автордың кітабынан сөз тіркестері Цой. Последний герой современного мифа. Новая редакция
Сегодня, даже по прошествии четверти века с момента его трагической гибели, для многих в нашей стране никогда не вравший и не лицедействовавший Цой значит гораздо больше, чем иные политические лидеры, артисты и писатели. Он всегда был самим собой. Ему нельзя не верить.
Одинокая, справедливая, добрая и честная романтика Цоя привлекала людей всегда – и тогда, и сейчас. Сейчас, возможно, еще больше.
3 Ұнайды
Смерть Цоя стала его вторым рождением
1 Ұнайды
то «Легенда», самая печальная по настроению песня, написана в
Ольга Лехтонен:
«1990 год, мне 13 лет, на улице середина августа. От своих подружек я узнаю о гибели Виктора Цоя. Я знаю, что он страшно популярный певец, что его слушают все, даже мои одноклассники, с которыми я в ”контрах“. И ничего больше. Ни единого слова из его песен. Но то, что я вижу вокруг, впервые глубоко трогает меня. Безумная боль, которая кругами расходится по нашему городу, по всей стране. Искаженные лица прохожих, слезы, умолкшая музыка, стихшее веселье. Лето оборвалось. Для многих жизнь кончилась. Небо померкло, мир стал черно-белой ловушкой без выхода, без воздуха… Я помню, как, обнявшись, плакали афганцы, молодые поседевшие парни, повидавшие на своем веку весь мыслимый и немыслимый ужас. Потом я встречала их с гитарой в центре города. На них были черные футболки… Подруга рассказывала, что на территории пионерского лагеря, в котором она тогда отдыхала, постоянно орало радио. Новость о смерти Цоя прогремела над головами во время вечерней линейки. Несколько девочек потеряли сознание, начался переполох. До конца сезона (который только начался) были отменены все дискотеки, ребята носили на руке черные повязки. Их никто не принуждал, не заставлял – это был искренний взрыв горя, настоящий траур… День авиации, 19 августа, был безнадежно испорчен. Это был день Витиных похорон.
Искренность и глубина горя окружающих меня людей вызвали в сердце острое сострадание и сочувствие. Мне стало ясно, что человек, вызвавший своей гибелью такую лавину боли, не может быть какой-нибудь попсовой дешевкой. Что другие что-то видят и понимают, а я – нет. По плохим людям так не горюют.
В сентябре, на первом уроке музыки, мы 45 минут слушали ”КИНО“. Учитель безропотно вставил бобину в магнитофон, принесенную моей одноклассницей, и на нас медленно полилась музыка. Кажется, это был сборник. ”Пачка сигарет“, ”Алюминиевые огурцы“, ”Спокойная ночь“… Когда заиграла ”Легенда“, некоторые девчонки расплакались. На меня обрушилась целая Вселенная – звезд и ветра, света и тьмы, любви и величия, радости и боли.
Боль лилась из динамиков, она была растворена в воздухе, в той мертвой тишине, которая царила в классе. Я слушала песни, смотрела на плачущих девочек, а внутри меня медленно трещали, ломались и с грохотом падали стены. Слезала с души кожура, падали ледяные укрепления, которые я возводила вокруг себя всю жизнь. Человек по имени Виктор Цой вдруг вошел в мою одинокую жизнь.
Давно разошлись дороги моих одноклассников. Давным-давно уже забыли они этот урок музыки, да и сам Виктор Цой остался для них лишь воспоминанием о ранней молодости. С тех пор я повзрослела и поумнела, но та музыка, тот голос, которые обрушились на меня тогда из динамиков музыкального класса, до сих пор звучат во мне».
Из воспоминаний поклонника «КИНО»:
«Было это в 1990-м, 16 августа. Я уже почти два месяца служил в войсках Советской Армии, в учебке под Москвой. Жара в то лето стояла невыносимая. Гоняли нас в полях, как собак, выжигали на раскаленном солнцем плацу, в общем, занимались армейской подготовкой. После обеда, чуть отдохнув, рота нехотя выходила за казарму на построение. День не предвещал ничего радостного, и мы, хмуро и молча, толкались в строю, разбираясь в шеренгах, как вдруг до меня сзади из-за спины донеслась фраза: ”Пацаны, слышали – Цой разбился!“ Ребята за спиной возбужденно загудели, а я никак не мог сообразить, что такое я только что услышал? ”Цой разбился…“ Что-то совершенно нелепое, невозможное. И тут что-то стрельнуло в мозгу: ”Цой разбился!“ Ну не может такого быть! Я развернулся и полез в толпу к тому, кто это только что сказал:
– Ты откуда знаешь? – спрашиваю и чувствую, как начинает колотиться сердце.
– Тюлень из 7-й роты сказал.
– А он откуда узнал? – не отставал я. Мне почему-то казалось, что это какая-то тупая шутка или что-то вроде того.
