.

— Но ведь там тьма лишь коснулась, а у меня в душе… пополам. Мне страшно, что когда-нибудь тьмы станет больше. Поэтому мне очень хочется верить в то, что она не злая. Я не хочу быть злой! — со всей детской горячностью заверила девочка.

— Ты не будешь. Не будешь.

Марк коснулся щеки Эвелин и с упоением посмотрел на нее.

— Эвви… — прошептал он.

Целая вечность в вечности, бесконечность, растворенная в бессмертии и умноженная на нетленность.

Вот как долго я искала его.

Иногда мне казалось, что его уже нигде нет, что я никогда не смогу его отыскать, но душа моя ныла, тянулась к очередной бесконечности, в которой я, возможно, найду его, если успею.

Я видела так много, так много, что мне бы позавидовал кто угодно, кроме меня самой. Меня уже тошнило от этой идеально выстроенной безупречности и одинаковости каждого из миров. Пока я еще находилась в своем мире, мире, который стал отправной точкой моего путешествия, я восхищалась каждой пылинкой, что видела. Теперь мне казалось, что меня уже ничем не удивишь, ведь всякий раз я натыкалась на цикличность вселенных, на их схожесть…

И вот я попала сюда. Вселенная, схожая с остальными, но… здесь что-то было не так, чего-то словно не хватало, чего-то очень важного.

Этот мир был пронизан пустотой, и среди этой пустоты все остальное выделялась невообразимым контрастом живости и яркости. Но стоило подступить ближе — за красивой упаковкой, опять-таки, скрывалась страшная пустота.

Я знала, что этот мир конечный, последний.

Замыкающий.

Здесь тоже есть Земля, но другая, хоть и бесконечно схожая с той, что стала моим домом.

Каждый мир отличался от предыдущего. Будь то небольшие различия в ходе истории или названиях материков, но везде, как отражение друг друга из параллельного мира, были люди.

С виду одинаковые, но с разным нутром и судьбами.

Это если говорить о мирах, в которых были именно люди. Были и другие миры, с другой жизнью, иногда и без нее.

Но даже они не были такими пустыми, как этот.

Если я не найду его здесь, значит, придется начинать поиски сначала. По правде сказать, я ужасно устала и больше не хотела поисков. Исти все время ускользал от меня, вдруг исчезал, когда мне начинало казаться, что я вот-вот его настигну.

Я медленно собрала себя воедино, вернула себе плоть и кровь, чтобы спуститься на землю.

А вместе с этим все мои чувства и эмоции, снова собранные воедино и подчиненные нервным импульсам и гормонам, усилились стократно.

Теперь оставалось найти кого-нибудь и устроить допрос с пристрастием. Хотя последние миллиарда три пристрастия не было.

Была лишь бесконечная усталость.

Солнечное тепло ласкало мою кожу, которая еще не перестала сиять и искриться светом, что все никак не мог успокоиться и пробивался наружу.

Во время приземления свет создал вокруг меня белые, полупрозрачные одежды, которые тут же бросались в глаза, но мне было все равно: я устала скрываться. Да и так легче говорить с людьми: тебя считают божеством и говорят тебе все, что ты хочешь знать.

Я старалась не пробираться в их разумы, потому что мой напор был настолько силен, что несчастные потом ломались и сходили с ума так и не дав мне того, что я хотела знать.

Из недр неосязаемого платья я вынула маленькую записку, оставленную Антихристом в нашей Вселенной на Марсе. Я нашла ее там сразу: она меня ждала.

И в который раз (я сбилась со счета после нескольких тысяч) я читала слова, оставленные в холоде, песке и радиации специально для меня.

«Свет мой, не думаю, что ты отправишься меня искать, потому что это было бы твоей самой огромной глупостью: меня ты никогда не найдешь в этих прятках в бесконечности. Наверное, я тоже тебя потеряю и не сумею найти дороги домой. И это хорошо.

Тьма и Свет не должны пересекаться.

Надеюсь, ты счастлива. Не жди меня.

По-прежнему твой, Тенебраэ.

По-прежнему (даже сильнее) тебя люблю».

И все. Я знала это наизусть, но каждый раз меня разрывало от невыносимой тоски. Чтобы быть честной, нужно сказать, что я уже не помнила, о чем я так тоскую.

Наверное, так должно. Иначе я, выходит, предатель…

С каждым новым миром мне становилось только хуже, и этот последний мир был моей последней надеждой на свое собственное спасение, потому что я вся уже была на исходе. Мне необходим был отдых от всего этого, ведь я никогда не останавливалась, боясь не успеть.

И в то же время я никогда не была сильнее, чем сейчас.

И во мне никогда не было так много света.

Сейчас я стояла в закатном солнце на берегу какого-то тихого, чистого и невероятно спокойного моря.

— Как же ты прекрасна…

Я резко обернулась на голос и увидела высокого худого мужчину, который подобрался ко мне почти вплотную и сейчас смотрел, не отрывая глаз. В белом костюме, из-под которого виднелась бордовая рубашка, он выглядел нелепо. То есть, ему было к лицу, но место для такого наряда было неподходящее.

Я тоже смотрела, будто никогда не видела таких, как он. Жутко красивый, с какой-то загадочной задумчивостью в огромных зеленых глазах, он зацепил меня.

Что-то случилось с моим сердцем. Оно стало кричать и разрываться.

Как же все это странно.

— Говоришь так, будто бы мы знакомы, — стараясь не терять самообладания, сказала я с безразличием, крепко сжимая в кулаке послание Исти, которое отрезвляло меня.

— Конечно, знакомы.

Я насторожилась.

— Любой, кто знает, как выглядит истинный свет и красота, сразу бы узнали тебя, — как и я, он говорил спокойно, но я видела: его вот-вот вывернет наизнанку от круговорота чувств внутри него.

— Вот как? — выгнула я бровь. — Я-то думала, что ты действительно со мной знаком.

— Знаком.

Так твердо и уверенно… и сам выглядит знакомо, да еще и что-то внутри него такое есть, будто родное, еще более отталкивающее, чем тьма, но, тем не менее…

— Ребекка, — я протянула ему руку.

Глаза мужчины сверкнули в лучах солнца, и на мгновение там что-то появилось. Печаль, пыль и нетленность миров, которые он, казалось, видел еще до их рождения.

— Ваум, — руку мою он так и не пожал, спрятав свои ладони за спиной.

— Ты знал, что в мире, из которого я прибыла, такой жест весьма неуважителен? Только не говори, что здесь женщинам рук не пожимают.

— Мне… страшно к тебе прикасаться. Прости.

Но руку (в белых кожаных перчатках) он все же вытянул, но не в порыве коснуться моей ладони — он тянулся к лицу, но остановился на полпути, одернув себя.

— Не пригласишь меня на чашечку чая? — спросила я, чтобы хоть как-то прогнать тяжелую тишину, повисшую толстой нитью между его пальцами и моим лицом.

— Чая? Ты действительно хочешь чая после всего, что пережила?

Что он имеет в виду? Что он вообще знает обо мне?

А что я знаю о нем? Как будто очень многое, но никак не вспомню.

— Я жутко устала, и чай — это единственное, что сейчас нужно моей израненной, брошенной душе. Поэтому — да, зови меня на чай.

Ваум ухмыльнулся.

— Если я позову тебя на чай, ты останешься на ночь, чтобы отдохнуть?

— Если ты мне позволишь, я могу остаться и на неделю. Я ищу кое-кого, но мне необходимо немножко от этого отдохнуть, чтобы начать поиски заново. Тем более, мне кажется, что в этом мире найдутся ответы.

И почему с ним так легко? Почему, черт возьми, он такой родной?

— Тогда следуй за мной.

Его поведение казалось странным. Он будто бы знал больше, чем хотел показать.

Он словно не хотел, чтобы я узнала, кто он.

— А ты кем будешь? Чем занимаешься? — что ж, мой стандартный набор вопросов.

— Даю убежище потерянным странникам. Таким, как ты.

— Я? Я вовсе не потерянная! — откуда-то в моем голосе появилось раздражение. — Я просто путешествую по мирам.

— Ты в поисках, и сама уже потерялась. Пойдем. Пойдем и поговорим.

Ваум казался безмерно счастливым.

Минут через десять мы вышли к небольшому домику с огромными окнами, который стоял прямо среди деревьев. За домом, далеко-далеко, просматривался город.

— Тебе разве удобно в этом платье? Оно, безусловно, прекрасное, великолепное и неземное, но… ладно, мне нравится, я не против. Меня лишь волнует твое удобство.

