автордың кітабын онлайн тегін оқу  Последний репортаж, или Летопись проклятой миссии

Андрей Шилин

Оглавление

Светлой памяти российского актёра театра и кино Савочкина И. Ю.

Пролог

Что за чёрт! Этот дерьмовый топор подвёл после первого же удара! Дебил с рынка уверял, что продаёт мне отличный экземпляр: идеальная развесовка, высокоуглеродистая американская сталь, специальное покрытие, обеспечивающее лёгкое скольжение, профессиональная заточка, анатомическая ручка. И всё это не помогло с одного удара раскроить черепушку напавшей на меня твари. Засел, зажатый костями. А ведь надо как можно быстрее ударить ещё, пока она не посмотрела на меня.

Двигая рукоятку враскачку, я наконец-то выдёргиваю топор и отшатываюсь назад. Вслед мне летят брызги крови и фрагменты серого вещества, попадают на мой жёлтый плащ, на мою счастливую улыбку. В другой раз меня бы стошнило. Но сегодня день особенный. Потому что — первый. Безразлично сплёвываю красную жижу. Теперь я представляю, что чувствует новозеландский дикарь-каннибал, держа в руках пульсирующее сердце врага перед тем, как вонзить в него зубы. Уже это придаёт силу. А когда всё закончится, у меня будет её удача и её счастье. Для этого я хорошенько замахиваюсь и, уже не обращая внимания на брызги, опускаю своё оружие на презренную голову второй раз, третий. Да нормальный человек давно бы упал…

Ага! Кусок черепа отваливается в сторону и повисает на клочке кожи. Из костяной чаши сероватая слизь медленно сползает и с чмокающим звуком плюхается на кафель. Наконец-то! Падай и ты! Падай! Нет. Не может быть! Тварь поворачивается и мутным взглядом водит по стенам — ищет меня. Но я пытаюсь увернуться от её глаз. Надо было, конечно, сразу топором по этим глазам…

Я пригибаюсь, скрываясь за высоким бордюром. Опа! На полу мой телефон. Когда он выпал? Поднимаю его и обтираю сенсорную сторону о джинсы. Поднимаю голову — и встречаюсь взглядом с ней. Медленно поднимаюсь, и тут мою спину что-то пронзает. Я конвульсивно выгибаюсь. Короткий выдох-вскрик. Телефон и топор синхронно летят на пол. Ещё миг — и я умру…

…Всё, всё, всё! Я просыпаюсь. Это был сон. Каждую ночь этот сон.

— Может, отказаться от затеи?

— Нет! Больше двадцати лет снится одно и то же. Надо это прекратить.

— А, может, себя? Красиво и благородно!

— Идиотизм. Решение уже принято. Есть план. Такая долгая подготовка.

— Всё-то у НАС спланировано…

— А в чём проблема?

— Я, думаю, не смогу.

— Смогу!

— Нелегко.

— А я впервые об этом думаю?

— Наверное. Нет! А к чему эти вопросы?

— Просто каждый на это способен. Главное — убедить себя в том, что я имею на это право.

22.09.2021

Утро выдалось, как всегда, не таким, как нужно. И дождичек как будто моросил, и ветерок прохладный поддувал — с самыми дурными намерениями. Кажется, вот сейчас подумай о чём-нибудь нехорошем, и оно тут же произойдёт. Даже и «трах-тибидох» говорить не нужно.

Довершало мрачную картину то обстоятельство, что это был рабочий день, среда.

— Хороший день, чтобы умереть, — процитировал название одной из частей американского фильма «Крепкий орешек» водитель государственной телекомпании Пашка Мирный. И даже представить себе не мог, насколько пророческой окажется пафосная фраза, случайно брошенная им.

Пашка поморщился и нервным движением стёр рукавом ветровки дождевую каплю с длинного носа.

— Что за трагические мысли? — весело спросила неожиданно возникшая перед ним Татьяна.

Пашка вздрогнул:

— Ах ты, якорь мне в зад! Танич, ты уж больше так не делай! А то при столь солидном возрасте шлюпка моя легко даст течь. Я ж уже сороковой юбилей отпраздновал.

«Танич»… Далеко не каждый мог так обратиться к Татьяне Викторовне Бочаровой. В ГТРК она была далеко не последним человеком. Автора и ведущую программы «Фейкам — нет!» иначе как по имени и отчеству не называл даже генеральный директор телекомпании. Но что поделаешь с Пашкой Мирным — Татьяниным другом детства? Вот ему единственному Бочарова подобную фамильярность позволяла. Пашку уже не перековать. В детстве он был главным в их компании. Таким для Татьяны и остался — тем, кого она очень уважала и с чьим мнением считалась.

…Татьяна посмотрела вверх и, прищурившись, сказала:

— Дождик видишь?

— Не-е-е-т, — протянул Пашка.

— А он есть! — обрубила Бочарова и засмеялась своим фирменным колокольчатым смехом.

Пашка с улыбкой хмыкнул, достал автомобильную салфетку и устроил чистку своему «Ларгусу», начав с лобового и передних боковых стёкол. Обернувшись на пританцовывающую в радостном волнении Татьяну, он по-чапаевски усмехнулся в усы и спросил:

— Танич, ты ж года на два меня моложе?