– Хрен его знает, слышал где-то.
Больше никакой информации я не получил. Весь день нас гоняли, а у меня в голове только и крутилось: ”Не может такого быть! Не может!“ Я был на сто процентов уверен, что здесь какая-то ошибка, тем более что точно никто из нас ничего не знал. Где-то от кого-то слышали, и все. И вот ужин. После идем в казарму. До отбоя часа полтора, а перед отбоем обязательная процедура: просмотр телепрограммы ”Время“. Посреди казармы в ряд расставляются табуретки, и мы, измученные за день сержантами, жаждой и жарой, рассаживаемся перед телевизором. Глаза тут же начинают слипаться, чувствуешь, что сзади в спину уткнулась чья-то спящая голова, и только крики сержантов и их свистящие над головами ремни не дают совсем уснуть. Но в тот вечер я не хотел спать. Это был единственный день за два года службы, когда я с нетерпением ждал программу ”Время“. И вот она началась, вот уже подходит к концу, и ничего нет, и я уже думаю, что все это действительно брехня, как вдруг…: ”Печальное известие из Юрмалы… Вчера…“ Оказывается, вчера… Внутри меня что-то зазвенело и оборвалось… Все. Я лежал в кровати после отбоя и не мог уснуть. В голове роились мысли и отгоняли сон. Я лежал и вспоминал тот день, который и до сих пор помню, как сейчас. Меня забирают в армию. 20 июня 1990 года. Яркое утро. Родители и брат отпросились с работы, чтобы проводить меня. Я растерянно хожу туда-сюда по квартире и часы отсчитывают последние минуты перед выходом из дома. Вот уже пора. Я окунаю лицо в пушистую шерсть кота, прощаюсь с ним; надеваю рюкзак, окидываю прощальным взглядом комнату, и вдруг взгляд замирает на экране работающего без звука телевизора. А на экране – Цой! Я подбежал к телевизору и включил звук. Это был клип ”Звезда по имени Солнце“. Видел я его тогда в первый раз: это было для меня настоящим подарком. Телевидение не часто баловало нас такими вещами. Но вот и песня закончилась. Пора. Я вышел в подъе
Анастасия Кривенда:
«Весть о гибели Цоя от меня тщательно скрывали. Это было потрясение для всей страны, об этом трубили все СМИ. И родители, видимо, были на работе, я сама включила ТВ. Когда родители вернулись, застали меня зеленого цвета, всю в соплях и слезах, сидящей на диване среди фото Цоя. Это была большая травма. От меня какое-то время прятали кассеты, каким-то чудесным образом сломался магнитофон. Соседский мальчик, на порядок старше меня, играл песни Вити на гитаре, а я его слушала и была его самым строгим критиком. Потом первый класс, школа, немного отвлекалась и через какое-то время уже безболезненно слушала ”КИНО“. Но, наверное, тогда, еще в детстве, дала себе обещание больше никого не любить. Я больше на концерты не ходила, фанаткой ничьей не была. Прямо как лебединая верность».
Из воспоминаний Наталии Максимец:
«В августе 90-го мир практически рухнул. За месяц научилась играть на гитаре, спасая себя его песнями. Особенно сложно было пережить осень… Позже в журнале ”Новости киноэкрана“ появилась большая статья о Викторе и после нее – несколько десятков адресов ребят, которые надеялись найти друзей по переписке и единомышленников. У всех было общее горе. Все стремились разделить его с близкими по духу людьми. Началась эпопея писем. Они приходили почти ежедневно, по три-четыре письма. У меня появились друзья по всему бывшему Союзу, начиная от Калининграда, заканчивая Читой. И в этом было реальное спасение! Считаю, именно письма со словами понимания и поддержки помогли мне остаться самой собой. Важно было знать – ты не один, рядом (пусть за сотни километров) есть друзья!»
Андрей Машнин:
«Паломничество в котельную продолжалось до вечера 19 августа, хотя и ночью стучали в дверь постоянно. И потом остаток лета, и осень, и зиму, и следующее лето. Мы с первого дня к ним относились терпеливо и сочувственно, но скоро все стало обрастать натуральным свинством. Чем дальше, тем хуже. Первые были нормальные. Потом процент стал смещаться в пользу идиотов, истеричек, любителей моды и сувениров. Назывались они у нас некрофилами. В итоге я уже редко кого-то впускал. Заходит девица, например. Посмотреть. Вроде тихая. Хорошо. Доходит до дверей – и тут бросается к стенке и начинает биться об нее лбом со всей силы. И орет мне: ”Отдай Витю!!!“ И опять – бум! бум! Ну, и воровство. Просто как саранча. Все, что под руку попадется. Угля растащили пару тонн точно. Это ладно, нам его тогда привозили в достатке. Но ведь и инвентарь потащили. То лопату, то кочергу, дошло до того, что заслонку с котла оторвали. Из комнаты перли все подряд – любые бумажки, гвозди, спички, все, что просто являлось предметом ”с Камчатки“. У нас весь шкафчик был забит барахлом типа старых ключей, замков, ниток, гаек. Все растащили. Я потом уже стал с помойки приносить всякий хлам, просто чтобы людям приятное сделать. ”Сапоги Цоя“ кому-то подарил, по одному, правда, 39-го размера. Но все были рады. Угольная куча у входа тоже была цветами завалена. Очень странная картина. Зато с сигаретами проблем не было, посетители оставляли их у котлов россыпью.
