Часть первая
Колониализм

Глава 1
Предыстория вторжения

Московский пакт

Существует такое искушение рассматривать приход Гитлера к власти как конец эры в отношениях Германии с Советской Россией. По-прежнему общеприняты две контрастирующие картины. На первой мы видим труды Веймарской республики, договоры в Рапалло и Берлине, секретный германо-советский военный обмен в подготовке специалистов и германские экономические концессии, которые были представлены на советской земле. На второй картине мы наблюдаем плоды деятельности Гитлера. Немецкие коммунисты, которые когда-то пользовались поддержкой в виде русского золота (а также перевозимых портфелями бриллиантов), объявлены вне закона и посажены в тюрьмы, соглашения по обучению истекли, а отвечавшие за них германские штабные офицеры находятся под подозрением службы безопасности Гейдриха. Торговые соглашения также истекли, и впервые Германия стала заигрывать с Польшей, чтобы разозлить Москву. И это продолжалось более шести лет; так что в соответствии с этой картиной пакт Риббентропа— Молотова в 1939 г. стал громом среди ясного неба.

По сути, отношения Веймарской республики с Советской Россией никогда не были простыми. Обе стороны вели двойную игру, каждая стремилась заполучить экономическую и военную поддержку другой стороны в борьбе с державами Версаля, и в то же время они, соответственно, поощряли антикоммунистические элементы в России и коммунистические элементы в Германии. Чем слабее становилась Веймарская республика внутренне, тем более хрупкими становились ее отношения с цитаделью Коминтерна в Москве. Между 1919 и 1933 гг. произошел ряд кризисов, и каждый был настолько суров, что с трудом удавалось избегать разрыва дипломатических отношений. Но при гитлеровском правлении с 1933 по 1939 г. ни одного подобного кризиса не случилось, хотя антикоммунистический крестовый поход проповедовался ежедневно, а экземпляр «Майн кампф» лежал в каждом германском доме. Проводимая Гитлером политика в отношении Советского Союза была не столь враждебной, сколь нейтральной. Если старые и шаткие пакты и военные соглашения не возобновлялись, то и не было неизбежного аккомпанемента взаимных обвинений и придирок.

В дипломатическом плане Гитлер не считал Россию ни другом, ни врагом. Тем не менее он удерживал на посту военного министра старого генерала Вернера фон Бломберга, который в 1927 г. заявил, что вернулся из поездки в Россию «чуть ли не законченным большевиком». Конфликтов между Гитлером и его когда-то русофильствующими генералами не было. Тот же самый Бломберг стал его преданным поклонником, его «резиновым львом» или Hitlerjunge (молодой гитлеровец. – Пер.). Два сменявших друг друга главнокомандующих «стотысячной армией» Веймарской республики открыто вступали в переговоры с Карлом Радеком (настоящее имя Карл Собельсон; 1885–1939 – советский политический деятель, деятель международного социал-демократического и коммунистического движения; в 1919–1924 гг. член ЦК РКП(б), в 1920–1924 гг. член (в 1920 г. секретарь) Исполкома Коминтерна, сотрудник газет «Правда» и «Известия», автор термина «национал-большевизм» и перевода на русский язык книги Гитлера «Майн камфп». – Пер.) из старой большевистской гвардии. (Позже был репрессирован. Как и большинство представителей вышеупомянутой «гвардии», будучи подлецом и прохвостом, спасая свою шкуру, сдавал и оговаривал бывших товарищей по «гвардии». Так, в 1929 г. сдал Блюмкина (передавшего письмо от Троцкого), которого расстреляли, в 1936 г. клеймил Зиновьева (Радомысльского) и Каменева (Розенфельда), расстреляны, а в 1937-м на известном процессе оговаривал Бухарина и других (расстреляны). За это Радека и Сокольникова (Бриллианта) не расстреляли, а посадили на 10 лет. Однако в 1939 г. Радека и Бриллианта (Сокольникова) насмерть забили уголовники. – Ред.) И все-таки ни фон Сект, ни фон Хаммерштайн не обратились в большевиков в результате визитов этого бородатого и талмудистского вида галицийского еврея. Именно через Карла Радека эти генералы в основном создавали германские учреждения, где запретные плоды Версаля, желанное обучение летному делу и танковой войне можно было вкушать в течение ряда лет. Странный роман Карла Радека и генералов только лишь показал, что поражение, репарации, инфляция и угроза мирового коммунизма могли повести прусский военный разум по извилистым и темным путям. Но при победе этот разум говорит более простым языком, почти одинаковым для наследников Клаузевица и австрийского ефрейтора (т. е. Гитлера, добровольцем, несмотря на освобождение по здоровью, вступившего в кайзеровскую армию. – Ред.):

«Сепаратный мир с Францией и Бельгией на основе статус кво анте (положение, существовавшее ранее. – Пер.). Затем все сухопутные силы против России. Захват сотен тысяч квадратных километров, изгнание населения, конечно, кроме немцев. В России много места для них, особенно в этой великолепной Южной Сибири… когда-нибудь двести миллионов здоровых и, преимущественно, немецких людей скажем, в 2000 г., и мы будем хоть как-то защищены от этой громадной России, которая может когда-нибудь произвести нового Петра Великого… что может значить против этого изгнание множества всякой шпаны из евреев, поляков, мазур, литовцев, латышей, эстонцев и т. д.? У нас есть силы для этого; и мы были поставлены в условия, которые в смысле крови и уничтожения оставляют Voelkerwanderung (переселение народов. – Пер.) далеко позади; поэтому позвольте нам вести себя согласно обычаям периода переселения народов».

Из этого пассажа видно, что там, где это касается России, разница между Гитлером и творившими политику его предшественниками сузилась до размеров не очень больших или ощутимых. Но самый большой парадокс в карьере человека, который пытался уничтожить Советский Союз, заключается в факте, что в феврале 1940 г. он способствовал идеальному экономическому обмену между Германией и Россией, который не был достигнут за двадцать лет колебаний Веймара, некомпетентности Москвы и отсутствия доброй воли. Объем торговли сократился до самой низкой точки в 1929 г. – году великого экономического спада. Разрушив сельское хозяйство Советского Союза за счет индустрии в ходе первого пятилетнего плана, Сталин лишил Россию ее экспортного избыточного продукта из сырьевых материалов. (Автор не точен: осуществив коллективизацию (во многом насильственную), советское руководство получало ресурсы для экспорта (за счет снижения уровня жизни оказавшихся в колхозах и совхозах крестьян); ранее (при частном землевладении) получить эти ресурсы было нельзя, теперь же колхозы и совхозы в первую очередь выполняли план по поставкам государству, даже если не хватало на еду. – Ред.) Со своими 180 млн населения (тогда не более 160. – Ред.) Россия получала меньше германских товаров, чем Дания. Спустя десять лет, в 1939 г., Гитлер смело воспользовался восстановлением баланса в советской экономической системе. Через несколько месяцев после московского договора обмен немецким машинным и станочным оборудованием и промышленными товарами на советскую продукцию набрал великолепные темпы. Но к этому времени и конфликт между материальной целесообразностью и политическим фанатизмом также набрал силу, далеко превзойдя все прежние конфликты «несовместимых союзников». Подстрекаемый этим демоном, Гитлер вступил в войну за то, чего он практически уже достиг.

Чтобы понять причины успехов Гитлера в торговых переговорах 1939–1941 гг., необходимо осознавать, что военный психоз прихода Гитлера к власти в 1933 г. не изменил в последующие шесть лет характера советской внешней политики с ее шизофреническим расколом между мирным сосуществованием и коминтерновской агитацией. Тем не менее период 1933–1939 гг. был эрой Литвинова, когда советский министр с прозападными симпатиями искал военного альянса Европы против Германии, в которой он угадывал не просто энергичную борьбу против оков версальского урегулирования, но и будущий поход на Восток.

Такой разворот договора в Рапалло был чужд традициям ранней революции. Никогда бы Ленин не одобрил какой-либо альянс с Западом ради предотвращения ревизии Версальского договора, или для того, чтобы спасти республики среднего разряда вроде Чехословакии и Польши. Напротив, он бы поддержал подходы к Германии, которые Сталин делал в 1939 г., но сам сделал бы их раньше. Сделай Гитлер хотя бы один жест вроде, например, отречения от пресловутых пассажей в четырнадцатой главе «Майн кампф», доминирующее влияние прозападно мыслящего Литвинова было бы даже короче, чем оно стало на самом деле. Какое-то время политика Литвинова была неким экспериментом среди правителей России, и жила она за счет страха. В Гитлере больше всего пугало и выше всего ценилось его молчание. Так что в 1933 г. Гитлер не брал на себя заботу покончить с аномалией германских военных училищ на советской земле, даже когда закончились облавы на немецких коммунистов. Тут сами русские покончили с этими воспоминаниями о соглашении Секта – Тухачевского, а в 1937 г. даже пошли дальше и расстреляли самого Тухачевского.

Возможно, ни один инцидент в современной истории не вызывал так много различных толкований, как московский процесс над пятью военачальниками в июне 1937 г. и чистка офицерского корпуса Красной армии, которая за этим последовала. Эти инциденты в целом интерпретировались как признак советского сдвига от дружбы с германским Генеральным штабом к пактам безопасности с Францией и Англией. С другой стороны, со времен войны германскими авторами предпринимались благовидные попытки с целью показать, что Гитлер действительно ухитрился подстроить эти судебные процессы, что он пытался ослабить военное руководство у Сталина, подбросив фальшивые доказательства вины маршалов. Возможно, самым умным в этом случае будет поверить самому простому объяснению из всех, а именно что высшие военные в Красной армии замыслили избавиться от правления Коммунистической партии в Советском Союзе. Густав Хильгер уже заметил, что Тухачевский – самый важный из осужденных военных руководителей – выступал в «Правде» со злобными нападками на Гитлера еще в марте 1935 г. и что Ворошилов и Каганович, которые столь окрепли после волны репрессий, были так же причастны к планированию вместе с германским Генеральным штабом, как и сам Тухачевский. Густав Хильгер, знавший советских лидеров с самых первых дней Октябрьской революции, похоже, думает, что большинство из них, включая Сталина, показывали определенное восхищение Гитлером. Цинизм расхождения между идеологией и личными интересами советского правительства никогда не был столь бесстыдным, как в 1933–1939 гг. Сам Литвинов якобы утверждал, что не будет против, если немцы расстреляют своих коммунистов, в то время как Карл Радек, являвшийся членом Германской социал-демократической партии, как сообщали, произнес в 1934 г. следующие слова: «Есть чудесные парни в СА и СС. Вы еще увидите, придет день, когда они будут швырять гранаты для нас».

Действительно, тоталитарное призывает к тоталитарному. Сталин восхищался Гитлером до тех пор, пока тот одерживал победы, и только тогда заговорил о нем с презрением, когда Гитлер стал проигрывать войну. Гитлер, однако, продолжал восхищаться Сталиным вплоть до самого конца, потому что Сталин не проигрывал. То, что русским придется заигрывать с Германией, стало неизбежным после того, как Мюнхенское соглашение раскрыло слабость среди партнеров по коллективной безопасности на Западе. И это факт, что за Мюнхенским соглашением вскоре последовало осуждение русскими нападок на нацистское правительство в печати и зарубежном радио. Подобным же образом за германским маршем на Прагу в марте 1939 г. последовало падение Литвинова, борца за коллективную безопасность в союзе с Западом.

Между этими двумя событиями была и маленькая попытка оживления советско-германских торговых отношений, имевшая непредвиденные последствия. В 1934 г. сталинская программа коллективизации выдала наконец-то ощутимые результаты, хотя и полученные ужасной ценой. На Украине голод заканчивался, а некоторые из наихудших ошибок, которые его вызвали, уже были устранены.

Впервые после революции на рынке снова появился традиционный экспортный излишек российской сельскохозяйственной продукции – как раз в то время, когда Германия на первых этапах экономического восстановления могла обменять огромную долю экспортного российского зерна на промышленные товары. У президента Рейхсбанка Ялмара Шахта в конце 1935 г. был план предоставления Советскому Союзу кредита в 500 млн марок, чтобы профинансировать десятилетний обмен товарами. Это была до жалости мелкая сделка по сравнению с соглашениями 1940 и 1941 гг., но даже она должна была сорваться, когда преждевременное раскрытие Молотовым сведений о ней в печати угрожало вызвать бешенство Гитлера, который никогда не отделял свою экономику от своих политических предрассудков. В отличие от веймарских политиков, которые поддерживали такие экономические обмены даже в случаях, когда дипломатические отношения находились в самой худшей стадии, Гитлер упорно отказывался обсуждать торговые вопросы до тех пор, пока не будет политического перемирия. Таким образом, даже в январе 1939 г., когда прошли месяцы после мюнхенской капитуляции, продемонстрировавшие неготовность СССР привести в действие литвиновские планы коллективной безопасности (СССР был готов оказать любую военную помощь (более 30 дивизий, авиация), и в этом случае у немцев не было шансов одолеть миллионную прекрасно вооруженную армию Чехословакии. Но Англия и Франция в Мюнхене, вступив в сговор с Гитлером, заставили Чехословакию капитулировать. – Ред.), еще одно преждевременное раскрытие вынудило Риббентропа, к ужасу Гитлера, отозвать новую германскую торговую делегацию, которая уже была на пути в Советский Союз.

На этот раз, однако, русские сыграли на бездействии Гитлера с некоторым искусством, подведя Гитлера к тому, что он в ретроспективе описывал Муссолини в 1941 г. как «разрыв со всем моим существом, моей концепцией и моими прежними обязательствами». История, которая последует далее, была собрана по кусочкам из цепочки документов, обнародованных Государственным департаментом в Вашингтоне в марте 1948 г., но в этой цепи документов отсутствует одна вещь, а именно личные реакции главной фигуры в этой драме.

14—15 марта 1939 г. Гитлер ввел свои армии в Чехословакию и захватил Прагу (Чехословакии уже не было. После Мюнхена от страны были отторгнуты земли с населением 5 млн человек – в пользу Германии, Венгрии и Польши. 13 марта 1919 г. Словакия (то, что от нее осталось) объявила независимость. 14 марта войска Венгрии начали оккупацию Закарпатской Украины (тогда чехословацкой). Немцы оккупировали лишь то, что осталось от Чехии, – эту территорию они назвали «Протекторат Чехия и Моравия». – Ред.). Сомнительно, знал ли Гитлер в тот момент, что всего лишь пятью днями ранее Сталин недвусмысленно объявил, какова будет его позиция в следующем кризисе. Сталин заявил на XVIII съезде партии: «Очень похоже, что этот подозрительный шум замышляется для того, чтобы натравить Советский Союз на Германию, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без каких-либо видимых оснований… Советский Союз не желает таскать для кого-то каштаны из огня».

Возможно, лишь 10 мая, получив отчет Густава Хильгера, Гитлер узнал подробности этой речи. Тем не менее при подписании московского договора 23 августа Молотов предложил тост за Сталина с четкой похвалой человеку, «который, с помощью своей речи в марте этого года, хорошо понятой в Германии, совершил поворот в политических отношениях».

Очевидно, Молотов связал свое собственное восхождение на пост, прежде занимаемый Литвиновым, 3 мая с речью Сталина на партийном съезде. В тот же самый день, перед своим падением, Литвинов принял британского посла, так что похоже на то, что Сталин принял поспешное решение посреди переговоров. Каковы были причины сталинского решения, стало чуть-чуть яснее, когда Молотов дал свою первую аудиенцию германскому послу 20-го числа. Вернер фон дер Шуленбург быстро подвел дело к новому торговому соглашению, которым русские энергично интересовались в Берлине. К его великому удивлению, Молотов обвинил немцев в том, что они допустили ведение торговых переговоров как «тактической игры, которая затем пошла на убыль». Торговые переговоры, заявил Молотов, могут быть возобновлены советским правительством только тогда, «когда будет построен необходимый базис». Что собой представляют эти политические основы, Молотов не сказал, кроме того, что оба правительства должны о них подумать.

Риббентроп запоздал с правильными выводами из этого разговора, потому что в своем докладе Гитлеру он подчеркнул, что русские, вероятно, все еще интригуют с британцами с планами окружения Германии. (Советское руководство до последней возможности пыталось организовать систему коллективной безопасности в Европе, предлагая, как свой вклад в это дело, готовность выставить в случае войны 136 дивизий, 5 тыс. средних и тяжелых орудий, до 10 тыс. танков, до 5,5 тыс. бомбардировщиков и истребителей. Ответные предложения, например, английской делегации – 5 пехотных и 1 механизированная дивизия. Кроме того, Польша отвергла советскую помощь, рассчитывая вступить в сговор с Германией. В этих условиях СССР, продолжавший на Востоке вооруженный конфликт с Японией на Халхин-Голе, перед угрозой войны и с Германией и с Японией (при попустительстве Англии и Франции) принял единственно возможное решение – прервал переговоры с союзниками и сел за стол переговоров с Германией, чтобы оттянуть войну. – Ред.) Когда советский поверенный в делах в Берлине Георгий Астахов увидел 30 мая барона фон Вайцзеккера, это обвинение было открыто предъявлено ему во время беседы на такую мелкую тему, как советское торговое представительство в Праге. Астахов не стал отвергать обвинений, но с заметной тонкостью предположил, что политика Гитлера не препятствует советскому нейтралитету. Более сообразительный тактик, чем посол Деканозов, Астахов сделал свой следующий ход через третье лицо. 14 июня он позвонил болгарскому посланнику и самым непринужденным образом заметил, что его правительство предпочло бы пакт о ненападении с Германией пакту с Францией и Англией, при условии, однако, что опасения, создаваемые знаменитой главой в «Майн кампф», могли быть развеяны.

Теперь даже Молотов выглядел менее загадочным. 3 июля он спросил Шуленбурга, считает ли тот Берлинский договор 1926 г. находящимся в силе. Укрепленный такими благоприятными предзнаменованиями, немецкий эксперт по зарубежной торговле Карл Шнурре приятно поужинал 26-го и, после нескольких лестных замечаний в отношении принципиальности советской внешней политики, получил от советского поверенного в делах признание, что Данциг вернется в рейх так или иначе и что «вопрос коридора» будет разрешен в пользу Германии. Пришло время вступить в игру Риббентропу. Он принял Астахова в ночь на 2 августа и на следующий день написал Шуленбургу, раздуваясь, как пузырь, от гордости за то, как он «разрулил ситуацию»: «Весь разговор я провел ровным тоном… Я вел беседу, не показывая никакой спешки». Несмотря на всю благородную сдержанность, Риббентроп сообщил Астахову, что в случае какой-либо провокации со стороны Польши Германия урегулирует вопрос с этой страной в течение недели: «Я сделал мягкий намек на то, что надо прийти к соглашению с Россией по поводу судьбы Польши». Но мягких намеков, даже если они размером с куски кирпича, для Астахова все же было недостаточно. Ему хотелось перевести разговор в более практическое русло. Риббентроп заявил, что сможет сказать что-то более конкретное, «когда советское правительство выразит свое фундаментальное желание установить новые отношения».

Ожидалось, что это сделает Молотов, когда он увиделся с Шуленбургом 3 августа, но, похоже, Молотов все еще упирался в Стальной пакт, который был подписан Гитлером и Муссолини 22 мая и к которому собиралась присоединиться Япония во вред Советскому Союзу. Однако Шуленбург знал, что Молотов сохранил свое знаменитое негативное поведение для британской миссии, в то время как он был совершенно и исключительно открытым, когда разговаривал с немцем. 14-го числа Шуленбург доложил, что «этот замечательный человек и трудная личность» привык к нему, и он просил поэтому, чтобы его освободили от присутствия на партийном съезде в Нюрнберге, для которого ему было необходимо заказать серую униформу.

На следующий день Шуленбург узнал, что ему не надо встречаться со своим портным. Гитлер, который получал доклады в отношении Молотова с недоверием и который даже в один момент приказал отложить торговые переговоры, вдруг резко изменил свою позицию. Он собирался через двенадцать дней войти в Польшу, невзирая на англо-французские гарантии ее защиты. В этой ситуации нейтралитет Советского Союза был абсолютно необходим. Шуленбургу необходимо увидеться с Молотовым и договориться о встрече между Риббентропом и Сталиным. Ему необходимо передать Молотову следующее: «Период противостояния во внешней политике может быть закончен раз и навсегда, и впереди открыт путь для нового будущего для обеих стран… политические решения, которые предстоит сделать в ближайшем будущем в Берлине и Москве, будут иметь исключительное значение для состояния взаимоотношений между немецким народом и народами СССР на поколения вперед».

Молотов, встретившийся с Шуленбургом вечером 15-го, был настроен дружественно, но использовал значительно менее восторженный язык, чем тот, каким была написана нота Риббентропа. Он не стал немедленно связываться со Сталиным, а сурово бубнил про пакт с Японией, хотя вежливость не позволила ему назвать его Антикоминтерновским пактом. Риббентроп, однако, сразу же телеграфировал, что готов приехать уже 18-го и что Гитлер хочет заключить пакт о ненападении сроком на двадцать пять лет.

Шуленбург со своим советником посольства Густавом Хильгером встретился с Молотовым в ночь 17-го. Молотов был, как обычно, уклончив и не стал вести переговоры самостоятельно, но многозначительно пообещал получить решение своего правительства. Полчаса спустя он пригласил дипломатов, чтобы сообщить о проекте документа, который Сталин только что передал ему по телефону. Германия, как заявил Сталин, должна показать свои добрые намерения, заключив прежде всего торговое соглашение; договор должен последовать за этим, и, выражая признательность за честь, оказываемую визитом министра иностранных дел, советское правительство высказалось против шумихи, которую он вызовет.

Теперь инструкции Риббентропа стали по своему тону неистовыми. Конфликт с Польшей может разразиться в любой момент. Гитлер, как утверждал Риббентроп, считает необходимым немедленное прояснение позиций, «чтобы быть в состоянии учесть советские интересы в случае такого конфликта». На это Молотов ответил, что, если торговое соглашение будет подписано на следующий день, Риббентропа можно будет принять не ранее 26 августа.

Зубцы дипломатической машины теперь закрутились с немыслимой скоростью. Висевшее в воздухе с 11 января торговое соглашение было подписано на следующий день, и по нему Советский Союз получил кредит на 200 миллионов марок для закупок в Германии. Молотов, со своей стороны, представил проект соглашения по пакту о ненападении, который был принят Гитлером, о чем он сообщил в личной телеграмме Сталину. В ней Гитлер упрашивал, чтобы «ввиду невыносимого напряжения между Германией и Польшей» Риббентроп был принят 22 или 23 августа.

Вечером 21-го Сталин телеграфировал Гитлеру свой личный ответ, в котором извещал, что Риббентроп может приезжать 23-го. Вальтер Гевель, вручивший Гитлеру эту телеграмму, говорит, что Гитлер закричал: «Теперь дело в шляпе!» Назавтра рано утром Риббентроп покинул Берхтесгаден и направился в Москву, а Гитлер провел весь день, принимая своих военных командующих, которым он прочел две длинные лекции о надвигающемся конфликте, и в них содержалась тирада о знаменитом, но неоднозначном «Чингисхане». «Наши враги – это маленькие черви. Я видел их в Мюнхене. Я был убежден, что Сталин никогда не примет британское предложение… Четыре дня назад я предпринял особые меры… Послезавтра Риббентроп заключит договор. Теперь Польша в той позиции, в какую я и хотел ее поставить».

За исключением требования русских, в последнюю минуту, включить Лиепаю и Вентспилс в их сферу влияния – требования, которое пришлось передавать Гитлеру по телефону во время совещания, – встреча в Кремле лишь ратифицировала то, что уже было решено ранее. Тем не менее она все еще считается одним из самых мрачных моментов в истории. Сталин был до предела циничен и довольно хорошо владел собой, его соперник был совершенно скучен, без малейшего чувства юмора, нервный и неописуемо тактичный.

Министр иностранных дел рейха заметил, что Антикоминтерновский пакт направлен не против Советского Союза, а против западных демократий. Он понимал и был в состоянии сделать вывод из тона советской прессы, что советское правительство полностью признает этот факт.

Господин Сталин вставил, что Антикоминтерновский пакт на деле направлен в основном против лондонского Сити и мелких британских торговцев.

Рейхсминистр выразил согласие и шутливо заметил, что господин Сталин наверняка менее напуган Антикоминтерновским пактом, чем Сити Лондона и мелкие британские торговцы. То, что думает немецкий народ об этом, ясно видно из шутки, которая вот уже несколько месяцев ходит среди берлинцев, хорошо известных своим остроумием и чувством юмора, а именно: «Сталин еще присоединится к Антикоминтерновскому пакту».

Если бы все дело было лишь в семи статьях Пакта о ненападении, небольшая немецкая попытка могла бы привести к ним даже в разгар периода литвиновской дипломатии. Весь смысл соглашения 23 августа 1939 г. состоял в секретном протоколе, который совершенно легко превращал его в пакт агрессии. Он гласил, что «в случае территориального или политического переустройства» граница между германской и советской сферами влияния должна проходить по северной границе Литвы и по линии рек Нарев – Сан и Висла. На юге Советский Союз заявлял о своей заинтересованности в Бессарабии, в то время как Германия объявляла об отсутствии у нее интереса. Это был дележ пирога на всем протяжении от Рижского залива до Черного моря.

Тем не менее русские поначалу не хотели раскрывать миру этот протокол, открыто пользуясь его преимуществом. Через пять дней после того, как Германия вступила в Польшу, Молотов заявил Риббентропу, что излишняя спешка в отправке советских войск может нанести вред имиджу страны. 10 сентября он предложил Шуленбургу формулу, по которой Советский Союз был бы вынужден прийти на помощь украинцам и белорусам, над которыми нависла угроза со стороны Германии. Риббентроп выдвинул формулу, в которой отсутствовали бы какие-либо ссылки на Германию, а шла речь о каких-то невыносимых условиях, которые были созданы в результате полного крушения прежнего правительства. Однако Молотов безжалостно настаивал на прежнем варианте, добавив свою вторую причину, а именно то, что из этого хаоса могли извлечь выгоды третьи страны. Эта идиотская и безнравственная потасовка закончилась в полночь 17-го, когда Сталин кратко сообщил свое собственное решение, которое Гитлер нашел столь блестяще сформулированным, что задал вопрос: а кто составил его? Совместное коммюнике должно объявить, что долгом двух государств является восстановление мира и «введение нового порядка путем создания новых границ и жизнеспособных экономических организаций». Не зря Сталин когда-то изучал теологию в семинарии.

Едва закончилась «восемнадцатидневная война» (отдельные очаги сопротивления польских войск держались еще столько же и были подавлены в начале сентября. – Ред.), как Молотов послал за Шуленбургом, чтобы предложить начать переговоры по окончательным границам. Молотов при этом намекнул, что Сталин уже не заинтересован в создании какой-нибудь остаточной независимой Польши. Это была лишь верхушка айсберга. Не похоже, чтобы Сталин опасался, как бы Гитлер не стал воскрешать надежды Польши. Однако остается фактом, что с окончательного раздела Чехословакии в сентябре 1938 г. германское министерство иностранных дел поддерживало идею создания небольшого украинского независимого государства, выкроенного из бывших владений Габсбургов, и ядра чего-то такого, что впоследствии увеличится в размерах. Сталин в своей речи на партийном съезде в марте 1939 г. заметил, что пресса западных союзников воспользовалась этим фактом, чтобы разжечь недобрые чувства между Советским Союзом и Германией. Чего Россия сейчас опасалась, так это какого-нибудь прогерманского «квислинговского» правительства во Львове, а также и в Варшаве; преувеличенная готовность Риббентропа приехать в Москву увеличила сталинские опасения. В интервью, которое он дал Шуленбургу 25 сентября, Сталин предложил внести обширные изменения в условия секретного протокола. Теперь он хотел, чтобы советская сфера влияния включала все побережье Балтики до германо-литовской границы. В обмен на это немцы могли оставить за собой польские провинции, простиравшиеся до рек Западный Буг и Сан. Немцам отходил Люблин, но Львов отходил к Советскому Союзу.

Вторая миссия Риббентропа в Москву была менее драматична, чем первая. Гитлер был готов отдать Сталину береговую линию Прибалтийских стран при условии, что Германия сохранит за собой Мемель (Клайпеду), который уже был немцами аннексирован. Сталин получил возможность начертить линию своим синим карандашом прямо на карте. На второй вечер совещания, 28 сентября, пока делегации наслаждались балетом «Лебединое озеро», Сталин разобрался с этими жалкими литовцами и был столь любезен, что отдал кусок их территории – район Сувалки – Гитлеру. (Позже (10 октября 1939 г.) Сталин вернул Литве оккупированную Польшей в 1920 г. Вильнюсскую область с Вильнюсом (исторической столицей Литвы). – Ред.) В результате этого совещания появились два существенно новых протокола. Обе стороны обязались не допускать польских волнений за счет другой стороны; обе стороны обещали разрешить репатриацию своих сородичей, немцы разрешали эмиграцию украинцев и белорусов, а русские – эмиграцию этнических немцев.

Это был односторонний пакт. Помимо евреев, которые в него не включались, немногие жители Польши к западу от Сана и Буга хотели бы жить в Советском Союзе. Однако к востоку находились сотни тысяч прибалтийских, волынских и бессарабских фольксдойче, которые хотели ускользнуть от советских объятий. Оба эти секретных протокола выдавали сложности переговоров с русскими. Если Сталин так легко расстался с этими ценными подданными, то это было потому, что он рассматривал демаркационную линию как потенциальный военный район, а не мирную границу.

Этот фундамент не был обещающим, и в октябре германские дипломаты были полны предчувствий как в связи с русскими претензиями к Финляндии, так и русскими предложениями по договору о взаимопомощи с Болгарией. Но 19 октября, утвердив предложенный вариант речи Риббентропа, Сталин позволил сделать заявление, которое выходило далеко за рамки нейтралитета и было равнозначно угрозе давления на Англию и Францию. «Советский Союз не может одобрить создание западными державами условий, которые ослабили бы Германию и поставили бы ее в трудное положение. В этом лежит общность интересов между Германией и Советским Союзом».

