В то лето, когда мне было десять
За дверью — дверь, за шагом — шаг,
Тропинкой в лес, через овраг.
По шпалам прямо, у реки…
Если боишься, то беги.
За шагом — шаг, за шагом — шаг,
Тропинка, лес, потом овраг.
Что там такое у реки?
Беги, пожалуйста, беги.
За шагом шаг, за светом мрак,
Тропинка, шпалы и овраг.
Свою душонку береги,
Совет услышь мой и беги.
Из разинутого рта багажника торчали три огромные сумки, набитые одеждой, подарками и едой. Зачеты были сданы, впереди маячили экзамены. А пока я, как и все студенты, могла облегченно выдохнуть и отметить Новый год с семьей.
Мама убежала «на секундочку», забрать что-то еще. С тех пор вот уже десять минут мы с папой стояли у машины, перетаптываясь с ноги на ногу. Я чувствовала, что еще чуть-чуть и мои зубы застучат.
Наконец, дверь подъезда распахнулась и показалась раскрасневшаяся мама в болоньевой куртке нараспашку и с огромной клетчатой сумкой в руках. «Господибожемой», — прошептал папа себе под нос.
— Мы просто едем к бабушке, а не съезжаем! — заметила я.
— Я принесла коньки! Нам понадобятся коньки.
— Их можно взять напрокат.
— Вот еще! Деньги тратить!
Мы с папой обменялись многозначительными взглядами. Он вздохнул и принялся запихивать еще одну сумку в багажник. Затем мы расселись по местам и поехали.
Подруга прислала новую партию грустных плачущих стикеров. Она считала, что злые родители против воли утащили меня к бабушке, где непременно будет невыносимо скучно. Но я сама хотела поехать. Несмотря ни на что, место, в котором жила бабуля, запомнилось мне добрым и таинственным. Казалось, я оставила там что-то важное, без чего жизнь была уже не такой интересной. Все эти восемь лет меня тянуло туда. И вот, наконец, мне было позволено вернуться.
Когда многоэтажки сменились домиками, я прилипла к окну. Всматривалась в дорогу, деревья и заборы, надеясь узнать их. Иногда казалось, что вот-вот за поворотом я увижу громадные деревянные качели, которые мы с Юрой обожали в детстве. Или соседский домик на дереве, в который тихонечко забирались, когда темнело, и я мечтала, что у меня когда-нибудь будет такой же.
Но когда машина остановилась, я даже не сразу поняла, что мы уже приехали. Бабушка поменяла хлипкий деревянный забор на железный, неестественно зеленый, а рядом с ее домиком вырос большой кирпичный особняк, который, наверное, был очень дорогим и просторным, но разочаровал своим появлением. Мама легонько толкнула меня плечом:
— Софи, не зевай.
Не столько из-за количества людей, сколько из-за маминых сумок в прихожей было тесно. Бабушка, вышедшая к нам в цветастом халате, поправляла бигуди и причитала:
— Ох, я даже не переоделась, думала, вы позже будете. А что же столько сумок? Я же вам тут наготовила!
— Мы ей говорили, — усмехнулся папа. Мама показала ему язык.
— А дайте же мне на внучку посмотреть! — бабушка протиснулась ближе ко мне. — Софа, какая ты красавица. А что же волосы розовые? Это модно, да? И ты такая… взрослая.
Я улыбалась и кивала. Бабуля взяла меня за руку и повела показывать комнату. Она извинялась за беспорядок, который, мне казалось, только она сама и видит. Хвасталась, что в спальне есть телевизор, пусть и старенький. С гордостью показала ковер в комнате, такой же цветастый, как и ее халат. А я слушала вполуха и с жалостью замечала, как бабушка постарела. Она медленно ходила и неловко прихрамывала на правую ногу. Ее глаза будто стали более блеклыми, а вокруг губ собрались морщинки. Но она все еще улыбалась искренней, нежной улыбкой, и почти наверняка не знала, насколько это ее красит.
