Оглавление

Данная книга является художественным произведением, не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет. Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий. Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет. Пожалуйста, обратитесь к врачу для получения помощи и борьбы с зависимостью.

Гесиод

Он сидел на толстом поваленном дереве у кромки воды и задумчиво, неотрывно созерцал море. Древесина была отполирована солёной водой и солнцем и стала гладкой и блестящей. Воздух был насыщен запахом соли и водорослей. Густо-оранжевое солнце клонилось к закату, окрашивая могучие кучевые облака в какой-то фантастический, нереальный цвет. Крупные жирные чайки медленно кружились над тихой водой и противно, пронзительно каркали.

Подошла какая-то девушка и села на дерево рядом.

— Привет, — сказала она.

— Добрый вечер, — отозвался он, даже не взглянув на неё.

— Я Маша.

— Гесиод.

— Что Гесиод? — не поняла девушка.

— Так меня зовут — Гесиод, — пояснил юноша.

— А. Странное имя.

— Да. Родители так неудачно пошутили.

— А кто это такой? — спросила она.

— Поэт. Древнегреческий, — ответил он.

— И как живётся с таким именем?

— Не хуже, не лучше, чем с обычным.

— Ясно, — сказала девушка и почему-то вздохнула. — Что делаешь?

— Созерцаю море, наслаждаюсь одиночеством, думаю, — сказал юноша.

— И о чём думаешь, Гесиод?

— О жизни. О смерти. О себе в этом мире.

— Ясно, — сказала девушка. — А меня только что парень бросил.

— Сожалею, — сказал юноша.

— Полтора года встречались, и вот на тебе. А я его любила.

— А теперь уже не любишь?

— Не знаю даже. Мне кажется, что уже нет.

Они долго молчали.

— Потрахаться не хочешь? — спросила она наконец.

— С кем?

— Со Скарлетт Йохансон, — сказала она и прыснула со смеху. — Со мной, с кем же ещё?

Гесиод в первый раз посмотрел на девушку, секунды три, не больше.

— Только что рассталась с любимым и сразу же хочешь отдаться первому встречному? — спросил он.

— Ага.

— Это странно.

— Ничего странного. Хочу отомстить.

— Странная какая-то месть, — заметил юноша.

— Какая есть. Получше не придумала, — ответила девушка. — Так что, потрахаемся?

— Что, прямо здесь?

— Почему бы и нет? Или можем в дюны пойти.

— Нет, — сказал юноша.

— Почему?

— Потому что я тебя знаю десять минут. И ты некрасивая.

— Фу какой! Нельзя девушкам такие вещи говорить!

— Я всегда говорю, что думаю. Уж извини.

— Прям уж-таки и всегда?

— Всегда.

Девушка тяжело вздохнула.

— Зато у меня фигурка хорошая, — сказала она. — И передница очень маленькая, без вазелина и не влезешь.

— Тем более. У меня нет с собой вазелина.

— У меня есть, — помолчав, сказала она. — Ты, наверное, девственник? В этом всё дело?

— Я не девственник.

— Врёшь небось?

— Я никогда не вру, — сказал он.

Больше они не разговаривали. Когда солнце зашло, Маша пошла налево, в сторону посёлка, а Гесиод направо, к прибрежному отелю.

Похолодало.

1.09.2021

Fuck ethics!

Аристотель придумал этику. И вот нахуя?! Ему, гондону, там, в древней Элладе заняться было нечем? Мало того, что воспитал Шурку Македонского, который потом на весь мир замахнулся и закономерно сдох после укуса комарика в 32 года (карма не лохушка, её не наебёшь!), так ещё и этику заполучите, блять! Один мудень извращнулся, а всем остальным по сей день это говно расхлёбывай!

Так размышляла Глафира Сидорчук, стоя обнажённой у напольного зеркала в полный рост и бережно накладывая утренний макияж.