Созрело время для обсуждения нового и куда более обширного торгового обмена, поскольку это было в принципе согласовано 28 августа. Для немцев это был вопрос не менее важный, чем замена заморского импорта, который был потерян из-за британской блокады. Но ценой этого могло быть только перевооружение Советского Союза. (Именно так! Сталин заставил немцев поставить в СССР новейшее оборудование и технологии, и в оставшиеся до Великой Отечественной войны дни мы сумели максимально сократить техническое отставание. Именно в этот период были созданы новейшие виды вооружения для Красной армии. – Ред.) Гитлер стоял перед дилеммой. С одной стороны, он заставил министерство иностранных дел отказаться от своей профинской позиции и изобрести правдоподобное оправдание сталинской «зимней войне» (советско-финляндская война 30 ноября 1939 – 13 марта 1940 г. – Ред.), даже хотя Финляндии и было позволено получать германское оружие. С другой стороны, Геринг, Кейтель и адмирал Редер протестовали против такого объема вооружений и оборудования, которые затребовал СССР по условиям торгового соглашения. Соответственно, переговоры, начавшиеся в конце сентября, не были закончены до 11 февраля 1940 г. В конце концов, абсолютная нужда Германии в советской пшенице и нефти победила гитлеровское нежелание обеспечить Россию оружием (не оружием, а оборудованием, технологиями. – Ред.). Новые закупочные кредиты составили 650 млн марок. Германия должна была получить 1 млн т зернопродуктов с одного урожая, что было тяжелым бременем для советского народа, и обязана построить русским тяжелый крейсер. России было дано восемнадцать месяцев на выполнение ее поставок. Германии, обязанной выплачивать целиком техникой и оружием (уже говорилось выше – оборудованием (в основном). – Ред.), было отведено 27 месяцев, но Сталин настаивал на праве прекратить действие договора, если не будут достигнуты полугодовые балансы.

Сталин попал в невиданную ловушку. Доказав способность своей страны удовлетворить эти требования, а в 1941 г. даже и превзойдя их, он убедил Гитлера, что Россия является бескрайней фермой, которую могут колонизовать немцы. Фактически Гитлер оживил мечты 1925 г., которые он зафиксировал в «Майн кампф». Очень быстро Сталин был вынужден рассматривать соглашение февраля 1940 г. не как источник экономической мощи для Советского Союза, а скорее как выплату Danegeld (налог на землю, он же денежная дань, которую английский король Этельред платил датским викингам за приостановку набегов, что не помогло – датчане снова завоевали Англию в 1016 г. – Пер.), которую было бы разумно увеличивать, когда Германия набирала силу, но которую он мог приостановить, если бы эта сила оказалась на стороне западных союзников. Таким образом, в конце марта, когда «зимняя война» была завершена из-за опасения интервенции союзников (Англии и Франции. – Ред.) в Финляндию (подобная трактовка – на совести автора. – Ред.), Шуленбург заметил, что речь Молотова, примирительная по характеру к Западу, была так рассчитана по времени, чтобы совпасть с приостановкой отгрузки пшеницы и зерна в Германию. Однако 9 апреля Шуленбургу пришлось докладывать о германских десантных операциях в Норвегии и Дании. Весь любезность, Молотов сейчас возлагал вину за задержку поставок на счет исключительного рвения подчиненных органов, хотя Микоян, злой герой этой пьесы, был почти такой же важной персоной, как и он сам. Шуленбург считал, что Сталин опасался высадки британского и французского десантов на Севере. Теперь страхи Сталина ввязаться в войну с Западом были устранены.

Завоевание Франции и стран Бенилюкса (Бельгии, Нидерландов и Люксембурга. – Пер.) по тем же мотивам стало источником облегчения для Сталина, но такие рассуждения оказались уже неприменимы, когда Германия увеличила свою мощь, ставшую совсем избыточной. Поэтому с данного момента бок о бок с уплатой Danegeld шло неосторожное манипулирование позициями в Восточной Европе, которое, хотя и, в конце концов, расширило советское политическое господство до Эльбы и Адриатики (автор, видимо, спутал предвоенные и послевоенные годы. – Ред.), стоило Советскому Союзу многие миллионы жизней и затормозило его экономическое развитие как минимум на десять лет. (Если бы не Мюнхенский сговор 1938 г. и если бы в 1939 г. была создана система коллективной безопасности, предлагаемая СССР, предпосылок для войны не было бы, а Гитлер и его команда были бы простыми авторитарными правителями, а не военными преступниками. – Ред.) Таким образом, 18 июня, когда Молотов посетил Шуленбурга, чтобы поздравить Гитлера с французской просьбой о перемирии, он присовокупил к этому новости о первых шагах по включению Прибалтийских государств в Советский Союз. Сталин, однако, с умом подсластил пилюлю. Он лично написал коммюнике в агентство ТАСС, которое появилось 25-го числа. В нем говорилось следующее: «Ввиду злонамеренных слухов, распускаемых [западными] союзниками», заявляем, что посылка «не более чем восемнадцати – двадцати дивизий» в Прибалтийские государства не имеет цели оказания давления на немцев, но является «гарантией выполнения соглашений о взаимопомощи между СССР и этими странами». Опять были четко продемонстрированы преимущества теологического обучения (прежде всего, что бы ни говорили, государственного ума. – Ред.).

Но сталинский сахар предназначался для другой пилюли, которая не предусматривалась в секретном протоколе. Сталин предложил использовать силу, если понадобится, от имени страдающих украинцев в румынских Бессарабии (российская территория, оккупированная Румынией в 1918 г. – Ред.) и Северной Буковине (исконная славянская земля, с Х в. в составе Киевской Руси, позже Галицкого и Галицко-Волынского княжества. Затем захватывалась татарами и венграми, в XIV в. Польшей, в XVI в. Турцией. С 1775 по 1918 г. в составе Австрийской (с 1868 г. Австро-Венгерской) империи. С 1918 по 1940 г. в составе Румынии. – Ред.). В знаменитом секретном протоколе от 23 августа Риббентроп недвусмысленно отказался от политических интересов Германии в этом районе, но, как он весьма сбивчиво писал Шуленбургу, он полагал, что сделал устную оговорку в отношении чисто экономических интересов Германии. И сейчас была опасность того, что Румыния окажет сопротивление и тем самым отдаст Советскому Союзу знаменитые нефтяные месторождения в Плоешти, от которых зависит Германия.

Теперь Гитлер, должно быть, очень обеспокоился, даже в этот высший момент своего триумфа над державами Версаля. На самом деле его тревога зародилась еще 24 мая, до британской эвакуации из Дюнкерка, когда адмирал Канарис доложил, что против Бессарабии сосредоточиваются тридцать советских дивизий. Гитлер действовал с крайней деликатностью; он поручил Риббентропу подготовить ноту Молотову, которая не являлась протестом по причине отсутствия консультации, но фактически поощряла действия Советского Союза. Германия брала на себя обязательства посоветовать Румынии принять советские требования. Только в отношении включения румынской провинции Буковины, которая никогда не была российской территорией (это исконная русская (времен Киевской Руси) земля. – Ред.) и которая не упоминалась в секретном протоколе, витал призрак протеста.

Русские вошли в Бессарабию и в Северную Буковину 28 июня, но это было только начало проблем. Венгрия и Болгария получили стимул на выдвижение ревизионистских претензий к Румынии, относящихся к концу Первой мировой войны, когда Румыния выкроила себе «империю» из обломков старой Австрийской и Российской империй. 25 августа, после того как были прерваны переговоры в Турну-Северине, Венгрия была на грани вторжения в Румынию. Гитлер узнал через Канариса (который имел в Румынии секретную переодетую агентуру, что русские будут использовать это как предлог для перехода реки Прут, чтобы восстановить порядок на нефтяных месторождениях в Плоешти, хотя эти промыслы представляли экономический интерес для Германии, но ни в коем случае не для русских. Гитлер приказал немедленно перебросить две танковые дивизии в юго-западный угол Польши, чтобы, если понадобится, противостоять русским. Но в этот момент роль миротворца сыграл Муссолини. Спустя четыре дня Риббентроп встретил в Вене, во дворце Бельведер, полномочных представителей Италии, Румынии и Венгрии. Здесь Румынию убедили отдать район с населением 2400 тыс. человек в обмен на германскую гарантию ее оставшихся и намного уменьшившихся территорий. Это было очень плохое решение, но войны между Венгрией и Румынией удалось избежать.

Гитлер утверждал, что действия Советского Союза в оккупации Бессарабии и Северной Буковины были спровоцированы Англией. В течение ряда месяцев после этого события он постоянно говорил Альфреду Йодлю, начальнику штаба оперативного руководства Верховного главнокомандования вермахта (ОКВ), об истинной причине, почему Англия не прекратила войну после эвакуации из Дюнкерка. Это произошло из-за «частных или тайных соглашений» с Советским Союзом, что она должна либо сокрушить Германию политически, либо напасть на нее. И все же у Гитлера не было оснований думать о чем-то подобном. 13 июля Молотов действительно вручил Шуленбургу меморандум, в котором содержалось описание беседы Сталина со Стаффордом Криппсом. Британский посол заявил Сталину, что «его правительство считает, что прямой задачей Советского Союза является поддержание объединения и руководства Балканскими странами». На эту сладкую неопределенность, столь живописную в своем историческом парадоксе сегодня, Сталин ответил весьма резко. Он не признал, что существует какая-либо опасность установления гегемонии Германии в Восточной Европе. Он хорошо знал нескольких германских государственных деятелей, и он не обнаружил никакого желания с их стороны поглотить европейские страны. Никакая держава не имеет права на исключительную роль в консолидации и руководстве Балканскими странами. Советский Союз также не претендует на эту миссию, хотя он заинтересован в балканских делах.

Очевидно, Гитлер не поверил ни единому слову из этого важного разговора. На него большее впечатление произвело провозглашение в конце июля советской власти в трех Прибалтийских государствах – вещь, за которую он торговался и в которой мог винить только самого себя. И так вышло, что несмотря на то, что 16 июля 1940 г. он подписал первую директиву по вторжению в Англию, тринадцать дней спустя Гитлер обсуждал с Гальдером и Йодлем планы вторжения в Россию на случай, если вторжения в Англию не произойдет.

«Барбаросса»

Когда две державы столь напуганы и с таким подозрением относятся друг к другу, как это было между Германией и Советской Россией после завоевания Гитлером Запада, вооруженный конфликт представляется неизбежным. И все же не было ничего такого в том, что Советский Союз совершил в июле 1940 г., чего бы полностью не следовало ожидать в рамках секретного протокола от 23 августа 1939 г. То, что в июле 1940 г. наступил момент, когда Гитлер объявил о своем решении напасть на Россию, было вызвано двумя причинами. Во-первых, это было связано с его неохотой «крестьянина из глубинки» заниматься планами своих командиров по морскому вторжению в Англию – нечто не имеющее аналогов со времен изобретения пороха. Нашелся даже какой-то младший штабной офицер, который перевел отрывки из Юлия Цезаря как единственную существующую в истории модель. Во-вторых, это произошло благодаря мнению, которое укрепилось в уме Гитлера вместе с успехом торгового пакта с СССР, – мнению, что он, став хозяином европейской части России, будет обладать беспредельными природными ресурсами. Это обладание свело бы на нет британскую морскую блокаду Германии или даже совместную англо-американскую блокаду континента. Капитуляция Советского Союза помогла бы справиться с англо-американской морской мощью. Гитлер редко принимал всерьез операцию «Морской лев», кроме как способ обмана, ведения отвлекающих действий. Согласно данным Гельмута Грайнера, официального лица, отвечавшего за ведение дневника событий в ОКВ, Гитлер открыто заявил на заседании штаба 21 июля, что инструкции по вторжению существуют только на случай, если все остальное не получится, и что он лично считает, что Англия будет усмирена, когда Советский Союз уже не сможет представлять угрозу для Германии. Как говорит Франц Гальдер, во время этого совещания Гитлер спросил у своего главнокомандующего, сколько дивизий тому потребуется для завоевания Советского Союза, и Вальтер фон Браухич оптимистически ответил: «От восьмидесяти до ста».

Спустя неделю, 29-го, Гитлер внезапно спросил Йодля, не может ли тот начать сосредоточение этих войск немедленно, чтобы нападение на Советский Союз произошло осенью. Йодль ответил, что такая концентрация требует минимум четыре месяца, а к этому времени уже наступит зима. Потом Йодль вернулся в свой поезд, ожидавший его в Рейхенхалле возле Берхтесгадена, и сказал своему заместителю Вальтеру Варлимонту, что полагает, что отговорил Гитлера от войны с Советским Союзом. И действительно, вскоре после этого Варлимонт услышал от Гитлера, что выполнение решения лишь отложено. Через два дня после встречи с Йодлем, 31 июля, Гитлер повторил свои аргументы Францу Гальдеру, закончив это заявлением: «Если мы начнем в мае 1941-го, у нас будет пять месяцев на то, чтобы закончить эту работу».

Начиная с этого момента, планы оккупации румынских нефтяных месторождений и долгосрочное планирование всеобщего вторжения в Советский Союз разрабатывались параллельно: первым занимался Йодль из штаба оперативного руководства ОКВ в Берхтесгадене и Берлине, а вторым – Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных войск, в Фонтенбло. Практически эти два человека были соперниками и независимыми начальниками штабов. До самой середины октября в Верховном главнокомандовании (ОКВ) должны были считать, что высадка в Англии неизбежна. Поэтому план нападения на Советский Союз, курировавшийся Гальдером, поначалу был известен лишь очень ограниченному кругу штабных офицеров. Например, 8 августа Гальдер предупредил военного атташе в Москве генерала Эрнста Кестринга смотреть в оба, потому что ему скоро предстоит отвечать на многие вопросы.

Черновой план нападения на Советский Союз существовал уже 3 сентября. Как показал в Нюрнберге фельдмаршал Фридрих Паулюс, бывший в то время заместителем Гальдера и первым обер-квартирмейстером, это в принципе был тот план, который и был в конце концов принят. По нему требовалось использование румынской и финской территории, а также Восточной Пруссии и Польши, и он предусматривал применение от 130 до 140 дивизий. Цель состояла в уничтожении советских вооруженных сил в западной части страны с помощью настолько плотных окружений, чтобы никакие крупные формирования не могли ускользнуть в глубь страны. Таким способом намечалось до наступления зимы достичь линии А – А, то есть фронта, простирающегося от Архангельска до Астрахани, далеко к востоку от Москвы и неподалеку от Урала. Это была линия, с которой можно было бы заключать мир, потому что на таком расстоянии считалось, что Германия уже не сможет подвергнуться воздушному нападению. Дальнейшие детали плана – танковых прорывов и боев с окруженным противником – разрабатывались в военных штабных играх, проводившихся в ноябре – декабре в Фонтенбло с участием ряда штабных офицеров высокого ранга.

Могут быть высказаны возражения, что Паулюс был принужден заявить вышесказанное русскими, которые использовали его как свидетеля обвиняющей стороны против германского Верховного командования; но история Паулюса о разработке операции полностью подтверждается архивариусом ОКВ Гельмутом Грайнером. Тем не менее ложные отговорки осени 1940 г. о том, что сосредоточение германских войск вдоль восточной границы не предназначено для нападения на Советский Союз, повторялись даже с нюрнбергской скамьи подсудимых. Во время кампании во Франции все силы германской армии на Востоке были уменьшены с семи дивизий до пяти. Однако уже в начале сентября 1940 г. с Запада в Польшу были переброшены десять дивизий в дополнение к двум танковым дивизиям на румынской границе. Такое количество войск вряд ли могло составлять ударную силу, но они стали авангардом перемещения, превышающего эту величину в десять крат. И эти двенадцать дивизий были бы просто бесценны на Западе, где командующие видами вооруженных сил все еще ожидали начала вторжения через Ла-Манш.

Объяснение Гальдера на судебном процессе над германским Верховным командованием в 1948 г. было просто оригинальным. Оно звучало таким образом: для прекращения интенсивной контрабанды, которая шла между оккупированной Германией Польшей и Советским Союзом, Гиммлеру было разрешено построить укрепленную границу, так называемую линию Отто. Работы велись мобилизованными евреями из Польши, а для их охраны Гиммлер потребовал чудовищно увеличенного набора в эсэсовские батальоны. Таким образом, чтобы предотвратить расширение войск СС, «которые, в некотором роде, являлись антитезисом армии в своей военной идеологии», Гальдер двинул десять пехотных дивизий вермахта – огромная сила, надо полагать, – на охрану нескольких тысяч покорных еврейских рабочих или для воспрепятствования контрабанде.

С этого момента Гитлер пытался выиграть время. Между устными распоряжениями 31 июля 1940 г. и публикацией первых оперативных приказов прошло четыре с половиной месяца. Начальник штаба Верховного главнокомандования (ОКВ) Вильгельм Кейтель, как утверждают, по этому и по многим другим таким же сомнительным случаям посылал Гитлеру возражения и занимался увещеваниями. Тем не менее он был рад узнать в октябре, что никаких дальнейших письменных приказов отдано не будет, поскольку все еще предстоят дискуссии с русскими. Не то чтобы Гитлер чего-то ожидал от этих дискуссий. История показала, что он был почти не в состоянии перестроить свой образ мыслей. Но Гитлер все еще не был уверен в правильности порядка приоритетов. Между августом и декабрем 1940 г. перед ним вытанцовывались другие перспективы: выведенная из войны одними бомбардировками и блокадой Англия, впечатляющая кампания по захвату всего Средиземноморского бассейна и Ближнего Востока – с помощью Испании, Италии и вишистской Франции. А тем временем Советский Союз мог откупаться от Гитлера зерном и нефтью.

Но чтобы поддерживать торговое соглашение в рабочем состоянии, Гитлеру пришлось принять к сведению глубокое недовольство советского правительства в отношении Венского арбитража (отъема территории у Румынии в пользу Венгрии). Советские лидеры считали, и, возможно, вполне искренне, что имеют право на повторную оккупацию Бессарабии (возвращение российских земель, оккупированных в 1918 г. Румынией. – Ред.) в рамках секретного протокола. Они рассматривали захват Северной Буковины не более чем как чаевые за то, что отдали немцам кусок Литвы во время спектакля «Лебединое озеро». Но данный случай отличался от гитлеровского арбитража в Вене, который гарантировал военную помощь Румынии в обмен на ее территорию. Данный факт в Москве сочли противоречащим секретному протоколу от 23 августа 1939 г., который подтвердил отказ Германии от каких-либо интересов в Юго-Восточной Европе. Поэтому 21 сентября 1940 г. Молотов вручил Шуленбургу пространную сердитую ноту, заканчивающуюся заявлением, что его правительство готово вести переговоры об аннулировании статьи 3 этого соглашения. Поскольку это правило предусматривало совместные консультации и обмен информацией, это было равносильно угрозе разрыва пакта.

В октябре последовало дальнейшее ухудшение отношений. Молотов настаивал на том, что существует секретный военный договор между Германией и Финляндией. Более того, Румыния начала принимать немецкие войска – так называемую учебную миссию, – которая выросла в полевую дивизию. Риббентроп объяснял, что это делается с целью защиты нефтяных промыслов от диверсий британцев, но Молотов заявил Шуленбургу с улыбкой, что у британцев сейчас иные проблемы и они должны быть рады уберечь собственные жизни. Тем временем германская торговая миссия сообщила, что гитлеровская новая программа перевооружения не позволяет удовлетворить советские заказы на вооружения (оборудование и технологии. – Ред.). Русскими овладели столь сильные подозрения в отношении будущего, которое ожидает этот пакт, что теперь они хотели заказывать лишь то германское оборудование, которое может быть поставлено в короткие сроки. Советский Союз полностью поставил запланированный один миллион тонн зернопродуктов, но если бы поставки прекратились, то Германия в 1941 г. оказалась бы без каких-либо национальных резервов зерна. И на этом фоне Риббентроп горячо повторил свою просьбу о приезде советской делегации в Берлин, причем делегации, возглавляемой самим Молотовым. Запрос был отправлен 13 октября, но Сталин не принимал его до 27-го числа.

Трехдневный визит Молотова в Берлин начался 12 ноября. Официальная цель визита – обсуждение договора, по которому Советский Союз становился членом Тройственного союза, включавшего Германию, Италию и Японию. Однако в первый день переговоров Гитлер послал в ОКВ секретную директиву, известную как Weisung Nr. 18 (Директива № 18. – Пер.). В ней объявлялось, что независимо от переговоров с Молотовым все приготовления на Востоке, которые делались на основании устных приказов, должны продолжаться и что план боевых действий будет сообщен, как только получит одобрение Гитлера.

В отличие от пылкого Риббентропа, который хотел сыграть роль Бисмарка, Гитлер ни в коей мере не был заинтересован в предлагаемом договоре. Для него поведение Молотова на конференции и после него должно было стать проверкой силы Советского Союза. Молотов мог отвергнуть вкрадчивые уверения Риббентропа о том, что вторжение в Англию неминуемо и что Британская империя близится к своему полному закату. Он мог и отклонить предложение поделить британское имущество в случае банкротства хозяина, а эту возможность договор дал бы ему – в компании с Италией и Японией. Молотов также мог не поверить заверениям Гитлера о чисто экономических и неполитических интересах Германии в Финляндии и Юго-Восточной Европе, и он мог открыто встать на сторону Англии, которая, реагируя на самую последнюю агрессию Муссолини 28 октября, уже высадила свои войска в Греции. С другой стороны, Молотов мог принять все германские заверения и, сделав это, тем самым раскрыл бы, что Советский Союз созрел для убийства. Если, однако, Молотов сделал бы хоть какой-то намек на англо-американский альянс или гарантии, он бы показал, что Сталин наконец-то делает то, что должен был делать во времена мюнхенского и пражского кризисов (СССР это и делал. Но Англия и Франция предпочли договориться с Гитлером за счет Чехословакии. – Ред.). Это была бы игра очень сильной картой.

На самом же деле Молотов не сделал ни того ни другого. На него наверняка не произвели впечатления насмешки над Англией и Америкой. Гитлер говорил ему, что английские ответные меры смехотворны, как это он мог видеть сам по Берлину, где не заметно следов бомбежки, и все же Молотову пришлось провести последний вечер в бомбоубежище Риббентропа. Перед отъездом он лукаво заметил, что не сожалеет, что пришлось пережить британский воздушный налет, потому что этой бомбежкой он обязан тому, что имел столь исчерпывающий разговор с министром иностранных дел рейха. Сам Гитлер угостил Молотова одной из своих нескончаемых речей, которую пришлось переводить фразу за фразой через переводчика. Молотов ответил комплиментами вперемежку с упреками. Было заявлено то, к чему Гитлер совершенно не привык и что заставило его затаить обиду, хотя для этого было мало причин. Действительно, Молотов дал понять, что не убежден в крушении Британской империи, что не удовлетворен объяснениями Германии в отношении ее роли в Румынии или ее договора с Финляндией. С другой стороны, Молотов не сделал ни малейшего намека на то, что Советский Союз будет поддерживать англосаксонский блок.

И в этом таилось признание слабости Советского Союза. С одной стороны, рождественская пантомима, устроенная армией Муссолини в Греции, меньше всего была способна воздействовать на грубую русскую натуру, и это стало наихудшей рекламой для будущего партнера по договору, который намечался помощником в дележе Британской империи. С другой стороны, Сталин и другие имевшие вес деятели политбюро не могли забыть, что Черчилль поддержал интервенцию британских войск в гражданскую войну, не могли забыть, что государственные деятели Версаля сделали и Германию, и Россию странами-жертвами. Если Германия и Советский Союз ссорятся сейчас, то в глазах Советского Союза это семейная ссора. И Гитлер прочел в вопросах и ответах Молотова как раз то, чего хотел. Он понимал, что русские продолжат выплату Danegeld[2] немцам, замаскированную под несбалансированный торговый договор, в надежде, что Гитлер не станет аннексировать новые страны.

Ответ Сталина на предложение договора был передан Молотовым Шуленбургу 26 ноября. Советский Союз присоединится к тройственному пакту при условии, что немцы выведут своих добровольцев из Финляндии, при условии, что Советскому Союзу будет позволено выступать в качестве державы-гаранта для Болгарии, при условии, что Советскому Союзу будет разрешено арендовать военно-морские базы в Болгарии и Турции, которые позволят ему осуществлять контроль над Босфором и Дарданеллами. Условия были неприемлемыми, и выдвигались они именно с такой целью. И отныне планы подписания договора просто были заморожены.

Спустя девять дней Гитлер принял Браухича, Кейтеля, Гальдера и Йодля в рейхсканцелярии, чтобы объявить им, что он вот-вот отдаст оперативные приказы, которые задержал на время визита Молотова. Гитлер принял решение изменить кодовое название с «Фрица» на «Барбароссу». Если «старый Фриц», Фридрих II Великий, сделал Пруссию великим европейским государством, что же можно было сравнить с деяниями императора Фридриха I Барбароссы, который объединил все немецкие княжества и послал их в бой против старого восточного врага? Гитлер был восприимчив к историческим приметам, и во время наступления на Москву он запретил своим штабным офицерам читать Коленкура (1773–1827; в 1807–1811 гг. французский посол в России. Пытался отсрочить войну, предупреждал Наполеона. В походе 1812 г. неотлучно был при Наполеоне. Автор мемуаров, содержащих ценные и малоизвестные сведения. – Ред.). Все это выглядит тем более странным, притом что Гитлер выбрал имя великого Барбароссы (Фридрих I Гогенштауфен (Friedrich I Rotbart, ок. 1125–1190) – король Германии (1152–1190), император Священной Римской империи (1155–1190). Прозвище Барбаросса он получил в Италии из-за своей рыжей бороды (от ит. barba, «борода», и rossa, «красная»). По пути в Палестину войско крестоносцев понесло большие потери в стычках с мусульманскими войсками султана Саладина. Армия, сопровождаемая армянскими проводниками, подошла к реке Салеф. При переправе через нее император упал с коня, был подхвачен течением и захлебнулся. – Пер.), который, как знает каждый ходивший в германскую школу, утонул в реке. Такого рода вещи заставляли старых вояк качать головами, и Гитлер, находившийся в действующей армии пять военных лет, должен был это знать, как никто другой. Знаменитое Gefuehl (чутье. – Пер.) его подвело.

Франц Гальдер отвечал за стратегический план, включая командно-штабное учение, проведенное в Фонтенбло. В свете результатов этой военной игры Гальдер потребовал 105 пехотных и 35 танковых дивизий, то есть самую мощную армию в истории. Из записей Грайнера вытекает, что Гальдер совершенно не разделял уверенности Гитлера в быстром успехе первых боев на окружение противника, но скоро научился механически повторять мнение Гитлера. В начале мая 1941 г. Гальдер выступал в штабе 17-й армии в Жешуве в Польше. Гальдер заявил, что первые сражения приведут к крушению России в течение нескольких недель, но один из свидетелей заметил, как дрожали его губы. И все-таки Гальдер прошел через это, хотя в сентябре 1938 г. он допускал в мыслях заговор против Гитлера, а в ноябре 1939 г. возражал против вторжения в западные страны. После своего смещения с поста в 1943 г. Гальдер снова связался с кругами сопротивления и был арестован после заговора 20 июля 1944 г. по причине перехваченной переписки с канцлером в изгнании Йозефом Виртом. Гальдер не был «дьявольским генералом». Доказательства против него были слабы, его так ни в чем и не обвинили, и он был освобожден союзниками.

Директива № 21, план «Барбаросса», была отдана 18 декабря – через день после того, как президент США Рузвельт пообещал поставки Британии по ленд-лизу. Это был тот самый план, над которым Паулюс работал в сентябре, план, который предусматривал выход на линию Архангельск – Астрахань. Начало военных действий намечалось на 15 мая 1941 г. Предполагалась помощь со стороны Румынии и Финляндии, но пока еще без Венгрии и Италии. Для многих командующих группами армий и армиями это был первый намек на то, что теперь Гитлер планирует эту операцию не на случай чрезвычайной ситуации, а как откровенную и неприкрытую агрессию. Тем не менее в течение следующего месяца было проведено несколько штабных совещаний с Гитлером, и никто из них не высказал каких-либо возражений морального характера. Командующие группами армий фон Лееб, фон Бок и фон Рундштедт выдвинули, как это делал до них Гальдер, ряд технических возражений против уничтожения советских армий так близко к западной границе, но Гитлер заверил их, что при первых немецких успехах вся советская политическая система рухнет. Фон Лееб, генерал старой школы, которого пожаловал дворянством кайзер Вильгельм II в Первую мировую войну, оказался самым упрямым из всех их. Он спорил со своим главнокомандующим Браухичем, что Англия вывела свои войска из Дюнкерка без потерь (в ходе Дюнкерской операции английская армия потеряла более 68 тыс. человек, всю артиллерию, танки и другое вооружение, более 63 тыс. автомашин, около 0,5 млн т военного имущества. Было потоплено 224 английских и ок. 60 французских кораблей и судов. Удалось эвакуировать 215 тыс. англичан и 123 тыс. французов и бельгийцев. 40 тыс. французов в районе Дюнкерка попали в плен. – Ред.) и что Германии предстоит война на двух фронтах. Тем не менее три дня спустя он с готовностью обсуждал со своим экспертом генералом Готом планы ведения танковой войны.

Однако Гитлер охарактеризовал свои приказы как «предупредительные на случай изменения позиции русскими». Истинной причиной для этой оговорки было скопление грозовых туч на Балканах. В последний отрезок января русские были обеспокоены возросшим потоком немецких подкреплений, двигавшихся через Венгрию в Румынию. Молотову было сказано, что их численность составляет 200 тыс. человек и что они направляются маршем через Болгарию для атаки британцев во Фракии. Молотов возразил, что нарушение суверенитета Болгарии вынудит Турцию перейти на сторону Британии для защиты проливов, – и он вновь подтвердил, что Болгария находится исключительно в сфере интересов Советского Союза. Тем не менее германские войска 28 февраля вошли в Болгарию, а три дня спустя Болгария вступила в Тройственный союз. А тем временем численность немецких войск в Румынии выросла до 700 тыс. человек.

Когда Гитлер снова обратился к своим генералам 9 января, акцент делался главным образом на Балканскую кампанию, но он обвинил британцев в том, что те рассчитывают на советскую интервенцию, и заявил, что Сталин – это хладнокровный шантажист, который отречется от любого договора. Далее Гитлер говорил об успехах настолько огромных, что даже промышленные ресурсы Баку и Свердловска должны быть уничтожены.

В конце месяца Гальдер и Рундштедт руководили еще одной военно-штабной игрой в Сен-Жермене. В ней проверялись возможности боев с окруженными войсками вокруг Киева с участием румын, наступавших на Советский Союз с юга. Германскому Верховному командованию фортуна явно не благоволила, потому что некоторые из его членов попали в руки Советов. История о военных играх в Фонтенбло была выдана фельдмаршалом Паулюсом, который сдался в Сталинграде. История о военных играх в Сен-Жермене была выдана генералом Винценцем Мюллером, заместителем командующего 4-й армией, который сдался русским в ходе величайшей для немцев катастрофы в июне 1944 г. на фронте группы армий «Центр» (катастрофы в ходе Ясско-Кишиневской операции или в ходе Висло-Одерской операции были для немцев не менее чудовищными. – Ред.).

