Оглавление

Предисловие

Я всегда любил путешествовать. Путешествия для меня — не просто способ отдохнуть, это ещё и возможность узнать что-то новое, открыть мир и самого себя с неожиданной стороны. И, как показала жизнь, самое удивительное всегда происходит совершенно случайно.

Несколько лет назад я отправился в северную Италию, в городок Арко — одно из лучших мест Европы для скалолазания. Это увлечение давно стало неотъемлемой частью моей жизни: лазание по вертикальным, а порой и нависающим скалам требует не только силы и техники, но и глубокой внутренней сосредоточенности, ясности ума и готовности к борьбе со своими страхами. В Арко я решил попробовать пролезть одну непростую трассу, о которой давно мечтал. Но она никак не давалась мне — на одном и том же ключевом участке я снова и снова срывался вниз, несмотря на все старания.

В какой-то момент я заметил, что за мной внимательно наблюдает человек, сидящий чуть в стороне на небольшом валуне. Худощавый, темноволосый, с быстрыми, уверенными и очень точными движениями. Его возраст было невозможно определить: он мог быть и на десять лет старше меня, и почти моим ровесником. Взгляд его был спокоен, проницателен и даже немного насмешлив.

В очередной раз сорвавшись, я уже собирался бросить попытки, когда незнакомец спокойно сказал мне:

— На этом нависании нужно делать флаг, а не скрутку.

(«Флаг» и «скрутка» — это приемы, которые используются при лазании по нависающим стенам).

Совет прозвучал так уверенно и точно, что я решил последовать ему. И неожиданно, с первого раза, легко преодолел проблемный участок. Когда я спустился, он улыбнулся и представился:

— Иероним.

Я поблагодарил его за совет, и мы разговорились. Он оказался невероятно интересным и глубоким собеседником, прекрасно разбирался не только в технике скалолазания, но и во многих других вещах, которые давно меня занимали — в вопросах философии, истории, психологии, традиционных практик оздоровления. Оказалось, что он и сам — опытный скалолаз, и мы решили полазать вместе ещё.

На следующий день мы встретились снова. Мы много лазали, страхуя друг друга, а в перерывах разговаривали обо всём на свете. Мне становилось понятно, что передо мной совершенно неординарный человек, чьи знания поражают широтой и глубиной. В его речи периодически проскакивали архаичные выражения, а какие-то исторические события он описывал так ярко и подробно, будто был очевидцем.

Постепенно мы сблизились, начали общаться чаще, и между нами установилось доверие. Уже после отъезда из Арко наше общение продолжилось, перейдя в переписку по электронной почте, и я постепенно узнал его удивительную и совершенно невероятную историю, с которой вы познакомитесь на страницах этой книги.

Признаться, сначала я не мог поверить в то, что узнал, — было слишком много невероятных деталей. Но постепенно сомнения сменились изумлением и пониманием: мой новый знакомый Иероним оказался человеком, родившимся много веков назад, в далёком 1321 году в маленькой швейцарской деревне Штайнвальд. Тем самым Иеронимом, чья жизнь таинственным образом продолжается по сей день.

Когда я поделился с ним идеей изложить его удивительную историю в книге, он не возражал, но попросил меня об одном — чтобы это было не просто развлечение для читателя, а нечто полезное. Именно по этой причине мы вместе составили специальное приложение для любознательных, в котором Иероним подробно описал дыхательные и холодовые практики, которыми он сам пользуется уже много лет, и основы рунической магии, переданные ему когда-то его древним учителем.

Перед вами — первая часть удивительной истории моего друга и наставника, отца Иеронима. Надеюсь, что его знания и мудрость принесут вам не только удовольствие от чтения, но и пользу, вдохновение и возможность взглянуть по-новому на окружающий мир и самих себя.

Глава 1. Матиас и его первые воспоминания

Мои первые воспоминания — это холод. Густой, как молочный туман, он укрывал горы и долины моего детства, заползал в дома, заставляя смертных искать спасения у огня. Родился я в год Господень тысяча триста двадцать первый, в краю швейцарском, где доблестью считалось не умение владеть мечом, но искусство плотника, который топором созидает, и мудрость матери, что с терпением оберегает семью. И хоть то время было суровым и лишённым изысканности, именно такая эпоха рождает истории, что живут в памяти людской — как моя, начавшаяся в крохотной деревушке, в доме, полном дыма, тепла скота и человеческого духа.