Игорь Воеводин, журналист:
«Безгранично талантливый, он подсознательно наделял окружающих такими же качествами, ему хотелось, чтобы все могли то, что может он, и он удивлялся тому, что они не могут. Бесспорный лидер, он старался не раздражать окружающих своим талантом, не обижать их им. Это такая же редкость, как и сам талант, быть может большая. Душевная щедрость – в наше время это звучит дико, правда? Каждому Моцарту – по Сальери. Неважно, что у Цоя не было своего конкретного, личного, светлый его образ он носил в душе. Имя ему – неуверенность. Как каждый рядовой гений, Цой не был уверен, что творения его действительно настолько хороши. Наверняка он думал: ”Ну что они все сходят с ума? Это же так просто, Господи, сел и написал, и пошел гулять или вино пить. Даже когда не пишется, и душа сочится чем-то вязким, и кажется, что тебя душат… Все равно – сел и написал. Или пошел гулять, или вина выпил – все равно потом сел и написал. А если забыл рифму – придет другая…“ По каким тарифам оценивать гению свою работу? Если гениальность – норма… И что делать нормировщику Сальери, если строчки, за любую из которых он заложил бы душу, отдал и коня, и кинжал, этот темноликий Моцарт роняет, не замечая? И не подбирает, не нагибается, уронив… Гений существует вне зависимости от того, признает его толпа таковым или нет. Он просто больше страдает, если не признает. Это от Бога, гениальность. Это как Бог – Он ведь тоже существует вне зависимости от людских представлений о Нем. Не надо говорить, что я грешу, снижая Бога до уровня человека. Я возвращаю человеку потерянное, забытое, заложенное, пропитое, проданное, растоптанное, распятое, размененное, вывалянное в грязи и оплеванное его первоначальное значение и достоинство. Если уж человек – по образу и подобию… С гением жить нельзя. С ним можно только сосуществовать – он все равно живет внутри своей гениальности, как в скорлупе, и лишь иногда дарит окружающих своим вниманием. Цой был одинок? Это тоже норма жизни, он все равно не мог сойтись с людьми больше, чем сходился, при всем желании он не мог им подарить этот тревожный мир, где и рождались стихи, – туда вход по именным билетам… Это мир звуков, разрозненных строчек, вроде бы не связанных между собой понятий и явлений, иногда – ослепительных молний, чаще – промозглого, тусклого дождя, сквозь который вырисовываются лица и фигуры, и кажется, что все кругом плачут, лица мокры, но ведь это просто дождь… Цой умер. Спал он за рулем или не спал, я не знаю и не хочу знать, слишком уж мы все патологоанатомы, нам всем интересно, а что там, да как, да сколько раз. Он умер – и стал свободен окончательно. Издаются какие-то книжечки на потребу толпе. Юркие прихлебатели – газетчики, знакомые, незнакомые – все спешат урвать кусок и примазаться, притереться потным своим животом, и девочки, разинув рты, смотрят на них, а они, пощипывая девочек, цедят: ”Помню, мы с Цоем…“ Рок-н-ролл мертв. Уцелевшие пропойные экс-божества, потряхивая поредевшими гривами, что-то гундосят со сцены,
Евгений Додолев:
«После выхода в Америке пластинки Джоанны Стингрей ”Red Wave“ всех музыкантов, которые дали ей свои записи, попросили подписать письмо, в котором они должны были отречься от всякого сотрудничества с Джоанной. Подписал его один Гребенщиков. Этот поступок резко опустил его в тусовке. Позже ему предложили уехать в США для записи пластинки, и он дал согласие. В кулуарах говорили, что это предложение не ему сделали первым, но он был единственным, кто согласился петь на английском. Отъезд в Америку, где ”не был никогда“, пользуясь цитатой ”Наутилуса“, был воспринят его фанами как некоторое предательство по отношению к своей аудитории. Его заподозрили в том, что он променял любовь народа на западный комфорт, шанс заработать настоящие деньги, возможно, мировую славу. И конечно, победителей не судят. Если бы он стал звездой мирового масштаба, возможно, его бы простили, но этого не произошло, а здесь тем временем он потерял все. Имидж его, как доказала жизнь, не соответствовал на самом деле его личности».