Гитлер внимательно изучил результаты этих стратегических игр, но фактически они были задуманы для того, чтобы сообщить ему то, что он больше всего хотел услышать. Фюрер был во власти идеи гниения советского «государственного трупа», которая около четырнадцати лет назад вдохновила его на четырнадцатую главу «Майн кампф»; им владела мысль об «убогости», проявленной Красной армией в «зимней войне» против Финляндии (очень скоро, зимой 1941/42 г., немцы ощутят на своей шкуре, что такое воевать в мороз, а морозы зимой 1939/40 г. в ходе «зимней войны» были пострашнее, чем в 1941–1942 гг. – Ред.), он упорно верил в конфликты между советскими политбюро и Генеральным штабом, выявившиеся в процессах 1937–1938 гг. Из-за исторического невежества или по причине принятия желаемого за действительное Гитлер забыл о поразительном количестве казней французских генералов, что проложили дорогу к первым военным победам Французской революции и, в конечном итоге, к Наполеону. И прежде всего, Гитлер был во власти своей легкой победы во Франции и странах Бенилюкса. Он хотел воевать в одиночку, не делясь добычей. Румынию и Финляндию ему пришлось привлечь, чтобы нанести удары с их территорий, но он сознательно обманывал Муссолини даже на дружеской встрече 20 января, а Японию он намеренно удерживал, чтобы спровоцировать ее на нападение на Сингапур и на расчленение Британской империи.

3 февраля на совещании у фюрера Гальдер сообщил Гитлеру такую новость, которую тому не хотелось бы слышать. Он обнаружил, что Советский Союз сосредоточил на западе 100 пехотных дивизий, 25 кавалерийских дивизий и 30 механизированных дивизий – силу, которая даже превосходит ту армию, которую Гитлер запланировал 18 декабря. Более того, Гитлер имел в своем распоряжении восемь недель на размещение своих войск, и Йодль заявил, что даже четырнадцати недель будет недостаточно. Эти планы, раскрытые широкому кругу лиц 30 марта, будут изучаться в следующей главе. Они были основаны на гитлеровской концепции, что самые лучшие земли Советского Союза следует колонизовать чужестранцами, а остальную территорию отвести на формирование слабых разобщенных «социалистических» государств.

Особый характер гитлеровской кампании предопределял не только ее провал, который был наверняка неизбежен, но и абсолютное национальное самоубийство. И основа этого особого характера заложена не в «Майн кампф», а в событии, которое произошло 10 января. Невероятно, но в то же время, когда возражения Молотова по поводу истинной сути предстоящей кампании Гитлера на Балканах не получили ответа, торговый договор, висевший в воздухе с прошлого октября, был подписан. Русские были обязаны поставить 1400 тыс. т зерна урожая 1941 г., и поставки должны быть завершены к сентябрю. Это был больший урожай, нежели тот, что спас монархию Габсбургов от голода в 1918 г., когда была оккупирована вся Украина. Если все это можно достигнуть одним шантажом, тогда что же можно заполучить с помощью безжалостной колонизации? Прошло более трех месяцев, пока эта идея обрела конкретную форму пресловутого «Зеленого досье», но зародыши уже были. И чтобы стимулировать поставки, Гитлер использовал форму шантажа Советского Союза, ясно показывающую, что то, что он хочет, – это война.

25 марта японский министр иностранных дел Йосуке Мацуока приехал в Берлин. Официально было известно, что на своем пути через Москву Мацуока провел переговоры о пакте о нейтралитете с Советским Союзом. Поэтому все ресурсы Гитлера и Риббентропа были использованы для того, чтобы убедить японского государственного деятеля в том, что сейчас самый подходящий момент за столетие, чтобы напасть на Сингапур. Вопрос о включении Японии в партнеры при вторжении в советские владения не стоял, напротив, Гитлер сам желал советско-японского пакта о нейтралитете для того, чтобы повернуть японские устремления в сторону Британской империи. То, что в результате Япония нападет и на Соединенные Штаты, с Гитлером не обсуждалось, и этого он не приветствовал. Но, зная, что Мацуока снова увидится с Молотовым и, возможно, со Сталиным, Гитлер и Риббентроп использовали его для этой цели. Гитлер заявил Мацуоке, что и Англия, и США надеются настроить Россию против Германии, но есть практическая гарантия против такой возможности, которая весит намного больше, чем существующие договоренности. В случае опасности Германия, не колеблясь, использует против Советского Союза от 160 до 180 дивизий – но Гитлер не думает, что такая опасность возникнет.

Риббентроп был много более категоричен. Если русские не целиком убеждены, что не станут следующей жертвой, то это доказательство, которого они хотят, и Мацуоке может быть доверено им это сказать. Описав в подробностях недавнее ухудшение отношений между двумя странами, ничего не пропуская, «второй Бисмарк» договорился до того, что заявил о том, что известно, что Россия развивает относительно широкие связи с Англией. Риббентроп не предполагал из того, что он увидел у Сталина, что тот «склонен к авантюрам», но нельзя быть уверенным до конца. Фюрер убежден, что в случае войны против Советского Союза потребуется всего несколько месяцев, чтобы Советский Союз перестал существовать как великая держава. Риббентроп не думает, что Сталин станет проводить неразумную политику, но в любом случае фюрер полагается больше на вермахт, чем на существующие соглашения.

28 марта Риббентроп сделал на этом еще больший акцент. В ответ на вопросы Мацуоки он сказал, что Гитлер никогда не рассматривал вопроса альянса Советского Союза как с Германией, так и с Японией. Это так же невозможно, как и союз огня и воды. Поскольку Советский Союз поставил невозможные условия для присоединения к Тройственному пакту, весь вопрос сейчас рассматривается в совершенно выжидательной форме, и за Россией внимательно наблюдают. Фюрер сокрушит Советский Союз, если Сталин будет поступать «не в гармонии с тем, что Гитлер считает правильным». Мацуока оставался в Берлине до 4 апреля, и Гитлер и Риббентроп вместе повторили угрозу против России четыре раза.

Перед лицом столь многих явных угроз вопрос о том, были ли русские позднее предупреждены надежными разведывательными данными от британского правительства, является академическим (у советского руководства были свои надежные источники информации. – Ред.). Из того, как обошлись с Чехословакией и Польшей, должно быть очевидно, что ни одно правительство не могло быть в гармонии с тем, что Гитлер считал правильным, что со стороны Советского Союза для Гитлера не требовалось никаких проявлений военных угроз, чтобы подать сигнал к агрессии. Почему тогда русские оказались пойманными врасплох 22 июня 1941 г.? Сейчас в Советском Союзе в моде заявлять, что Сталин-де совершил серьезнейшие ошибки, что Сталин упрямо отказывался слушать своих лучших военных советников, что Сталин был в руках Берии и НКВД, которые являлись врагами Верховного командования и «всех хороших русских». Ранее же было принято говорить, что Сталин доверял и ожидал, что немцы будут делать то же самое, что в результате Советский Союз был предательски атакован в тот момент, когда он был практически не вооружен (не завершил гигантскую программу перевооружения. – Ред.) и когда никакого нападения не ожидалось. И только гений Сталина спас ситуацию.

Так где же истина? То, что, несмотря на свою огромную мобилизацию, Советский Союз был застигнут врасплох, принимается без сомнений. Возможно, Густав Хильгер прав, приписывая сокрушительные поражения 1941 г. отсутствию четких приказов сверху, врожденной славянской нелюбви к ответственности и длительной идеологической обработке офицеров и чиновников послеленинского (? – Ред.) периода, которая запрещала им брать на себя какую-либо инициативу. Примитивная партизанская война разгорелась уже позже, в дни Второй мировой войны, и она расцвела пышным цветом благодаря счастливым трудностям в прямых связях с Москвой. Тем не менее по большей части катастрофу 1941 г. надо отнести на счет Сталина. Если у себя дома он являлся безжалостным диктатором, одержимым жаждой власти, и закончил, как когда-то Тиберий, не доверяя никому, то за рубежом Сталин был слабейшим из политиков (Черчилль оценивал его совсем по-другому. – Ред.). Было глупо верить, что германским посягательствам в Восточной Европе, опасность которых Сталин не мог недооценивать, можно было противодействовать без советского альянса с Западом (который саботировал все усилия по созданию системы коллективной безопасности в 1918–1919 гг. – Ред.) или пробных вооруженных конфликтов с немцами.

Еще большей глупостью было бы верить, что надежная оборонительная система могла быть построена путем переброски невероятно больших масс солдат к границе, в то же время опустошая страну ради того, чтобы выполнить умиротворяющие торговые соглашения с Германией. После возвращения Мацуоки в Москву и отчета о его беседах Сталин и стал той патетической фигурой, которая обнимала полковника Кребса на вокзале неделю спустя, человеком, надеющимся против всех своих глубочайших инстинктов старого революционера, что, не делая ничего неверного, он сможет избежать ловушки, в которую попал. Точно так же, как Гитлер игнорировал пессимистические доклады, поступавшие к нему от разведчиков из абвера и из московского посольства, так и Сталин не придавал значения сведениям своей собственной военной разведки. Поскольку эта служба базировалась на коммунистических политических ячейках, давным-давно созданных в каждой европейской стране, это должна была быть самая лучшая военная разведка в мире.

Вскоре после визита Мацуоки Сталин сделал свой слабейший ход. 27 марта, пока Мацуоку оставили клацать зубами в соседней квартире, Гитлер узнал, что дезертировал самый последний рекрут в Тройственный пакт. Молодой король Югославии восстал против своего дяди, короля-регента Павла. (Переворот был совершен прорусски настроенными офицерами при участии русских белоэмигрантов. Таким образом, они помогли своей покинутой Родине. – Ред.) Договор, который Риббентроп подписал в Вене всего лишь два дня назад, договор, который обязывал Югославию воевать против Греции, теперь, скорее всего, будет аннулирован новым правительством в Белграде. Югославы, окруженные со всех сторон самыми новыми союзниками Германии, обратились к Советскому Союзу с просьбой дать гарантии защиты. Сталин не позволил себя вовлечь в конфликт до такой степени. Не собираясь противопоставлять огромный вес Советского Союза против немцев в момент, когда те были застигнуты врасплох, он, вероятно, полагал, что югославы заставят немцев глубоко завязнуть в своей горной стране и что их жертвы позволят ему выиграть драгоценное время. Поэтому все, что Молотов предложил югославскому министру 4 апреля после того, как честно проинформировал немцев, – это пакт о дружбе и ненападении (подписанный 5 апреля). От этого Югославии было немного пользы.

Гитлер напал на Югославию 6 апреля. Это был блестящий блицкриг, вершиной которого стал еще один отвод британских войск с Европейского континента (стремительное бегство без тяжелого оружия и, как в Бельгии и Франции, оставление своих союзников на растерзание вермахта. – Ред.) и немецкая оккупация вплоть до Южной Греции и Крита. Но дату начала «Барбароссы» пришлось перенести с 15 мая на 22 июня, пожертвовав шестью (пятью с небольшим. – Ред.) из четырнадцати недель наиболее удачного времени, отведенного на кампанию в Советском Союзе (на самом деле в случае затяжной весны, как и было в 1941 г., проходимость местности в лесной зоне европейской части СССР в мае – начале июня резко снижалась. Оптимальным сроком начала была все-таки вторая половина июня. – Ред.). Может быть, югославский переворот против короля-регента Павла был всего лишь небольшой драмой в стиле Руритании (Руритания – вымышленное королевство в романе А. Хоупа «Узник Зенды». – Пер.); может быть, высадка и эвакуация двух британских дивизий (Британский экспедиционный корпус насчитывал свыше 60 тыс. человек (1 австралийская и 1 новозеландская дивизии, 1 танковая бригада, 9 эскадрилий). Потеряв 12 тыс. и все тяжелое оружие, он был эвакуирован на о. Крит, где был разбит 20 мая – 1 июня. – Ред.) могли быть очень незначительной военной авантюрой, но две недели боев в Югославии спасли Советский Союз от еще худших бед, чем те, которые выпали на его долю.

Гитлеровское бешенство имело последствием бессмысленную бомбежку Белграда и брань в адрес Сталина в узком кругу лиц, хотя Сталин по этому отвратительному случаю не обозначил протеста даже шепотом. Шуленбург, которого вызвали 28 апреля, пытался убедить Гитлера, что сталинский пакт с Югославией – ничего более, чем «декларация его интересов». Он отметил, что несчастный югославский министр в Москве не смог получить никакой помощи. Но Гитлер не поверил, что русские подписали пакт чисто как инструмент мира. Какой бес, спрашивал он, вселился в русских? Ведь они так же стояли за переворотом в Белграде, как и британцы. Они вынудили его напасть «и на бедную маленькую Грецию, этот маленький отважный народ». Шуленбург сказал Гитлеру правду, что Сталин был буквально в ужасе от Германии, что даже после югославского пакта советский МИД заставил Стаффорда Криппса целых шесть дней дожидаться аудиенции с совершенно незначительным чиновником; что Сталин преданно заявил Мацуоке, что нет и вопроса о сотрудничестве с Англией и Францией, и что, когда поезд Мацуоки отошел от перрона вокзала, Сталин непредвиденно появился на публике рядом с поездом, чтобы было видно, как он приветствует немецкую делегацию. Сталин положил руку на плечо Шуленбурга и подошел к исполняющему обязанности военного атташе полковнику Гансу Кребсу, воскликнув: «А, германский офицер! Мы с вами при любых обстоятельствах останемся друзьями». Из других докладов известно, что Кребс, ставший последним начальником штаба гитлеровских армий и генералом, который пытался вести переговоры о капитуляции Берлина, ощутил на обеих щеках усы великого Сталина.

Шуленбург полагал, что Сталин готов к дальнейшим уступкам. Были даже намеки, что Советский Союз готов поставить Германии к 1942 г. 5 млн т зерна – количество, которое Гитлер в то время считал невыполнимым. К сожалению, это была единственная часть доклада Шуленбурга, которую усвоил Гитлер. Это не совпадение, что на следующий день было издано экономическое дополнение приказов «Барбароссы» для военной бюрократии под кодом «План «Ольденбург». Стенограмма заседания у генерала Томаса 29 апреля – не самое волнующее чтиво, но она должна быть уникальной среди инструкций мирного времени, потому что касается исключительно захвата продукции. 15 мая миссия Шнурре представила ошеломляющий отчет о том, как работал торговый договор с тех пор, как Мацуока передал в Москву угрозы Гитлера и Риббентропа. В марте поставки росли скачками. Русские обязались поставить 3 млн т зерна к 1 августа 1942 г. К концу месяца они рассчитывали чудовищно превзойти апрельские поставки величиной 208 тыс. т, хотя эта пунктуальность тяжело отражалась на их собственной экономике (среднегодовые сборы зерна в СССР в 1938–1940 гг. составляли 77,9 млн т. – Ред.). Этот доклад также имел быстрые последствия. Спустя неделю, 22 мая, Управление четырехлетним планом Геринга разослало первые секретные инструкции, которые составят основу «Зеленого досье» от 1 июня, и среди них было указание, что порядок должен быть восстановлен только в захваченных районах, обладающих избытком сельскохозяйственной продукции или сырой нефти. Что же касается промышленных районов, то:

«Многие десятки миллионов человек в промышленных районах станут излишними и либо умрут, либо будут вынуждены эмигрировать в Сибирь. Любые попытки спасти население в этих частях от голодной смерти через ввоз излишков из черноземной зоны будут происходить за счет поставок в Европу. Это снизит стойкость Германии в войне и подорвет силу сопротивления Германии и Европы блокаде. Это должно быть четко и абсолютно понято».

Возможно, этот документ или его предшественник от 29 апреля достиг русских, хотя свидетель полковник Кирилл Калинов является вероятным подозреваемым, поскольку он дезертировал из советского военного штаба в Берлине в 1949 г. Как утверждает Калинов, советская разведслужба знала об этом документе до июня, когда была добыта копия (через Швейцарию). Однако похоже, что советский посол в Берлине Деканозов считал ее подделкой, которую подсунули русским, чтобы заставить их увеличить свои поставки нефти. Деканозов обосновал свою точку зрения на сообщении от другого агента, который действительно разговаривал с Герингом. Этот агент, бывший друг Карла Радека, выяснил, что скоро на советской границе будут сосредоточены 150 германских дивизий и что это, по словам Геринга, станет величайшим шантажом в истории. Маленький ультиматум поможет, но дело будет в безобидной нефти и сырьевых материалах. Эту историю из книги сплетен можно принимать за то, чем она является, но, по крайней мере, она иллюстрирует базовую истину, а именно: несмотря на свою шпионскую сеть, Сталин предпочитал верить тому, что ему хотелось услышать. Его убежденность, что немцы, несмотря на все их угрозы, ничего не станут делать, пока русские не поставят все товары, стала жалкой навязчивой идеей. Поэтому в ночь на 22 июня, когда германские штурмовые отряды дожидались сигнала на начало атаки, в частности, на реке Сан у Перемышля, советские составы с нефтью продолжали грохотать по мосту, прибывая на германскую территорию.

28 апреля, вызывая Шуленбурга, Гитлер все еще не установил дату для отложенного начала «Барбароссы». Многие германские дивизии были все еще на пути на север с Балканского фронта, а некоторые увязли в этих трудных местах на неопределенное время. Но если дата не будет установлена в ближайшее время, все русское предприятие придется отложить до 1942 г. Гитлера весьма устраивало, что постоянный военный атташе в Москве генерал Эрнст Кестринг был в отпуске. Его место было занято полковником Гансом Кребсом. То ли несмотря на сталинские объятия на вокзале, то ли благодаря им Кребс доложил Гитлеру 5 мая, что советское высшее руководство ему представилось решительно неудовлетворительным.

Спустя неделю дата 22 июня для отложенного вторжения по плану «Барбаросса» была зафиксирована. Решение было принято всего лишь через два дня после того, как Рудольф Гесс, глава партийной канцелярии и законный заместитель Гитлера, совершил свой неудачный полет из Баварии в Шотландию. Гесс надеялся заключить сепаратный мир с Британией, но после войны первые допрашивавшие его следователи объявили, что Гесс не привез никаких позитивных предупреждений о намерениях Гитлера напасть на Советский Союз. (Большую роль в организации полета и возможных контактов с англичанами сыграл Альбрехт Хаусхофер, сын Карла Хаусхофера (1869–1946, один из отцов геополитики), а Карл Хаусхофер был учителем Гесса в Мюнхенском университете. – Ред.) Реакция Гитлера в этом случае была простой. Тот факт, что британцы обращались с Гессом как с пленным и разгласили его эскападу вместо того, чтобы отправить его назад как секретного посредника, означал, что британский нейтралитет нельзя купить ни за какую цену. Так как голубь не вернулся к ковчегу, Сталину, видевшему это, нельзя давать времени, чтобы воспользоваться этой ситуацией. Поэтому через два дня после британского сообщения Гитлер назначил дату вторжения по плану «Барбаросса».

Оставшиеся шесть недель Гитлер совершал все возможные провокации, а Сталин оставался погруженным в свой чрезмерный нейтрализм. Гитлер уже имел на руках договоренности с Финляндией, Румынией и Венгрией, так что советская разведывательная служба не могла ошибиться в своих выводах из мобилизации и передислокации войск в этих странах. Единственный союзник Германии, выпадавший из этой картины, – Италия, но такое отношение к ней стало уже традиционным. Единственный случай во время войны, когда Гитлер не продемонстрировал Муссолини его никчемность, произошел тогда, когда он спас дуче от его похитителей.

Даже на встрече между Гитлером и Муссолини на перевале Бреннере 2 июня Риббентроп выдал не более чем уже ставшие общеизвестными угрозы того, что может случиться с Советским Союзом. Тем не менее итальянцы были хорошо осведомлены. 14 мая итальянская секретная служба узнала в Будапеште, что дата назначена на 15 июня. Муссолини сам говорил о неминуемом вторжении 4 июня и надеялся, что немцам «ощиплют перья» в России. Когда, однако, война стала фактом, он яростно стремился заполучить свою долю добычи, оказывая военную помощь.

14 июня Гитлер вызвал своих генералов для заключительного совещания, от которого сохранились только приглашение и общая повестка дня. Гитлер в течение полутора часов говорил о необходимости превентивной войны и наглядно обрисовал бесполезность его дискуссий с Молотовым в ноябре прошлого года. Эта речь стала кульминационной точкой дня совещаний, в течение которого порог рейхсканцелярии переступили сорок пять генералов и адмиралов. Подкрепившись запоздалым обедом, командующие родами войск оказались во власти чар фюрера. Фриц Гот нашел выступление вождя впечатляющим. Эрих Гепнер, которому было суждено играть роль участника «июльского заговора» и который не блистал умом (по мнению автора. Однако командовал 4-й танковой группой (с 1 января 1942 г. 4-я танковая армия). 8 января 1942 г. был снят Гитлером с должности. – Ред.), заявил: «И сейчас я действительно убежден, что война против России необходима». Кейтель тоже дал показания, что лекция содержала «новые и очень впечатляющие идеи, и они глубоко подействовали на нас». Но Кейтель на судебном процессе по крайней мере называл вещи своим именами. Эта речь Гитлера, заявил он, продемонстрировала не только необходимость нападения на Советский Союз, но также и необходимость отбросить признанные ограничения в ведении войны и принять на вооружение особую жестокость, требуемую при конфликте идеологий.

В тот же день советское официальное агентство ТАСС отрицало перед всем миром с крайней искренностью, что переброска германских войск с Балкан направлена против Советского Союза или что советские летние маневры на западе европейской части СССР направлены против Германии. (Таким способом советское руководство зондировало намерения Германии. И гробовое молчание немцев означало, что война на пороге. – Ред.) Депеша содержала торжественное заявление Сталина, что Советский Союз намерен соблюдать Пакт о ненападении, и она публично давала понять, что Германию не подозревают в каких-либо воинственных замыслах. Текст был передан Молотовым Шуленбургу без комментариев. Но на каком фоне провокаций был составлен этот документ? Как отметил Молотов в разговоре с Шуленбургом в ночь перед началом агрессии, в течение трех недель до 18 апреля над советской территорией было совершено восемьдесят нарушений воздушного пространства самолетами Германии, а в последующие семь недель их количество составило 180. Самолеты люфтваффе проникали на сотни километров в глубь советской территории, а одну машину принудили сесть в Ровно с ее фотографической аппаратурой. Когда подумаешь, как в наше благословенное время любая свежеиспеченная страна оставляет за собой право сбивать иностранные самолеты, даже явные пассажирские лайнеры, если они нарушат ее драгоценное воздушное пространство на несколько километров, то следует оценить это невероятное терпение легко провоцируемых русских. Народному комиссару обороны маршалу Тимошенко было запрещено отдавать приказы на обстрел этих самолетов. Немцы проводили свою воздушную съемку без помех, и в результате в первый час нападения свыше 3 тыс. советских машин было уничтожено на земле, где они находились без маскировки и без прикрытия зенитной артиллерии. (В первый день войны (а не в первый час) было уничтожено более 1200 советских самолетов (в т. ч. 800 на земле). Однако все происходило не так, как описывали позднейшие (в т. ч. советские) историки. Часто советские самолеты уничтожались на земле в ходе второй-третьей посадки для дозаправки, после воздушных боев. Преувеличенность неготовности встретивших врага советских воинов – попытка оправдать тяжелые поражения в ходе приграничных сражений. – Ред.)

Если нужны еще какие-то доказательства, что русские делали все, чтобы избежать войны, будет достаточно разговора между Молотовым и Шуленбургом в ночь с 21 на 22 июня. Молотов вызвал посла только для того, чтобы выяснить, что происходит, почему немцы не опубликовали сообщение ТАСС, почему продолжаются разведывательные полеты. (Советское руководство, а также командующие округами в последнюю ночь находились на рабочих местах, в войсках была передана директива о приведении приграничных войск в боевую готовность. – Ред.) Шуленбург ничего не мог ему сказать. Наутро ему выпала тяжелая обязанность передать Молотову ноту об объявлении войны. Об этом же Риббентроп известил советского посла Деканозова в Берлине в 4 часа утра. Сигнал был подан.

Глава 2
«Оставляя суды дома»
Приказ о комиссарах и приказ о юрисдикции «Барбароссы»

Роль Гиммлера и Гейдриха

Как утверждают гитлеровские генералы, его планы вторжения в Советский Союз в конце марта 1941 г. не содержали никакого отступления от принятых норм ведения войн. Это и неудивительно, поскольку план «Барбаросса» был ограничен стратегическими и военными организациями. Вопросы, касающиеся обращения с гражданским населением и военнопленными, были связаны с общей проблемой оккупации страны, и их Гитлер не касался до самого последнего часа, если можно сказать, что он вообще этим занимался.

Однако необходимо понимать с самого начала, что Гиммлер, являвшийся начальником полиции не только в Германии, но и на всех оккупированных территориях, осуществлял свои полномочия в Советском Союзе и что он делал все возможное, чтобы удерживать эти права вне компетенции командования вермахта. Почти все генералы, принимавшие участие в штабных совещаниях с Гитлером по плану «Барбаросса», присутствовали на созванном значительно раньше совещании в Берхтесгадене 22 августа 1939 г. Там Гитлер описал, каковы должны быть обязанности подразделений гиммлеровской полиции в оккупированной Польше. Адмирал Канарис особенно должен был помнить случай в специальном поезде Гитлера 12 сентября 1939 г., когда Кейтель предупредил его, что если генералы будут отмежевываться от действий полиции Гиммлера, то тогда к каждому военному командиру будет назначен и приставлен соответствующий офицер СС. И угроза эта не была пустой. Уже через несколько недель военный губернатор оккупированной Польши генерал Бласковиц был освобожден от своей должности после жалобы на части СС, которые вели себя вне закона и над которыми у него не было власти, за исключением ситуаций мятежа. И Бласковица заменил Ганс Франк, который даже если и ссорился с лидерами СС, то не возражал против методов СС. Более того, генералы, которые формировали свои будущие армии и группы армий вдоль восточной границы – так называемой линии Отто, не могли хранить никаких иллюзий в отношении условий в тыловых районах Польши в 1940–1941 гг. Они могли изобразить возмущение при словах Гитлера, обрисовывавшего новые полномочия Гиммлера в Советском Союзе. А удивляться они никак не могли.

13 марта 1941 г. Кейтель разослал меморандум в том виде, в каком он зафиксирован архивариусом ОКВ Гельмутом Грайнером, хотя сам меморандум был утерян. Он основан на частной беседе, состоявшейся между Гитлером и Кейтелем 3-го числа. Многое из сказанного будет повторено 30-го, когда Гитлер обратится к высшему командному составу вермахта, ибо формулировки в дневнике Гальдера часто такие же, что и у Грайнера. Между этими двумя версиями может быть выведена теория, которая была чем-то вроде фундамента для гитлеровских специальных приказов об обращении с населением оккупированной России. Впервые Гитлер рассматривал вопрос Советского Союза после его разгрома и падения центрального правительства. Теория Гитлера исходит из того, что никакой чужеземный меч не может править везде и вечно. Германии придется разрешить существование ряда сепаратных государств, чьи правительства должны быть «социалистическими». Причина для этого состояла в том, что социализм обеспечил единственный образ жизни, который русские понимали, но это будет социализм без каких-либо политически образованных умов. «Примитивная социалистическая интеллигенция – это все, что необходимо».

Надо было каким-то образом эти российские сепаратистские государства с маломощным военным потенциалом и малочисленной интеллигенцией у руля основать, а также найти для них лидеров – но где? Только не среди эмигрировавших руководителей дореволюционной России, заявил Гитлер, потому что они – враги Германии, и он доверял им не больше, чем еврейской большевистской интеллигенции в Советском Союзе. Вождей надо найти в самой России, но их отбор и обучение надо поручить германским военным губернаторам. Для этой цели должны быть назначены гражданские рейхскомиссары. Но до того, как можно будет отобрать новое руководство для образовавшихся после расчленения СССР государств, должны быть стерты все следы большевизма. В версии Грайнера Гитлер потребовал ликвидации не только комиссаров, но и даже «большевистских начальников». Для этого понадобится «создать органы СС вместе с военно-полевой полицией вермахта, прямо до самой линии фронта». Этим органам Гитлер поставит специальные задачи по подготовке политической администрации; а под специальными задачами Гитлер подразумевал не просто политические репрессии, но и «уничтожение целых слоев общества». Это будет находиться всецело в руках Гиммлера как начальника полиции, а суды вермахта не будут иметь полномочия в Советском Союзе, кроме случаев, касающихся военнослужащих вермахта.

В версии, разосланной Кейтелем 13 мая, вермахт упоминается чисто в негативном плане, но 30-го представители высшего военного командования услышали от Гитлера лично, что роль вермахта в так называемых политических приготовлениях для новой России вовсе не должна быть безрезультатной. Гитлер выступал перед своими генералами в берлинской рейхсканцелярии. Поскольку все командующими армиями и группами армий прибыли вместе со своими начальниками штабов и поскольку Кейтель, Йодль, Вагнер, Гальдер, Варлимонт и Браухич также присутствовали, аудитория составляла как минимум тридцать человек. В речи, длившейся два с половиной часа, Гитлер заявил им, что каждый отдельно взятый командующий должен быть полностью в курсе политических приготовлений. Искоренение нынешнего советского руководства будет находиться в их руках точно так же, как и в руках Гиммлера и его полицейских частей. Эти меры не входят в компетенцию военных судов. Войска должны наносить удары в своем тылу теми же методами, какие ими используются при атаке врага на поле боя. Комиссары и работники ГПУ (в то время, с февраля 1941 г., НКВД и НКГБ, с июля 1941 г. – единый НКВД СССР. – Ред.) – преступники, и с ними необходимо обращаться как с таковыми.

Похоже, хотя об этом нет упоминания в отчете Гальдера, что в этот момент Гитлер приврал на тему комиссаров и людей из ГПУ. Согласно генералу Гансу Рейнхарду, Гитлер описал жестокости, которые приказывали выполнять политруки или партийные официальные идеологические наставники, приданные к подразделениям и частям начиная с роты во время советско-финляндской войны (обычные действия в военное время – расстрел трусов, паникеров и т. д. – Ред.). Гитлер заявил, что с помощью секретных служб узнал, что русские не собираются обращаться с немецкими военнопленными в обычной манере, особенно с членами СС и полиции. Но даже в этом случае ему не надо, чтобы германский офицерский корпус понимал его приказы, а он требует, чтобы этим приказам безусловно подчинялись.