Дом наш был строением скромным, но крепким, ибо мой отец, мастер Иоганн, собственноручно воздвиг его, трудясь не покладая рук. Говорят, его топор был столь остёр и послушен, что мог бы соперничать с искусным клинком, ведь в его руках любое дерево поддавалось с первого удара. Отец мой, человек великого умения, всегда говаривал: «Топор может построить дом, но огонь хранит семью». И вся наша семья обитала вокруг этого очага, что топился «по-чёрному», ибо дым из него шёл не через трубу, как в домах знатных господ, а свободно поднимался вверх, окрашивая всё вокруг в цвет угольный.

В те времена, кто входил к нам в дом, будь то сосед или странник, редко мог сразу найти нас в чёрной дымке. Да и шутил отец иной раз: «Коль кто в нашем доме двери с первого раза найдёт, того зови не гостем, но мудрецом». И хоть я ещё был мал, чувствовал в словах его не просто веселье, но мудрость — искусство жить в простоте.

Зима была для нас временем великой битвы с природой. Когда снега ложились, как саван, и ветры пронизывали до самых костей, мы собирались в доме, согреваемые не только огнём, но и теплом наших коров и коз, что зимовали под той же крышей. Близость их дыхания, казалось, убаюкивала нас лучше, чем любая сказка. Как-то раз я спросил у матери, Элизабет: «Мама, почему корова всегда стоит в углу, а не возле очага? Ведь она согревает нас лучше, чем сам огонь». Мать, не отрываясь от своих трав, ответила с лёгкой усмешкой: «Потому что корова знает своё место, и нам всем не худо бы у неё поучиться». Тогда я впервые задумался, что в её словах и травах всегда скрывался некий глубинный смысл, доступный лишь тем, кто готов слушать.

Элизабет была женщиной непростой — дочерью травника, а значит, ведала тайны природы и лечила недуги, что губили простых людей. Её руки, всегда пахнувшие зверобоем и чабрецом, могли исцелить и человека, и животное. Она не смеялась громко, как отец, но её улыбка была редким сокровищем, сиявшим, когда дни казались самыми мрачными.

Однако же и я, будучи мальчиком, находил место для игр и шалостей. Помню, как в зимнюю пору мы с другими детьми катались по заснеженным склонам, устраивая гонки на досках, обточенных собственноручно. Как-то раз я, потеряв равновесие, скатился вниз быстрее доски, за что друзья прозвали меня «летающим камнем». И хоть синяков я тогда набил изрядно, смех наш был громче, чем вой ветра.

Но всё же самым ярким воспоминанием детства было слово отца: «Матиас, смейся всегда, что бы ни было. Смех твой — щит, что крепче любого доспеха». И эти слова, произнесённые, быть может, с долей легкомыслия, врезались в мою душу, как узоры, что вырезал отец на дереве.

Так начиналась жизнь моя — в доме, что был одновременно крепостью и тюрьмой, среди дыма и снега, где холод не мог победить тех, кто знал, как согревать себя шуткой и огнём. И хоть дороги мои вели меня далеко за пределы деревни, память о дыме, коровьем дыхании и тепле очага осталась со мной навеки.

Глава 2. Мастерство отца и тайны матери

Мой отец, Иоганн, был человеком, чья жизнь и ремесло казались неотделимы друг от друга. Его руки, покрытые мозолями, говорили о долгих годах труда, о тысяче досок, обработанных его топором, и о сотне домов, построенных на склонах наших холмов. В нашей деревне Иоганн был не просто плотником — он был хранителем того искусства, что передавалось от отца к сыну, от поколений, живших в мире с лесом и горой. И каждый удар его топора, словно ритм, соединял его с этой землёй.

Работая, он говорил мало, но каждое слово казалось значительным. «Дерево, Матиас, нужно уважать, — говорил он мне, когда я ещё только учился держать в руках нож. — Оно знает свою силу и свои пределы. Если ты не сможешь понять его, оно обманет тебя. А если поймёшь, оно поддастся тебе без борьбы». Мне казалось, что эти слова относились не только к дереву, но и к самому отцу. Его мастерство было не в силе ударов, а в том, как он чувствовал древесину, как будто между ними была какая-то невидимая связь