Она все говорила и говорила, и голос ее дрожал от волнения. Как у ребенка, ее чувства в этот момент ясно проступали на лице, в речи, в жестах. «Наверное, она сожалела все это время», — думалось мне. При том, она что-то выискивала в моем виде, как ей казалось, незаметно.
Все в порядке, бабушка. Со мной уже давно все в порядке.
***
Когда я разложила вещи и спустилась вниз, зашли бабушкины новые соседи из того серого особняка — молодая семейная пара, прикупившая себе дом еще и где-то в солнечной Испании. Они уезжали туда на праздники и о чем-то договаривались с бабулей. А я сидела в углу и злилась на них и их здоровый дворец. Бездушный и чужеродный, он не видел наших тайников, не слышал о положительной и отрицательной магии этих мест, не ведал даже об особенном камне, сокрытом прямо в его тени. Он был мертвым великаном, и от его вида меня подташнивало.
Мы поужинали, и остаток вечера я бродила по дому, рассматривала фигурки на полках, листала альбомы с семейными фотографиями, с грустью подмечала вторжение незнакомых вещей в дом моего детства. Как жаль, что меня не было здесь почти восемь лет.
К ночи все разбрелись по комнатам. Бабушка трижды приходила ко мне, волновалась, как я устроилась. Даже зачем-то притащила настольную лампу.
— Все в порядке, — заверила я ее. — Ложись скорее спать.
Может, она хотела еще немножко посидеть со мной, сказать что-то, но не находила причин и не знала, как подступиться. Но мне отчего-то совсем не хотелось ей в этом помогать.
Она растеряно пожелала мне спокойной ночи и ушла. Через полчаса из ее комнаты уже доносился размеренный храп, а я все никак не могла уснуть.
В бабушкином доме для меня все было пропитано ностальгией. Я скучала по детству, по тем дням, что провела здесь. И мне казалось, что в то состояние вернуться невозможно. Я с этим смирилась, как мы миримся с неизбежным течением времени, с тем, что закадычные друзья детства зачастую так и остаются в детстве, и мы продолжаем идти вперед уже без них. Но сегодня мне чудилось, будто нечто потерянное, забытое давным-давно сейчас совсем рядом. Еще чуть-чуть, и я смогу вернуть это.
На кровать прыгнул кот. Я лежала с закрытыми глазами, но чувствовала, как он устраивается у меня под боком.
«За дверью — дверь, за шагом — шаг», — вдруг прозвучало в моей голове. Детская считалочка. Такая знакомая. Но что же там было дальше?
— За дверью — дверь, за шагом — шаг… За дверью — дверь…
Я шепотом повторяла эти слова снова и снова, но продолжение все никак не вспоминалось. Слова разрастались, разбегались по стенам и отражались от них. Стены вторили мне, шепот шелестел вокруг и обволакивал меня. Я медленно просочилась сквозь реальность и растворилась во сне.
***
Утром было свежо из-за морозного воздуха, который проник в комнату, несмотря на то, что оконные рамы были предусмотрительно заклеены бумагой. Проснувшись, я долго лежала с закрытыми глазами, дышала ощущением безмятежного детского утра. Внизу, на кухне, родители о чем-то переговаривались, бабушка громыхала тарелками. Вот он, канун нового года. А мне снова десять.
— Зачем ты сделал это? — плакала я.
— Зачем?.. — раздался задумчивый голос.
Я вздрогнула. Наваждение рассеялось, я не успела поймать его за хвост. Жаль.
После завтрака бабушка продолжала судорожно хлопотать, словно решив все дела, накопившиеся за год, переделать за день. А мы отправились на каток. Мама выглядела довольной, когда мы обулись в привезенные из Москвы коньки. Она была права: они пригодились. И мы с папой великодушно решили не говорить ей, что цена коньков в прокате составляла всего двести рублей с носа.