Это не означает, продолжал Гитлер, что войскам может быть разрешено выходить из-под контроля. Это не должно произойти, если командиры отдают приказы, которые отвечают общему моральному порыву их подчиненных. Прежде всего, они должны забыть концепцию солидарности между военнослужащими, потому что к коммунистам такое отношение недопустимо ни до боя, ни после него. Если командиры не сумеют осознать, что эта война – война на уничтожение, то им снова придется воевать с коммунистами через каждые тридцать лет. Поэтому командиры обязаны настроить себя так, чтобы подавить предстоящие угрызения совести. В этом месте, как видно из дневника Гальдера, Гитлер внезапно прервал свою речь, оставив свою аудиторию; можно вообразить, как они расстегивали воротнички и хватали ртом воздух, как рыбы. (Это боевые командиры, прошедшие бойню Первой мировой войны, ранения и гибель боевых товарищей. У них другая психика. – Ред.) Следующая короткая фраза Гальдера гласит: «Полдень – все приглашены на обед».

Если попытаться сделать вывод из этих записей Грайнера и Гальдера, то он, возможно, будет таким. С предельным реализмом Гитлер обрисовал ситуацию в Советском Союзе после поражения в результате блицкрига. С идеальным же реализмом он рассчитал, что реакционное правительство из царских эмигрантов не сработает. Но когда после девяти месяцев чисто военного планирования Гитлер попробовал вообразить себе политическую систему, которую немцы могут оставить после себя, в результате получился настоящий бред безумца. Никакой человеческий разум не может себе представить зрелище страны с населением 180 млн человек (население СССР на 22 июня 1941 г. составляло 196,7 млн человек. – Ред.), в которой каждый, кто способен процитировать какое-нибудь предложение из марксистской диалектики, и каждый руководитель вплоть до самого низшего деревенского начальника должен быть убит. Никакое воображение не может представить себе эту огромную часть земной поверхности, впоследствии возвращающуюся к жизни под отобранным «социалистическим руководством со строго ограниченным интеллектом». Сам Гитлер осознал несовместимость своих планов уничтожения советского руководства и планов для российского самоуправления.

Спустя четыре месяца Гитлер дал понять на совещании в Ангербурге в Восточной Пруссии, что независимость сепаратистских государств будет только номинальной. Брешь, созданная бегством или убийством прежней бюрократии, будет заполнена немцами. Посему никакого ослабления в первоначальных инструкциях. Указы, подготовленные Гитлером до начала кампании, не были отменены даже тогда, когда война была явно проиграна. И тут Гитлер даже стал еще более привязан к ним, чем когда-либо, потому что уже больше не было политического режима, который надо подготовить для России, а было необходимо оставить максимум опустошения после отступающего вермахта. Хотя немцы не пробыли в Советском Союзе достаточно долго, чтобы уничтожить всех сторонников марксистской доктрины или создать страны-сателлиты «с ограниченным интеллектом», гитлеровское обращение от 30 марта 1941 г. оставалось руководящим принципом германского правления, хотя оно означало анархию на оккупированных территориях и оппозицию в большинстве подразделений немецкого руководства.

Возможно, в марте 1941 г. Гитлер надеялся подчинить высшее руководство вермахта своей воле, сделав его соучастником такого преступления, после чего генералам было бы невозможно просить о мире через его голову, если кампания закончится провалом. Именно так и случилось, но трудно допустить, что Гитлер планировал это как непредвиденное обстоятельство в то время, когда не рассматривал возможность затяжной войны. По мере приближения даты начала вторжения планы Гитлера становились все более суровыми. Также произошли и глубокие изменения в глобальной концепции обращения от 30 марта в сравнении с тем, что содержалось в документе от 13 марта. Между этими двумя датами Гитлер стал значительно уверенней в полноте и быстроте советского крушения. Это можно видеть из замечания Гитлера, которое он высказал Гальдеру 17-го о том, что идеологические связи русских людей не столь прочны, чтобы выжить. Они разорвутся с уничтожением большевистских функционеров. Это означало, что Гитлер больше опасался националистических движений, чем коммунистических. По какой-то причине он сказал Гальдеру, что думает, что белорусы будут встречать немцев с распростертыми объятиями, а украинцы и казаки подозрительны, а в действительности все оказалось наоборот.

Что же произошло с генералами, когда Гитлер «взорвал перед ними свою бомбу» 30 марта? Некоторые из них уцелели, чтобы описать свои переживания в Нюрнберге либо как свидетели, либо как подсудимые. Никто не был готов признать, что был в согласии с Гитлером. И все же, если бы они вернулись после обеда и заявили, что не согласны с этим, то не было бы никакого приказа о комиссарах, да и, может быть, и не было бы и нападения на Советский Союз. Однако это нереалистический взгляд на историю. Альфред Йодль, который был очень реалистичным, рассказывал американскому юристу, раскрывшему глаза от удивления, на перекрестном допросе, что германские генералы революций не делают. Он считал, что ближайший случай, если вообще такое бывало, имел место в 1848 г., когда прусские генералы стукнули по земле саблями. Поэтому вместо того, чтобы сказать что-нибудь Гитлеру, некоторые генералы убеждали друг друга, что смогут нейтрализовать зло, когда придет время, издавая свои собственные приказы.

Таким, по крайней мере, было объяснение, данное гитлеровским начальником штаба оперативного руководства ОКВ. Высший же генералитет вермахта по-настоящему не ответил за события войны. 8 августа 1948 г. в ходе американского процесса Браухич был переведен из лагеря для интернированных в Бридженде, Гламорган, в Уэльсе в Мюнстерлагер в Германии. Предполагалось судить Браухича, Манштейна и Рундштедта в Гамбурге британским судом. Но Рундштедта (1875–1953; генерал-фельдмаршал (1940). Во время кампании на Западе в 1940 г. командовал группой армий «А». В июне – ноябре 1941 г. возглавлял группу армий «Юг». Был главнокомандующий на Западе (1942–1945). – Ред.) объявили слишком старым и больным, а Браухич скончался до конца года. Так что перед судом предстал лишь Манштейн. Что касается Гальдера (начальник Генштаба сухопутных войск в 1938–1942 гг.), который также был в британском заключении, то сочли, что Гитлер его уже достаточно наказал. Поэтому ему было разрешено давать показания от имени генералов, которые находились у него в подчинении.

Браухич и Гальдер в качестве свидетелей на этом процессе не появились, потому что в 1948 г. показания первого из них уже были неприемлемыми по британской процедуре. Кроме того, показания Гальдера не совпадали с показаниями Браухича, данными в 1946 г., когда он совершил лжесвидетельство. Поэтому оба отчета не очень помогают в решении многосторонней проблемы человеческого поведения. В любом случае, чтобы понять бездействие этих генералов в марте 1941 г., надо осознавать, что уже не в первый раз их просили обращаться с противником как с человеческим существом второго класса. Подобное происходило в Польше с сентября 1939 г. 19-го числа того месяца генералы Ойген Мюллер и Эдуард Вагнер доложили Гальдеру о совещании с Гейдрихом, касавшемся предстоящей чистки захваченной территории от евреев, интеллигенции, дворянства и духовенства. Гальдер отметил в своем дневнике, что эту чистку надо притормозить до начала декабря, когда вермахт передаст свои обязанности в Польше гражданской администрации. Это стало целью и Гальдера, и Браухича. Их заботило лишь то, чтобы вермахт остался в стороне от действий Гейдриха. Эти военачальники в ходе послевоенных судебных разбирательств разработали теорию, что, если бы они попросили тогда отставки и добились ее против желания Гитлера, эта отставка означала бы позорное изгнание со службы или еще худшее наказание. А это, заявляли они, было бы бесполезной жертвой, потому что их места были бы заняты другими, которые окажутся менее гуманными, чем они сами.

Браухич давал показания в Нюрнберге 9 августа 1946 г. Ему было 65 лет, никакой военной командной деятельностью он не занимался уже в течение почти пяти лет, и притом его слепота прогрессировала. Перекрестный допрос у бригадного генерала Телфорда Тейлора был исключительно кратким и совершенно поверхностным. Браухич описал, как после длинной речи Гитлера 30 марта 1941 г. три командующих группами армий: фельдмаршалы фон Рундштедт, фон Бок и фон Лееб – вместе с несколькими командующими армиями подошли к нему в состоянии огромного возбуждения, потому что такой метод ведения войны был для них нетерпим. Браухич пообещал позаботиться о том, чтобы со стороны Верховного командования сухопутных войск (ОКХ) не было издано никаких других приказов, но ему придется подумать над тем, как это сделать. Говорить с Гитлером было бесполезно, потому что Браухич знал, что, если Гитлер обнародовал свое решение, ничто не может его разубедить. Поэтому в нужное время главком сухопутных войск издал приказ о поддержании дисциплины «в соответствии с правилами и нормами, применявшимися в прошлом».

Браухич не смог вспомнить ни одной фразы из этого приказа, и было невозможно понять, как такой приказ мог нейтрализовать все гитлеровские принципы ведения войны в Советском Союзе. Тогда весьма озадаченный американский обвинитель Телфорд Тейлор задал следующие вопросы:

Вопрос. Вы утверждали, что вы отменили приказ Гитлера о расстреле захваченных советских комиссаров. Я вас правильно понял?

Ответ. Да.

Вопрос. Какова была реакция Гитлера на ваше несоблюдение его распоряжения?

Ответ. Он никогда ничего мне об этом не говорил. Я не знаю. Он никогда не реагировал.

Вопрос. И вы никогда не уведомляли Гитлера о том, что вы приостановили действие его приказа?

Ответ. Нет.

Вопрос. Как произошло, что фактически этот приказ выполнялся, потому что огромное множество советских комиссаров было уничтожено германскими вооруженными силами?

Ответ. Я не в состоянии ответить на этот вопрос, потому что никогда не получал об этом рапортов. Я только получил рапорт, что приказ не был выполнен.

На требование председателя суда Оукси дать уточнение по этому вопросу Браухич заявил: «Господин председатель, я не пытаюсь рассказывать вам небылицы. Я просто говорю правду, когда заявляю, что не получал об этом никаких докладов. Я только получал информацию, что приказ не был выполнен».

Такова была версия, которой было разрешено придерживаться на первом Нюрнбергском процессе в 1946 г. Два года спустя во время рассмотрения дела Верховного командования вермахта было обнаружено еще несколько документов, и они оказались в руках трибунала. Из них было видно, что все ответы Браухича были лживыми. Были найдены его собственные приказы во исполнение указаний Гитлера, подписанные приказы и перечень генералов, которым они были переданы. Также был отслежен приказ Браухича о поддержании дисциплины – весьма расплывчатая безвредная вещь, которая никогда не цитировалась в противопоставление приказу о комиссарах. И было также очень далеко от того, чтобы не получать докладов о казнях политических комиссаров, и еще было показано, что все трое командующих группами армий обращали внимание Браухича на такие доклады и что его уговорили направить меморандум Гитлеру.

Показания Гальдера на процессе Верховного командования вермахта были более осмотрительными, чем приведенные выше, и он рассказал историю, которую нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть. Он признался, что был первым, кто узнал об особой роли гиммлеровских полицейских частей, и записал это в своем дневнике еще 5 марта 1941 г., но он утверждал, что не уловил последствий даже после циркуляра Кейтеля от 30-го, хотя и был полон сомнений. После совещания 30 марта Гальдер обратился к Браухичу и предложил, чтобы тот потребовал от Гитлера отменить оба приказа. Браухич отказался из-за своей ответственности перед своими войсками. Он все еще надеялся заручиться поддержкой Кейтеля в провале новых приказов. В этот момент Браухич воззвал к преданности Гальдера. Он напомнил последний случай, когда Гальдер хотел уйти в отставку. Это было перед Польской кампанией, и Браухич проговорил с ним целую ночь, в конце концов взяв с него обещание не покидать его в общей борьбе против Гитлера. И вот через восемнадцать месяцев Гальдеру пришлось сдержать обещание. «Такая была у меня причина не подавать в отставку. Я пообещал не делать этого».

Гальдер так хорошо держал свое обещание, что, хотя Браухича и уволили в отставку в декабре 1941 г., сам он умудрился оставаться в качестве гитлеровского начальника Генерального штаба сухопутных войск до сентября 1942 г. Но вернемся к трем командующим группами армий, присутствовавшим на совещании 30 марта 1941 г.; Лееб и Рундштедт подтвердили на Нюрнбергском процессе, что они тоже выразили протест Браухичу. Но они дали эти показания поверхностно, формально и не вызывая особого доверия. Ни один из фельдмаршалов не объявил, что сделал что-то впечатляющее, например подал в отставку. Но от имени фон Бока, который умер до начала Нюрнбергского процесса (1880–1945; погиб 3 мая 1945 г. во время налета авиации союзников. – Ред.), были сделаны значительно более колоритные заявления. Похоже, что фон Бок поделился своими проблемами со своим начальником штаба генерал-майором Хеннигом фон Тресковом, которому суждено было стать знаменитым в качестве заговорщика против Гитлера. У фон Трескова имелся план для командующих группами армий. Они должны были лететь в Берлин и потребовать новой встречи с Гитлером. На этот раз они должны отказаться от выполнения приказа о комиссарах. Но фон Бок заявил, что это сделать невозможно, потому что он уже отправил свой письменный протест Гитлеру, который его игнорировал. Эта чистосердечная история приобрела некоторые менее откровенные элементы снежного кома. Даже утверждалось, что через фон Трескова трем командующим группами армий удалось помешать Гитлеру расширить всеохватывающий приказ о казнях, отменить применение определения «комиссар» ко всем взятым в плен офицерам Красной армии, политическим или прочим.

В действительности ослабление гитлеровских приказов было очень незначительным и достигалось не главнокомандующими в ранге фельдмаршала, а армейской бюрократией. И этот импульс был более практическим, чем моральным, потому что в передаче приказа фюрера переход прав военной власти требует большой доли протокола. Всего через несколько дней после лекции в рейхсканцелярии Браухич отправил Эдуарда Вагнера, первого обер-квартирмейстера сухопутных войск, договориться с Гейдрихом как главой Главного управления имперской безопасности (РСХА)[3] об условиях полномочий частей полиции безопасности СС в Советском Союзе и пределах компетенции армии. Хотя в Германии Гейдриха боялись больше всего, формально он подчинялся Гиммлеру, который являлся высшей властью над всей германской полицейской системой, а также над СС во всех ее иных разветвлениях. Но в этот период, когда он еще не ослабил свою позицию, взяв на себя дополнительную задачу управления «протекторатом Чехия и Моравия», Гейдрих был практически независим от Гиммлера и имел прямой доступ к Гитлеру, который был о нем высокого мнения, но оно сочеталось и с недоверием.

У Гейдриха был особый интерес в структуре безопасности позади будущего русского фронта. За прошедшие семь лет он построил свою собственную военную разведывательную организацию. Хотя этот соперничающий орган СС был связан рядом правил и был обязан сотрудничать с разведкой и контрразведкой вермахта, то есть абвером адмирала Канариса, повсеместно считалось, что Гейдрих пытается вытеснить Канариса. В этом случае он бы добился лучшей позиции для СС и посягнул бы на Верховное военное командование. Гитлер, однако, не поддерживал таких амбиций в лидерах СС, и в этот период войны ему не хотелось раздражать Генеральный штаб сухопутных войск, который создавал для него так мало проблем. Но Гитлер имел слабость к докладам на одну и ту же тему от различных и соперничающих служб. Он позволял обеим разведывательным организациям продолжать свою работу и не верил докладам ни одной из них.

Посредством такого дублирования функций военной разведки Верховное командование имело возможность контролировать все массовое истребление, происходящее позади линии фронта, как Гитлер обрисовал это 30 марта. Реализация этого истребления должна была находиться в руках особых оперативных групп (эйнзацгрупп) и специальных команд (зондеркоманд). Такое сочетание функций было свойственно инструкциям Гитлера, потому что эти соединения должны проложить дорогу новой политической администрации. Но даже в мирное время гестапо было в состоянии посягнуть на военные прерогативы, потому что со времени захвата Гитлером власти агентам гестапо было разрешено собирать политические данные как за рубежом, так и у себя дома. Такое же состояние дел было и по ту сторону, где НКВД дублировал функции Разведупра или Управления военной разведки. В Германии это соперничество приглушалось хорошими отношениями, которые существовали между Канарисом и Гейдрихом, служившим под его началом во флоте. Кроме того, эти двое были вынуждены сотрудничать, потому что абвер не имел полномочий производить аресты в мирное время. Для этой цели ему приходилось обращаться за услугами в «политические бюро» полиции в различных германских провинциях, а эти политические бюро были поглощены гестапо.

Отношения между соперничающими разведслужбами в апреле 1941 г. все еще руководствовались соглашением, известным как «Десять заповедей», которое было заключено в январе 1937 г. Оно являлось козырной картой Верховного командования, потому что требовало от СД Гейдриха и его разведслужб передавать абверу любую информацию, которой они обладают. Как орган разведки, СД была обязана докладывать, чем она занималась как секретная полицейская служба.

И поэтому Генрих Мюллер, начальник гестапо, должен был регулировать компетенцию подразделений полиции безопасности вместе с обер-квартирмейстером сухопутных войск. Генрих Мюллер имел репутацию самого сурового и самого жестокого человека в Германии. Похоже, что еще он был и одним из самых тупых. Признанный Великий инквизитор Европы был баварским полицейским, привыкшим лишь допрашивать подозреваемых. Его метод состоял в том, чтобы раздразнить своего противника намеками на секретное досье о нем, а потом перейти к угрозам насилием. Вагнер, однако, был не из кротких. Это был нетерпеливый, затюканный генерал с маленьким красным лицом, ненавидевший все, что не относится к военной сфере, но не особенно любивший и то, что к ней относилось.

Проект соглашения, которое наконец-то было утверждено и Гейдрихом, и Вагнером, был плодом усилий одного молодого офицера СС по имени Вальтер Шелленберг, который служил у Гейдриха в отделе зарубежной разведки, 6-го управления РСХА. Шелленберг уже был экспертом Гейдриха по контршпионажу, и ему было суждено перед концом войны заменить адмирала Канариса в качестве главы разведки всего рейха. Несмотря на некоторую поверхностность мемуаров, которые ему приписываются, Шелленберг обладал одним преимуществом. Вступив в партию только в 1933 г., он имел за плечами образование, которое не состояло исключительно из уличных драк, но он еще был и грамотным юристом. (Автор преувеличивает удельный вес среди верхушки нацистов людей не очень образованных. На самом деле там было очень много весьма образованных и одаренных личностей, что в сочетании с «простонародностью» Гитлера и некоторых других, а также с не сломленной в 1918 г.

германской военной машиной и сделало германский нацизм столь страшным врагом. – Ред.)

Документ, появившийся из черновиков Шелленберга, был впервые представлен в 1948 г. на судебном процессе над германским Верховным командованием (ОКВ). Он был разослан Браухичем, этим ничего не знавшим человеком, 28 апреля 1941 г., то есть через четыре недели после речи Гитлера в рейхсканцелярии. Это весьма курьезный документ. Армия в нем предстает как организация, имевшая значительно больше контроля над полицейскими частями Гейдриха, чем можно предполагать из показаний на первом Нюрнбергском процессе. Сам Вальтер Шелленберг описывал встречу между Гейдрихом и Вагнером как очень дружескую. Возможно, предвидя, что генералы не станут себя беспокоить вмешательством даже тогда, когда для этого будут возможности, Гейдрих не создавал проблем. По условиям протокола контроль каждого командующего армией оставался неумаляемым в его собственном районе боевых действий. В каждом штабе армии должен был присутствовать представитель СД, и его обязанностью было докладывать обо всех инструкциях, которые он получал из конторы Гейдриха. Какими бы они ни были, боевые приказы командующего армией имели главенство. Части СС и СД также зависели от командующего армией в плане продовольствия, транспорта и жилья. В соответствии с соглашением 1937 г. они к тому же были обязаны держать офицера связи (Ic) и докладывать обо всех вопросах разведки начальнику разведки командования армией.

Если бы от всех армейских командиров требовалось точное выполнение инструкций, эти положения отменили бы приказ о комиссарах. Они были в совершенном противоречии с разделом, в котором объявлялось, что меры против гражданского населения являются ответственностью только оперативных групп (эйнзацгрупп) СД и СС. Кроме того, эти положения были применимы не только к зоне боевых действий, но и также в глубоком тылу фронта, который каждый командир контролировал через своего коменданта безопасности тылового района армии. Это означало, что в огромной части оккупированного Советского Союза могли осуществлять свою власть над полицией безопасности СД (гестапо) таким же образом, как и главнокомандующие на поле сражения. Только в районах, которые были переданы немецкому гражданскому управлению, вермахт терял все права контроля. Там полицейские командиры никоим образом не были подчинены гражданским комиссарам министерства Розенберга, кроме того, что были обязаны консультироваться с ними. И тут власть Гейдриха была неоспоримой.

Подготовка указов

В инструкциях, разосланных Кейтелем 13 марта 1941 г., Гитлер объявил свою волю, что свобода действий Гиммлера, Гейдриха и их служб будет простираться до линии фронта. Это (как Гитлер понимал в глубине души) было абсурдом. Даже Гейдрих, ненавидевший верховное армейское командование, потому что там его считали чем-то вроде неприкасаемого (парией), как говорят, заявил перед своим совещанием с Вагнером: «Мы не можем допустить, чтобы дикие, безответственные орды бегали вдоль линии фронта». В отличие от Мюллера он хотел ограничить эйнзацгруппы в оперативной зоне до роли тактических вспомогательных частей. Но, в свою очередь, Гейдрих ожидал, что командование вермахта оснастит его людей, как моторизованные части.

Сам по себе этот основной статут будущих эйнзацгрупп не был достаточен, чтобы обеспечить соблюдение требований вермахта. Понадобились еще два указа, чтобы привести в действие условия гитлеровских указаний от 30 марта. Первый содержал руководство по обращению с военнопленными. Он должен был обеспечить инструмент, которым можно было бы отбирать комиссаров и партийных чиновников для казни. Второй декрет должен обеспечить полную защиту для германских солдат, которые должны «атаковать в тылу теми же самыми методами, которые они используют при атаке врага на поле сражения; а также полную безнаказанность для офицеров, которые отдавали приказы, взывавшие к общему порыву их солдат». Такими были так называемые приказ о комиссарах и военный приказ о юрисдикции, который сейчас предстояло подготовить. Лицом, ответственным за первый приказ, был Вальтер Варлимонт, начальник Управления национальной обороны и заместитель Альфреда Йодля, начальника штаба оперативного руководства Верховного главнокомандования вермахта. Варлимонту не нравилась его обязанность, хотя все считали его нацистским генералом. В начале мая он попытался получить приказ, подготовленный полковником Рудольфом Леманом, начальником юридического отдела ОКВ. Варлимонт также пытался убедить своего близкого друга Эдуарда Вагнера издать этот приказ устно, без каких-либо письменных указов. Вагнер сказал, что не может сделать этого, потому что, если он не составит официальный указ для него, то Гитлер аннулирует недавнее соглашение Вагнера с Гейдрихом и тем самым предоставит РСХА полную власть в зоне боевых действий. Вагнер заявил, что ему стоило величайших усилий помешать РСХА отдавать армии приказы на самой линии фронта.

Поэтому Варлимонт был вынужден подготовить этот приказ. На него обрушилось бремя принятия решения, что есть «комиссар». Если воспринимать высказанные Гитлером пожелания буквально, приказ о массовых казнях должен применяться к любому, кто получал какие-либо приказы от советского правительства, и к любому, кто проявил хоть малейшую активность в коммунистической партии. Варлимонт действовал осторожно. 12 мая он издал под своим собственным именем документ, который описывался как «предоставление ОКХ инструкций от 30 марта». Следуя смыслу лекции Гитлера, Варлимонт писал, что выявление политического функционера должно представить достаточные основания для казни по приказу любого германского офицера, обладающего дисциплинарными правами. Германский офицер должен посоветоваться с двумя другими военнослужащими вермахта, но только один из них должен иметь офицерское звание. Термин «политический функционер» должен был включать в себя политруков (или заместителей командира по политической подготовке), которые, как считалось, сопровождают все части Красной армии начиная с роты и выше и которые носят военную форму. С другой стороны, «предоставление» содержало в себе предложение, исходившее от Альфреда Розенберга, которое ограничивало определение политического функционера. Розенберг просто внес предложение, чтобы русские чиновники, остававшиеся на своих постах без оказания сопротивления захватчику, не подвергались репрессиям.

На судебном процессе над ОКВ в 1948 г. Варлимонт объяснял, почему он цитировал Розенберга. Он полагал, что на Гитлера произведут впечатление взгляды такого старого партийного лидера. Учитывая оценку, которую Гитлер давал Розенбергу, вызывает большое удивление, что это предложение оказалось в финальном варианте приказа. Но, хотя множество советских местных государственных чиновников были спасены от смерти, определение понятия «комиссар» так и не было найдено. Этот приказ не создал принципов для руководства СС и СД в отборе людей, и он не предполагал никаких контрбалансов их власти, когда она пускалась в ход.

Попытка прояснить вопрос была сделана Рудольфом Леманом, который в качестве юридического эксперта ОКВ уже был занят вторым приказом – освобождающим германского солдата от ответственности за совершенные преступления. Леман получил грубый выговор от Кейтеля. «Господин министериалдиректор, здесь мы ведем речь о юрисдикции. Комиссары не имеют вообще ничего общего с юрисдикцией». Тем не менее именно Леману Варлимонт послал свой окончательный проект приказа о комиссарах, который включал в себя правила казни любым офицером с дисциплинарными полномочиями. Леман главным образом был озабочен тем, чтобы не навлечь на суды вермахта дурную славу, поэтому он вставил последний параграф, который получил одобрение Гитлера. В нем говорилось, что военным судам не должны поручаться «меры, указанные под литерами I и II».

Это совпадало с тем, как Леман справлялся со своим собственным заданием, приказом о юрисдикции, – старание, которое не принесло ему почестей. И еще меньше этот приказ помог сохранению репутации Альфреда Йодля. Хотя, как и все другие, Йодль утверждал, что был возмущен требованиями Гитлера, что он поставил замечания на полях текста Варлимонта. Это было предложение представлять расстрел комиссаров как репрессии. И причиной для репрессий считать войну, которая еще даже не началась. Йодль добавил следующее: «Надо быть готовыми к мести, направленной на [сбитых] немецких летчиков». Таким путем, похоже, можно было избежать риска неповиновения Гитлеру и в то же время «сохранить в чистоте доброе имя вермахта».

Это произошло 12 мая. Без каких-либо изменений по существу бумага Варлимонта была разослана Браухичем как «Приказ от 8 июня», после того как он председательствовал лично на совещании, где вырабатывались правила, по которым советские пленные будут передаваться гестапо. Фразы, которые имеют подпись Браухича, мало чем отличаются от гитлеровских:

«В борьбе с большевизмом нельзя рассчитывать на то, что враг будет действовать в соответствии с принципами гуманности или международного закона. В особенности следует ожидать, что обращение с нашими пленными со стороны политических комиссаров всех типов, являющихся истинными столпами сопротивления, будет жестоким, нечеловеческим и будет диктоваться ненавистью».

Поэтому приказ убивать комиссаров относился к комиссарам любого типа и положения, даже если подстрекательство к саботажу и сопротивлению было всего лишь из области подозрений. Если человека признали комиссаром, то он должен быть расстрелян на месте. Видимо, Браухич думал, что им достаточно будет попасть в немецкие руки – с соответствующими их званию отличиями. В самом конце шел пункт, спасающий Варлимонта; в действительности все это говорит о том, что мирные администраторы не будут расстреливаться на месте; решение о них будет принято позже, и вряд ли стоит передавать их в руки гестапо. «В принципе личное впечатление от поведения комиссара более важно, чем факты дела, для которого может не существовать доказательств».

Правила казни захваченных людей, которые не были расстреляны на месте, но переданы гестапо, все еще должны быть составлены по согласованию с Гейдрихом; но они уже сформировали позицию германского солдата, который, если получит такой приказ, может расстреливать всех, включая почтальона или ассенизатора. Его позиция защищалась основным распоряжением приказа о юрисдикции, который был издан Кейтелем 14 мая. Этот приказ был сложен для составления, и полковник Леман, которому была поручена эта работа, оказался в некотором роде препятствием в этом деле. Он знал, что происходило до 3 апреля, когда получил свое задание от Кейтеля. За несколько месяцев до этого Леман выяснил у полковника Рудольфа Шмундта, адъютанта Гитлера при ОКВ, что в следующей кампании фюрер собирается «оставить суды дома». Леман не на шутку испугался. Он запланировал сделать весь документ нерабочим, полностью цепляясь за слова Гитлера. Поэтому он составил абсурдный приказ, направляя всех армейских офицеров-юристов в их боевые подразделения и назначая в полевые трибуналы только неопытных офицеров, и Кейтель уже в полном отчаянии вызвал Лемана в Берхтесгаден и снова стал угрожать «этой профессорской персоне» (как слышали, позже Леман говорил на древнегреческом в американском лагере для интернированных лиц) самыми суровыми дисциплинарными наказаниями. К счастью, говорит Леман, там присутствовал Йодль, и он успокоил Кейтеля. Так что Леману было позволено уйти и подготовить новый приказ, который оставлял бы за военными судами крупицу самостоятельности в случаях советского гражданского сопротивления.

Такова была история Лемана, но его показания на процессе над ОКВ выявили, что он был так запуган Кейтелем в Берхтесгадене, что не оставил судам никакой самостоятельности вообще. И Франц Гальдер, и Ойген Мюллер – генерал при Браухиче для специальных поручений – пытались уговорить Лемана подготовить пункт, который, по крайней мере, оставлял судам право выносить решение в случаях, которые не очевидны на первый взгляд. Но Леман отказался это делать. Он заявил, что, если советские граждане будут оправданы военным судом, это придется зарегистрировать и что такие случаи могут привлечь внимание Гитлера, как это уже происходило в нескольких эпизодах во время Польской кампании. Еще одно вмешательство Гитлера может означать конец военным судам, так что для того, чтобы защитить их существование, Леман не дал им права голоса в этих вопросах. В приговоре американского трибунала в Нюрнберге говорится, что Леман пожертвовал невинными жизнями, чтобы спасти военные суды от гитлеровской критики. Он был приговорен к семи годам заключения, что фактически для него это означало освобождение в конце 1950 г.