Наверное, я выглядела глупо, я этого не отрицаю. Но свет сам собрался, образовав именно такие одежды, чтобы скрыть мою наготу.

Возможно, удастся собрать его во что-нибудь другое…

Пока Ваум нарочито медленно открывал входную дверь, я, как следует, сосредоточилась. Платье скрывало мои босые ступни, поэтому пришлось потратиться и на обувь.

Теперь на мне были узкие белоснежные брюки, совсем как у Ваума, и такая же белая, почти прозрачная, мерцающая блуза с пышными рукавами. Свету хотелось вычурности, ему хотелось показать, что мы не принадлежим ни одному из миров.

И все довершали босоножки на шпильке. Раньше бы я точно рухнула наземь после первого же шага, а теперь… теперь я вся была другая. Слишком сильная. Особенно только-только после приземления. А вот пробудь я тут сутки-двое — ко мне начнет возвращаться все человеческое.

Ваум повернулся ко мне и застыл.

— Зачем так жестоко? Я еще от платья не оправился…

— Не могу я быть настолько прекрасна, чтоб так влиять на тебя. Хотя ты всего лишь человек…

— Увы, но ты слишком прекрасна, чтобы быть правдой, чтобы по-настоящему находиться здесь… ох, что это я? Проходи, Бекки.

Он придержал дверь и дождался, пока я войду.

— И ты просто днями сидишь здесь, дожидаясь, пока не появится какой-нибудь, как ты говоришь, странник?

— Я и сам в какой-то степени странник.

Мельком глянув внутрь светлого дома, отделанного деревом, я развернулась к мужчине, показав, что заинтересована.

— Путешественник? До меня тебе явно далеко. И где же ты бывал?

Ваум замялся, размышляя над ответом.

— Я везде. В смысле… бывал везде… не могу же я, право, и на данный момент всюду быть…

Я безошибочно распознала ложь, возможно, не будь я такой уставшей, я бы заинтересовалась, но теперь мне было все равно. Он лишь человек. И он имеет право не договаривать о вещах, которые не имеют для меня значения.

— У тебя уютно, — это была лишь часть правды. Могло бы быть уютно, если бы воздух так не резала невидимая пустота. — Красиво… вид просто замечательный! Давай вот здесь посидим.

Я указала на низкую тахту прямо возле окна. Теперь все окружал мягкий, приятный глазу свет.

— Сделаю чай и вернусь.

Пока Ваума не было, я смотрела в окно, улавливая в нем свое отражение. Я давно перестала себя узнавать, и каждый раз видела, будто впервые. За вечность не мудрено забыть даже собственное имя.

Но я не изменилась внешне. Разве что стала совсем печальной и уставшей.

И в голове у меня был один-единственный образ: Антихрист.

Наверное…

Эта странная неуверенность больно кольнула меня.

Я не могла вспомнить его лица, рук… но глаза… глаза я видела перед собой постоянно и бесконечно сильно тянулась к ним, желала в них потеряться.

Но его ли глаза? Какие его глаза?…

— А вот и чай.

— Ой. Я совсем забыла, нужно было разбавить водой. Не переношу горячий…

Ваум снова улыбнулся своей этой загадочной улыбкой.

— Я разбавил. И три ложки сахара. И чай мятный. Как ты любишь, — он улыбался все шире и говорил с такой нежностью, что мне стало совсем уж тоскливо.

— Откуда ты…

— Я слишком хорошо тебя знаю, Ребекка Алексис Кондор.

Меня прошибло. Давно моя кожа не покрывалась мурашками, но теперь они словно разрывали мою плоть, даже приносили боль.

— Я… я не говорила тебе этого!

Что-то, похожее на страдание, отразилось на лице мужчины.

— Не бойся. Просто я все знаю. Я — пророк. Вот и все. Я знаю все о тебе, мать миров, мать жизни и смерти, свет и гибель вселенной.

— Какое длинное у меня, оказывается, имя, — усмехнулась я и расслабилась. — Гибель вселенной, говоришь?

— Если ты продолжишь искать тьму, то погибнешь. А вместе с тобой и весь мир.

— Но я должна. Если я мать миров, с ними ничего не станет. Дети живут и без матерей. И вообще это не твое дело!

— Не мое дело? Уж прости, но я живу в этой вселенной, позволь-ка напомнить, что ты загубишь миллиарды жизней своим эгоизмом.

Он оставался спокойным, что жутко меня злило.

Но еще больше я злилась потому, что он был прав.

— Если ты сейчас же не заткнешься и не переведешь тему, я уйду.

И снова этот болезненно-страдающий взгляд.

— Пожалуйста, не уходи.

— Я понимаю, почему тебе так хочется, чтобы я осталась. Всем хочется. Никто не хочет меня отпускать. Потому что я — свет. Но я злая! Злая, понимаешь? А он… он хороший. Мой бедный, бедный Исти, совсем там один, такой потерянный, несчастный и такой, такой… один! — я спрятала лицо в ладонях и заплакала, жалея его.

Ваум засуетился вокруг меня.

— Пожалуйста, не плачь. Пожалуйста… ну… ну посмотри на меня, — его руки бегали вокруг меня, будто танцуя, но он так ни разу и не прикоснулся. — Не плачь. Ты хорошая. Самая светлая и чистая. Ты по определению не можешь быть злой.

— Я… — от его слов стало только больнее. — Будь я такая хорошая, я бы не накричала на тебя, ты ведь ни в чем не виноват.

Я еще раз всхлипнула, а слезы, брызнув как сок из апельсина, попали на одежду Ваума, замерцав светом, затанцевав вокруг него. Они вытянулись, поползли к его рукам и лицу, но испарились раньше, чем достигли цели.

Я удивленно смотрела на него. Такого никогда раньше не случалось.

— Будь я такая хорошая, он бы не ушел от меня.

И снова руки мужчины беспомощно дернулись в мою сторону, передав мне волну его собственного страдания. Но почему он страдает по мне?

— Что не так, Ваум? Что с тобой? Почему ты так ко мне? — мне так сложно было связывать слова в предложения.

— Давай мы начнем с вопросов попроще? У нас вся ночь впереди. Может, и больше. Пей чай, Бекки.

Я послушалась.

Впервые за вечность я снова почувствовала себя слабой маленькой девочкой и поняла, как это было мне необходимо. Я слишком устала быть сильной. Мне следовало отдохнуть. Пускай и с малознакомым человеком, который был младше меня на миллиарды и миллиарды лет, которых я вообще не ощущала.

— Спасибо, Ваум, — прошептала я. — Ты не представляешь, как много для меня значит твоя забота.

— А ты не представляешь, как много значит для меня твое присутствие, — сказал он тихо-тихо, присаживаясь на тахту и приглашая меня сесть рядом.

— Ладно, сложные вопросы потом, — улыбнулась я, когда села в полуметре от Ваума. — Начнем с простых. Население планеты?

— Около восьми миллиардов.

— Серьезно?! Я была везде… понимаешь, везде! И нигде, слышишь, нигде не достигает даже четырех… все эти войны… в каждом из миров.

— В этом мире не было войны, — Ваум отхлебнул чай и задумчиво всмотрелся в темную воду. — Пока не было.

— Может, беды обходят вас стороной, а? Вы-таки на краю вселенной… — это было глупостью, но мне нравилось так думать.

Мир, который будет в безопасности, несмотря ни на что.

Ваум же отнесся к моим словам вполне серьезно.

— В нашем мире самая главная напасть. В нем все сразу и ничего одновременно. Он в любом случае обречен погибнуть. Его попросту разорвет от такой биполярности.

— А какой сейчас год?

— Две тысячи двадцать шестой от рождения Христова. Это (Рождество) коснулось почти всех миров, поэтому так считать легче. В нашем нет Бога. Это единственный мир без Бога. Да и остальных Бог не касался так, как говорят. Все преувеличено.

— Спрашивать, откуда ты это знаешь, бесполезно, верно?

— Я просто знаю все, — и зачем так нежно-загадочно улыбаться? — Видишь ли, Ребекка, мир изначально был пуст. Потом пришла Тьма, а затем уже только Свет, и началось сотворение Вселенной. Ваше взаимодействие с Тьмой было так сильно, что мир, который и без того уже существовал, начал делиться, совсем как клетки. Миры были близнецами с небольшими различиями, потому что иначе бы снова слились в один организм, который, не выдержав напора, просто бы распался. А так все красиво выстроено в единый организм — Вселенную, которая делится на миллиарды миров, каждый из которых являлся продуктом бурного взаимодействия Света и Тьмы. В то же время выделялась и другая энергия. То, что поучилось, когда Антихрист поцеловал тебя, — голос Ваума стал суше, даже казалось, он возмущен. — Так родились Боги, которые разбрелись по мирам после того, как тебя и Тьму разлучили. А на один мир, на этот, не хватило. Он пуст.