Ебалаю две тыщи с половиной лет тому назад делать было нехуй, а она теперь выйти из дому голой не может! Это справедливо вообще, ебит твою мать?! А ей нравится ходить нагишом, есть что показать и чем похвастаться! Глафира решилась на компромисс и в магазин отправилась в короткой просторной юбчонке на голое тело, оставив дерзко и упруго торчащие перси на свободе — благо, погода к тому располагала, жарища стояла адская. Однако до «Магнита» она не дошла — уже в конце дома её тормознул ментовский наряд. По дороге до ближайшей мусарни в полицейском джипе Глафира Сидорчук по всем пунктам, аргументированно, в пух и прах разнесла теорию Аристотеля, но всё тщетно — ей лишь добавили в штрафную квитанцию пункт за нецензурную брань.

— Что дети подумают!.. — строго сказал ей напоследок маленький пухленький мусорок и укоризненно покачал аккуратно стриженной головой.

В камере, провонявшей хлоркой и какими-то неведомыми эманациями, Глафира продолжала бушевать.

— Да чтоб этого злоебучего Аристотеля черти в аду на хую вертели! И в болото говна окунули!!! — орала она, стуча кулаком по шаткому железному столу. — И чтоб Платон, ёбаный его учитель, тоже там вместе с ним в этом говнище бултыхался!

Сокамерницы, баба Зина, попавшаяся на краже кабачков с соседского огорода, и татуированная девица маргинального вида с фингалом под глазом, задержанная за драку в пивнухе, воодушевились Глафиркиным бесстрашием и сермяжной ненавистью к морали:

— Да, права ты, девка! — проговорила бабка Зина. — Этот Арихтотель, видать, тоже кабачки у соседей пиздил, вот и придумал эту херь, чтоб другим неповадно было, а ему больше досталось!

Растатушенная девица, сплюнув на пол, прохрипела:

— Хуйня эта этика! Кто сильнее, тот и прав! Ницше рулит!

К вечеру они хором скандировали:

«Ебать Аристотеля! Свободу титькам! Нахуй этику!»

В суде всё пошло по пизде. Адвокат, которого наняла перепуганная мать Глафиры, пытался апеллировать к свободе самовыражения, к жаре, к презумпции невиновности. Но старый плешивый мудень-судья оказался непреклонен: штраф за мелкое хулиганство, за обычное хулиганство, за непристойный вид, за нецензурную брань, плюс штраф за неуважение к суду: в итоге нарисовалась нехуёвая сумма.

Выйдя из здания суда, Глафира смачно плюнула в пепельное питерское небо, безысходное, как судьба, и пошла по унылым улицам болотного города, лелея в себе костёр бунтарства и твёрдую веру в то, что справедливость всё-таки существует в этом худшем из возможных миров. А пока… пока нужно было искать работу, чтобы расплатиться с этими злоебучими штрафами и с бездарным адвокатом. И придумать, как в следующий раз пронести по улице сиськи так, чтобы никто не доебался. Потому что сдаваться Глафира Сидорчук не собиралась — не на ту, блять, напали!

Ворона у моря

У самой кромки воды ходит потрёпанная, битая жизнью, но всё ещё полная собственного достоинства ворона. Она не ищет себе пропитания — она словно прогуливается, любуясь осенним пейзажем. Ворона отводит взгляд от бесконечной воды и смотрит на немолодую женщину. Женщина пьёт дрянное красное вино из пластмассового прозрачного стаканчика и не переставая курит тонкие ментоловые сигареты. Ей сорок шесть лет. На ней красный раздельный купальник. Складки жира на животе, толстые целлюлитные бёдра, дряблые обвисшие груди. Лицо, никогда не отличавшееся красотой, несёт на себе неизгладимый налёт приближающейся старости, и чрезмерный слой косметики уже не делает его хотя бы мало-мальски привлекательным. У женщины есть взрослый сын, который с ней практически не общается. Муж, прожив с ней 15 лет, ушёл и женился на молоденькой пигалице. Через неделю она вернётся домой и пойдёт на ненавистную работу. Мужчины даже не смотрят в её сторону; иногда ей кажется, что она готова отдаться любому, кто обратит на неё внимание. Заметно холодает — начинает дуть северный ветер, солнце затягивает облаками, похожими на картофельное пюре; отдыхающие покидают пляж. Ворона, вспугнутая детским вскриком, величественно, гордо, будто орлица, улетает в сторону дюн. Немолодая женщина смотрит на изжелта-зеленоватые волны и думает о том, что никчёмная её жизнь уже давно закончена.