Черновой вариант Лемана был разослан Кейтелем 14 мая. Двадцать три экземпляра, подписанные обладающим глубокими знаниями историком Куртом фон Типпельскирхом, достигли канцелярий начальников департаментов, включая адмирала Канариса и полковника Хассо фон Веделя, руководителя пропаганды армейских вооруженных сил. Хотя этот приказ и приостановил на неопределенное время полномочия военных судов в отношении гражданских правонарушений в Советском Союзе, он предусматривал последующую организацию гражданских судов. А пока подозреваемые должны были задерживаться без всякой причины и дожидаться судебного разбирательства, будь то гражданское или военное. Военные трибуналы не должны были растрачиваться на советских граждан или партизан, чья судьба должна решаться любым германским офицером, имеющим звание, эквивалентное командиру батальона. Эти офицеры могли приказать применение коллективных карательных мер против целых сообществ людей. С другой стороны, они не были обязаны привлекать к суду своих собственных солдат за преступления против граждан, и они должны были собирать военный трибунал только в тех случаях, когда это преступление угрожало дисциплине. Эта часть приказа была усилена распоряжением Кейтеля от 29 декабря 1942 г., которым запрещалось подтверждение любого приговора военного трибунала, который был вынесен в связи с действиями против партизан.

«Рассматривая в суде преступления такого рода, необходимо держать в уме, что большевистское влияние несет ответственность за все проблемы Германии, начиная с коллапса 1918 г. Судьи обязаны быть суровыми в случаях, когда преступления являются симптомами мятежа, но менее суровыми, когда речь идет лишь о бессмысленном уничтожении имущества, которое может иметь неблагоприятное воздействие на это подразделение».

16 июля в Ангербурге (Восточная Пруссия) на совещании с Герингом, Кейтелем, Розенбергом, Ламмерсом и Борманом Гитлер заявил, что Сталин приказал разжечь огонь партизанской войны в тылу германского фронта. «Эта партизанская война даже дает нам некоторое преимущество. Она позволяет нам стереть с лица земли каждого, кто нам противостоит». И спустя шесть дней Гитлер приказал Кейтелю разослать приказ о юрисдикции плана «Барбаросса» еще более широкому списку лиц, добавив знаменательный пункт. Отныне командиры не должны были обращаться в гестапо за помощью. Они должны были сами принимать «уместные драконовские меры». 27 ноября, однако, Кейтель засомневался и приказал, чтобы все, кроме командующих армиями, уничтожили свои копии этого приказа, который, однако, остался в силе.

Фактически приказ о юрисдикции плана «Барбаросса» оставался в силе в течение всей войны. Он стал хартией германского солдата в антипартизанской войне. Приказ был утвержден Гитлером в тот момент, когда ожидалось, что кампания будет короткой, и организованного сопротивления за линией фронта не предусматривалось. Советские соединения численностью с дивизию и даже с армейский корпус (к сожалению, не только корпуса, но и целые армии, и даже несколько армий. – Ред.) укрывались в огромных лесах в тылу германского фронта. Но приказы о юрисдикции «Барбароссы» должны были применяться к ним и к их помощникам из гражданского населения. В главе, посвященной партизанской деятельности, прослеживаются некоторые детали жизни этих гражданских помощников, в большинстве своем жителей деревень, которые были вынуждены кормить и давать приют советским вооруженным отрядам. Согласно приказу, их могли убить в массовом порядке по приказу любого офицера в ранге командира батальона. Многочисленные боевые рапорты даже в июне 1943 г. показывают, что их в течение войны действительно убивали таким образом и часто многими тысячами сразу. Приказ о комиссарах обрел мировую известность как выражение нового устава варварства в войне. Приказ о комиссарах стал оправданием повальных убийств военнопленных, а приказ о юрисдикции «Барбароссы» оправдывал уничтожение гражданского населения.

Как мы уже видели, Кейтель издал первоначальный приказ о юрисдикции «Барбароссы» 14 мая 1941 г., в то время как Браухич издал приказ о комиссарах 8 июня. В пределах этого промежутка времени, 24 мая, Браухич сделал жест, который, как он утверждал, выполнял его обещание командующим армиями свести на нет распоряжения Гитлера. Этот жест принял форму дополнения к приказу о юрисдикции, и он носил название «Поддержание дисциплины». Разосланный вместе с первоначальным приказом Кейтеля в не менее чем 340 армейских формирований и управлений, этот так называемый приказ о поддержании дисциплины был представлен как комментарий к пожеланиям фюрера с целью избежать расходования людей на операциях прочесывания. В комментарии подчеркивалось, что директивы Гитлера действительно касаются серьезных случаев мятежей и что очень важно не «допустить того, чтобы войска стали неуправляемыми» – слова Гитлера. Любой отдельно взятый солдат не должен действовать по отношению к гражданскому населению так, как он лично считает нужным. Он обязан подчиняться приказам своих офицеров.

Поскольку офицерам уже было сказано вполне конкретно, что они могут расстреливать кого им заблагорассудится, трудно разглядеть, как требование Браухича по поддержанию нормальной дисциплины в воинских частях могло воздействовать на исполнение приказов Гитлера, даже в самой малейшей степени. На деле же, присовокупив издание приказа о юрисдикции, разосланного не менее чем 340 командирам, к инструкциям подвергать обычным наказаниям по законам военного времени за мелкие правонарушения, Браухич, вероятно, предполагал, что незначительное правонарушение означает то, что несколько выходит за рамки приказа. Так, по крайней мере, это было понято одним из командиров – Карлом фон Рокесом из тылового района группы армий «Юг». Фон Рокес считал, что приказ о поддержании дисциплины облекает его правом принимать решение, а что солдаты, например, расстрелявшие по собственной инициативе евреев, должны получить привычные шестьдесят суток за нарушение субординации.

Следует помнить, что Браухич клялся в Нюрнберге, что отменил приказ о комиссарах. И тем не менее приказ о поддержании дисциплины недвусмысленно говорит, что вскоре будут даны инструкции об обращении с политическими функционерами – которые действительно появились под собственной подписью Браухича 8 июня. Наконец, можно заметить, что, пока приказ о юрисдикции «Барбароссы» неоднократно повторно издавался Кейтелем, дополнение Браухича, чего бы оно там ни стоило, снова уже не появилось. Но, совершенно поставив полевых командиров в тупик своими противоречивыми инструкциями, Браухич счел необходимым прояснить ситуацию. Точно так же, как у Кейтеля в ОКВ был генерал Рейнеке для решения административных вопросов, так и у Браухича был свой Ойген Мюллер в качестве генерала по особым поручениям. В Нюрнберге эта весьма туманная личность была ключевым свидетелем против Рейнеке, который, в свою очередь, показал, что Мюллер шпионил за ним от имени партии. 11 июня 1941 г. Мюллер продемонстрировал, что как политический генерал он может так же справляться с делами, как и Рейнеке. Он собрал аудиторию из офицеров разведки и судей – адвокатов от командования каждой армией и выступил перед ними в Варшаве. Речь его фактически была в защиту приказа о комиссарах. «Один из врагов должен умереть. Не щадите носителя чуждой идеологии, а убейте его». Что касается приказа о юрисдикции, по которому сейчас было такое замешательство, Мюллер выдвинул собственное предложение. Незначительные случаи неподчинения советских граждан не стоит наказывать расстрелом. Гражданских лиц можно высечь; русские сами делали это, когда оккупировали часть Восточной Пруссии в 1914 г. Тут действительно был прецедент, и при этом прямо из войны ХХ в.

Легко заметить, почему Ойген Мюллер, подчиненный Браухича, должен был докладывать людям из Ic (офицеры службы разведки при штабах дивизии и выше). Это были люди, с которыми специальные команды СС и СД были обязаны поддерживать самый постоянный контакт по условиям протокола между Гейдрихом и Вагнером. Учитывая пожелание, люди Ic были в состоянии пресечь деятельность отрядов специального назначения, недостойно ведущих себя. Они могли это сделать, постоянно докладывая о них соответствующим командующим армиями и командующим тыловыми районами. Примерно за неделю до обращения к ним Ойгена Вагнера Ic были на Бендлерштрассе, прежнем здании военного министерства, где соглашение было объяснено через Вагнера, Гейдриха и их собственного шефа Канариса. Присутствовавший там Шелленберг показал в Нюрнберге, что на это совещание были приглашены даже дивизионные Ic и что Ic командования армиями загадочно оставались здесь после окончания совещания в течение нескольких дней. Шелленберг полагал, что это было сделано для того, чтобы сообщить им самый секретный из всех приказов, неписаный приказ, по которому командам и службам СС и СД было разрешено устраивать акции истребления евреев на оккупированной территории Советского Союза без помех со стороны вермахта. Шелленберг также предполагал, что именно через Ic командующие группами армий и армиями были уведомлены об этом неписаном приказе.

Несмотря на поразительную пассивность этих командиров во время избиения евреев в России, история Шелленберга вызывает сомнения. Хоть он и был оправдан по этому пункту, обвинение в соучастии в кровавых расправах над евреями висело над самим Шелленбергом, когда он подписывал это письменное показание под присягой. В приписываемых Шелленбергу посмертных мемуарах есть намек, что неписаный приказ был передан Вагнеру на совещании с Гейдрихом в апреле 1941 г. – но только после того, как невиновный Шелленберг вышел из комнаты, из которой, как он увидел, через полчаса появился Вагнер, лицо у которого было краснее обычного. Если бы Гейдрих сообщил истину Вагнеру так рано днем, то наверняка там была клятва в сохранении тайны. В целом командующим армиями можно верить, когда они заявляют, что узнали о приказах истреблять евреев после того, как эти побоища начались.

И все же был единственный промах со стороны Ic, не воспользовавшихся своим преимуществом по соглашению между Гейдрихом – Вагнером, хотя нам неоднократно говорили, как абвер неизменно противостоял партийным экстремистам. Ic имели возможности потребовать полных «отчетов о боевых действиях» от команд, занятых уничтожением, функционировавших в их районе. Массы таких докладов сохранились в дополнение к досье, связанным с резней, которые были составлены для адмирала Канариса. И тем не менее ни одна кровавая расправа над евреями в тыловых районах, находящихся под военным управлением, не была предотвращена вмешательством либо Канариса лично, либо офицеров Ic его организации (абвера).

Действительно, Канарису приписывают некую туманную форму оппозиции, например, это делает Фабиан фон Шлабрендорф. С другой стороны, есть позитивные доказательства того, что тайная полиция (гестапо) признавалась в сотрудничестве в этом вопросе с собственной полицейской организацией Канариса – тайной полевой жандармерией. Похоже, тайная полевая жандармерия сотрудничала с гестапо как в исполнении приказа о комиссарах, так и неписаного приказа о расовых убийствах. Приходится заключить, что Ic были безразличны к деяниям эйнзацгрупп, поскольку они не причиняли беспокойств в районах боевых действий. У них не было причин думать иначе, чем ОКВ и ОКХ. Самого Гальдера на Нюрнбергском процессе спросили, не считает ли он убийства тысяч людей беспокойством, достаточным для того, чтобы главнокомандующий воспользовался своими полномочиями для вмешательства в соответствии с соглашением Гейдриха – Вагнера. Гальдер ответил: «Не могу себе представить, чтобы это в действительности представляло помеху в оперативном смысле».

Точно так же думали все трое командующих группами армий, которые присутствовали у Гитлера 30 марта. В конце октября 1941 г., похоже, фон Бока упросили его штабные офицеры убрать эйнзацгруппы из его тылового района после массового убийства 7000 евреев в Борисове – городе, находившемся совсем близко от его собственной ставки. Эта бойня, не самая большая в ряду таких событий, была тщательно изучена абвером, чьи доклады были переданы на рассмотрение в штаб фон Бока. Но, несмотря на все мольбы своих офицеров, фон Бок резко ответил, что, если использовать силу против подразделения СС, это станет фактически гражданской войной. Самое большое, что он предпринял, это отправил меморандум Гитлеру в отношении «этих неслыханных преступлений». Тем не менее сменщик фон Бока фон Клюге не колебался, приказав той же самой эйнзацгруппе покинуть прифронтовой район в мае 1942 г., когда в докладе из 4-й армии заявили, что эйнзацгруппа представляет угрозу безопасности.

Безразличие штабных офицеров и офицеров разведки было не повсеместным, и оно могло быть менее парализующим, когда дело касалось военных операций, но за этим стояли девять лет террора со стороны партии, от которого у офицерского корпуса не было иммунитета. Таким образом, не надо думать, что адмирал Канарис пришел в ужас от этих событий или что он был шокирован убийством военнопленных, которых вытаскивали из лагерей армии люди из гестапо под туманными предлогами приказа о комиссарах и протоколов Вагнера – Гейдриха. Но по массовым убийствам евреев Канарис продолжал вести свое досье, ничего не предпринимая, в то время как его хоть какое-то вмешательство в уничтожение пленных было нерешительным и недостаточным.

Приказы в действии

Если мы поверим его главному биографу, Канарис предупредил офицеров разведки вскоре после первого выхода приказа о комиссарах, что приказ о фильтрации – ловушка для того, чтобы вовлечь вермахт в ненавистные всем злодеяния СС и тем самым сделать все будущее сопротивление вермахта СС невозможным. Это нельзя назвать неверной оценкой ситуации. И все же Канарис ничего не делал в течение как минимум двух месяцев, фактически до середины июля. До того момента, как можно было найти предлог для вмешательства, тысячи советских военнопленных-мусульман, главным образом крымских татар, захваченных на фронте группы армий «Юг», были изъяты из лагерей для военнопленных и убиты спецгруппами по проверке благонадежности под тем предлогом, что они были «обрезанными евреями». Эта ошибка обеспечила брешь в защите приказа о фильтрации, поскольку Гитлер сам приказал, чтобы национальным меньшинствам оказывалось предпочтительное обращение – хотя и не такого вида. Инициатива по выходу из этой путаницы пришла, однако, не от Канариса, а от Общего управления ОКВ (AWA), где генерал-майор Герман Райнеке занимался всеми вопросами, касающимися военнопленных.

К 15 июля 1941 г. прошло три месяца с заключения соглашения между Гейдрихом и Вагнером, но все еще никаких правил фильтрации не было разработано. В этом вопросе 6-е управление РСХА, внешняя СД (разведка), было обязано действовать совместно с абвером. Тем самым Канарис оказался на виду, и Райнеке пригласил его в свою канцелярию, чтобы переговорить с Мюллером – шефом 4-го управления РСХА (гестапо). Не будем преувеличивать достоинств Канариса, но факт, что он лично не пошел, а послал туда вместо себя австрийского бригадира Эрвина Лахузена, начальника отдела «Абвер II». Абшаген говорит, что это произошло по причине глубокой нелюбви Канариса к Райнеке, мелкому партийному деятелю, и к Генриху Мюллеру, одиозному полицейскому. Личная антипатия – это плохое оправдание для воздержания от личных действий. Однако Абшаген не только пространно говорит об ужасной личности Мюллера, но и открыто признает, что его герой боялся этого человека. На допросе в Нюрнберге Лахузен старательно уклонялся от этой темы. Он назвал другую причину, которую Канарис ему представил, объясняя, почему не встретил Мюллера: «Как начальник отдела, он не мог вести разговор так же открыто, как я, потому что, благодаря моему подчиненному положению, я мог использовать более крепкие выражения». В соответствии с этой замечательной логикой было бы все же лучше послать к Мюллеру свою конторскую уборщицу, но сторонники идеи «великого Канариса», вроде Абшагена и Лахузена, видят в таком ходе мыслей тонкость куда более глубокую, чем все, что может сверкнуть в нормальном нордическом черепе.

Лахузен прибыл в канцелярию Райнеке, снабдил того двумя строчками аргументов, которые должны были обеспечить его «золотым мостиком» для преодоления возражений Мюллера. Были собраны доказательства, чтобы продемонстрировать, что уже менее чем через четыре недели после начала наступления на Советский Союз германские войска будто бы подавлены (чего не было, того не было. – Ред.) зрелищем публичных массовых казней евреев и подозреваемых лиц. Также были получены доказательства, что русские уже знают о фильтрации лагерей для военнопленных и что это усиливает их волю к сопротивлению. Последнее, к сожалению, было недостаточно сильным аргументом, потому что на 15 июля 1941 г. определенно не было признаков, что русские не желают сдаваться. Сотни тысяч солдат Красной армии уже попали в плен, и примерно четыре миллиона сдадутся к концу этого года (в течение 1941 г. попало в плен и пропало без вести 2 335 482 военнослужащих Красной армии и Военно-морского флота плюс 500 тыс. военнообязанных, не зачисленных в списки войсковых формирований. Из этого общего числа 500 тыс. можно считать погибшими в боях. Следовательно, в плен попало около 2,4 млн военнослужащих. – Ред.). Поэтому Мюллер легко отразил этот аргумент. Что касается массовых казней, он предложил издать приказ, предусматривающий, чтобы они проводились в глухих местах, подальше от поселений, – приказ, который легко выполнить в такой стране, как Советский Союз. Что касается Райнеке, он отказался от «золотого мостика». В течение всего совещания он вел себя как эхо Мюллера, заявляя, что немецкие штабные офицеры все еще пребывают в «ледниковом периоде», а не в нынешнем веке национал-социализма. Райнеке также обрисовал приказы, которые он собирается издать в ближайшем будущем для особого обращения с советскими военнопленными, подчеркивая важность хлыста и необходимость постоянного применения огнестрельного оружия. Ни Мюллер, ни Райнеке не уточнили правил для селективного уничтожения людей. Агенты тайной полиции должны руководствоваться единственно внешним еврейским видом либо уликами от более высоких органов разведки при определении двух основных контингентов для казней. Лахузен повернулся к Мюллеру и спросил: «Скажите мне, согласно каким принципам происходит этот отбор? Вы это определяете по росту этого человека или по размеру его обуви?»

О Мюллере мы уже говорили. Если он был менее чем одаренным человеком, возвеличенным своим постом (он был типичным полицейским, прошедшим весь путь с самого низа служебной лестницы. В Первую мировую он был военным летчиком. Награжден Железным крестом 2-го класса. – Ред.), то же самое можно сказать и о Германе Райнеке. Этой личности было суждено стать властелином и хозяином пяти с половиной миллионов военнопленных из Красной армии (всего попало в плен и пропало без вести 4559 тыс. советских военнослужащих. Кроме того, пропало без вести 500 тыс. военнообязанных (по пути в воинские части), не зачисленных в списки войск. – Ред.), из которых почти четыре миллиона умерли (из германского плена (а также из числа пропавших без вести) не вернулось 2 283 300 человек. – Ред.), притом в значительной мере по причине его личной злобы. И хотя Райнеке не жевал битое стекло и не пил из черепов, но летом 1941 г. это был прирожденный канцелярист – генерал-майор с зауряднейшей трудовой биографией. Если бы Райнеке провел свою войну, как он наверняка мог это сделать, занимаясь армейским обмундированием, тогда он не закончил бы карьеру в тюрьме для военных преступников в Ландсберге, из которой вышел на свободу в 1957 г. чуть ли не последним из ее обитателей.

Все началось в 1938 г., когда в возрасте пятидесяти лет Райнеке полковником очутился в резервном списке с менее всего воодушевляющим занятием – руководство Иберо-Американским институтом в Берлине. Чехословацкий кризис оживил его надежды стать генералом, но Мюнхен (Мюнхенский сговор Англии и Франции с Германией и Италией за счет Чехословакии. – Ред.) с его иллюзорными обещаниями всеобщего мира, казалось, положил конец этим надеждам навсегда. Однако еще существовала перспектива даже для солдата, столь лишенного блеска, как Райнеке. Военная революция февраля 1938 г. создала структуру, известную как ОКВ (Верховное главнокомандование вермахта), чтобы заменить старое военное министерство. Вместо фон Бломберга, популярного министра и фельдмаршала, там появился некий Вильгельм Кейтель, существовавший лишь для того, чтобы получать от Гитлера приказы. При правлении Кейтеля ОКВ стало кастой, отделившейся от армии, кастой, в которой военная репутация стоила мало. (Автор сильно преувеличивает. – Ред.) Теперь уже Райнеке согласился с достоинствами национал-социалистической партии, которую он игнорировал в дни, когда она не предлагала ключей к продвижению в военной карьере. Вскоре после Мюнхенского соглашения (сентябрь 1938 г.), в ноябре 1938 г., он прочел лекцию, в которой излагался план формирования обязательных курсов политического обучения во всех родах войск. Сказать по правде, идеи Райнеке не принимались до декабря 1943 г., когда он стал начштаба национал-социалистического руководства вермахтом; но эти идеи очень пришлись по душе Кейтелю, и в течение нескольких недель после своего доклада Райнеке был принят в состав ОКВ. Ему было поручено Общее управление ОКВ (AWA) – занимающееся всем, что не связано с боевыми операциями. Общее управление ОКВ занималось армейскими детскими приютами, пенсиями, ассоциациями заботы о ветеранах и прочим. К сожалению, оно также занималось и делами военнопленных.

Это была мрачная должность, и на своем судебном процессе Райнеке объяснял, как часто он пробовал уйти в отставку. Его настоящие амбиции находились в другой сфере. И это не случайное совпадение в истории, а часть серьезного преднамеренного преступления, когда человек, играющий вторую после Гейдриха и Мюллера роль в истреблении советского политического руководства среди захваченных в плен бойцов Красной армии, в то же время занимается созданием системы «политических комиссаров» в германской армии. До декабря 1943 г. Райнеке называли «маленький Кейтель», но с этого времени и впредь он становится «главным политруком» (Oberpolitruk). Его партийная деятельность создала ему репутацию, далеко выходящую за рамки кабинетного генерала. Он любил сиживать в качестве юридического советника судьи на заседаниях «народных трибуналов». Там он помогал выносить смертные приговоры людям, которые сплетничали в трамваях, и не бросающуюся в глаза фигуру генерала Райнеке можно разглядеть в знаменитом документальном фильме о суде над заговорщиками июля 1944 г. С самого начала своей новой карьеры Райнеке сделал ставку на Мартина Бормана, который на протяжении всей войны планировал превратить партийную канцелярию в более мощное оружие, чем СС и ее гестапо, и которому в конце концов это удалось, когда было уже слишком поздно, чтобы это имело значение.

Офицеры организации «Национал-социалистическое руководство» (NSFO) Райнеке стали, по существу, агентами Бормана, этой единственной по-настоящему комиссарской фигуры в нацистской иерархии, в то время как патронаж Бормана сделал Райнеке влиятельным человеком, практически наравне с романистом Эрихом Двингером, который приложил немало усилий, чтобы встретиться с Райнеке на каком-нибудь коктейль-приеме в августе 1942 г., и верившим, что Райнеке-«Фуше» (ассоциация с известным циничным политиком Жозефом Фуше (1759–1820), начинавшим священником, ставшим революционером-якобинцем (совершив чудовищные злодеяния), затем участвовавшим в перевороте 9-го термидора, затем в перевороте Наполеона, затем изменившим и Наполеону, снова вставшим на его сторону в 1814 г. и снова изменившим. – Ред.) видится с Гитлером каждый день. На деле же Райнеке разговаривал с Гитлером лишь один раз в жизни, но в июле 1941 г., когда управление NSFO рассматривалось как последняя надежда в борьбе с падением морали в вермахте, и он стал генерал-лейтенантом.

Лахузен, должно быть, оставил канцелярию Райнеке на Шернбергштрассе в тот июльский день 1941 г. с ощущением, что в руках этой посредственной и отталкивающей личности находятся жизни неисчислимых масс людей. Он много раз разговаривал на эту тему с Мюллером и Райнеке, и в одной из бесед, видимо, обсуждался вопрос клеймения военнопленных. Но Мюллер держал свое слово. В пространной инструкции, которую он издал 17 июля 1941 г., предписывалось проводить казни как минимум в полукилометре от лагерей для пленных. Огромная важность этой инструкции, разосланной в 340 экземплярах, состояла в том, что она освобождала комендантов лагерей от ответственности за фильтрацию (проверку благонадежности) пленных. Коменданты в этой инструкции информировались, что тайная полиция специально обучена этой задаче. Группы специального назначения могли воспользоваться услугами заслуживающих доверия пленных, например немцев из республики немцев Поволжья.

Вероятно, большой роли не играло, были те информаторы коммунистами или нет, хотя впредь уже не считалось достаточным одного информатора для разоблачения «политических, преступных или в некотором смысле нежелательных элементов». В конце сентября или октября, когда операции фильтрации были распространены и на лагеря для военнопленных в Германии, Мюллер был даже еще более тактичен, чем в своем первоначальном предприятии. Были подготовлены правила для перевода отфильтрованных пленных в концентрационные лагеря, подальше от военной юрисдикции. Здесь все было организовано, и казни могли происходить только после того, как в главной канцелярии гестапо были подписаны разрешения на это.

8 сентября Райнеке, наконец, разослал свод правил, которыми должны были руководствоваться на местах в обращении с советскими военнопленными, и там же повторялись инструкции в отношении методов фильтрации. Они побудили Канариса на совершение своего второго и последнего из умеренных вмешательств. 15 сентября он отправил Райнеке меморандум, подготовленный Хельмутом Джеймсом фон Мольтке (1907–1945) – экспертом абвера по международному законодательству. Это был тот самый героический юный Мольтке – внучатый племянник знаменитого фельдмаршала (воевавшего в 1866 и 1870–1871 гг.), который был казнен после провала заговора против Гитлера в июле 1944 г. С меморандумом Мольтке Канарис прислал два приложения. Они состояли из правила Райнеке и самых последних советских положений в отношении военнопленных, которые были опубликованы не далее как в июле 1941 г. Тогда меморандум предназначался для того, чтобы показать, что общепринятые методы войны в отношении военнопленных нельзя считать отмененными лишь на том основании, что Советский Союз не является участником Женевских конвенций 1929 г. Тут следовал аргумент, который был явно обращен к Гитлеру. В документе утверждалось, что ни немцы, ни русские, скорее всего, не будут действовать на фронте в рамках своих соответствующих декретов. Эти законы в обоих случаях были изданы для внутреннего, домашнего употребления. Если советская пропаганда сможет обратить внимание на то, что советские правила в отношении военнопленных – более гуманные, чем германские, то германский престиж в среде советских коллаборационистов наверняка будет уничтожен. И к тому же будет невозможно протестовать в случае плохого отношения к немецким военнопленным со стороны русских.

Как рассказывал сам Кейтель, он немедленно выразил свое согласие. В то же время он предложил Гитлеру, чтобы часть правил, разработанных Райнеке, которая касалась фильтрации нежелательных элементов силами СД, была отменена. Необходимо держать в уме, что в этот момент, в середине сентября, количество казней по правилам фильтрации достигло пятизначной цифры в одной лишь Германии. Но Кейтель был не в состоянии переубедить Гитлера. Как изложил это Кейтель, «фюрер сказал, что мы не можем ожидать, что с немецкими военнопленными будут обращаться в соответствии с Женевской конвенцией или международным законом, и мы никак не сможем это расследовать». Поэтому приказ остался в силе, а Канарис получил свой меморандум обратно с замечаниями Кейтеля на полях.

Удивительно, что Кейтель рассказывал эту историю, зная, что его собственные письменные замечания были в распоряжении суда. На следующий день они были зачитаны советским обвинителем и были противоположностью комментариям человека, одобрившего меморандум Канариса. Против возражений Канариса по тому поводу, что директивы по фильтрации не были посланы ни в одну инстанцию вермахта, он написал слова «весьма целесообразно», а к замечанию, что результаты фильтрации нельзя проверить, он добавил «вовсе нет». Наконец, он небрежным почерком добавил постскриптум:

«Эти возражения возникают из военной концепции рыцарского ведения войны. Мы здесь имеем дело с уничтожением философии мирового масштаба, и поэтому я одобряю такие меры и санкционирую их. Кейтель».

Конечно, Кейтель объяснял, что он написал только то, что Гитлер приказал ему написать, но это объяснение утратило свою силу, когда он признался, что приказ о массовых репрессиях, который он издал в тот же день после того, как представил меморандум Канариса, оправдывался обнаружением факта убийства германских пленных во Львове. Документ Канариса, возможно, был самым гибельным во всем досье, которое привело Кейтеля к виселице, и он же наделил Канариса посмертными лаврами героя. Но что сделал Канарис, когда получил свою памятную записку обратно?

Борьба против приказа о комиссарах как таковая теперь перешла к трем фельдмаршалам, командовавшим группами армий, воевавшим на территории Советского Союза. Видимо, фон Лееб был значительно активнее в этом вопросе, чем фон Бок, чей главный интерес в памятной записке, подготовленной для него фон Тресковом, был в ее смягчении перед тем, как она дойдет до Гитлера. Дожив до шестидесяти четырех лет и получив дворянство от кайзера Вильгельма II в Первую мировую войну, Фридрих Риттер фон Лееб считался генералом старой школы. (Он был освобожден в конце судебного процесса над ОКВ в октябре 1948 г. как отсидевший свой трехлетний срок заключения. Умер в мае 1956 г. в возрасте 79 лет.) Ульрих фон Хассель считал его возможным членом военного заговора против Гитлера. Но в этом сентябре 1941 г. Хассель списал Лееба как «археологическую окаменелость». По своему собственному признанию во время процесса над ОКВ в 1948 г., фон Лееб был абсолютно запуган Гитлером, которого он называл «демоном, дьяволом». Лееб был убежден, что если бы Гитлеру хоть как-то попробовали перечить после этого знаменитого доклада 30 марта, то и он, и Рундштедт, и фон Бок и Браухич были бы отправлены в концентрационный лагерь. Тем не менее в июле и сентябре Лееба в его ставке возле Каунаса однажды посетил Браухич и дважды Кейтель, и он смог убедить их передать Гитлеру новую служебную записку, подписанную всеми тремя командующими группами армий. Этот меморандум был составлен Ойгеном Мюллером и представлен на ежедневном военном совещании у Гитлера, где 25 сентября велось обсуждение положения на фронте. Был добавлен новый аргумент, а именно то, что власть политкомиссаров в Красной армии не была бы столь сильной, если бы эти люди не столкнулись с неизбежностью казни после пленения. Гитлер не только отверг этот меморандум, но Браухич был вынужден издать новые инструкции своим полевым командирам с подтверждением правил проверки благонадежности военнопленных. Как раз этот циркуляр, разосланный за подписью Вагнера 7 октября, и содержал пересмотренные правила казней от Мюллера, то есть от гестапо. Верховное главнокомандование подтвердило, что казни должны проводиться, не привлекая внимания и как можно дальше от лагерей для военнопленных. Но в любом ином отношении это было тем же самым предписанием, что и прежнее.

Не было оснований ожидать, что Гитлер изменит свои решения в тот день 25 сентября, когда ему была передана эта служебная записка. Его армии окружили Ленинград (немцы блокировали Ленинград с суши, выйдя к Ладожскому озеру 8 сентября. – Ред.), и они вот-вот войдут в Киев (Киев был оставлен Красной армией 19 сентября. – Ред.). Через каких-то несколько дней должен начаться штурм Москвы (битва за Москву началась 30 сентября. – Ред.), и блицкриг должен завершиться победой до наступления зимы. В руках Гитлера находилось свыше одного миллиона советских пленных, а у Сталина – несколько тысяч пленных немцев. Поэтому проблемы ответных мер возмездия всерьез не рассматривались. Фильтрация и казни советских пленных продолжались, и сейчас эти меры применялись к больным и инвалидам просто потому, что они были больными и инвалидами: разрешение на действие, не входившее в первоначальный приказ о комиссарах.