— Но как? А как же души? — я уже совсем забыла про чай. — Куда они попадают после жизни на земле? Кто их вообще создал?

Меня снова распирало любопытство, а я так скучала за ним, что хотелось плакать от счастья.

Ваум лишь радостно улыбался под напором моих вопросов.

— Как же я тебя л… — он осекся, — мне нравится твоя заинтересованность. Что ж, все просто, но стоит ли тебе это знать?

Здорово он отвлек мое внимание от своих первых слов.

— Конечно, стоит. Ты ведь знаешь. А я — начало вселенной, я должна знать все, — я улыбалась, заглядывая поглубже в его глаза.

— Как же ты невинна, — глухо проговорил он, искупав свой голос в океане тоски своих глаз. — Есть вещи, которых лучше не знать. Я бы сказал тебе всю правду, но ты не захочешь ее принять. Поэтому о душах, — быстро проговорил Ваум, чтобы я не успела ему возразить. — В большинстве миров души создавались богами из звездного праха и темной материи, что, по сути, является частичками света и тьмы. А в этом мире душ, по крайней мере, привычных тебе, нет. И люди здесь не хуже. В них души появились сами собой, они тоже растут, развиваются и взрослеют вместе с человеком. Так даже лучше. Ведь в остальной вселенной души кончаются, лишь единицы возвращаются в новые тела, но уже жутко уставшие от всего. А тут — все вечно.

— А после смерти?

— А тут — не вечно. Души умирают вместе с телами, но их посыл, их энергия слишком сильны, чтобы просто исчезнуть. Поэтому эта энергия уходит туда, откуда пришла: в вечный восторг Вселенского сияния.

Звучало не так уж и плохо. Я и сама устала от своего бессмертия. Хотелось провести вечность-другую где-то в тишине и пустоте.

И этот мир казался таким подходящим для этого…

— Знаешь, я тут подумала, мне бы очень хотелось остаться. Но через сколько вечностей Исти совсем потеряет себя? Как долго до того, как я уже не смогу его спасти?

Ваум отставил чашку на подоконник.

— Ребекка, а с чего ты вообще взяла, что его нужно спасать? Что он хочет быть спасенным?

Я молчала, сконфуженная под напором строгих и каких-то очень старых глаз. Взгляд я ощущала на своей коже даже физически, настолько тяжелым он был.

— Ты не того спасаешь, — надломленным, трескучим голосом печально прошептал Ваум.

Я только крепче сжала свою чашку и подняла отчего-то пристыженный взгляд на мужчину.

Если отрешение и имело лицо, то это было лицо Ваума. Он совсем ушел в глубины своего подсознания, и лишь бесконечная мука на его лице могла выдать его страдания, которые он, безусловно, пытался скрыть.

Мне вдруг показалось, что в спасении нуждается именно он. Я почувствовала, что я могу его спасти.

Но что с этим человеком? Отчего ему так больно?

И мне захотелось извиниться, просто так, что я и сделала, но меня он не услышал.

— Ваум? — ноль реакции. — Ваум!

Я легонько коснулась его плеча, и под моими пальцами зажужжал голубенький разряд.

Ваум подскочил на месте, почти закричав, а моя рука так и осталась висеть в воздухе там, где было его плечо.

— Даже не думай прикасаться ко мне! — закричал он так громко, что я невольно вжалась в подоконник, который больно врезался в позвоночник. — Боже, прости меня, прости меня, пожалуйста… я…

Я подняла руку, останавливая его тираду.

— Не нужно. Все в порядке. Я и не собиралась тебя трогать. Просто ты не отзывался.

— Прости…

— Хватит. Я за свою жизнь уже наслушалась пустых извинений.

— Они не… пустые, — печально возразил Ваум. — Это я — я пустой.

— Нет, — возразила я в ответ. — Кто угодно, но только не ты. Пустых людей чувствуешь сразу, а ты даже переполнен… очень умен, и душа у тебя… хорошая у тебя душа.

Мне вдруг стало неловко.

— Какая же ты… добрая. И такая слепая.

Я проигнорировала его слова, но он так просто не отступал.

— Тьма у тебя добрая, пустота — переполненная… глупышка, — протянул Ваум, ласково поглядев на меня, как любящий отец.

— Нет ничего абсолютного, — в который раз заявила я. — Исти добрый, я хорошо знаю его. Ты бы тоже в этом убедился бы, будь ты с ним знаком.

И снова меня атаковали лезвиями печальных искр из глаз. Что за вселенская грусть и тоска поселились в этом одиноком сердце?

— Я знаю Тенебраэ слишком хорошо, чтобы иметь к нему хоть толику симпатии. Он уничтожит тебя при первой же возможности, — Ваум злился, рычал сквозь зубы, в попытках удержаться от крика.

Он не хотел меня пугать.

— Нет, — я улыбнулась мужчине как можно нежнее. — Я спасу его.

Мне показалось, что мое сердце остановится только от созерцания боли, что резала, как битое стекло, радужки его зеленых глаз, которые вдруг потускнели, казались серыми.

— Ваум, — ласково прошептала я, — любовь может все. Она творит чудеса. Исти любит меня, и никогда не сможет стать моей погибелью. Он — мое спасение, я — его. Верь мне и не волнуйся.

Ваум закрыл глаза, глубоко вздохнул, а когда снова посмотрел на меня — казался безмятежно спокойным.

— Кажется, уже нужно что-нибудь покрепче чая, — вздохнул он. — Вина?

— Вина! — обрадовалась я.

Ваум ушел в погреб, а я осталась в комнате одна, в приятном полумраке.

Справа от окна стоял огромный письменный стол, заваленный грудой бумаг, и я подошла к нему, чтобы чем-то себя занять.

Как оказалось, стол был усеян стихами, отрывками из произведений и какими-то непонятными заметками в два-три слова. Выглядело все это странно, учитывая безупречную чистоту и аккуратность всего дома.

«Плоть и кровь. Между — пустота» — первое, что попалось мне под руку, и меня прошиб мороз.

Вдруг стало страшно. Почему — не знаю.

«Мы все никто», «Души пусты», «Самые яркие звезды недолго горят. Пусть одна будет вечна» — это лишь толика того, что я нашла среди рваных листов бумаги.

Но написано все было аккуратным почерком, в котором каждая буква была похожа одна на другую. Читалось сложно, но возможно.

Я стояла и долго думала, что лучше прочесть дальше: какое-нибудь стихотворение или прозу?

Решив, что с рифмованными строчками я справлюсь быстрее, я взяла в руки лист, который лежал поодаль, словно выделяясь. Может, мне только казалось, что он какой-то особенный.

Стихотворение называлось «Ода Космическим Странникам»:

С глухо бьющимся от тоски сердцем, я протянула руку к следующему стихотворению.

Выходит, Ваум влюблен? Отчего-то каждая новая строка больно резала по моему сердцу, передавая все страдания этого одинокого, забытого всеми мужчины. Нужно спросить его о ней: его любви. Вдруг я смогу помочь?

Очередной листочек попал в мои руки:

Я вздохнула. Мне кололо сердце — оно бесконечно падало куда-то вниз, вниз…

За моей спиной с двумя бутылками бордовой живительной жидкости стоял Ваум. Возможно, он все время был здесь, наблюдая за мной.

— Расскажи мне о ней, — попросила я, откладывая листы на место.

— О ком? — конечно, он меня понял, и теперь лишь притворялся.

— О той, кому эти стихи посвящены. Ты ведь влюблен, верно?

— С чего ты взяла? — зачем-то продолжал упорствовать мужчина.

— Я же вижу. Чувствую.

Глупенький. Влюбленность всегда заметна. Вот почему он такой печальный. Наверное, с его любовью случилось что-то плохое.

— Ничего ты не видишь. И не чувствуешь. Иначе бы ты уже давно все поняла.

— Ну же, расскажи, — я умоляюще посмотрела на Ваума и немножко надула губки. — Пожалуйста.

Ваум указал мне на диванчик у окна. Я села.

Он же поставил обе бутылки на подоконник, а сам подошел к стене, надавил рукой на деревянную панель, и она плавно отъехала в сторону. Ваум достал из появившегося буфета бокалы и вернулся ко мне, сев немного дальше, чем в прошлый раз.

— Сначала налить, а потом говорить? Или наоборот?

Я решила, что лучше сразу. История обещала быть печальной. Хотя я надеялась на счастливый конец всем сердцем.