Новая сторона

Мне не нравится город Москва, мне нравится Ленинград…

То, что Цоя слушают до сих пор, говорит либо о его гениальности, либо о банальности и попсовости. Виктору Робертовичу нравился город Ленинград, чего нельзя было сказать о Викторе Вениаминовиче, и тем не менее Витя ездил на «Сапсане» из Москвы в Питер и обратно каждые выходные. Дело в том, что в этом болотистом городе жила его половая подруга, Невада — так необычно звали эту 23летнюю девушку. Она обладала модельной внешностью — красивее фемины Виктор не встречал — плюс была очень умела и до чрезвычайности неистова в сексе.

В тот четверг решил сделать любимой сюрприз, взял выходной и заявился без звонка — обычно он приезжал в пятницу вечером. Невада жила в не так давно возведённом жилом комплексе рядом с метро «Парнас», в обширной двухкомнатной квартире на 24 этаже. Красавица открыла дверь целиком обнажённой — она вообще любила расхаживать дома голяком.

— Ой, ВэВэ! — пискнула Невадка. — А я тебя завтра ждала!

— Ты что же, не рада? — Виктор протянул ей свежую жёлтую лилию.

— Мерси! Рада, конечно, только я не одна.

— Не одна?..

— Ну да, с парнем. Проходи.

— С парнем?..

— Ну да. У меня ж два питерских парня кроме тебя. А этот так, случайный.

— У тебя два парня кроме меня?..

— Зачем ты за мной повторяешь? — хихикнула Невадка. Она была не в меру смешлива, и, что греха таить, слегка придурковата. — Проходи, ВэВэ, или мы так и будем в дверях стоять? Я голенькая, вообще-то.

Виктор шагнул в квартиру, и Невада закрыла дверь.

— Тапки твои заняты, ща другие найду.

— То есть ты хочешь сказать, что трахаешься с кем-то помимо меня? — спросил Виктор дрогнувшим голосом. — Я правильно понимаю?

— Ну да! Вот, держи шлёпки. Ты раз в неделю приезжаешь, что мне в будни прикажешь делать? Я же девочка темпераментная, ты же знаешь.

— Пиздец!

— Не лайся. Кофейку хочешь?

— И почему я узнаю об этом только сейчас?

— Что я темпераментная? — хихикнула нагая красотка. — Ты не спрашивал.

— Ты считаешь нормальным спрашивать у своей девушки, есть ли у неё другие ёбари?

— Я считаю нормальным иметь нескольких ёбарей. Ой! Любовников.

— Ну ты даёшь, Невада Никитична…

— Даю, но не всем! — хихикнула та. — Да ты расслабься, ВэВэ! Я его сейчас выгоню, мы с ним уже два раза чпокнулись. А то тройничок сварганим! А что? Я с двумя парнями не пробовала.

— Может, ты своих двоих постоянных ещё позовёшь? — уронил Виктор с мрачным сарказмом. — Или с четырьмя ты уже пробовала?

— Ты расстроился, что ли, я не пойму? Они, кстати, тоже друг о друге не знают.

— Водка есть у тебя?

— Водку не употребляю, ты же знаешь. Самбука и вискарь есть. И текила, вроде.

— Налей вискаря. Полстакана.

На залитую солнечным светом кухню вошёл голый субтильный юноша с нечёсаными белокурыми волосами до плеч и крупным увесистым пенисом.

— Коля, — он без смущения протянул руку Виктору.

— Николай, Николай, я люблю твой толстый ларилалай! — безголосо напела Невада и хихикнула.

— Да уж, с ларилалаем у него всё в порядке, как я погляжу, — угрюмо усмехнулся Виктор. Руку в ответ он не протянул; юноша пожал узкими плечами, по-хозяйски открыл холодильник и достал банку пива.