Начиная с 8 июня, когда первоначальный приказ был издан Браухичем как закон, было не менее трех приказов о правилах фильтрации военнопленных. Это приказы Мюллера (гестапо) от 17 июля, Райнеке от 8 сентября и подтверждение их обоих за подписью Браухича 7 октября. И все равно в лагерях для военнопленных царил полный хаос. В конце августа, когда «проверка», проведенная тайной полицией в лагере, разбитом в городской тюрьме Минска, привела к тому, что были выбраны 615 человек, никакого более ясного описания для жертв не было найдено, кроме того, что это были «расово второстепенные элементы». Даже не предполагалось, что это были евреи или коммунисты. 15 ноября еще восемьдесят три жертвы из трудового лагеря в Могилеве были охарактеризованы в такой же манере. Примерно в то же время татарские пленные в лагере в Николаеве чудом избежали той же участи, и это происходило в тот самый момент, когда татары в Крыму приветствовали германские войска. В восточном министерстве Отто Брайтигам с горечью комментировал эти события в длинном меморандуме, который он послал Розенбергу в следующем феврале. В мае 1942 г. самым невероятным образом ему удалось поговорить с Гитлером на эту тему. Но к этому времени политика уже установилась. Теперь по расовым причинам должны были уничтожаться только евреи.

В офицерских лагерях, где, скорее всего, можно было обнаружить партийных работников, при правилах Мюллера – Райнеке царил абсолютный ад. Самый большой лагерь находился в Хаммельбурге, Бавария. В то время когда большинство пленных красноармейцев все еще содержались на оккупированной территории Советского Союза, Хаммельбург был частично резервирован для пленных генералов и таких известных лиц, как, например, майор (капитан. – Ред.) Яков Джугашвили, сын Сталина от первого брака (Яков Сталин (1907–1943) – сын И.В. Сталина от его первой жены Екатерины Сванидзе (1885–1907), умершей, когда Якову было полгода, от тяжелой болезни. – Ред.). В ноябре управление гестапо Нюрнберга направило в Хаммельбург гражданского инспектора. Этот человек, Пауль Олер, после войны давал показания, что среди пленных обнаружил массу так называемых доверенных агентов. По своим собственным оценкам, Олер обследовал 15 тыс. пленных офицеров. Около 500 человек были отделены, а потом на грузовиках увезены в концентрационный лагерь Дахау, где были расстреляны. Некоторые пленные генералы начали строить некие дьявольские планы. Пленный военный юрист Красной армии по имени Мальцев создал Российскую социалистическую народную партию. Приняв программу партии, когда-то разработанную русскими эмигрантами в Харбине, Маньчжурия, этот план получил поддержку гестапо, которая использовала людей Мальцева для розыска евреев и активных коммунистов. В конце концов, два генерала – Трухин и Благовещенский – отошли от этой группы и под прикрытием Отдела пропаганды вермахта помогли сформировать Национальную освободительную армию (оба генерала были повешены в июле 1946 г.) (1 августа. – Ред.).

Но если подавляющее большинство старших офицеров в Хаммельсбурге отказывались от свободы такой ценой, то делали это потому, что сами видели и знали на своем опыте, как управляется лагерь – путем доносов и убийств по правилам Мюллера – Райнеке.

В конечном итоге доносчиков тоже убивали. Служили ли они в военной разведке СД или просто в ее расстрельных командах – все равно они знали слишком много. Многие доверенные агенты были выбраны фильтрационными командами для диверсионной работы за советской линией фронта – в предприятии, известном как «Операция «Цеппелин». Это было хобби Вальтера Шелленберга.

Под тем или иным предлогом казни, следовавшие за процессом выявления благонадежности, достигли гигантских размеров, и лишь малая часть жертв была причастна в каком-то смысле к советской политике. Список, составленный в администрации Райнеке на 1 мая 1944 г., упоминает о 473 тыс. человек, уничтоженных при нахождении под стражей ОКВ в Германии и Польше. Неуказанная часть другого полумиллиона пропавших людей списана как ликвидированные при нахождении в руках Главного командования сухопутных сил (ОКХ) на оккупированной советской территории. Однако очевидно, что массовые казни после фильтрации практически прекратились в феврале 1942 г., когда дали о себе знать потребности Геринга в русской рабочей силе, а вермахта – в наемниках и вспомогательных подразделениях, несмотря на сопротивление Гиммлера и Гейдриха. Наконец, приказ о комиссарах стал мертвой буквой, когда Гитлер сам одобрил планы создания Русской освободительной армии (однако все еще оставался в своде законов). В июне 1943 г. Курт Цейцлер, в сентябре 1942 г. сменивший Гальдера на посту начальника Генерального штаба сухопутных войск, превратился в несколько охладевшего и ненадежного сторонника вербовки русских дезертиров. Цейцлер считал приказ о комиссарах очень серьезным препятствием, но, вероятно, потому, что было опасно признавать, что этот приказ по-прежнему существовал, и он не сумел переубедить Гитлера отменить его.

До самого конца войны СД никогда не теряла права изъять любого, кого пожелает, из лагерей для военнопленных.

Хотя это право после февраля 1942 г. осуществлялось только по просьбе комендантов лагерей, последние часто были куда более рьяными сотрудниками, чем фронтовые командиры, чья степень молчаливого согласия с эйнзацгруппами и зондеркомандами оставалась спорным вопросом, затуманенным взаимными политическими обвинениями и кастовым духом, честью мундира.

Браухич заявил, что не знает случаев выполнения приказа о комиссарах военнослужащими вермахта. Исследование данной темы показывает, что Браухич лгал, но многие испытывают искушение уклониться от нее, а сравнение с СД считать бесполезным. Во-первых, потому, что самая большая по масштабам бойня в рамках приказа о комиссарах проводилась вовсе не в прифронтовых зонах, а в германских концентрационных лагерях, в которых сотни тысяч советских пленных осуждались на смерть гражданскими службами германского гестапо. Во-вторых, потому, что вермахт и никто, кроме вермахта, нес ответственность за убийства пленных, во много раз большие, чем общее количество жертв приказа о комиссарах и правил фильтрации, а именно из-за нежелания сохранить живыми четыре миллиона пленных. (Цифра погибших военнопленных несколько преувеличена. Не вернулось из плена (включая невозвращенцев и воевавших и погибших на стороне немцев) 2283,3 тыс. чел. из 4559 тыс. пропавших без вести и пленных и 500 тыс. пропавших без вести, не внесенных в списки войск. – Ред.) И все-таки именно этот недостаток, порожденный состоянием рассудка, привел к появлению приказа о комиссарах и сопутствующих директив: состояние разума, не известное до сих пор ни в какой-либо другой войне (на Корейской войне 1950–1953 гг. и во Вьетнаме в 1960-х – начале 1970-х гг. американцы по зверствам намного превзошли вермахт. – Ред.). История операций фильтрации проистекает из общего менталитета, рассматривавшего советских пленных как нечто ниже человеческих существ и наблюдавшего, как они умирают, словно мухи. Фельдмаршалы, верившие 30 марта 1941 г., что смогут обезвредить приказ, не расписываясь на бумаге, недооценили истинную силу многих лет национал-социалистической обработки рядовых солдат.

Никто из командующих армиями или группами армий открыто не выступил, чтобы прекратить действие приказа о комиссарах, кроме составления протестов в ОКВ. Случай Вильгельма Йозефа Франца фон Лееба, самого либерально мыслящего и гуманного (по его приказам Ленинград подвергался варварским артобстрелам и ударам с воздуха. – Ред.) среди трех немецких командующих группами армий, дает наилучшую иллюстрацию того, что произошло. Ведь это факт, что среди документов, служивших свидетельствами в процессе над ОКВ в Нюрнберге в 1948 г., было значительно больше докладов о расстрелах политических комиссаров из группы армий «Север» Лееба, чем из любой другой. В эту группу армий входила 4-я танковая группа (с 1942 г. армия) Гепнера, заявившая о ликвидации 172 комиссаров за первые четыре недели войны. Более «скромные» в этом плане 16-я и 18-я армии на фронте Лееба заявили к декабрю 1941 г. о расстреле 96 комиссаров, Лееб утверждал, что в действительности это очень малая пропорция, потому что только на фронте этих двух армий были взяты в плен 4250 политических комиссаров. Но из перекрестного допроса выяснилось, что 4250 – это только гипотетическая величина. 16-я и 18-я армии взяли в плен 340 тыс. пленных. Лееб предполагал, что в Красной армии один политрук приходится на 90 солдат – абсурдное представление, – отсюда и получаются 4250 захваченных комиссаров. Расстрелять девяносто шесть из них – конечно же это самый успешный саботаж гитлеровских приказов.

Этот аргумент при всем его хитроумии не пришелся по душе Гансу Рейнхардту, который командовал корпусом в 4-й танковой группе (армии) – той, что расстреляла куда больше комиссаров, чем другие. Рейнхардт называл эти цифры фальшивыми с начала до конца. Его начальником был Эрих Гепнер, которого мир лучше знает как лидера заговора июля 1944 г. Если верить Рейнхардту, эти цифры использовались Гепнером, чтобы успокоить верхушку ОКВ и заставить их думать, что приказ выполняется. Фон Манштейн, который тоже командовал корпусом под началом Гепнера, говорит, что Гепнер хотел заявить протест Альфреду Йодлю как начальнику штаба оперативного руководства ОКВ. Тем не менее в отчете о своей деятельности печально известный Франц Шталекер, командовавший эйнзацгруппой, действовавшей на фронте группы армии Лееба, писал Гейдриху, что встретил со стороны Гепнера «тесное и почти сердечное» сотрудничество.

Браухич на допросе вначале уклонялся называть это чудовищной ложью против генерала, которого Гитлер после всего сместил, а потом и приказал повесить. Впоследствии Браухич изменил свое мнение и заявил, что это отрывок относится к сотрудничеству на фронте, где эйнзацгруппа была должна воевать бок о бок с армией. Браухич был не из тех, кто называет вещи своими именами. Если генералы вроде Гепнера смущались, слыша показания такого характера, то кто же нес бо…льшую ответственность за эту ситуацию, чем Браухич?

Да и не мог германский солдат на поле боя быть точнее в своей оценке, что собой представляет политический комиссар, чем команды, занятые фильтрацией в лагерях. Венский журналист Эрих Кох, служивший в дивизии СС «Адольф Гитлер», описывает случай ареста женщины, которая готовила пищу для комиссаров в маленьком городке на Украине. Ее соседи-пленные донесли на нее, что она – переодетый комиссар, и ее казнили. Ее одежду отдали какой-то крестьянке, которая вытащила оттуда 100 тыс. рублей и несколько военных карт с отметками, которые она передала. Похоже, доносчики не лгали. Но задумываешься, сколько настоящих комиссарских поваров могли бы быть не казнены при подобных уликах. Когда после термидора были открыты двери тюрем Французской революции, обнаружили, что там почти не осталось никаких бывших, иностранных агентов или священников. Почти все, кто ожидал гильотину, были заурядными крестьянами в своих блузах, шалях и с узелками. На них донесли их соседи.

Окончательная несуразность приказа о комиссарах проявляется в докладе, который офицер разведки (или Ic) XXVIII корпуса послал в штаб 18-й армии 27 сентября 1941 г. Железнодорожный батальон пожилых советских резервистов был окружен и взят в плен. Среди них был найден спящим на берегу реки седовласый господин академического вида. Он оказался профессором Канаевым, автором книг по истории российской литературы. Вероятно, профессор выехал из осажденного Ленинграда вместе с кинопередвижкой для этих ветеранов. Но так как Канаев был секретарем Литературного института Академии наук, а посему чиновником советского государства, он был отнесен к разряду политических комиссаров и расстрелян. По той же причине можно было бы отобрать члена какого-нибудь британского совета (муниципалитета и т. д.), или помощника режиссера из Ассоциации зрелищных мероприятий для военнослужащих, или лектора из «Британского пути и цели».

Анжу. Кто тут у нас?

Ретес. Тис Рамус, королевский профессор логики.

Гиз. Заколи его!

Рамус. О боже мой!

В чем же виноват Рамус?

Гиз. В том, что все испытал.

И никогда не изучал до самой глубины.

Кристофер Марло. «Резня в Париже»

Глава 3
Военнопленные

Последствия боев в окружении

Смерть почти четырех миллионов советских военнопленных (преувеличенная цифра. Из числа пленных и пропавших без вести не вернулось (включая перешедших на сторону врага и погибших, а также сумевших эмигрировать; последних – более 180 тыс.) 2283,5 тыс. человек. – Ред.) не являлась частью гитлеровских планов нового вида ведения войны, нацеленной на уничтожение политической системы и образа мыслей. Однако эта гибель являлась логическим и неизбежным следствием этих планов, и она может рассматриваться только на этом фоне. Результаты, произведенные приказами о комиссарах и юрисдикции «Барбароссы», меньше всего публиковались, потому что они преуменьшались не только немцами, но и русскими.

Представление доказательств по советским обвинениям во время международного Нюрнбергского процесса (20.11.1945—1.10.1946) должно было быть тяжелым испытанием для тех, кто был обязан высидеть это до конца. Оно продолжалось шестнадцать дней, это непрерывное чтение страшных выдержек, перемежаемых заслушиванием нескольких советских свидетелей и немногими раздражительными спорами по процедуре. Это досье составило 540 страниц английского печатного перевода, но только десятая часть этого объема занята обвинениями в отношении обращения с военнопленными красноармейцами. Эта пропорция представляет странный контраст с цифрами, с которыми согласились сами немцы, которые показывают, что как минимум 3700 тыс. советских военнопленных умерли в их руках. Помимо немыслимой бойни на полях сражений, это должно означать наибольшую потерю в людях в Советском Союзе, значительно больше, чем истребление евреев, расстрелы подозреваемых партизан или потери через депортацию, возможно, даже больше, чем количество умерших из-за голода, когда обе армии, отступая, выжигали после себя землю.

Если пробраться через эту массу индивидуальных зверств, если попытаться проглотить шаткую, а иногда неточную статистику в кратком изложении советских обвинений, начинаешь удивляться, да значила ли что-либо вообще человеческая жизнь для существ, которые собирали весь этот материал, не было ли возмущение само по себе какой-то абстрактной целью, не имеющей никакой связи с масштабами происходившего? К такому заключению приходишь почти вынужденно, когда в документе столько же места уделяется лагерю, где погибло 130 тыс. человек, сколько и комнате в Калуге, где несколько немецких солдат практиковались в стрельбе из револьверов по портрету профессора аэронавтики.

Но это не просто отсутствие ощущения меры, которое привело к тому, что преуменьшалась важность судьбы военнопленных. Можно бесполезно копаться в материалах Нюрнбергского процесса в поисках какого-либо признания, что в кампании 1941 г. 3800 тыс. бойцов Красной армии сдались немцам (с 22 июня по 31 декабря 1941 г. пропало без вести и попало в плен 2 335 482 человека. Кроме этого, без вести пропало 500 тыс. мобилизованных, но не внесенных в списки войск. – Ред.); что в течение войны немцы взяли в плен более пяти с половиной миллионов пленных с Восточного фронта; что, в то время как около четырех миллионов (цифра преувеличена, см. прим. выше. – Ред.) из них умерло, 800 тыс. стали дезертирами и надели немецкую военную форму. Поскольку в Советском Союзе никогда не признавалось такое гигантское количество сдач в плен и дезертирств, судьба военнопленных была затушевана в Нюрнберге бессистемной манерой, в которой советское обвинение представило свое дело. Только один представительный военнопленный давал свидетельские показания – военный врач Евгений Кивелиша, попавший в плен на Украине в августе 1941 г. Для советской позиции было очень важно, чтобы этот свидетель не был пропагандистом, изъясняющимся в богатом «византийском стиле» передовиц газеты «Правда», как столь многие советские свидетели, а был солдатом, говорящим общим для всех солдат языком. В свидетельских показаниях Кивелиши не было ни одного слова, которое нельзя было не подтвердить десяток раз через захваченные немецкие документы. Это было скромное, достойное и короткое выступление. И после этого лейтенант Кивелиша исчез из зала суда и со страниц истории, этот единственный делегат от пяти миллионов немых языков.

Ибо и в мирное время, как и во время войны, русские не желали привлекать внимание к своим солдатам, сдавшимся в плен. В июле 1929 г. Сталин отказался подписать Женевское соглашение, по которому попавшие в плен бойцы Красной армии получали бы право на инспекцию представителей Международного Красного Креста. Ведь это означало бы соответствующее право инспекции опекающей державой в Советском Союзе. Этот отказ, как мы уже видели, эксплуатировался Гитлером в политических спорах, и им он стремился убедить свой Генеральный штаб. По мнению Гитлера, отказ Советов сотрудничать с Международным Красным Крестом означал, что они также отказываются уважать неписаные меры безопасности в ведении войны, которые применялись уже в течение двух столетий. Гитлер сознательно обходил стороной тот факт, что Советский Союз никогда не отказывался от соблюдения Гаагской конвенции 1907 г. В этом плане советская скрытность в вопросах прав инспекции иностранными державами была выставлена в таком свете, что выглядела ужаснее, чем была на самом деле.

Некоторые из генералов, как мы знаем, поддались воздействию этих аргументов. Их искушали поверить, что это будет война, в которой политические комиссары и люди НКВД безжалостно убивают пленных по общему принципу. Йодль, например, был достаточно неумен, чтобы предложить считать приказы о комиссарах и о юрисдикции «Барбароссы» ответными мерами. Но даже такие генералы, как Рейхенау, который соперничал с Гитлером в бессердечии по отношению к пленным, должны были заметить идиотизм выдвижения предположений до совершения факта. Если бы русские были первыми в расправе с пленными из принципиальных соображений, тогда приказы о репрессиях со стороны немцев оправдывали бы их в продолжение этой практики. А если немцы сделали это первыми, то русским не нужно было искать оправданий. Хотя Гитлер никогда не отменял приказов о комиссарах и о юрисдикции «Барбароссы», был такой момент, когда он был не против взаимного соглашения об обращении с обычными военнопленными. Имея в виду именно это, Герман Райнеке пригласил профессора Карла Буркхардта, президента организации Международного Красного Креста, проинспектировать один из немецких лагерей для военнопленных в тылу Восточного фронта. Райнеке также утверждает, что обращался к американскому поверенному в делах в Берлине господину Джефферсону Паттерсону и что у него был список имен советских военнопленных, составленный на случай, если вдруг будет достигнуто соглашение с Красным Крестом. Райнеке делал это, как он говорит, без ведома Кейтеля, который уже строго следил за его перепиской из-за критического доклада о состоянии лагеря для пленных в Риге.

Поскольку Кейтель был казнен почти за два года до процесса над ОКВ и так как Райнеке не сумел получить в свою защиту письменные показания под присягой от профессора Буркхардта и господина Паттерсона, его показания со скамьи подсудимых должны вызывать определенные сомнения. Но похоже, что на все это какое-то влияние было оказано Гитлером. По всей видимости, Гитлер сказал Бауру, командиру своего личного самолета, что Сталин ответил на запрос об обмене мерами по организации почтовой связи для военнопленных. Сталинские слова положили конец этому запросу[4]:

«Русских военнопленных не существует. Русский солдат воюет до последней капли крови. Если он предпочел стать пленным, он автоматически исключается из общества. Мы не заинтересованы в почтовой службе только для немцев».

Эта цитата выражает точку зрения Сталина на вопрос о военнопленных. (Примерно то же содержится в советском армейском уставе, который, как известно, «написан кровью». – Ред.) После высадки союзников в Нормандии, когда большое количество бывших солдат Красной армии (попавших в немецкий плен) попало в руки союзных войск, советское правительство потребовало репатриации своих подданных и проявило в этом деле огромную заботу. Но это была забота о том, чтобы необразованные и сбитые с толку люди, ставшие предателями, чтобы не умереть медленной смертью от голода, не избежали наказания за то, что не умерли. Для них репатриация означала трудовые лагеря. (После проверки абсолютное большинство бывших военнопленных было отпущено по домам. – Ред.) Это был первый случай, когда советское правительство проявило какой-то интерес к попавшим в плен солдатам после нескольких лет пыток и убийств. На советское правительство пала по крайней мере часть вины за смерть миллионов людей, но лежит она и на совести советских юристов, представлявших аргументы по делу о военнопленных в Нюрнберге.

Потеря примерно 3700 тыс. военнопленных (2283,3 тыс., включая более 180 тыс. невозвращенцев, эмигрировавших в другие страны. – Ред.) – такая немыслимая величина, что она становится совершенно непонятной – была вызвана не одной, а тремя весьма различными причинами. Прежде всего, были невероятные сражения в окружении с июня по октябрь 1941 г. После этих боев от 100 до 700 тыс. человек можно было обнаружить на очень малом участке местности. (Самый большой котел на Восточном фронте – под Киевом. Здесь в окружение 14–15 сентября 1941 г. попало 452,7 тыс. бойцов и командиров в Красной армии. Небольшие группы виходили из окружения до 2 октября, многие, как и все командование Юго-Западного фронта, погибли в боях. – Ред.) Взятых в плен сгоняли в огороженные зоны на голой земле, на которой они воевали: на болотах, в лесах или степях. Голод уже царил еще до их пленения. Энергичные военные планировщики Гитлера ничего такого не ожидали, не было пищи, не было медикаментов, а большинство русских были так слабы, что не могли выдержать долгих переходов в тыл (и их расстреливали во время конвоирования. – Ред.).

Для того чтобы сделать эти условия еще более ужасными, между июлем и ноябрем 1941 г. существовал приказ, запрещавший эвакуацию советских пленных в Германию, несмотря на то что там для них были подготовлены лагеря. Первый наплыв предположительно коммунистических пленных так напугал местных нацистских чиновников, что Гитлера уговорили издать этот приказ. Так что пленные в России голодали. Однако нельзя сказать, что их шансы на выживание в Германии были бы выше, где за этот короткий период фильтрационные команды уже удалили из концентрационных лагерей сотни тысяч человек для расправы.

Существовала и третья причина этого потрясающего смертельного урожая 1941 г. Ее можно найти в инструкциях, данных экономическому штабу «Восток» за три недели до вторжения; в них указывалось, что никакое продовольствие не должно расходоваться на тех, кто не работает на Германию, потому что из Советского Союза продукты должны выкачиваться более энергично, чем из любой другой оккупированной страны, и что даже тех, кто работает, не следует хорошо кормить. Эта инструкция продолжала оставаться в силе в лагерях для советских военнопленных до конца войны, как это могли засвидетельствовать многие пленные из стран-союзниц. Ее ярым сторонником являлся один из менее известных тиранов – Герберт Бакке, который поначалу был статс-секретарем в министерстве продовольствия, руководимом Вальтером Даре, а после мая 1942 г. стал бесспорным контролером германских продовольственных запасов (Бакке стал тогда исполняющим обязанности рейхсминистра продовольствия и сельского хозяйства, официально стал рейхсминистром в 1944 г. – Ред.). Именно инструкции Бакке принесли смерть полумиллиону пленных между ноябрем 1941 и февралем 1942 г. – во время, когда не было побед и окружений, когда германская армия оборонялась и когда в плен брали значительно меньше.

Даже катастрофы, которые сопутствовали боям в окружении, нельзя списывать на случайность или неизбежные события. Штабы, которые могли планировать окружение целых групп армий, должны быть способны предусмотреть их питание. Это стало предупреждением – первым предупреждением, которое повторится через четыре года в Хиросиме, – что мощь современного оружия лишила человека способности к организации.

В Первую мировую войну проблема массовой капитуляции с участием целых армий или даже групп армий вряд ли существовала, хотя говорят, что немцы и австрийцы взяли в плен три миллиона русских солдат. (Русские, со своей стороны, взяли в плен 2,8 млн австро-венгров, немцев и турок. – Ред.) Правда, на Западном фронте в 1918 г. ведение военных действий с применением бронетанковой техники уже позволяло осуществлять большие прорывы в глубину, но никогда скорость не была столь большой, чтобы ничего нельзя было организовать для пленных. Еще меньше проблем возникало в классических сражениях Наполеоновских войн и Гражданской войны в США. В этих боях капитуляция 20 тыс. человек была чем-то исключительным. (В войне 1812 г. в русский плен попало более 150 тыс. солдат и офицеров в армии Наполеона, всего он лишился 570 тыс. из более чем 600-тысячной «Великой армии». – Ред.) Но в одном случае в XIX столетии германский Генеральный штаб был вынужден присматривать за плененной армией уже в современном масштабе, армией, которая вдруг стала дополнительным бременем для своих запасов продовольствия. В сентябре 1870 г. прусская армия вместе с союзниками взяла в плен всю французскую армию у Седана в количестве 104 тыс. человек. Спустя месяц (спустя почти два месяца. – Ред.) еще более внушительная армия в 173 тыс. человек капитулировала в крепости Мец. Но если в Меце имелось продовольствие на более длительную осаду, то седанская армия была согнана в одно место без каких-либо припасов в излучине реки Маас и находилась там, пока не была организована эвакуация. Французские пленные лежали под открытым небом под проливным дождем без пищи, окруженные плавающими трупами, в течение примерно двух недель. То, что там происходило, описано Эмилем Золя в романе «Разгром» – истории, которая в какой-то степени передает судьбу советских пленных в 1941 г. Но каким бы ужасным ни показалось изображение писателем Золя мучений 1870 г., оно не имеет ничего общего с судьбой жертв окружения под Киевом и Вязьмой. Масштаб был намного больше, страна во многих случаях много беднее, а поведение победителей после девяти лет бешеного народного национализма – намного более жестоким, чем проявленное прусской армией в эру Бисмарка.

О цифрах можно судить из сводок новостей Верховного командования. Первая крупная победа – двойное окружение армий в районе Белостока и Минска – принесла 328 878 пленных (немецкие данные в этом случае близкие к истине. – Ред.). Это произошло 11 июля, всего лишь через девятнадцать дней после начала войны. 5 августа было объявлено о взятии в плен 103 тыс. человек после разгрома контрудара советских войск под Первомайском и Уманью. (Из 129,5 тыс. солдат и офицеров 6-й и 12-й армий из окружения вырвалось 11 тыс., остальные погибли и попали в плен. – Ред.) 24 августа в Белоруссии было еще 78 тыс. пленных. 26 сентября огромная операция на окружение, когда был взят Киев, закончилась капитуляцией большей части советской группы армий – 655 тыс. человек. (Было окружено 452,7 тыс., в плен попало гораздо меньше. Немцы уже начинали сильно привирать, преувеличивая свои успехи. – Ред.) 13 октября похожие цифры были сообщены с фронта группы армий «Центр», когда окружение под Вязьмой (и Брянском. – Ред.) закончилось пленением 663 тыс. человек. (Немцы преувеличили численность военнопленных. Общие безвозвратные потери советских войск на Московском направлении с 30 сентября по 5 декабря 1941 г. составили 514 338 человек (убитые и пленные). Если учесть, что санитарные потери 143 841, можно предположить, что в плен попало более 450 тыс. – Ред.)

События в Вязьме были самыми ужасными из всех. Окруженные дивизии оставались без продовольствия в течение восьми – десяти дней и были вынуждены питаться листьями и корой деревьев. В этом районе железные дороги были уничтожены, и не было возможности вывести людей из густых лесов. Как и под Седаном, обрушился проливной дождь. Попытка вернуть часть пленных из Вязьмы в Смоленск, то есть из одной концентрированной ловушки смерти в другую, привела к маршу смерти, в котором все потеряли голову, и весь путь не прекращались массовые расстрелы. В лагерях тыловых районов условия были не лучше, чем в транзитных лагерях, или Dulags. 14 ноября начальник штаба у Гитлера Франц Гальдер находился в Молодечно (Белоруссия), где увидел лагерь, в котором 20 тыс. человек были обречены на смерть от тифа, а также еще два лагеря, где люди умирали от голода, но «никакие улучшения их положения в тот момент не представлялись возможными». В тот же день Гальдер был свидетелем «сцен мучений военнопленных в Минске». Это там в самом начале кампании 100 тыс. пленных солдат и 40 тыс. гражданских жителей (вот откуда гигантские цифры пленных – немцы хватали также всех мужчин и вообще «подозрительных лиц» и докладывали наверх: «650 тыс.! 663 тыс.!» – Ред.), как сообщалось, жили под открытым воздухом на «площади размером с Вильгельмплац». Прошло четыре месяца, и то же самое происходило и дальше. Скученные массы людей были вынуждены отправлять естественную нужду прямо на месте. Для охраны была выделена только одна рота германских войск. «Единственно возможный язык для маленького подразделения, которое находится на дежурстве день и ночь без отдыха, – это огнестрельное оружие, которое применялось безжалостно».

Здесь шла речь о Белоруссии – бедной стране болот, пустошей и лесов, где довольно редкое население плохо жило даже в лучшие времена, но то же самое происходило и в знаменитых черноземных краях Украины, земли настолько богатой, что Геринг при своем первом визите отмечал, что несказанные количества масла и яиц можно купить в обмен на пустую банку из-под варенья или коробку для сигар. Но сердобольным крестьянкам с детьми, умолявшим разрешить накормить пленных, приказ «Барбаросса» запрещал даже просто подходить к ним. Если они это делали, их расстреливали.

Человек, разрешивший такие деяния, один раз показался перед ними, и тогда это было только для того, чтобы сделать тщеславный жест в стиле Цезаря, за которым ничто не стояло. Это происходило 30 августа 1941 г., когда Гитлер прилетел вместе с Муссолини в Умань. Двумя-тремя неделями раньше в этих местах было захвачено в плен более 100 тыс. человек. После обеда на открытом воздухе среди своих солдат Гитлер подпал под более милостивое влияние Муссолини и приказал освободить всех пленных украинцев. Высокопоставленные гости отправились инспектировать их на старый кирпичный завод в нескольких милях от места. Поездка создавала такое праздничное ощущение, что Гитлер, несомненно чувствовавший себя Наполеоном, имел беседу с пленным русским доктором – недочеловеком.

Этот Уманский кирпичный завод снискал себе жуткую славу. Кивелиша, единственный свидетель в Нюрнберге от имени советских военнопленных, прошел через него двумя неделями раньше, проведя несколько дней среди этой массы людей, лежавших под открытым небом, потому что навесы были забиты экскрементами; в ожидании чашки чечевичного супа, за который люди дрались и умирали или рисковали погибнуть от пуль охранников.