И вот я смиренно сидела, поджав под себя ноги, которые, наконец, освободила от туфель, медленно потягивала вино и слушала. Сердце стало щемить еще до того, как он заговорил.

— Я знал ее еще с тех самых пор, как она родилась. Я уже тогда был довольно стар, и она стала единственным чудом, которое мне удалось увидеть. Такая светлая и чистая. Бесконечно чистая.

— Стар? Сколько же тебе лет? — прервала я.

— А ты как думаешь?

— Четверть века? Не знаю, точно не младше.

Ваум хмыкнул.

— Я проклят бессмертием. Мне так много лет, что я уже давно потерял им счет.

— Но ведь ты не вампир, верно? Или?…

Нет, на дитя ночи он не был похож. Бледен? — да, печален? — да, красив? — снова да. Загадочен? — да, много раз да. Но жив.

— А разве только вампиры могут быть бессмертны?

— Нет…

— В этом мире нет ни одного из существ, что ты видела в других мирах. Сюда дошли лишь отголоски, нарисовавшие бледные, скудные образы, много отличающиеся от реальности. Здесь ничего нет. Здесь пусто. Твоя магия действует здесь только потому, что ты мать всех миров, но, если бы мы пригласили сюда кого-нибудь из магов начального мира, он был бы просто человеком, лишенным своей силы.

Это было странно. Но весь этот мир показался мне странным изначально.

— Прости, что прервала тебя. Продолжай.

Ваум медленно потянул вино из бокала, посмотрел на красную жидкость, а после перевел задумчивый взгляд на меня.

— А еще она была глупа. Да и сейчас… и любопытна, да… а какое огромное у нее сердце!

— Так, выходит, она жива? — обрадовалась я.

— Конечно. Не будь ее, я бы таким не был. Это благодаря ей я стал таким. Я был ужасен, эгоистичен, алчен и не хотел знать ничего, кроме себя самого, мне хотелось власти над всем. Что ж, власть у меня есть, а ее — нет…

— А имя? Как ее звали? То есть… зовут?

На долю секунды все мышцы на лице мужчины дернулись, отразили муку.

— Вилли, — вдруг пересохшими губами надрывно прошептал он.

Мое сердце почему-то кольнуло. Будто бы это имя и для меня что-то значило.

— А когда она появилась в моем существовании… я весь изменился, все мое нутро разом перевернулось. Мне хотелось сделать все, чтобы ее защитить, чтобы она была счастлива. Она стала моим лучиком света в бесконечном темном царстве, которым я себя окружил. Даже не лучиком. Она была всем. Она и сейчас — все, все ради чего я живу.

— Но почему вы расстались?

— Мы никогда и не были «парой» в твоем понимании. Она никогда не любила меня и никогда не полюбит. Вот и все. По крайней мере, так это должно быть для нее. Я сделал все, чтобы она не испытывла ко мне того же, что и я.

— А… неразделенная любовь, — мне такое было неизвестно. — Но я не понимаю, зачем ты сам себе мешаешь…

Я всегда любила Исти, а он любил только меня. Я не страдала от одностороннего чувства, но, уверена, Ваум страдает, и немало.

Должно быть, это очень больно.

— И ты даже не пытался?

— Зачем навязывать ей свои чувства, если она свободна, и, тем более, любит другого? Горячо и сильно. Слепо. Запутанно, ибо эти чувства — лишь толика того, что она почувствовала бы ко мне, если бы знала меня.

— А вдруг не так уж и сильно она его любит? Может, ей только кажется? Может, это навязчивая идея быть любимой, которую ей захотелось воплотить именно в том человеке?

И снова Ваум горько ухмыльнулся.

— Вот он, он любит ее? — продолжила я.

— Он одержим ее чистотой и красотой. Ее светом. Стоит теням поглотить ее — исчезнет и он, и его любовь. Любовь, которой он ее любит — это страшная болезнь, которая в итоге погубит обоих.

— Ну вот! Вот! Ты не должен был ее отпускать. Уверена, с тобой бы она была счастлива.

— Прекрати! — Ваум вдруг сам испугался своей резкости. — Прости. Нам нельзя вместе. Если она придет ко мне по доброй воле и захочет остаться, для нее это будет означать лишь одно: смерть. Я люблю ее настолько сильно, что отпускаю ее.

Некоторое время мы молчали.

— А где она теперь?

Ваум молчал и напрягся так, что казалось: он не дышит.

Наконец, он заговорил.

— Ребекка, посмотри мне в глаза.

Зачем? Я и так смотрела туда на протяжение всего разговора.

— Что ты там видишь?

— Ну… — я придвинулась к его лицу настолько близко, что между нашими лицами оставалось совсем ничего. — Я вижу красивую зелень, глубокую скорбь, всепоглощающую тоску и печаль, длящуюся целую вечность. Может, и больше.

— Ты смотришь слишком глубоко. Ответ на поверхности.

Ваум затрясся. У него дрожали губы, веки, зрачки то сужались, то расширялись в каким-то пугающем танце. Волны дрожи были такими мощными, что прокрались даже внутрь моей души. Тело мое было спокойно, но внутри все обрывалось, переворачивалось, вопило и дрожало, дрожало…

— Я… ну… — у меня сбилось дыхание. Он слишком близок, слишком печален и чарующ. — На поверхности только отражение… комнаты и…

Что это в его глазах? Надежда?

— И мое собственное отражение. На поверхности я вижу только себя, прости. Должно быть, я слишком глупа, чтобы разгадать твою загадку. Хотя я вполне могу заглянуть тебе прямо в голову, но делать этого не буду. Ты имеешь право на свои секреты.

Но я попыталась и — наткнулась на мощную стену, коих раньше даже и не видела.

Мужчина лукаво улыбнулся мне.

Я сделала вид, что даже и не пыталась посягнуть на его личное пространство.

Ваум резко встал, оборвав невидимую связь, образовавшуюся меж нескольких сантиметров, разделявших наши лица.

— Да, возможно, ты никогда так ничего и не поймешь. Это будет даже лучше. Не желаешь прогуляться?

— Ночью? С радостью!

Я обернулась и бросила мимолетный взгляд на незаконченную бутылку.

— Можем взять с собой, если хочешь.

— Не стоит. Будет неудобно. Мы всегда успеем сюда вернуться.

* * *

Мне хотелось взять Ваума под руку, но, предчувствуя, что ему это не понравится, я не стала этого делать.

— Воздух такой свежий, — я закрыла глаза, чтобы лучше чувствовать волшебные запахи ночи. — Дурманящий.

Сбоку от меня послышался тихий вздох.

— Чарующее здесь только одно.

— Что же? — я смущенно улыбнулась, понимая, что он имеет в виду меня.

— Существо, которое почему-то все еще живо и зачем-то сюда явилось.

— Я пришла потому, что мне больше некуда было идти, — мои губы вдруг задрожали.

— Мать миров, не имеющая своего места ни в одном из них.

— Нет, ты не прав. Место у меня есть. В сердце Тьмы.

Мне захотелось съежиться под тяжелым взглядом Ваума.

— Ты погибнешь, лучик.

То, как он на меня посмотрел, лишило меня и воздуха, и земли под ногами, и вообще себя самой.

Лучик!

Исти так меня звал!

Исти…

«Мой лучик света, разгоняющий мрак внутри меня, я умоляю тебя, прошу, стоя на коленях. Прости…» — я вспомнила начало письма, раз и навсегда уничтожившего меня.

— Хватит, Ваум. Я не хочу об этом. Когда ты говоришь мне, что меня погубит моя же любовь, мне ничуть не страшно. Уж лучше это будет он, чем кто-то другой.

— Но никто другой и не сможет причинить тебе вред.

— Ты сможешь.

Отчего-то я была в этом уверена. Он ведь не хочет ко мне прикасаться, чего-то боится.

— Неужели даже вечность, что вы были порознь, не изменила твоей любви к нему? — с горечью спросил мужчина.

— Изменила.

— Ну вот же!

— Я стала любить его еще сильнее, — отчего-то упрямо заявила я, но я все меньше была уверена в своих словах.

— Да боже!

— Что?

Ваум остановился.

— Давай вместе подумаем. Не злись, прошу. Просто подумаем, поразмышляем. Хорошо? — он говорил медленно.

Я кивнула, но была преисполнена скептицизма.

— Как много памяти в тебе осталось? Насколько хорошо ты помнишь его тьму? Насколько хорошо ты помнишь, как больно тебе было, когда ты умирала у него на руках, а Тьма пожирала твой свет, наплевав на то, что тебе от этого только хуже?