— Он совершеннолетний вообще? — спросил Виктор, глядя на могучие, густо поросшие волосами причиндалы соперника.

— Понятия не имею, паспорт не спрашивала, — Невада протянула Виктору полбокала виски. — Ты совершеннолетний, Николай?

— Мне двадцать один, — юноша глотнул пива.

— А выглядишь и правда, как школьник, — заметила Невада. — Хочешь групповушку, Николандрий?

— Можно, — деловито проговорил тот и отхлебнул из банки.

Виктор выдохнул и залпом выпил виски. Николай поставил банку на стол и положил ладонь на упругую ягодицу девушки; его могучий член зашевелился.

— Однако, Невада Никитична, Вы открываетесь для меня с новой стороны, — проговорил Виктор сардонически.

— Такая вот я многосторонняя, — сказала куколка и хихикнула. — Пойдёмте в спальню, чо.

Эрегированный фаллос Николая оказался почти в два раза длиннее Викторова; Николай разорвал упаковку и ловко, одним движением натянул презерватив.

— Шапку-невидимку на письку надену, станет невидимкою писька моя, — пропел он на мотив мелодии старой советской детской телепередачи, и Невада на этот раз не хихикнула, а полноценно расхохоталась.

— Давайте так, — она по-собачьи расположилась на кровати. — Коли Коля уже резинку нацепил, он сзади будет, а я тебе, ВэВэ, пососу для начала. А там по ходу дела посмотрим.

Виктор возбудился. Он вздохнул и начал расстёгивать ремень на джинсах.

Всё получилось споро, как-то обыденно, но всем троим понравилось; Невада бурно кончила два раза. Решили тяпнуть по рюмочке текилы — жалко только, лайма или лимона в холодильнике не нашлось.

— Эх, Невадка, а я думал, у нас любовь… поженимся, деток заведём… — грустно промолвил Виктор после третьего шота.

— Не, деток я пока не планирую, уж прости. И замуж не собираюсь.

— Может, ещё заход? — предложил Николай. — Прикольно вышло!

— А и давайте, чо, — охотно согласилась Невада.

Совет Цензоров

Их было шестеро. Шесть умудрённых старцев. Шесть длиннобородых мудрецов. Шесть особ Вселенского масштаба. Они восседали за огромным круглым дубовым столом, перед каждым лежала стопка исписанной бумаги. Небольшая зала с высоким сводчатым потолком тускло освещалась шипящими факелами, прикреплёнными к каменным осклизлым стенам.

— И так, сегодня у нас на повестке опус Данилы Чебоксарова под, на первый взгляд, безобидным названием «Семейные ценности», — начал глубоким басом (впрочем, отчётливо грассируя) Старейшина, Цензор Яков Кац. — Этот щелкопёр, как вы уже знаете, не в первый раз донимает Нас своими кощунственными рукописями.

Старцы согласно закивали седыми головами.

— Но на этот раз он замахнулся… замахнулся… — с волнением и дрожью в голосе продолжил Великий Кац, не в силах закончить фразы. — Посягнул на традиционные ценности!

Вздох ужаса разнёсся над круглым столом.

— И более того, он святотатственно обыграл эту тему в названии сборника, придав книге поистине скабрёзный смысл! Надругавшись, можно сказать, над святыней!

— Предлагаю не терпеть более подобных мерзостей! — вступил Иван Петров, Цензор с высоким, даже писклявым голосом, что плохо вязалось с Его представительной внешностью.

— Поддерживаю! — поддержал Ивана Петрова Старейшина. — Как будем казнить негодяя?!

— Предлагаю распять его на столбе и оставить на трое суток под палящим солнцем! — предложил Цензор Пётр Иванов.

— Это слишком бесчеловечно, — покачал седовласой главой милосердный Старейшина. — Давайте назначим ему сто палок, потом растянем кощунственника на дыбе и уже напоследок отрубим ему голову. Ставлю на голосование!

Проголосовали единогласно «за».