В феврале 1946 г. в Нюрнберге русские представили недавнее письменное показание под присягой одного немецкого командира роты, который нес службу на Уманском кирпичном заводе. 14 августа 1941 г. он сделал две фотографии этого места. Тогда оно вмещало 74 тыс. человек, но кухни могли приготовить пищу только на 2 тыс. человек, в лучшем случае, и от шестидесяти до семидесяти человек умирали каждый день, главным образом в борьбе за то, чтобы получить пищу. «Дубинка неизбежно была фундаментом для всего». Возможно, количество умерших через две недели, когда прибыл Гитлер, сократилось, но те, кто познал войну со своего, солдатского конца, придут к выводу, что инспекция ограничилась только одним уголком лагеря, очищенным так, что все было приведено в порядок к визиту сильных мира сего.

Много худшее ждало впереди. После зачистки территории вокруг Киева и пленения 655 тыс. военнослужащих Красной армии в конце сентября условия, существовавшие в Умани, стали обыденностью для всей Украины. Если какой-то камуфляж удался 30 августа, то сейчас о нем и не думали. Немногие пыльные проселочные дороги в тыловых районах были заблокированы бесконечными колоннами устрашающе выглядевших людей, шагавших по пять человек в ряд, с оцеплением из усталых и озверевших немецких конвойных, часто пожилых людей, державшихся по бокам колонны через короткие промежутки. Постоянно слышится стрельба: стрельба, когда нарушен строй, стрельба, когда местные жители пытаются бросить пленным буханки хлеба, стрельба, когда люди падают от истощения, и стрельба, когда они не в силах подняться после периодических остановок на отдых (т. е. пленных пристреливали). 10 октября лейтенант разведывательной службы группы армий «Юг» Рундштедта в Умани доложил, что производятся опустошительные действия – отставших военнопленных пристреливают прямо «посреди дружественных украинских деревень».

Через пять дней сам Рундштедт получил более подробную версию этого доклада от командующего тыловым районом его группы армий генерал-полковника Карла фон Рокеса. В одной-единственной операции по перемещению военнопленных в постоянные лагеря умерло тысяча человек. Фон Рокес был типичным комендантом безопасности тылового района армии. Ему, офицеру запаса с 1933 г., было шестьдесят один год; он начал войну, занимаясь организацией гражданской обороны Берлина[5]. Вероятно, этот человек не видел ничего чрезвычайного в таких людских потерях, потому что 26-го он подписал приказ, одобряющий поведение 24-й дивизии на марше. Позднее ходили разговоры о судебном разбирательстве такого поведения этой дивизии, но ничего не случилось вплоть до процесса над ОКВ 1948 г., когда было представлено целое досье. Командир 24-й дивизии Ганс фон Теттау тогда заявил, что количество расстрелянных не было исключительным, учитывая, что эта дивизия перегнала 200 тыс. пленных. Он описал, как носился взад-вперед в своей штабной автомашине. Он следил за тем, чтобы переход ограничивался 20–25 км в день с частыми остановками. Он организовал транспорт для больных и раненых и приказывал, чтобы людей, падавших от изнурения, передавали в соседние лагеря. Но фон Теттау признался, что во время периодов отдыха часто раздавалась стрельба, когда люди пытались сбежать, что многие из отставших военнопленных были слишком слабы, чтобы выжить, даже когда их подбирали.

Такова была точка зрения командира дивизии. Но американский трибунал отыскал еще двух свидетелей: немецкого военного врача и военнопленного еврея – бойца Красной армии; оба они были из лагеря под городом Хорол (севернее Кременчуга), из которого от 12 до 20 тыс. были эвакуированы в том же самом марше на Кременчуг. Военный медик заявил, что ему было сказано подбирать больных, которые были не в состоянии выдержать этот переход (почти 100 км). Потом он узнал, что комендант лагеря всех их передал в руки тайной полиции СД вместе с пятьюдесятью еврейскими пленными, многие из которых были его собственные медицинские ассистенты. Все они были расстреляны. Один еврейский пленный, выживший в этом переходе, описывал то, как отфильтрованные категории пленных: евреи, комиссары и предполагаемые коммунисты – ставились перед колонной, где тайная полиция расправлялась с ними в соответствии с приказом о комиссарах. Показания обоих свидетелей совпадают в своем описании придорожной полосы, усеянной трупами.

Вот что означало перевести пленных в октябре 1941 г. вдали от фронта и среди миролюбиво настроенного населения. Но страдания этих маршей из транзитных лагерей в постоянные повторялись до тех пор, пока дожди сделали дороги непроходимыми, и тогда пленные просто умирали на месте.

К 25 ноября положение на Украине не улучшилось ни на йоту. Доклад главного квартирмейстера 17-й армии, которая в то время вела тяжелые оборонительные бои вдоль реки Северский Донец, показывали, что эта армия до этого взяла в плен и отправила в тыл 366 540 советских военнопленных. Многие из них были взяты в ходе боев за Киев без обуви или верхней одежды. Никакого укрытия им не предоставлялось, а уровень смертности достигал одного процента в день. Когда люди умирали или погибали от пуль охраны, их одежда распределялась среди других. Ни в одном случае рацион, установленный первым обер-квартирмейстером Генштаба сухопутных войск, не соблюдался. Только случайно им доставался хлеб. Подобно канарейкам, пленные питались чечевицей, бобами и семенами подсолнуха. Квартирмейстер, видимо, считал, что виноваты сами пленные, потому что, сдаваясь, они не пригоняли с собой свои полевые кухни.

Но, возможно, самые худшие условия существовали на другом конце гигантского советско-германского фронта, где 18-я армия Кюхлера и 4-я танковая группа Гепнера осаждали Ленинград. «Все заключенные лагеря «Восток», – говорится в военном дневнике 4-й танковой группы от 28 ноября, – умрут, самое позднее, в течение шести месяцев. В лагере в Пскове, где находится 20 тыс. человек, каждую неделю от крайнего ослабления умирает тысяча человек».

Это были пленные, взятые танковой группой Гепнера, в которой Манштейн командовал 56-м моторизованным корпусом. На процессе в Гамбурге в октябре 1950 г. Манштейн описал случай, когда он вызвал командира дивизии и объявил ему выговор. Это был не кто иной, как Теодор Эйке, командовавший дивизией СС «Мертвая голова» в России. Эйке, как это напомнил процесс в Бонне в мае 1957 г., убил Эрнста Рёма в его тюремной камере в 1934 г. Впоследствии Эйке стал повелителем системы германских концентрационных лагерей, а в 1940 г. прекратил работу комиссии по расследованиям в своей дивизии по делу о расстреле из пулеметов английских солдат полка «Ройал Норфолк» в Ле-Паради (при эвакуации из Дюнкерка в мае 1940 г. – Пер.).

Более чем через год после дела в Ле-Паради Манштейн заметил необычную вещь: дивизия Эйке все еще брала в плен очень мало солдат противника. Он приказал этому головорезу, которого характеризовал как бывшего полицейского, абсолютно не знавшего обязанностей командира дивизии, вести себя в соответствии с военными правилами. Но какой был смысл читать лекции людям СС, если самое лучшее, что могли сделать генералы-юнкеры старого типа (потомственные военные, часто из древних родов, такие как Клейст, Гудериан, Клюге, Манштейн и др. – Ред.), – это быть слишком занятыми, чтобы обращать внимание на гибель нескольких сот тысяч пленных, чьего существования они просто не заметили? В методе Эйке были даже преимущества по сравнению с таким поведением.

Террор голодом – правила Бакке и Райнеке

Уже было приведено достаточно примеров, чтобы показать, что происходило после гигантских сражений в окружениях между июлем и ноябрем 1941 г., но в действительности эти условия продолжали существовать с незначительными местными отличиями к лучшему по крайней мере до февраля 1942 г. Вину за эту ситуацию не следует возлагать на действительную нехватку продовольствия, отсутствие транспортных возможностей и т. п., а причины надо искать в появлении приказов о комиссарах и юрисдикции плана «Барбаросса». В то время предполагалось переводить пленных в Германию. Каждый военный округ, соответствовавший в мирное время армейскому корпусу, был извещен о квоте, которую он должен получать через своего начальника по делам военнопленных. Позиции этих офицеров широко различались. Некоторые из них усовершенствовали уже ужасавшие приказы, которые исходили из канцелярии Райнеке, вроде того командира, приданного к военному району VII, который распорядился, чтобы русским пленным не выдавали одеял, чтобы они сами их изготавливали из бумаги. Другие, особенно в баварском районе, вели себя с мужеством и достоинством, которое вызывало досаду у Верховного командования. Более двадцати этих офицеров прошли инструктаж у генерала Райнеке в Берлине еще в марте 1941 г. Им было сказано, что у них не будет времени для строительства нужного количества зданий и укрытий. Они должны подготовить окруженные колючей проволокой загоны для больших масс людей, и они должны быть готовы стрелять при первых признаках нарушения порядка. Приказы применялись примерно в восемнадцати лагерях, которые, согласно циркуляру, изданному Вальтером Варлимонтом 16 июля 1941 г., были расчищены для приема советских военнопленных в Восточной Германии и Польше. Они были рассчитаны на 790 тыс. человек. И несомненно, это была обоснованная величина для кампании, которую Гитлер ожидал завершить в течение шести недель. (Уже говорилось выше, 6 недель возникли в голове автора, видимо, спутал с кампанией во Франции в 1940 г., где за 6 недель немцы захватили в плен 1 млн 547 тыс. французов и их союзников. – Ред.) То, что за три месяца будут захвачены 2 млн человек и почти 4 млн к концу года, – об этом и не мечтали. (С 22 июня по 31 декабря 1941 г. Красная армия потеряла пропавшими без вести и попавшими в плен 2 335 482 человека. Кроме того, пропало без вести 500 тыс. мобилизованных, но не занесенных в списки войск. Из общего числа 2,835 млн не менее 500 тыс. можно считать погибшими. Итого 2,3–2,4 млн пленных в 1941 г. Остальное – немецкие фантазии по Геббельсу и гражданские лица. – Ред.)

Или мечтали? Не был ли весь этот план задуман, потому что Гитлер, помня падение Франции, вдруг предположил, что будут массы людей, превышающие все расчеты, которых будут гнать в рейх? Можно сказать уверенно, что 16 июня, когда Варлимонт издал свои директивы, страх большевистского заражения был очень велик. Варлимонт вел речь о вероломных азиатах, которые, как ожидается, заполнят эти лагеря, о необходимости совершенного исключения даже пассивных форм сопротивления. И уже здесь было упоминание о сегрегации особо опасных элементов.

Варлимонт выражал мнение партии, мнение гаулейтеров германских земель и их близких сотрудников из управления гестапо. Учитывая небрежность, с которой «политическая» фильтрация советских пленных осуществлялась в Германии, представляется правдоподобным, что тут сыграли роль люди, оказавшие давление на Гитлера и убедившие издать через Браухича приказ, запрещавший дальнейшую эвакуацию пленных в Германию, – чуть позднее, чем через месяц после начала военных действий. В это время в плен было взято почти 1 млн человек. Гальдер сразу же заявил Кейтелю, что если этот запрет будет реализован, то Генеральный штаб уже не сможет отвечать за такие большие количества. Его внимания достигли сообщения о случаях каннибализма. Через посредничество генерал-квартирмейстера Эдуарда Вагнера Кейтеля практически уговорили согласиться на создание постоянных лагерей для военнопленных в зоне ОКВ в районах оккупированной части Советского Союза, где боевые действия не ведутся, которые находились вне зоны ответственности Генерального штаба, но между этим лежал большой отрезок времени. Все пришлось начинать сначала, и уже начался 1942 г., когда германская армия брала не так много пленных, но первоначальные транзитные лагеря все еще содержали бойцов Красной армии, которые сдались в ходе первых боев на окружение.

В зонах ОКВ, как и во всей Германии, пленники подпадали под действие правил Райнеке. Мы уже обратили внимание на язык, который использовался Райнеке, когда он встречался с Мюллером и Лахузеном для подготовки этих правил. На этом языке был составлен циркуляр, изданный Райнеке 8 сентября 1941 г.: «Большевистский солдат настоящим утратил все претензии к обращению с ним как с уважаемым соперником в соответствии с Женевской конвенцией. Любая снисходительность со стороны германской охраны, любое дружеское расположение должно наказываться со всей суровостью. Полиция советских лагерей, которая должна комплектоваться из надежных элементов, должна быть оснащена хлыстами и дубинками. Однако немцы не должны носить при себе эти предметы. Они обязаны применять свое огнестрельное оружие как более благородное, и недостаточная энергия в его употреблении должна караться. Огнестрельное оружие должно использоваться при малейших признаках неподчинения. В местах, куда пленные поставлены работать, охрана должна соблюдать дистанцию, достаточную для того, чтобы сразу же применить свое оружие. Огнестрельное оружие также может потребоваться против гражданских лиц, которые попытаются заговорить с пленными. Никогда не поворачивайся спиной к военнопленному».

В дополнение к правилам проверки благонадежности и фильтрации евреев, коммунистов и партийных работников существовали правила освобождения потенциальных коллаборационистов. Сюда включались этнические немцы и представители прибалтийских народов, но пленные азиатского происхождения пока в эту категорию не входили. Только в начале 1942 г. Гитлер согласился, что и они могут быть включены как солдаты, но без поощрения каких-либо политических надежд. Случилось это главным образом из-за МИДа и его обеспокоенности по поводу реакции нейтральной Турции. В сентябре 1941 г. «азиаты» считались в большей степени недочеловеками, чем остальные. С другой стороны, прошло только десять дней с поездки Гитлера в Умань, поэтому украинцев следовало освобождать как потенциально дружественный элемент, но очень скоро появились другие мысли об украинцах. 7 ноября, издавая новый кодекс приказов об использовании советских пленных в Германии, Геринг заметил: «Украинцы не имеют особых привилегий. Фюрер приказал, чтобы впредь их не освобождали из лагерей для военнопленных».

Правила Райнеке от 8 сентября были плодом трудов твердолобого штабного офицера, который сделал бы все, что угодно, чтобы сохранить поддержку партии, превратившей его в человека, избранного жребием. То, что настоящие солдаты выполняли эти приказы (а многие документы показывают, что они их выполняли), понять труднее. Надо представить себе картину, какого рода человеком был комендант Шталага или Дулага в России в 1941 г. Это был офицер с неудавшейся карьерой, капитан или майор на закате среднего возраста, которому эта непопулярная задача была поручена из-за его некомпетентности. Имея на своих руках двадцать или тридцать тысяч, а иногда даже семьдесят тысяч человеческих жизней, при недостатке продовольствия, недостатке охраны как на переходах, так и в лагере, он привыкает к непрекращающемуся присутствию смерти. Мертвых всегда было больше, чем живых, и в основном они причиняли меньше хлопот. Если в нем все еще оставались хоть какие-то чувства, он начинал пить. При таких условиях его солдатам ничего не надо было говорить. Их руки редко блуждали вдали от спускового крючка. И кроме того, если хоть один полицейский тайной полиции столкнулся бы в своих смертоносных поисках с помехами, комендант лагеря считал, что СС и СД могут доложить об этом кому следует.

Невежество, возможно, преувеличивало страх такого коменданта. Фактически на этом этапе войны Гиммлер как начальник полиции не имел юрисдикции в зоне ответственности вермахта. Следовательно, полиция безопасности СД не могла задерживать здесь военнослужащего. Ее обязанностью было немедленно сдать такого солдата военным органам. Коменданта лагеря для военнопленных могла судить только армия. Если приговор предусматривал увольнение, СД, конечно, могла схватить его как гражданское лицо и отправить в концентрационный лагерь, но такого никогда не происходило. Напротив, комендант лагеря, скорее всего, находил поддержку своих вышестоящих начальников. 3 ноября 1941 г. одно из таких столкновений было упомянуто командиром эйнзацгруппы на Украине в его ежедневном докладе в управление Гейдриха. Дело в том, что в Виннице, которая с недавних пор стала еще одной ставкой Гитлера и где далеко за линией фронта располагался большой транзитный лагерь, комендант лагеря приостановил отправку 362 еврейских пленных, отобранных фильтрационной командой. Он отдал под суд своего заместителя за соучастие в этой операции. Далее последовала дуэль между ОКХ, главным командованием сухопутных войск, поддержавшим коменданта лагеря, и ОКВ, Верховным главнокомандованием вооруженными силами, добившимся согласия Гейдриха. В конце концов ОКВ победило, но даже при этом никаких судебных действий против этого коменданта лагеря предпринято не было.

Тем не менее, сообщая о поддержке маленького человека высочайшими органами, бюллетень эйнзацгруппы от 3 ноября 1941 г. упоминает о чем-то очень зловещем. «Со времени боевого приказа Рейхенау от 10 октября можно ожидать более тесного сотрудничества. С тайной полевой полицией никогда не было никаких трений». Этой фразой признается факт, что боевые генералы уже начали копировать язык правил Райнеке. Это были генералы, жаждавшие продвижения по службе, и генералы, неуверенно чувствовавшие себя на своих постах. И первым из боевых генералов, расхвалившим идеи партии в этом вопросе, был Вальтер фон Рейхенау (Рейхенау очень уверенно чувствовал себя на своем посту. Талантливый, хотя и слишком жестокий военачальник, он был любимцем Гитлера. – Ред.).

10 октября Рейхенау командовал 6-й армией, которая, пройдя (с тяжелыми боями. – Ред.) через Киев, теперь наступала на Белгород и Харьков. Рейхенау был способным генералом, но непопулярным и до безумия амбициозным. С момента рождения нацистского государства он установил хорошие контакты с Гиммлером и партией. В феврале 1938 г. Рейхенау был очевидным кандидатом на замену фон Фриша в качестве главнокомандующего, но все-таки эта должность была отдана Браухичу. Недовольный таким обращением, Рейхенау был самым главным среди генералов, противившихся вторжению во Францию в 1939 г. Гитлер, знавший, что Рейхенау составил служебную записку по этому вопросу, не сделал его фельдмаршалом во время массового продвижения в званиях в июне 1940 г. (19 июля 1940 г., вскоре после капитуляции Франции, Рейхенау вместе с одиннадцатью другими генералами был произведен в генерал-фельдмаршалы. Ему было всего 55 лет – для фельдмаршала немного. – Ред.) Посему дело сейчас было для Рейхенау очень срочным, так как ожидалось, что кампания в России завершится так быстро, поэтому потребовалось привлечь внимание Гитлера таким страшным и безрассудным образом.

В боевом приказе по войскам 6-й армии, который Рейхенау издал 10 октября 1941 г., шла речь о минировании русскими центральной части Киева в конце сентября. Запоздавшая акция отступавших советских войск привела к большим потерям в людях, особенно в крупных зданиях, занятых германскими военными штабами. С согласия генерал-майора Эберхардта комендант города Киева, командир эйнзацгруппы тайной полиции организовали страшное возмездие – истребление всех евреев, оставшихся в Киеве.

Вряд ли Эберхардт мог прийти к такому соглашению без ведома Рейхенау. Это была величайшая за всю войну отдельно взятая расправа, поскольку казнь 33 780 человек была проведена в два дня. Поразительно, что место расстрела – овраг Бабий Яр – было в пределах слышимости и почти в пределах видимости от центра города. Так как новость быстро распространилась, большинство солдат 6-й армии, воевавшей далеко к востоку от Киева, видимо, узнали об этом побоище, которое столь мало маскировалось, что обеспечило 137 грузовиками одежды с убитых для пользования нуждающимися этническими немцами, родившимися на Украине, а также достаточный запас одеял для полевого госпиталя ваффен СС. И вот с такими вещами в уме Рейхенау оправдывал в своем приказе «суровую, но справедливую месть в отношении недочеловеков-евреев». (Всего же в Бабьем Яре, включая вышеупомянутые почти 34 тыс. евреев Киева, было расстреляно от 70 до 200 тыс. человек (советских военнопленных, простых граждан и даже украинских националистов. – Ред.)

Помимо этого, приказ Рейхенау представлял собой удар по советским военнопленным, к которым германские солдаты были более склонны испытывать сочувствие, учитывая благоприятные обстоятельства и отсутствие ответственности:

«Борьба с врагом позади линии фронта все еще не воспринимается с достаточной серьезностью. Мы все еще берем в плен коварных жестоких партизан и поддельных женщин[6], в то время как диверсанты, частично переодетые в униформу и частично в гражданской одежде, а также бродяги все еще рассматриваются как настоящие солдаты и посылаются в лагеря для военнопленных. На деле даже захваченные в плен советские офицеры с презрением говорят о советских агентах, открыто передвигающихся по дорогам и очень часто питающихся у германских полевых кухонь. Такую позицию наших войск можно объяснить лишь полным безрассудством, так что для командиров пришло время разъяснить смысл текущей борьбы.

Кормление из наших армейских кухонь местных жителей и военнопленных, не работающих на вооруженные силы, есть ложно понятый гуманитарный акт точно так же, как и угощение сигаретами и хлебом. Предметы, которые наш народ дома может расходовать лишь при условии огромной экономии и великих жертв, предметы, которые командование может доставить на фронт с большими трудностями, не должны раздаваться врагам солдатом, даже если они получены из трофеев. Это важная часть нашего снабжения».

От этого документа, процитированного менее чем на четверть, можно получить впечатление, что Рейхенау знал, о чем он говорит. (В своем приказе Рейхенау особенно суров к евреям: «Мы обязаны воздать суровое, но справедливое наказание еврейским ублюдкам. Это послужит еще одной цели – подавлению в зародыше мятежей в тылу вермахта, поскольку опыт показывает, что их зачинщиками всегда являются евреи».) Он знал о безответственной щедрости солдата на передовой, и он знал о беспокойной, небезопасной жизни командиров тыловых подразделений, которые постоянно находились во власти нелепых приказов из Верховного командования. Приказ Рейхенау был адресован солдату с передовой, который считал, что тыловые районы кишмя кишат не только привилегированными подразделениями, живущими в золоченых дворцах, но также и грязными убийцами, позорящими имя армии. Но прежде всего это послание было адресовано Гитлеру – и Гитлер ответил. Через несколько дней Гитлер одобрил приказ по войскам Рейхенау как образец языка, который должны использовать генералы, и приказал Браухичу разослать копии всем другим командующим армиями. Браухич выполнил это 28 октября, потому что, похоже, не было ничего, что Браухич не смог бы разослать. Он даже добавил свою личную рекомендацию командующим армиями издать свои приказы в таком же духе.

Неизвестно, сколько генералов подчинилось, но версии этого приказа, разосланные фон Кюхлером по 18-й армии 16 ноября, а Манштейном в 11-ю армию 20 ноября, сохранились. Версия фон Манштейна особенно интересна. У него нашлось что сказать о «справедливом наказании еврейства», и притом больше, чем у Рейхенау, возможно, потому, что его настоящая фамилия фон Левински. (Эрих фон Левински, родившийся в 1887 г. в прусской генеральской семье, после смерти родителей был усыновлен Георгом фон Манштейном. Автор, видимо, ошибается, имея в виду еврейское происхождение потомственного талантливого военного полководца. – Ред.) Не отстал Манштейн и в осуждении безнравственности давать хлеб умирающим с голода русским в почти тех же выражениях, что использовал Рейхенау. Но Манштейн был сторонником вербовки лояльно настроенных пленных. Его собственный штаб в Крыму охранялся казаками. Поэтому он приглушил тон первоначального приказа, добавив ряд инструкций. Они были предназначены для обеспечения справедливого обращения с небольшевистской частью населения, особенно с татарами Крыма. Ни один офицер, читая манифесто своего обожаемого командующего армией, не мог не заметить противоречия между его первой и второй частями. И если от него требовалось выполнить обе из них, он должен был встать на голову.

Итак, мы подошли к декабрю 1941 г. Сейчас германская армия повсюду держит оборону. На фронте под Москвой и Ростовом ситуация стала опасной. Зимняя кампания, о которой никому не разрешалось упоминать в присутствии Гитлера, хотя большинство командующих армиями знали, что она близится, стала ныне жестокой реальностью. Многие генералы, присутствовавшие на военных совещаниях у Гитлера и не добившиеся торжества своих здравых суждений, начали платить за эту ошибку. Сам Браухич подал свое давно напрашивавшееся прошение об отставке, которое, к его удивлению, Гитлер принял. В течение декабря и января все три командующих группами армий и более половины командиров армий были отправлены в отставку. Рейхенау же, напротив, сделал правильный шаг в правильное время, заменив Рундштедта на посту главнокомандующего пруппой армий «Юг». Жезл фельдмаршала, который ускользнул от него в 1940 г., наконец-то стал его (Рейхенау стал фельдмаршалом в июле 1940 г. – Ред.). Но Рейхенау держал его в руках лишь несколько недель. 17 января он умер от инфекции, которую не обнаружили никакие анализы, если только древние русские боги не отомстили ему. (Рейхенау умер от другого. Будучи заядлым бегуном, он 12 января совершил утреннюю пробежку в изрядный мороз. В результате, согласно пословице, «что русскому хорошо, то немцу смерть», Рейхенау, немного позавтракав, получил тяжелейшее кровоизлияние в мозг. Его пытались спасти, пять дней лечили в Полтаве, а 17 января на самолете повезли в Германию. По пути самолет совершил вынужденную посадку, и Рейхенау дополнительно получил тяжелую черепно-мозговую травму. В Лейпциге после посадки самолета врачи констатировали смерть. – Ред.) Что касается уволенного Рундштедта, то тот нашел необычное утешение, представляя Гитлера на похоронах Рейхенау.

Киевская бойня евреев и других, возмутительный приказ по армии и смерть Рейхенау – все это произошло в течение четырех месяцев. Возможно, старые солдаты качали головами, как они это делали, когда фон Манштейн поскользнулся и упал в отрытую могилу фон Шоберта вскоре после печально известной расправы в Николаеве. Но в том, что касается какого-либо улучшения морального климата, можно сказать, что такие генералы покинули войну. Во всей этой лавине смещений Кейтель, Йодль, Варлимонт и Райнеке оставались стойкими, как горные вершины. Под этим недвижимым духовным руководством проблема пленного разрешалась только смертью.

Однако катастрофы, повлиявшие на германскую систему снабжения при первом соприкосновении с русской зимой, породили слабый ток здравого смысла в ставке Гитлера. Там стали осознавать, что Германия не может себе позволить терять советских военнопленных как рабочую силу. Потому 31 октября Кейтель получил от Гитлера разрешение отменить запрет, наложенный на перемещение новых пленных в Германию. Из высоких сфер поступил намек на то, что страх «большевистской заразы» больше не считается причиной для поголовного осуждения советских работающих пленных местными управлениями гестапо. 17 ноября Геринг объявил, что новый приказ фюрера требует максимального использования труда военнопленных. Поэтому соображения щепетильности отступали на второй план. Неудобства от присутствия в Германии большевиков станут заботой служб контрразведки и тайной полиции. На данный момент это мало что значило. В хаосе, который охватил железные дороги в ноябре 1941 г., не так много пленных можно было доставить в Германию. Серьезные перевозки военнопленных начались только в феврале следующего года, после крупной реорганизации министерств труда и вооружений.

Поэтому состояние дел в нерасчищенных лагерях в Советском Союзе продолжало оставаться ужасающим. 14 декабря Гитлер сам узнал от Розенберга, что на Украине каждый день умирают от голода 2500 советских пленных. Шесть дней спустя доклад, составленный полковником фон Крозигом, начальником штаба при Карле фон Роке, показал, что в зоне группы армий «Юг» находятся 52 513 советских пленных, все еще живущих в трех транзитных лагерях: Александрии, Новоукраинке и Сталино (совр. Донецк). Смертность там доходила до 80 процентов в год. В четвертом, но постоянном лагере ситуация была такой же. Там на 20 декабря находилось 22 776 заключенных, и ежедневно умирало пятьдесят человек. Фон Крозиг писал, что если освобождение украинцев, которое Гитлер остановил в ноябре, возобновить, то число в 75 тыс. пленных в четырех лагерях сразу же уменьшится на 21 846.

13 января фон Крозиг послал еще один доклад, на этот раз Эдуарду Вагнеру в его отдаленную твердыню в Мауэрвальде в Восточной Пруссии. Положение в этих четырех лагерях стало намного хуже, и, по подсчетам, треть заключенных должна была умереть до конца марта. К Вагнеру обращались с призывом послать продовольствие и прекратить использование пленных на тяжелых работах, «в противном случае все они умрут через несколько месяцев».

Самой плохой славой пользовался лагерь в Сталино. Лейтенант, вернувшийся на фронт, пересказал некоторые истории майору Хайнцу Херре, начальнику штаба в одной из частей XXXIX корпуса. В итоге этот русскоговорящий майор сам побывал в Сталино. Это стало его «путешествием в Дамаск». Увиденное им ужасное зрелище привело его в ряды мятежных сторонников прорусской политики, среди которых ему суждено было сыграть значительную роль.

26 января, через две недели после рапорта фон Крозига Вагнеру, Херре увидел, что пленных разместили на постой в здании средней школы в городе Сталино. Он увидел аудиторию, большие залитые светом классы и игровые площадки – типичная витрина марксистского образования, какую показывали изнывающим от скуки туристам в довоенном Советском Союзе. Но площадки были перекопаны для братских могил, а классы забиты живыми людьми вперемешку с мертвыми. Здесь распоряжался престарелый капитан-резервист. В 1946 г. советское обвинение зачитало его имя как Гаубель. Сидя в грязном домике сторожа, капитан попытался помешать Херре войти и предупредил его, что тот умрет от тифа. Но в конце концов нежеланный высокий гость обошел все вокруг в сопровождении лейтенанта, делавшего это по принуждению, притом пахнувшего крепким напитком. Они вошли в первую из трех аудиторий для лекций; она была отведена работоспособным пленным, которые в то время были на работе, и помещение было пустым. Херре ощутил ледяной холод и заметил, что повсюду на полу замерзшие экскременты и моча. Вторая аудитория была предназначена для относительно пригодных для работы людей. Она была настолько забита людьми, что русские не могли сидеть, а только должны были поддерживать друг друга. Те, кто уже не мог стоять, сползали на землю, и их затаптывали. Некоторые в самом деле были уже мертвы. Но даже и это превзошла третья секция, которая была отведена для пленных, непригодных для работы. Херре увидел, как мертвые и живые лежат вместе в равных условиях, сложенные между длинными рядами детских парт. И везде он видел русскую лагерную полицию с тяжелыми дубинками, пожилых немецких резервистов, у которых нервы были натянуты как струны и которые не снимали пальцев со спусковых крючков своих винтовок, и лейтенанта, издававшего густой запах шнапса.