На катке, к моему удивлению, даже играла музыка, причем, казалось, плейлист составляла толпа незнакомых людей с разными вкусами. Тут вам и Земфира, и Битлы, и Сердючка, и не знаю уж чей агрессивный рэп. Даже рождественские песни к случаю подобрать успели. Как говорится, все включено.
За дверью — дверь, за шагом — шаг, тропинкой в лес, через овраг.
Каток находился возле леса. Летом он, конечно, был вовсе не катком, а футбольным полем, куда мы забирались, когда грубые, тощие и губастые подростки, вдоволь наигравшись, расходились. Темнело быстро, но мы приноровились бросать свой детский надувной мячик под светом фонаря. Мы…
За дверью — дверь, за шагом — шаг, тропинкой в лес, через овраг.
Если подняться на трибуны, самое крайнее сиденье будет отмечено крестом. В мои десять я нацарапала его ключом. Под этим стулом мы оставляли сюрпризы друг другу и незнакомцам. Мы всегда следили за людьми, которые сидели на этом особом месте. Некоторые даров не замечали, а другие удивлялись.
Я поднялась, чтобы проверить. Часть сидений давно заменили, но этот сектор остался нетронутым. Словно наш крест защищал его от вмешательства времени. Я провела по кресту пальцами.
Перед глазами возник давно позабытый душный июньский день, когда мы с Юрой нашли под этим сиденьем нетронутую бутылочку газировки. Видимо, кто-то забыл ее, но нам казалось, что это дар кого-то таинственного, что газировку оставили специально для нас. Хотя этот дар и не шел ни в какое сравнение с тем, что мы позже нашли у реки, да и о магии мы еще ничего не знали, но, возможно, в тот миг впервые ощутили дуновение волшебства.
Я быстро выпила свою половину и отдала остаток Юре, а он умудрился все вылить на себя. Стоял жутко несчастный, весь липкий и, очевидно, осознавал, как ему попадет от мамы. Но сказал лишь:
— Прохладненько.
И я расхохоталась. Все смеялась и не могла остановиться. В итоге он и сам стал смеяться, глядя на меня. Так мы и стояли: я смеялась над ним, а он надо мной.
Веселый момент я теперь вспомнила с легкой грустью. Ведь Юре тогда так и не довелось попробовать газировку.
***
Я стояла возле избушки с арендой коньков и ждала, когда мои вдоволь накатавшиеся родители, наконец, переобуются. Кот ткнулся носом мне в руку, а затем скрылся на дереве, ссыпая вниз снег с сонных веток.
Как же странно, думала я, тридцать первого декабря не резать салаты, не топтаться в очередях магазинов, а спокойно кататься на коньках и гулять с родителями, наслаждаясь морозным воздухом и бабушкиным малиновым чаем из термоса. Кажется, будто мы выпали в какой-то временной разлом, где нет места суете, и мы впервые можем не спешить. Мне чудилось, что все это происходит не со мной: наша семья была вовсе не из тех, что может себе позволить чинно прогуливаться в такой день.
Должно быть, такое возможно только тут. Здесь сохранилось что-то, давно выветрившееся из Москвы, да и всех других городов мира, но чудом оставшееся именно тут. Не время, нет. Субстанция более густая, волнительная. Здесь она невидимой патокой покрывала землю, смешиваясь со снегом, растворялась в морозном воздухе, искрилась в тускнеющих под давлением ночи полосах света.
За дверью — дверь, за шагом — шаг,
Тропинкой в лес, через овраг.
По шпалам прямо, у реки…
Шаг, еще шаг. Словно ведомая волшебной мелодией гамельнского крысолова, я шла туда, в сторону лесной тропинки. Мне бы только пройти там, как когда-то. И хоть одним глазком взглянуть…
— Софи!
Отец схватил меня за руку. Я повернулась, рождественская музыка брызгала радостным потоком, люди смеялись, где-то через дорогу вспыхивали искры салюта. Мама смотрела на меня насторожен