— Я… — я вдруг вспомнила это и поежилась. — Я помню. Но что мне сделать? Что? Я люблю его.

— Нет.

— Да! Да, черт побери!

— Ты тянешься к Мраку. Твоей душе хочется тьмы и черноты. Это странно, но это так. Ну же, прислушайся. Ты помнишь пророчество?

— Какое к черту пророчество?! — я разозлилась и ненавидела себя за это.

Ваум не виноват в том, что я такая наивная дура.

— То, в котором говорится, что мир будет спасен, если мальчик-спаситель не примкнет ко тьме?

— Не верю я в эти предсказания! Как можно верить, если они уже с полом ошиблись? И вообще, пророчество говорило о Люцифере, а Люцифер мертв!

Ваум беспомощно покачал головой.

— Ваш Бог заставил провидца так записать. Он хотел запутать Люцифера. Он думал, что Люцифер и Тьма, находясь в одном теле, так же вдвоем и погибнут. Но Тьма нашла способ вырваться.

Он, черт возьми, был прав. Я совсем забыла о пророчестве, но, тем не менее, даже теперь отказывалась ему верить.

Да и какое мне вообще должно быть дело до каких-то там пророчеств?

— Ты действительно считаешь, что зло может быть хорошим? — Ваум выглядел очень серьезным и жалким, потому что я чувствовала его безнадежность.

— Но ведь он столько добра сделал? Разве он кого-нибудь обидел? Нет! Никогда! Он хороший…

Я избегала смотреть на Ваума. Мне было страшно снова увидеть это странное, жгучее страдание в его глазах.

— Бекки, он убил больше тысячи человек, пока Люцифер был в отрыве в твоем теле.

— Что?… — у меня пропал голос.

— Он зависел от душ. Он поглощал их свет. Он устроил геноцид по световому признаку. Он и сейчас продолжает заниматься этим, только уже во вселенских масштабах. Там, где души сами нашли свет, из которого им родиться. Ты меня слышишь?

В ушах звенело.

Мой Исти?

Нет-нет, это шутка, наверняка ошибка, Исти не мог…

— Мог.

Я была так расстроена и подавлена, что даже не сразу обратила внимание на то, что он читает мои мысли.

— Будь добр, не лезь в мою разбитую голову. Это некрасиво.

— Я всего лишь хочу знать, что ты по-настоящему чувствуешь. А не то, что стремишься показать. Нельзя переворачивать основы мира только потому, что тебе так удобно.

— Забавно, — прошептала я, подняв брови. — Мне такое уже говорили.

— Бекки, милая, пойми, Тьма — зло. А ты Свет. Ты жизнь. Такая добрая, чистая, нежная и бесконечно прекрасная. Ты уродуешь свою невинную душу этой черной любовью.

Я молчала.

— Тьма остается Тьмой, как бы ее ни называли. Тьма забирает себе Свет, она забирает себе все. И называет это благом. Твоя любовь тебе внушена небывалостью вселенной, твоей относительной юностью и Тьмой, которой очень удобно и нужно было заполучить твое сердце. Исти, которого ты знала из того мира, вот-вот погибнет. Ты и сама это знаешь. Знаешь ведь?

— Знаю, — сердце поднялось к горлу и заныло.

— Вот. Солнышко, ты ведь сама теряешь все человеческое, если долго не возвращаешься к людям. Но ты так сильно за это держишься, что становишься еще прекраснее от этого, еще человечнее. А он не держится, он, наоборот, хочет от этого избавиться, он хочет освободиться. И когда у него больше не будет пут на ногах и сердце, когда у него больше не будет души, он сам придет за тобой с одной единственной целью: убить.

Мне стало холодно, я задрожала, но старалась это скрыть.

— Тебе не нужно его искать. Тебе нужно бежать от него.

— Выходит, все ложь? Выходит, это конец? Боже, мне нужно… прилечь.

Мир кружился перед глазами и покрывался цветными пятнами. Я надеялась на помощь Ваума, но в итоге сама медленно осела на землю, а после и вовсе легла.

Нет, все его слова — глупости. Кому, как не мне, знать, какой Исти замечательный?

Кому, как не мне, знать, насколько он опасен?

— Прости, — сокрушенно обронил Ваум и сел рядом. — Смотри, сколько тут звезд.

— Мне плевать.

— Вот как? Видишь, ты уже потеряла восхищение. Что еще ты утратишь, чего ты уже навсегда лишилась?

— Я, в отличие от тебя, делаю все ради своей любви, — я нахмурила брови и одарила Ваума самым мрачным из своих взглядов.

Неожиданно для себя я прочитала на его лице умиление.

Проклятье! Когда меня уже, наконец, начнут воспринимать всерьез?

— Ты думаешь, мне не тяжело? Я уже говорил, что она свободна. Я говорил, что отпустил ее, потому что она бы не захотела… быть моей.

— А вот я Исти не отпущу!

— Какая детская упрямость, — Ваум казался расстроенным.

— Тогда забудь и ты. Забудь ее, чего тебе стоит?

Мужчина вдруг постарел на глазах, так исказилось его лицо от муки.

— Как тут забыть? — шептал он. — Как тут забыть, если она решит, что ты должен вспомнить? Ты и вспомнишь… Как только начинаешь существовать, привыкаешь к тупой боли, охватывающей все твое тело, — с ней непременно что-нибудь случается. И я ничем не могу помочь, я не имею права вмешиваться в ее судьбу, таковы мои правила.

— То есть ты сам себе выдумал правила и следуешь им?

Меня не особо это интересовало. Лишь бы он больше не говорил о моем Мраке.

— Я просто чувствую, что так вернее всего.

— А вот если б ты все же начал действовать, вместо того, чтобы страдать день за днем? Может, ты бы уже был счастлив?

— А что бы сделала ты на ее месте? — казалось, Ваум злился, но на самом деле он был на пределе отчаяния.

Как сильно, должно быть, в нем мечется желание коснуться ее хоть кончиком пальца, хоть зацепить плечом. Про объятия я вообще молчу.

Кто же она такая? Кто способен заставить страдать по себе бессмертное существо целую вечность?

— Я… если бы я знала, что тот, кого, как ты говоришь, мне кажется, я люблю, погубит меня, я бы осталась с тобой на ее месте. Потому что хоть кто-то да должен быть счастлив.

Может, мне лишь показалось, но на какое-то мгновение лицо Ваума оживила надежда.

— Ты так добра. Но на самом деле ты так не поступишь. Ну ладно. Оставим эти тяжелые темы. Тебе пора отдохнуть. Я приготовлю постель, а ты можешь принять ванну, хочешь?

— Ты иди, а мне хочется побыть одной.

— Спустя вечность в одиночестве? — удивился Ваум.

— И такое случается, — задумчиво прогудела я.

Время — очень интересная штука. Обычно мы его не замечаем, но, оглядываясь назад, ужасаемся скоротечности наших жизней.

Все казалось неизменным, но так не бывает. Изменилось все, даже сама Эвелин. С тех пор как маленькая, растерянная и не знающая толком ничего девочка сидела у себя в спальне и рыдала, поджав под себя ноги и прижав к сердцу дневник, прошло уже два с половиной года.

Эвелин сидела за массивным обеденным столом и с любопытством поглядывала на худенькую жилистую женщину, в руках которой чувствовалась необыкновенная сила. Это была мама Томаса, и она готовила тесто для блинов.

— Обязательно добавляй соль, так будет вкуснее, — учила она девочку.

Том сидел, немного нахмурившись.

— Моя мама никогда не готовит, — с грустью сказала Эвви.

— М-моя т-тоже, — буркнул Том, а глаза его со злобой сверкнули. — Это т-т-только п-потому, что ты п-пришла.

Казалось, настоящие молнии вот-вот ударят по хрупкой женщине.

— Да, Том, потому что она — гость, и ее мама никогда не готовила ей блинчики. Этим все сказано, сын.

Эвелин было как-то неприятно и неловко. Она чувствовала явную холодность между матерью и сыном, какую-то скрытую обиду, которая явно исходила от мальчика.

— К-когда Роз-зи б-была жива, т-ты готовила к-к-каждый д-день, — очень быстро и гневно прошептал Томас и выбежал из кухни.

Эвви успела заметить, что лицо его покрылось пятнами, а на глазах заблестели слезы.

Девочка совсем стушевалась, вжав голову в плечи.

Она уже бывала здесь раньше, и у нее были достаточно теплые отношения с мисс Эдинсон. Малышка очень нравилась женщине, напоминала той ее собственную дочь.