Кто сможет сказать, насколько дольше такие условия существовали бы в Сталино? Херре, как и многие германские офицеры до него, писал докладные. Он всю свою жизнь был связан с влиятельной, по общепринятому мнению, персоной в ОКВ – начальником отдела пропаганды вермахта полковником Хассо фон Веделем. В действительности это был не самый лучший способ обращаться к властям предержащим. Ведель не был динамичной личностью. Поэтому на докладную записку Херре ответа так и не последовало, но Ведель, вероятно чтобы успокоить его, содействовал его переводу в ряды бюрократии ОКВ. С апреля 1942 г. Херре работает под началом полковника Гелена в важном отделе разведки, именуемом «Иностранные армии Востока». И там мы снова встретим Херре.

Два советских солдата сбежали из Сталино, и их показания были зачитаны в Нюрнберге в феврале 1946 г. Кроме того, что они сообщили о захоронении 25 тыс. человек на территории этого объекта, в их рассказе не было ничего такого, что не указывалось у Херре. К сожалению, подробному описанию лагерей смерти, представленному русскими в Нюрнберге, надо в большинстве случаев верить, хотя оно иногда искажено из-за привычек марксистской пропаганды, которая придает одинаковое значение обычным сплетням и профессиональной пропаганде, как и показаниям вправду уцелевших людей и непосредственных свидетелей. Например, в резюме советского обвинения трудно опознать полевой госпиталь, который был устроен в тюремном корпусе в Севастополе австрийским хирургом Куртом Эммерихом, чьему скромному рассказу о храбром предприятии можно полностью доверять. И тем не менее это один и тот же госпиталь.

Однако, с другой стороны, все рассказы о жизни советских военнопленных, по крайней мере до февраля 1942 г., отличаются однообразием, в том числе и в описании пищи, которая им выдавалась. Развал транспортной системы и тяжелые условия, в которых пришлось жить советскому гражданскому населению и, временами, германским солдатам, объясняют, почему советские пленные продолжали голодать длительное время после их перемещения с полей сражений. Но они не учитывают факт, что месяцами кряду рацион советских пленных был везде одинаковым. Его размеры были установлены с самого начала, и он был таким, что люди могли прожить на нем лишь несколько недель.

Система управления процессом снабжения была сложной. Германская армия жила в основном за счет деревни (оккупированных территорий. – Ред.). Приданное каждой армии командование тылового района являлось филиалом экономического штаба «Восток» Геринга, который был сформирован как из военного, так и из гражданского персонала. Эти штабы выделяли долю вермахта в местной продукции по согласованию со штабом командира тылового района. Но рацион питания пленных диктовался приказами контролера продовольствия, который был прикреплен от германского министерства продовольствия к экономическому штабу Геринга. Размеры рациона публиковались в приказах генерал-квартирмейстера Эдуарда Вагнера, но ему они диктовались контролером продовольствия Гербертом Бакке.

Эта личность стала очень могущественной после мая 1942 г., став верховным продовольственным диктатором Германии во время войны. Во времена инструкций «Зеленого досье» Геринга, то есть за три недели до вторжения, Бакке во многих отношениях был человеком Геринга. Говорили, что инструкции, которые ему давал Геринг, скрывались даже от шефа Бакке – великого сторонника нацистской земельной политики Вальтера Даре. Вкладом Бакке в «Зеленое досье» стало его предупреждение своим будущим помощникам в России, которое он назвал «Двенадцатью заповедями». Это весьма познавательный документ. Среди всего прочего читаешь, что «желудок русского эластичен, поэтому его нечего жалеть». И также: «Не спрашивайте, насколько это выгодно крестьянам, а интересуйтесь, насколько это выгодно Германии».

Государственный служащий, привычный к этому не очень приятному языку, Бакке тем не менее родился в России – в Батуме на Черном море. Он во многом был на стороне родившегося в России Розенберга, который хотел, чтобы он (Бакке) управлял Украиной. Однако Геринг нашел для Бакке более полезное применение и вместо него предложил Эриха Коха – гаулейтера Восточной Пруссии. Для Бакке как государственного служащего применения не находилось. Постигнув инструкции «Зеленого досье», которые предусматривали быструю капитуляцию Советского Союза, он не сумел разглядеть, что они будут обесценены длительной военной кампанией. При поддержке Геринга Бакке в продолжение всей войны не переставал ущемлять систему снабжения питанием советских рабочих и военнопленных. И это происходило невзирая на протесты всех, кто отвечал за восточных рабочих, набранных на оккупированных землях СССР. В конце войны до сознания Бакке не дошло, что он стал военным преступником. Как член фленсбургского правительства адмирала Дёница, он официально предложил Союзной контрольной комиссии внедрить германскую систему рационирования питания, и СКК дала в его распоряжение самолет, который доставил его в Реймс. К моменту приземления самолета репутация Бакке догнала его самого, и он был арестован. Его отправили в лагерь для военных преступников, где осенью 1947 г. он покончил с собой – сразу, когда узнал, что его включат в число подсудимых на массовом процессе над германскими государственными служащими, так называемом «Процессе Вильгельмштрассе» 1948 г. Если бы Бакке умел предвидеть будущее, он бы этого не делал, потому что ему наверняка досталось бы не больше, чем его коллегам по скамье подсудимых Гансу Ламмерсу и Готтлобу Бергеру, которые, хотя и были приговорены к двадцати пяти годам заключения, вышли на свободу в конце 1951 г.

Основой для расчета рациона питания советских пленных был приказ, разосланный высшим командованием армии, управлением снабжения вермахта и резервной армии 6 августа 1941 г. Его преамбула гласит, что Советский Союз не подписал Женевскую конвенцию от 1929 г., следовательно, не существует никакой обязанности вообще соблюдать ее. Предлагаемый размер рациона не соответствовал женевским стандартам, а считался «адекватным в соответствии с достижениями медицины». Человек должен получать шесть килограммов хлеба на двадцать восемь дней. Здесь не требуется особых трудов для подсчета, что это означает 214 граммов хлеба в день. На все четыре недели человеку положено получать заметно меньше фунта мяса и фунт жира, а также полтора фунта сахара. Так что в дополнение к своим около полфунта хлеба большинство советских пленных могли ожидать каждый день суп (настолько жидкий, что его трудно было отличить от воды) и два-три кусочка сахара.

Пленному, выполняющему особо тяжелые работы, разрешалось получать дополнительно половину рациона. Выходило, что он получал около трех четвертей фунта хлеба (320 г), иногда суп со слабым запахом мяса в нем и около унции (30 г) сахара. Но эти роскошества не были гарантированы. Предусматривалось, что если рационы несоветских пленных сокращаются, то эта шкала также подлежит пропорциональному сокращению.

Однако из-за проблем с питанием в оккупированной части Советского Союза было принято решение игнорировать медицинские нормы. 24 ноября 1941 г. Бакке вызвал к себе Райнеке из Департамента по делам военнопленных и Эрвина Мансфельда, замещавшего отсутствовавшего доктора Сирупа из министерства труда. Бакке объявил, что существует большой разрыв в оценке необходимого количества продуктов между органами охраны здоровья и медицины, поэтому, пока не будет достигнуто окончательное решение, вводится семидневный режим мучного супа для каждого, независимо от того, работает он или нет: решение, достойное доктора Вакфорда Сквирса (персонаж романа Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби» – синоним угнетающе невежественного школьного наставника, учеников которого мучили голодом и жестоким обращением. – Пер.). На том же совещании выяснилось кое-что интересное о хлебе, который раздавался пленным. Вероятно, в нем не было ничего такого, что было бы достойно называться мукой. Наполовину он был из ржаных отрубей, другая половина состояла из «полезной смеси» целлюлозы, сахарной свеклы, соломы и листьев. Как все это можно было печь, не рассказывалось, но бесконечное множество пленных подтверждали свидетельскими показаниями боль в пищеварительном тракте, кожные заболевания и более серьезные расстройства, которые вызывал такой хлеб. Мясо, которого приходилось дожидаться семь дней, состояло из конины и павших животных, которые не проходили через скотобойню. «Выражалось сожаление», что жировой рацион не мог быть более «хорошим и съедобным, потому что современная техника производства жира уже не дает жиров низкого качества».

Таково было состояние питания советских пленных после пяти месяцев сражений. И можно задуматься, а остался ли в живых хоть кто-нибудь из русских, попавших в плен в первые два месяца войны.

Заметка на полях протокола от 24 ноября показывает, что Бакке объявил, что надо что-то делать. Он «уже терял терпение». То, что ничего вообще не было сделано, видно из директивы, изданной канцелярией Мартина Бормана 17 декабря, уведомляющей все канцелярии гаулейтеров по всей Германии, что нормы августовского рациона 1941 г. остаются в силе. Тем не менее кое-какие чувства пробудились, и появился другой подход, предусматривающий более щадящее обращение с пленными. Причиной этого стали действия советского правительства. 25 ноября, через день после того, как Бакке потерял терпение, Молотов направил одну из своих внушительных нот в посольства и консульства союзных и нейтральных стран. Это был обычный набор сообщений о зверствах, к которым германские министерства в целом были не очень чувствительны. Но эта нота содержала точный пересказ норм рациона от 6 августа, хотя в Германии дискуссии, будь то устно или письменно, были запрещены из-за опасности их использования вражеской пропагандой. Нормы и в самом деле были опубликованы в союзной печати, а шведское правительство ответило на запрос советского посла, что, хотя этот текст не был опубликован в Германии, версия является точной.

Швеция в то время внушала такое уважение, что ее именем можно было пользоваться для штурма таких неприступных сфер, как Кейтель – начштаба ОКВ. Также реальный факт – с улучшением транспортных условий в феврале 1942 г. составы с живыми скелетами отправлялись из Советского Союза на работу в Германию по новому разрешению Гитлера. 20 февраля Эрвин Мансфельд прочел лекцию персоналу в министерстве труда; он напрямую заявил, что нынешний кризис рабочей силы не возник бы, если бы было решено использовать русских в Германии с самого начала, и он утверждал, что из 3900 тыс. пленных (цифра преувеличена, в 1941 г. в плен попало не более 2,4 млн, еще около 500 тыс. числившихся пропавшими без вести (в т. ч. из не зачисленных в списки войск) можно считать погибшими. Здесь, видимо, немцы произвели аресты «подозрительных» гражданских лиц. – Ред.) в живых осталось только 1100 тыс.; что только с ноября умерло полмиллиона человек, что из выживших только 400 тыс. пригодны к работе сразу же и что, даже когда тиф перестал свирепствовать в лагерях, можно ожидать дополнительно не более 150 тыс. трудоспособных людей. А также то, что бессмысленно везти русских несколько дней в неотапливаемых крытых товарных вагонах, чтобы на конечной станции выгружать только трупы.

Неделю спустя докладная дошла до Кейтеля от министерства Розенберга. Это был очень смелый документ, но был он таким, потому что не был написан самим Розенбергом. Автором был Отто Брайтигам – заместитель начальника политического управления у Розенберга. Памятные записки Брайтигама обычно имели сардонический тон, но редко были непрактичными. Докладная записка Брайтигама от 25 февраля 1942 г. повторяла цифры Мансфельда и докладов из лагерей для военнопленных в Советском Союзе. Он требовал выдачи защитных карточек настоящим советским дезертирам. Он упомянул об утечке сведений, приведенных в ноте Молотова от 25 ноября 1941 г., как о примере пренебрежения Германией пропагандистскими возможностями.

Фактически новые нормы рациона советских военнопленных были объявлены почти немедленно, но все же они были значительно ниже норм для других пленных из армий союзников. И к тому же Бакке пришлось выдержать длительную борьбу за то, чтобы ввести такую же норму для советских рабочих, которые якобы добровольно приехали в Германию. Но отныне в борьбу вступила новая личность. В начале апреля 1942 г. обязанности комиссара по рабочей силе взял на себя Фриц Заукель. Он обнаружил, что в Германии на работах заняты 70 тыс. советских пленных. По соглашению с Райнеке они посылались на фермы, чтобы там в течение трех месяцев откормиться. Это делалось за счет фермера, получавшего в ответ заверение, что он сможет использовать работников до конца войны. Так что пленные прибывали в германскую провинцию, выползая на частых остановках, чтобы пожевать траву. Но обещание не выполнялось; когда пленные поправлялись, их забирали трудиться в тяжелой промышленности.

24 апреля Геббельс записал в своем дневнике, что русские используют группу лекторов, состоящую исключительно из людей, которые вырвались из германских голодных лагерей. Теперь эти люди выступают перед солдатами Красной армии. Поэтому были изданы директивы с требованием лучшего отношения. Но фактически сделано было очень мало, несмотря на заинтересованность Геббельса. Пересмотренные 24 марта 1942 г. инструкции Райнеке немногим отличались от инструкций от 8 сентября 1941 г. Снова подчеркивалось, что понятие качества рационов среди военнопленных не применяется в отношении русских, для которых нормы были установлены в предыдущем месяце. И это повторялось даже год спустя после сталинградской катастрофы.

Инструкции от 24 марта 1942 г. повторяли тезис, что германский солдат обязан помнить, что советские военнопленные являются носителями большевизма, но в целом он должен избегать насилия, сохраняя дистанцию. Дубинки уже применяться не должны, но в отношении применения огнестрельного оружия изменений не было. На неподчинение надо отвечать штыком, прикладом или пулей. Охрана по-прежнему будет наказываться за неиспользование оружия с недостаточным рвением и готовностью, и если целишься в подозреваемых беглецов, предупредительные выстрелы производиться не должны.

Этот новый приказ Райнеке, изданный в марте 1942 г., признает, что пленные недоедают «частично, в результате недавних событий», но их надо заставлять работать, как и прежде, даже если нельзя ожидать полного достижения результатов работы. Очевидно, все еще необходимо карать за факты каннибализма, а мертвых следует хоронить без церемонии, без савана или гроба, а просто завернутыми в бумагу. Однако делается уступка для нерусских пленных. Честным дезертирам выдаются охранные справки, в то время как другие представители национальных меньшинств, все еще находящиеся в лагерях для военнопленных, должны иметь обогреваемые комнаты зимой, и им может быть разрешено играть на их музыкальных инструментах. Мусульмане должны иметь помещение для молитв, но христианам позволяется получать религиозное утешение только тогда, когда они умирают.

Следующей зимой – зимой Сталинграда – была предпринята серьезная попытка улучшить судьбу 650 тыс. дезертиров, которые предпочли служить немцам. В течение 1943 г. они были продвинуты до статуса обычных немецких солдат. Но вплоть до капитуляции Германии было второе издание правил Райнеке, которое руководило жизнью примерно 800 тыс. уцелевших пленных Красной армии, не изменивших присяге. (Всего после немецкого плена домой вернулось 1836 тыс. бывших военнослужащих, из них было осуждено 333 400 человек – от виселицы и расстрела до различных сроков заключения. Остальных не трогали, хотя пункт в личном деле («был в плену») сохранял определенное влияние на оставшуюся жизнь. Кроме того, из числа пропавших без вести на оккупированной территории и при ее освобождении Красной армией было вторично призвано 939,7 тыс. человек. – Ред.) Для них – удары, голод и холод до самого конца войны.

Приказ о комиссарах

Два издания правил Райнеке – 8 сентября 1941 г. и 24 марта 1942 г. – имеют в себе то общее, что тщательно избегают вторжения в «заповедник» гестапо Мюллера. 15 июля 1941 г., беседуя с Райнеке и Мюллером от имени Канариса, Эрвин Лахузен не смог получить никакой информации в отношении правил фильтрации; более того, Райнеке дал понять, что штабным офицерам вермахта не стоит вмешиваться в это дело. Это стало еще яснее 15 сентября, когда Кейтель вернул Канарису его докладную записку со своими комментариями. Единственным результатом вмешательства Канариса стало то, что Мюллер предусмотрительно изменил свои директивы так, что казни теперь могли происходить за завесой секретности и в концентрационных лагерях. Эта инструкция, видимо, была дана почти одновременно с первым выпуском правил Райнеке.

Результатом стало абсолютное правление террора. Мюллер сам признавался 10 октября 1941 г., что с 16 тыс. советских пленных уже разобрались подобным образом – из 20 тыс., которые были отфильтрованы. Охранники лагеря Заксенхаузен, которых судили дважды в 1947 г. и в октябре-декабре 1958 г., говорили о 13 тыс. и 18 тыс. жертвах за два месяца в одном и том же лагере. Они рассказывали, что Теодор Эйке, основатель дивизии СС «Мертвая голова», прервал на короткое время командование своей знаменитой дивизией на Восточном фронте, чтобы дать им инструкции, как проводить массовые убийства. После визита Эйке было разработано устройство для измерения роста, через которое стреляли в затылок жертвы, в то время как человек полагал, что проходит медицинский осмотр. Звук выстрела маскировался от ожидавших пациентов граммофонными записями, которые проигрывались в этом помещении. Два заксенхаузенских охранника, репатриированные из Советского Союза в 1956 г., имели полную возможность отказаться от неубедительных признаний, которые они сделали в 1947 г., но они только изменили свою оценку количества людей, казненных в Заксенхаузене, до 10 800. (Работа выполнялась во внеурочное время, после рабочего дня, а охранники награждались за это дополнительным рационом пива и жареного картофеля.)

Такие массовые казни происходили в каждом германском концентрационном лагере: в Люблине (Майданеке), Бухенвальде, Дахау, Аушвице (Освенциме), Флоссенбюрге и Гросс-Розене. Эта практика прекратилась только в феврале 1942 г., когда вступили в силу новые инструкции Геринга. Была предпринята жалкая, но заслуживающая упоминания попытка при сопротивлении со стороны немногих, очень немногих инспекторов по делам военнопленных, которые были приданы командованиям военными районами в рейхе. Эти офицеры принадлежали старому поколению, которое меньше заботилось о том, как бы не потерять работу, чем их коллеги в тыловых районах Советского Союза. Эту попытку можно изучить в подробностях в удивительном досье, находящемся в документах Нюрнбергского процесса, обнаруженных в мюнхенском управлении гестапо.

12 сентября 1941 г. мюнхенское гестапо впервые столкнулось с делом 5288 советских военнопленных, прибывших в соседний Шталаг в Мосбурге (Мосбург-ан-дер-Изар). Лагерем командовал некий полковник Непф, которого гестапо характеризовало как «бессердечного старого офицера», и он находился под надзором майора Майнеля – заместителя инспектора по делам военнопленных генерала фон Заура. На всех трех офицеров рапорт гестапо был отрицательным, особенно на Майнеля, который за два года до войны был отправлен на пенсию с должности начальника полиции земли Верхняя Бавария, когда Гиммлер стал начальником полиции рейха. Утверждалось, что Майнель обычно напоминал, что «боевой приказ ему отдает Бог, а не фюрер».

Через главное управление гестапо в Берлине был установлен контакт с канцелярией Райнеке, чтобы выяснить, применялись ли условия соглашения Мюллера – Райнеке. Пришел ответ. Фильтрация пленных в Мосбурге была лишь поверхностной. Поэтому незадолго до 15 ноября тайная полиция накинулась на Мосбург. Среди национальных меньшинств имелись доверенные агенты, и с их помощью были выхвачены 410 «нетерпимых личностей». В их число входили двадцать пять евреев, которых один прикрепленный офицер абвера использовал в качестве переводчиков. Также отыскали 147 «фанатичных коммунистов» и 47 неизлечимо больных заключенных. Из этих 410 «нетерпимых личностей» 310 забрали в концентрационный лагерь в Дахау для казни через расстрел.

Видимо, Майнель пожаловался о методах фильтрации одному офицеру по имени Вельзль, представлявшему абвер в районе VII. В отличие от более открытых офицеров абвера Вельзль был ярым нацистом, закадычным другом Шурмера, следователя-криминалиста мюнхенского гестапо. 24 ноября Шурмер отправил своего заместителя, человека по имени Шиммель, встретиться с Майнелем. Майнель вел себя с Шиммелем очень откровенно, заявив, что не будет участвовать в таком обращении с солдатами, достойно попавшими в плен. Шиммель ответил, что люди СС сами не любят всего этого. Сердца некоторых палачей затрепетали от страха. Далее Майнель раскритиковал соглашения Райнеке с управлением имперской безопасности и заявил, что собирается подать официальную жалобу, потому что страшные результаты всего этого могут повлиять на обращение русских с германскими военнопленными. Шиммель пробормотал, что в любом случае никто из немецких пленных не вернется из России, и ушел обдумать этот разговор. Прошло около трех недель, и он отправил письмо в Берлин «великому инквизитору» шефу гестапо Генриху Мюллеру. Из этого письма видно, что Шурмер разговаривал с Фридрихом Карлом фон Эберштайном, высоким начальником СС и полиции в Баварии. Эберштайн говорил о переводе Майнеля в какое-нибудь другое место.

Мюллер не стал торопиться с разбирательством этого маловажного дела, но Эберштайн, этот реликт 1928 г., когда СС была отборной по составу и весьма уважаемой организацией в сравнении с вульгарной и разнузданной СА, провел некоторое расследование. Генерал-майор фон Заур заверил его, что он и его коменданты лагерей поддерживают акцию Майнеля. Шурмер и Шиммель – как будто эти имена были специально созданы природой для гестаповцев – переключили свои нападки на фон Заура. Они выяснили, что из 474 отфильтрованных человек для казни были доставлены только 301. Кроме того, в лагере под Регенсбургом, также подчиненном фон Зауру, гестапо получило только 30 человек из 244, которые были отфильтрованы как «нетерпимые». 23 января 1942 г. Шиммель подал рапорт заместителю начальника службы безопасности в Баварии, приложив записку от фон Эберштайна, который заявил, что не видит причин, почему эти люди должны проходить фильтрацию во второй раз, подразумевая, что служба безопасности может устранить их в дальнейшем.

16 января Майнель фактически отказался передавать каких-либо людей в управление гестапо Регенсбурга. Он заявил специальному уполномоченному, чье имя было Попп, что получил указание по телефону из ОКВ, запрещающее ему эти действия. Был ли это блеф, или Майнель действительно получил какую-то поддержку от своих вышестоящих начальников против гестапо? Но существует факт, что после того, как в германских концентрационных лагерях начались массовые казни, Розенберг был вынужден направить протест Кейтелю. В результате 10 октября 1941 г. начальники политического управления Розенберга Лейббрандт и Брайтигам были приглашены на встречу с Райнеке и Мюллером. Министерство труда, имея определенный интерес в военнопленных, послало министерского советника, некоего господина Летша. Никто из этих государственных служащих военного времени не входил во внутренний круг носителей секретов СС, и все же Мюллер сообщил им, что уже профильтровал 20 тыс. русских пленных и что 16 тыс. уже казнены. Тем не менее Райнеке заявил в присутствии Мюллера, что в будущем советские пленные, требующиеся для особых работ в Германии, не будут фильтроваться. Этим можно объяснить отсутствие решения из управления Мюллера на письмо Шиммеля от 13 декабря. Но последующие события покажут, что конца царства террора, навязываемого силами команд фильтрации, еще даже не предвиделось.

Через двенадцать дней после смелого поступка Майнеля в Регенсбурге 28 января у Шурмера все еще не было указаний из 4-го управления РСХА (гестапо) в Берлине, поэтому он написал Мюллеру, что количество советских пленных, которых защищал Майнель, возросло до 400 и что Майнель разбил их на группы в трудовые отряды. А из Берлина ответа все не было. 9 февраля заместитель Мюллера полковник Панцингер принял телефонный звонок от фон Эберштайна. На этот раз затяжки времени не было. Инструкции Райнеке были присланы через три дня, и в тот же день фон Заур доложил и в мюнхенское гестапо, и фон Эберштайну, что 400 человек снова пройдут фильтрацию Службой безопасности. Трагедия закончилась 17-го, когда Панцингер приказал мюнхенскому управлению доставить всех этих людей в лагерь Бухенвальд для казни.

Ни один из этих документов не был выдвинут в качестве обвинения против фон Эберштайна, в то время свидетеля в Нюрнберге, который утверждал, что провел свою войну отстраненным от дел, как добрый старый джентльмен, хотя все это произошло, когда ему было сорок семь лет. Его просили объяснить много вещей, о которых он не знал ничего – вот почему СС выбрала его своим свидетелем, – но его не спрашивали о его собственном особенном вкладе – смерти 400 советских военнопленных.

Но давайте вернемся на момент к рапорту мюнхенского гестапо от 15 ноября 1941 г. и к той короткой ссылке на сорок семь неизлечимо больных людей, которых отфильтровали как «нетерпимых» и созревших для казни. Как это произошло? В первоначальном гитлеровском приказе о комиссарах не было ничего такого, что бы разрешало казни больных пленных. Но и потом на эту тему никогда не было письменных распоряжений, позволяющих истребление евреев и цыган, убийство душевнобольных в германских больницах и ликвидацию «непродуктивных» (с точки зрения нацистов – с наследственными заболеваниями и т. п. – Ред.) в концентрационных лагерях. Теоретически все эти действия могли быть оспорены по закону, хотя их никогда не оспаривали.

Во всех этих случаях приспособлением, с помощью которого всех назойливых держали на дистанции – и в число этих навязчивых людей никогда не входили самые вышестоящие, – был предлог существования невидимого приказа. На совещании офицеров, занятых вопросами военнопленных, в декабре 1941 г. генерал Гравиц, начальник медицинской службы СС и руководитель пресловутой программы экспериментов над людьми в роли подопытных животных, опекаемой Гиммлером, заявил, что должен существовать какой-то приказ, позволяющий военным медикам убивать неизлечимых советских военнопленных. Один из членов аудитории Гравица предположил, что управление Райнеке вскоре издаст инструкции, разрешающие убийство посредством инъекций фенола, но ни одной письменной копии таких инструкций не уцелело.

А для Райнеке не было нужды рассылать такие инструкции. Прошедшие месяцы с недееспособными русскими, о питании которых вермахту не надо было ломать голову, в концентрационных лагерях разбирались с помощью инъекций фенола, заксенхаузенских аппаратов Genickschuss (выстрел в затылок. – Пер.) и газовых камер. Первое экспериментальное использование печально известного цианистого газа «Циклон Б» было проведено Рудольфом Гессом в Аушвице (Освенциме) 15 сентября, а его объектами стали 600 советских пленных-инвалидов и несколько больных из лагеря. Для такого рода вещей не понадобилось никаких указов, поскольку Верховное командование категорически отреклось от прав вермахта в районах, находящихся под гражданским управлением. Мелкие гестаповские чиновники в Германии могли делать все, что им заблагорассудится, с заложниками знаменитой чести германского солдата.

И все-таки в других отношениях права гестапо были ограничены. Как показывают несколько мемуаров и биографий членов германского Сопротивления, гестапо часто было бессильно либо не расположено выступать против круга высокопоставленных германских заговорщиков. По-иному было с унтерменшами (недочеловеками), которых можно было сдать в СС кивком или телефонным звонком. Эти полномочия использовались в отношении русских даже тогда, когда большинство в Верховном командовании вермахта было в пользу их призыва в Русскую национально-освободительную армию. И в то время, когда делались самые разные политические обещания, чтобы уговорить русских на дезертирство, гестапо в России все еще уничтожало раненых пленных.

Этот вопрос можно исследовать и по второму захваченному досье, в котором рассказывается целая история. Это было в конце 1942 г., когда генералу Власову с благословения командующих германскими группами армий уже было дозволено публиковать русские политические воззвания. Место действия – Житомир, Украина. Фронт откатывался назад, но все еще был в сотнях километров отсюда. Комендант местного Шталага, офицер вермахта, а не СС, перевел семьдесят восемь нетрудоспособных русских инвалидов в так называемый «воспитательный лагерь СС», а фактически карательный лагерь для неуправляемых военнопленных. Следственная комиссия не смогла найти мотивов для этого перевода, кроме того факта, что эти люди, у каждого из которых была потеряна конечность, а у некоторых – и две, были нежелательны для коменданта лагеря. Ни у кого из них не было коммунистического прошлого. В «воспитательном лагере» их использовали до тех пор, пока было можно, как санитаров в госпитале, но к 10 декабря десять из них уже скончались.

Было приказано казнить оставшихся шестьдесят восемь человек, но приказ был отдан не командиром службы безопасности района, а его заместителем, а на всякий непредвиденный случай, который последовал, действия заместителя, по-видимому, были одобрены, и никакая следственная комиссия не понадобилась. Заместитель, капитан Каллбах, вывез людей в повозках в тихое место за лагерем. Для проведения расстрела были отряжены четыре унтер-офицера СС. Все четверо были опытными палачами, потому что участвовали в знаменитой киевской бойне в сентябре 1941 г. Однако один унтер попросил, чтобы его освободили от этого задания на том основании, что трех человек будет вполне достаточно, чтобы держать ситуацию под контролем, и Каллбах отпустил его. С первой группой из двадцати человек хлопот не было. Это были безногие люди. Но со второй группой из двадцати восьми человек, которые могли как-то передвигаться, сложилось по-другому. Потом предположили, что их предупредили украинские возчики. Каким-то образом эти люди без конечностей разоружили двух эсэсовцев и застрелили их. Третьему эсэсовцу удалось застрелить шестерых русских, остальные разбежались.

Командир тайной полиции Копп расстрелял последнюю группу из двадцати человек в день Рождества. Он считал, что беглецы предупредили партизан, которые сейчас были очень активны и даже появлялись на когда-то безопасной автодороге между Бердичевом и Житомиром. Поэтому он постарался не упустить ничего. Неизвестный комендант Шталага, господин из вермахта, послал охрану из двадцати человек с легкими пулеметами, и казнь прошла без инцидентов.

Это было в конце 1942 г., и все-таки большинство генералов, дававших показания в Нюрнберге, утверждали, что приказ о комиссарах превратился в мертвую букву в течение нескольких месяцев после вторжения, но, как мы видели, сфера действия этого приказа была намного расширена по инициативе всего лишь подчиненных лиц. Необходимо четко понять причину, по которой это происходило, потому что приказы о комиссарах и их эквиваленты являются не только кошмарами прошлого, но и угрозой будущему. Существуют тоталитарные государства, где тайная полиция может даже сейчас получить слишком большую свободу рук как хранитель несгибаемой идеологии. В то же самое время нельзя забывать, что приказы о комиссарах и юрисдикции «Барбароссы» выполнялись в стране настолько ненавидевшей комиссарскую систему, что могло быть и даже хуже. Народом Германии была выбрана диктатура из страха перед коммунизмом: это никоим образом не была герметичная диктатура. Были времена, когда само слово «диктатура» должно было представляться самой бессмысленной насмешкой в происходящем вокруг хаосе. Но, однако, в каких бы тяжелых условиях она ни укоренилась, диктатура означает временное прекращение, здесь или там, демократических норм человеческого существования. Это счет, который обычно оплачивает наименее развитый, наименее способный выражать свои мысли.