А в этот раз Даниэль сам попросил присмотреть мисс Эдинсон за дочерью, потому что сегодня они с Амелией ждали гостей. Из правительства. А они бы непременно заглянули под каждую половицу в доме, чтоб уличить семью Мортем в обмане, который давно прощупывался.

Клара Эдинсон утерла слезы тыльной стороны ладони и вылила немного теста на сковороду.

Сердце девочки вдруг болезненно сжалось, ей непременно хотелось сделать хоть что-нибудь, но она не знала, сможет ли помочь вообще.

Она медленно сползла со своего стула, тихонько подошла к женщине, от которой даже пахло отчаянием, и обняла ее сзади.

Судорожный всхлип вдруг непрошено сорвался с губ Клары, она развернулась и крепко прижала Эвелин к себе. Когда девочка подняла на нее взгляд, она вся сжалась от непередаваемой печали больших темных глаз, что так неожиданно нежно и трепетно смотрели на нее.

— Эвелин… — прошептала мисс Эдинсон, гладя непослушные короткие локоны Эвви, торчащие во все стороны. — Ты ведь понимаешь, что ты больше не вернешься домой?

Две невыносимо горячие слезинки скатились по впалым щекам и упали на щеки девочки. Желудок ее тут же скрутило спазмом тревоги и ужаса, она смотрела на женщину во все глаза и не хотела верить услышанному.

— Папа… — она еле шевелила губами. — Папа обещал вернуться.

Женщина закрыла глаза, коря себя за необдуманные слова.

— Да-да, конечно, он вернется. Я… не слушай меня, я расстроилась, вот и все… Ой, у нас горит блинчик.

Эвелин бросила робкий и неуверенный взгляд на сковороду: никакого огня там не было.

— Вот, смотри, почернел с одной стороны, будет горчить, придется выбросить. Но следующий обязательно получится, да, иди-ка сюда, нальешь тесто сама.

Когда блинчики были готовы, мисс Эдинсон налила кленового сиропа в углубленное блюдце и пододвинула его к девочке.

— Попробуй, очень вкусно, — женщина села напротив нее и с нежностью смотрела на восторг, вдруг наполнивший малышку.

— Очень вкусно, мисс Эдинсон, правда!

Та лишь улыбнулась дрожащими губами.

— А кто такая Рози? — осмелев, спросила Эвелин.

На подсознательном уровне девочка ждала, что Клара снова заплачет, вздрогнет и запретит говорить об этом, потому что именно так поступали ее родители, в особенности, мать, когда речь заходила о чем-то, о чем ей говорить не хотелось.

Клара же подняла на нее уставшие глаза и внимательно вгляделась в детское лицо, пытаясь понять, прячется ли хоть что-нибудь за любопытством.

— Это моя дочь. Покойная, — голос был пуст и спокоен, будто она говорила о золотой рыбке, умершей в далеком-далеком детстве.

Будь Эвелин старше, знай она больше, она бы непременно поняла, насколько больно этой женщине.

— А что слу…

— Эвелин! — в кухню, прямо в зимней одежде, вбежал Томас. — Эвелин, т-там ст-треляют!

Малышке вдруг показалось, что стены упали.

Забыв про осторожность, она рванула к выходу, но, зацепившись за порог, упала со страшным грохотом.

Мисс Эдинсон вскрикнула, подалась вперед, чтобы помочь, но Эвви уже была на улице.

Женщина кричала ей вслед, умоляя вернуться или хотя бы одеться. Эвелин не слушала.

Том еле за ней поспевал.

— Эв-ви, т-ты… зам-мерзн-нешь!.. — кричал он вслед почти голой, босой девочке. — Эв-ви, п-пожалуйста! Туд-да нельзя! Т-тебя уб-бьют!

Эвелин не слышала. В ушах и теле у нее гудело, ее сильные ноги казались ей такими ужасно слабыми, медленными. Не будь она так напугана, она бы уже была дома.

Вот она уже около двери, собирается открыть ее резким рывком, и… смех? Но кто смеется?

Эвви прислушалась.

Это бы перезвон маминого голоса.

Раздался глухой выстрел.

Опять смех.

— Это шампанское явно решило пробить дыры у нас в потолке, — теперь смеялся папа.

Шампанское?… Шампанское!

От сердца отлегло. Никто не пытается убить ее родителей. Они просто веселятся. Эвви села на ступени, переводя дух. Прибежал Томас. Он тяжело дышал, согнувшись так, что его волосы доставали до земли. Шапку он держал в руках и, сделав шаг в сторону подруги, натянул шапку на ее кудри.

— В-все? — перепугано спросил он.

Эвви рассмеялась, убирая шапку с глаз.

— Это шампанское, глупыш! Это все бутылка! Газики! — у малышки началась истерика, вызванная таким резким облегчением.

— Б-бутылка? — губы мальчика скривились, превратившись в улыбку.

Пока дети радовались тому, что все хорошо, они совсем позабыли про осторожность и про то, что их могут заметить. Если бы Эвви была одета, все было бы не так плачевно, но девочка, сидящая на крыльце в одной шапке и босиком, тут же привлекала внимание.

Мужчина, чье лицо испещряли шрамы, отодвинул занавеску и выглянул на улицу, чтобы найти причину шума. Он увидел детей и наклонился к смуглой красивой женщине, которая стояла рядом с ним, что-то ей прошептав. Она кивнула и тихо вышла.

— Ну и напугал же ты меня, Томми! — глаза Эвелин были влажными и излучали счастье.

Девочка игриво пихнула мальчика, воодушевленно разглядывая его лицо.

Том такой красивый!

Такой румянец на его щечках, такие темные блестящие глаза…

— Том, твои глаза такие красивые… они как… как смола! Такие глубокие, темные, блестящие.

Том смутился и покраснел еще больше.

— У т-т-тебя т-тоже, Эв-ви.

Эвелин усмехнулась.

— А на что они похожи? — в глазах девочки плясало что-то, чего раньше Том никогда там не видел.

Кокетство?

— Ну, они г-голубые т-такие… как неб-бо и л-лед вместе…

— Чудесно! — девочка обняла друга и в это время позади них бесшумно отворилась дверь.

Том не услышал, а вот Эвви…

Она резко обернулась, вскочив на ноги.

На детей смотрела высокая темнокожая женщина с прекрасной пушистой копной волос, собранной в хвост.

Не в силах устоять перед красотой женщины, Эвелин широко улыбнулась. Томас же начал дрожать.

— Имена, — холодным металлическим голосом отчеканила женщина.

— Д-дэйв, — несмело сказал Томас и принялся щипать Эвелин за локоть.

«Зачем он соврал? Я тоже должна? Но какие имена я вообще знаю?»

— Рози, — ничто не могло выдать ложь, так уверенно это было сказано.

Том вздрогнул, услышав имя сестры. Но это было первое, что пришло девочке на ум, ведь слышала она это имя совсем недавно.

— Дэйв и Розалин? Фамилии?

— М-мы брат и с-сестра. Мы Эдинсоны.

Эвви слышала, как заходится сердце мальчика, и ей было искренне его жаль, ей даже стало страшно, что оно вот-вот разорвется от такого напора.

Женщина вытянула левую руку вперед, и наружу, из-под рубашки, показались часы. Когда она что-то нажала, перед ее лицом выросла прозрачно-голубая голограмма. Она касалась ее пальцами, вбивая имена детей в базу данных.

— Ты не Дэйв.

— Эт-то мое второе имя, п-простите. П-просто к нему я п-привык б-больше. Я Т-т-томас.

Том хотел скрыть свою личность лишь изначально, но потом сообразил, что Эвви вообще нет ни в одной из баз, а ее нужно как-то защитить. Теперь же он говорил правду, надеясь, что, даже если это повлечет за собой наказание для него, то Эвви хотя бы не отправят в какой-нибудь приют.

— Так-так. Все верно. Но твоя сестра, Рози, — женщина скривилась, — мертва.

— Видимо, какой-то сбой, — подключилась Эвви. — Вот она я. Жива и здорова.

Девочка снова улыбнулась, широко и искренне. Обычно, перед этой улыбкой не мог устоять никто.

— Что вы здесь делаете?

— Понимаете, Дэйв, ну, Томас, услышал, что тут стреляют, а мистер и миссис Мортем наши большие друзья, поэтому позвал меня, и мы решили выяснить, что тут происходит. А вы тут просто шампанское пьете, — Эвви залилась смехом, который показался ей сухим и ненастоящим. Напряженным.

Она надеялась, что женщина этого не поймет.

— И ты только и успела, что надеть шапку?

— Я закаляюсь. В будущем я хочу служить в войсках. Разве я не должна быть готова ко всему?

Том почти раскрыл рот от удивления, настолько поразительно сообразительной была Эвелин.

— И что мне с вами делать? — холодно спросила женщина.

На самом деле, она давно знала, что ей следует предпринять.

— М-мы домой пойдем, мисс!.. — попытался Томас.

— Нет, вы пойдете со мной. Раз уж вы такие большие друзья семьи Мортем, думаю, они не откажутся вас принять.

Том подумал было о побеге, но толку? Она уже наверняка знает его адрес, а если будет нужно, она вполне может их подстрелить из этого прекрасного пистолетика, что сейчас красуется на ее стройной правой ножке.

И все его глупость! Нужно было сначала проверить самому. Теперь и Эвелин попала.

Том не знал, почему об Эвелин никому неизвестно, но никогда и не интересовался. Какая ему разница? Она — его друг, а это главное.

И он чувствовал ответственность за нее, ведь был старше.

Она заменила ему сестру.

Женщина пропустила детей в дом вперед себя.

— Амелия, дорогая! — крикнула она.

Теперь голос был совсем другой. Мягкий и нежный. Но острый слух маленькой вампирши все равно смог различить звенящий металл.

Амелия вышла в холл, улыбаясь, как вдруг замерла. Эвелин показалось, что ее мама вот-вот упадет. Она будто бы даже побледнела, что было видно даже через автозагар.

Даже плотный слой румян на ее щеках не мог помочь.

— Что случилось? — тихо спросила она дрожащим от волнения голосом.

Если бы та женщина позвала Даниэля, он бы мигом сориентировался, никто бы и не понял, как ему на самом деле страшно.

— Сидели у порога. Боялись, что у нас тут перестрелка. Отогрей девочку, и пусть идут к столу, с нами.

Амелия вцепилась мертвой хваткой в плечи дочери и увела ее на кухню. Том следовал за ними по пятам.

— М-миссис Мортем, м-мне очень жаль! П-п-правда, жаль!

Амелия шикнула на него, зачем-то постучав указательным пальцем по уху.

Она наклонилась к дочери, что-то ей прошептав. Эвелин, в свою очередь, наклонилась к Тому, бросив короткое: «Прослушка».

— Миссис, мы услышали, что тут стреляют, а это шампанское! — смех брызнул с губ Эвелин.

— Как забавно, — выдавила из себя Амелия.

Она все еще крепко цеплялась за крохотные плечики девочки, которые лишь казались такими хрупкими.

— Мамочка, мне очень страшно, — тут же прошептала Эвви голосом, полным тревоги, но так, чтоб ее смогла услышать только мать.

— Все будет хорошо, родная, — девушка поцеловала дочь в лоб. — Том, хочешь горячего шоколада?

Конечно, он согласился.

Амелия попросила детей просидеть на кухне как можно дольше и говорить о чем-нибудь отвлеченном, на случай, если их слушают.

— Обожаю ходить в гости к миссис Мортем!

— Аг-га.

— Горячий шоколад такой вкусный.

— Аг-га.

— Том, а мама не волнуется, что нас так долго нет?

— Н-наверное…

— Том, а…

— Х-хватит! — мальчик был жутко бледен.

Он уже не выдерживал.

— П-прости. Т-ты согрелась? Может п-пойдем в г-г-гостиную?

— Зачем путаться у взрослых под ногами? Давай я испеку блинов? Мама сегодня как раз учила.

— Д-думаешь, эт-то хорошая идея? М-мы в чужом д-доме.

— Представляешь, как они обрадуются? К тому же, Миссис Мортем сказала чувствовать себя как дома, — Эвви напирала на Тома.

— Ладно, Р-роз-зи…

Эвелин открыла холодильник, на мгновение удивившись широкому ассортименту продуктов и отсутствию крови. Но куда же ее дели? Спрятали вместе со всеми ее вещами?

Подготовив все, Эвви достала сковороду и поставила ее на плиту.

В это время в кухню вошел ее отец.

— Святые угодники, что ты собралась делать? В гостиной от еды ломится стол, а ты тут занимаешься невесть чем.

— Я блинчики готовлю.

— Уже неважно. Тебя, — он посмотрел на мальчика, — вас, хотят видеть.

Даниэль пожал небольшую, но крепкую руку Тома.

Они познакомились летом, когда Том учил Эвви поджигать траву через лупу.

Досталось обоим.

Дэн погладил нежную щеку дочери, на мгновение прижав ее к себе. Такое поведение очень настораживало девочку, пробуждая в ней тревогу.

Отец наклонился к дочке.

— Этот мужчина — господин Пратт, он из ТОБ. Он отвечает за безопасность. Он очень важен и опасен. Я уже видел его однажды и, хвала вселенной, он меня не помнит. А вот с Ребеккой он знаком. Забудь о ней на время разговора. Ты — обычный человеческий ребенок, Эвви, хорошо?

Девочка коротко кивнула и вместе с Томом проследовала за отцом в гостиную.

— Добрый день, — улыбнулась она собравшимся. — Очень жаль, что мы вас потревожили. Просто я ужас как хочу стать военным шпионом или кем-нибудь таким! Я решила, что могу проявить себя, и вы прям сразу примете меня на службу, — Эвви театрально вздохнула. — Но он за мной увязался. Братья, — фыркнула она, ожидая понимающих взглядов.

Ухмыльнулся ей в ответ только мужчина со шрамами, которые некрасивой паутиной покрывали все его лицо.

Эвви он не понравился.

— И как зовут эту милую прелестницу? — мягко спросил он.

— Эту? — Эвелин озорно посмотрела на Томаса. — Томми.

Девочка хихикала. Мужчина тоже.

— Смышленая. Надо будет познакомиться с твоей матерью.

— О, она будет рада, мистер?…

— Пратт, — от улыбки шрамы собирались в складки.

Эвелин было противно на него смотреть, но в то же время ей овладевало любопытство.

— А что с вашим лицом? — благодаря тому, что все внимание было сосредоточено на девочке, никто не заметил, как перепугалась ее мать, судорожно вцепившись в пальцы мужа.

— А что с твоим? Ты так похожа на мистера Мортема.

Тут спокойствие девочки сошло на нет, а находчивость и вовсе улетучилась.

Нашелся Том.

— А н-ну, приз-знавайтесь, чт-то там за отношения с-с м-моей м-мат-терью у в-вас?

Даниэль опешил. Впрочем, как и остальные.

— Сразу видно, что вы брат и сестра. Одинаковые, — но что-то было страшное в голосе мужчины. Он будто издевался.

— Отца я н-не знал. М-мама говорит, чт-то Эв-ви на него похожа.

Повисло молчание. Том побледнел, а Эвви не сразу поняла, в чем дело. Она только со страхом вслушивалась в остановившееся сердце мальчика.

Он назвал ее настоящее имя.

— Ну, полно разводить цирк.

Пратт встал. Люди, которые пришли с ним, последовали его примеру.

— Мне все известно о вас.

Том мертвой хваткой вцепился в Эвелин, стараясь спрятать ее за своей спиной. Девочка беспомощно смотрела на родителей, но те не двигались с места, прекрасно понимая, чем это чревато.

— Начнем с того, что я твой отец, Томас. И твоя сестра умерла пять лет назад от клыков бездушного чудовища. Розалин. Помнишь, не так ли? Ты никогда не видел меня после рождения сестры, потому что я работал сначала на тайное правительство, а после и сам стал им. Ты мне безразличен, как и любое другое дитя. А теперь, господа Мортемы. Или, правильнее будет, кровососущие твари? Я помню тебя, Даниэль, я помню, как ты возился с тем отродьем, благо, оно покинуло эти места.

— Она ведь сломила вашу психику… — отрешенно бросил Даниэль.

— Она же и собрала назад. Зря. С тех пор я следил за ней. И, чтобы не вызвать подозрений, остепенился. Здесь была девушка, Оливия, которая, как оказалось, уже была беременна от меня. Мы поженились, родился Том, а я наблюдал, как это кровожадное чудище губит жизни, но не имел возможности вмешаться. Ребекка исчезла, и появились вы. Построили дом с потайными ходами. Я сразу понял, что вы что-то прячете. Когда убили мою дочь, я чуть было не ворвался сюда. Однако то были не вы. Нет… я решил дождаться. Я решил выяснить, что же вы такое скрываете, и вот, два года назад, благодаря моему сыну…

— Том! — большие испуганные глаза, в которых читалась преданность, излучали самый настоящий ужас.

Все подстроено?

Все специально?

— Я н-не знал… — прошептал Том, прижав девочку к себе еще сильнее. — Эв-ви, я бы никогда т-тебя не п-предал.

Ах, если бы она знала, что она должна сейчас делать! Если бы умела читать мысли!

Ей было понятно, что они все в опасности.

— А тут ваша малышка еще и сама пришла ко мне в руки. Я непременно узнаю, кто ее настоящие родители, и верну девочку им. А вас, голубчики, не ждет ничего, кроме смерти, — Пратт снова улыбался своей мерзкой улыбкой, от которой холодело все внутри.

— Нет! — истошно завопила Эвелин, вырвавшись из рук Томаса.

Самое короткое мгновение она раздумывала, что ей предпринять.

Резкий рывок вперед, толчок, стол падает на пол, придавливает кому-то ноги. Мгновенно поднимается суматоха.

— Бегите!

Голос папы далекий и строгий.

Эвелин хватает Тома за шкирки и тащит к выходу, скрепя сердце.

Мальчик в недоумении: откуда в ней столько силы?

Перед выходом тень отца, мимолетная и еле ощутимая, вкладывает девочке в руку что-то небольшое, но тяжелое.

— Я тебя люблю, — растворилось где-то далеко за дверью.

Как только дети сбежали вниз по ступеням, сзади поднялся лязг и металлический визг: откуда-то из-под крыши опускались железные пластины, отгораживая дом и все пути к отступлению.

— Это к-конец. Им к-конец, — шептал Том.

— Нет! Нет, не говори так! Не смей так говорить! Не смей…

Отчаянный шепот оборвался, и Эвви потащила Томаса куда-то за дом, к лесу, до которого правительство еще не добралось. Возможно, если удастся обойти камеры и скрыться…

— Что мне делать, Том, что мне делать?!

Том не поспевал за Эвви, так быстро она бежала, поэтому и говорить не мог, знал, что нехватка воздуха и заикание сделают свое дело.

Находясь достаточно далеко от дома, перебежав через не такой уж и плотный участок леса, дети остановились, чтобы перевести дух. Эвви не устала, а вот Том еле дышал.

Девочка заботливо натянула на его голову капюшон.

— Не замерз?

— Я-я-я? Эт-то я-я д-долж-жен м-мерзнуть? Т-т-ты вообще голая!

— Мне не холодно.

Но Том уже пытался снять куртку.

— Не нужно. Ты тогда точно окоченеешь и умрешь. Как пробраться на ту сторону реки? Там лес гуще. Том? — перестав смотреть вдаль, девочка повернулась, чтобы посмотреть, почему молчит ее друг. — Томми!

Мальчик прислонился к дереву. Из его носа лился поток крови.

Эвелин задержала дыхание и попыталась руками вытереть лицо мальчика. Непослушные белокурые кудри Эвви тут же были вымазаны в его кровь, когда она попыталась убрать их со своего лица. Кровь застывала на морозе, приглаживая локоны так, что они больше не лезли в глаза.

Девочка вытирала руки о свое платье, снова утирала лицо друга. Оба были заляпаны кровью так, будто только что убили кого-то.

Хорошо, что Эвелин в достаточной степени привыкла к запаху и вообще к крови Томаса, и теперь ей было куда легче сдерживать жажду.

— Что-то мне нехорошо, — выдавила Эвелин из себя.

— М-мне т-т-тоже, з-знаешь ли.

— Это я вижу. Мне еще никогда не было так плохо. Я сейчас упаду.

Чистые прозрачные глаза метались в поисках опоры, но ее нельзя было искать. Нужно уйти. Куда и как быть потом — неважно.

— Нас скоро найдут.

— Я м-могу их от-твлечь.

— Ты?!

— Я. Я подожду здесь и, как т-только кто-то приблизится, я убегу в другую от т-тебя сторону.

— О, Том! — Эвелин крепко обняла друга, готовая разрыдаться.

— Т-ты слышала? Эт-тот у-ужасный ч-человек — мой п-папа. Мама всегда говорила, что мой п-папа к-космонавт, что он улет-тел на М-м-марс… она лгала мне. Б-боже, я д-даже не п-попрощался с ней!

— Может, он соврал? А? Томми, даже если он сказал правду, то это не должно значить, что ты такой же или будешь таким же. Ты замечательный. Верь мне, я уж точно знаю, — Эвелин тепло улыбнулась.

— А что у т-тебя в руке? — Тому было неловко, и он перевел тему разговора. — Ты т-так ни разу и не разжала к-кулак, с т-тех п-п-пор, как мы вышли.

Эвви с удивлением посмотрела на сжатые пальцы. Действительно, там что-то есть, что-то, что оставил ей отец.

С трудом она разжала липкие, холодные, окровавленные пальцы и с интересом посмотрела на металлический шар, усыпанный резьбой, похожей на кружево.

— Он-но д-должно открываться, — констатировал Томми.

И правда: что-то, похожее на защелку имелось. Эвви сдвинула выступ в сторону и, щелкнув, шарик раскрылся. В нем лежало кольцо с большим розовым рубином и маленький ключик, под ключиком и кольцом была бумажка, но Эвви не стала ее раскрывать. Она надеялась, что когда-нибудь потом она все же сможет… прочесть.

— Инт-тересный ключ… от-тчего он? — Том тоже склонился над шариком, который был на цепочке и мог носиться как кулон.

— Не знаю. Пора расходиться. Том, — Эвелин серьезно посмотрела на своего единственного друга, — пообещай, что мы встретимся.

Губы мальчика вдруг задрожали, а глаза стали ронять большие горькие слезы.

Не в силах сказать хоть что-нибудь, он кивнул и обнял Эвви.

После поцеловал ее в щеку и отстранил от себя, отправляя в пустошь и опасность льда зимней реки.

* * *

Была зима.

Антихрист вернулся на Землю, вдруг почувствовав зов, отголосок ее души.

Как эхо, вдруг пробившееся через световые годы. Сквозь время и нетленность бесконечности.

Он просто следовал этому зову, никак не ожидая найти в конце пути часть себя, свое дитя, неприкаянную, брошенную душу — Эвелин.

Он собирал себя, впускал тьму в свое сердце, позволяя ей пустить корни.

Так он хотя бы перестанет чувствовать пустоту — самое страшное, что только может повстречаться во вселенной.

Ростки мрака, словно лозы винограда, обвивали всю сущность Антихриста, сладостно сжимая его черное сердце.

Он стоял на льду босиком. Тьма распростерла свои длинные руки, в попытке поймать единственное вольное, что осталось на этой планете, — ветер.

Тьма создавала вокруг обнаженного тела броню странного покроя и материи. Броня состояла из мрака и была им.

«Давай, давай. Приди ко мне. Слови мои ветра. Слови и меня, и никогда больше не отпускай».

Пошел снег. Крупные хлопья опускались на землю, кружа в каком-то полном отчаяния танце. Опускаясь на волосы и одежды Антихриста, они теперь казались единственным, что могло быть светом. Снег был контрастом, превращающим Исти в нечто лишнее и ненужное. В нечто пугающе нездешнее.

Но средь земной белизны он не был единственным.

Антихрист бежал по льду, ветер завывал в его ушах, мешая думать. Единственной мыслью было: «Она!»

Но, когда Исти подошёл ближе, он, наконец, заметил короткие, светлые, разметавшиеся по лицу и снегу, волосы… девочки?

Сразу стало понятно, что это не та, что он ищет.

Девочка наверняка мертва. Она такая белая, белее снега, только синие вены, словно замёрзшие, покрытые льдом реки, видно слишком отчётливо.

Светлые ресницы легко трепещут на ветру.

Исти замечает, что потрёпанная, совсем не подходящая для такой погоды, одежда девочки залита кровью, но кровь вряд ли принадлежит ей. Она вся была измазана ею. Видимо, растопившись вместе со снегом, кровь теперь была повсюду вокруг… если снег растаял от тепла девочки, возможно, она жива?

В какой-то момент ему показалось, что белые тонкие пальцы умоляют, чтобы к ним прикоснулись.

Он потянулся к холоду своей теплой, но неживой рукой и понял: девочка все же жива.

От прикосновения она глубоко вздохнула.

— Жива. Кто же ты?

Веки девочки затрепетали, а с губ сорвался короткий стон, но в нем было столько боли, что спина Антихриста покрылась мурашками.

— Я думал ты — это… Она.

Должен ли он спасти ее? А может, ей лучше умереть?

Нет! Она так похожа на нее… Не внешне. Душой.

Тьма чувствовала что-то родное в этом ребенке.

— Иди сюда, — он поднял Эвелин на руки и понес.

Куда, он и сам ещё не знал…