— На три.

— Я-то натру, — пошутил Пашка. — Я о другом.

— А другого у меня нет! — Бочарова снова беззаботно засмеялась.

— Вот ты приколистка.

— Что есть — то есть… — пожала плечами Татьяна и сделала шаг в сторону от машины.

— Подожди, — проговорил Пашка, — у меня серьёзный разговор.

— Ну давай.

— Ты извини, если что, говорю прямо… Ты же с Лёшкой гуляла?

— У вас прекрасная осведомлённость, господин штурмбанфюрер! — отделалась шуткой Бочарова. — Может продолжим разговор в гестапо?

— Танюшк, не перебивай, — взмолился Пашка. — Говорю, серьёзно. Ты сейчас одна? У тебя никого нет?

Татьяна сощурила глаза, приблизила лицо вплотную к Пашкиному и протянула:

— У-у-у… кобелина седая. Вы изволите оформить доступ к комиссарскому телу?

— Да нет! — Пашка прижал руку к сердцу. — Я же говорю, не так поймёшь. Ну, ты одна. Молодая…

— …красивая, белая… — продолжила Татьяна словами из песни Высоцкого.

— Да, и это тоже. Карьеру сделала. Всё есть. Ты бы это… ну, типа… кавалера себе завела бы какого-нибудь.

— Зачем? — тихо спросила Татьяна.

Пашка тоже перешёл на шёпот:

— Как зачем? Там, любовь, тра-ля-ля и всё такое. Детишек наплодите.

— А-а-а… — протянула Татьяна. — Да. Дети — это хорошо, это ты здорово придумал. Только тут есть небольшая загвоздочка.

— Какая загвоздочка? — напрягся Пашка.

— Ну, тебе простительно не знать таких элементарных вопросов. Постараюсь объяснить доступно для твоего понимания.

— Снизойди, пожалуйста, до уровня корабельной крысы, — мгновенно обиделся Мирный.

— А дело в том, что дорогая наша корабельная крыса редко вылезает из своих гаражей к людям, и вот поэтому у неё такой информационный пробел, — сказала Татьяна с интонацией, будто продолжения быть не должно.

— Не тяни кота за якорь! — вспыхнул Пашка. — Говори по делу.

— Ну так вот. Знал ли ты, мой дорогой, что наша компания входит в пятёрку самых вредных производств? По глазам вижу, что нет.

— Чего же там вредного? — усмехнулся Пашка. — Кофе-машина с кулером и пять микроволновок?

— Да-а-а… Стоит отдать честь вашей осведомлённости, господин в галошах. Это все ваши познания о технической мощи нашей компании?

— А что же ещё там есть? — усмехнулся Мирный. — Мощь там одна — бухгалтер Софочка.

— Тяжёлый случай, господа присяжные, — сказала в сторону Татьяна. — Паш, а ты, когда заходил к нам, видел ведь множество компьютеров, большие жидкокристаллические панели? И всё это работает ведь.

— Ну! И не вижу проблем.

— Понятно… А чем вредны, кстати, наши микроволновки? — улыбнулась Бочарова.

— Ну это каждый знает. Излучение и раковые опухоли, — хмыкнул Пашка.

— Так. А от компьютеров нет излучений?

— А-а-а! Да, точно.

— А ещё там стоят мощнейшие ретрансляторы, вай-фай станции, гипертелепондер… И всё это создаёт мощнейшее излучение в предельно допустимых нормах. Но те, кто там работают несколько лет, уже получают вредную долю излучения.

— И к чему ты тут огород нагородила? — почесал затылок Пашка.

— Мощнейшее излучение — это риск развития бесплодия или патологий в процессе репродукции. То есть зачатия. Короче, это конфиденциальная информация. Но тебе как своему скажу…

— Ну!.. — напрягся Мирный.

— Генеральный издал приказ. «В целях сохранения генофонда умнейшей части человеческого общества категорически запрещаются: любые формы и способы интимных взаимоотношений между членами коллектива, использование оргтехники для сканирования и копирования своих половых органов… За нарушение действующих правил — лишение премии и объявление выговора с занесением в личное дело. За повторные инциденты — штраф в размере пяти окладов. Для особо злостных нарушителей — всеобщее порицание и принудительная стерилизация…»

Пашка вздохнул, как от нехватки воздуха, невольно поморщился и прикрыл ладонью своё причинное место. Потом в духе Архимеда стукнул себя по лбу кулаком и, посмеиваясь, погрозил Бочаровой.

— Тьфу ты! — облегчённо вздохнул Пашка. — Опять прикол.

— Где прокололась? — прищурилась Татьяна. — На стерилизации? Ах ты, моя Роза Сябитова.

— Теле… трах… транс… Тьфу ты, чёрт! Тань, я же не совсем дурак! Трусы от флага отличу.

— Да ну!

— Танюш, я же как лучше хотел, — краснея, пробубнил Пашка.

— Слушай, Паш, я всё поняла, ценю, помню, — Татьяна взяла его под руку. — Но давай договоримся и тему детей-мужей забудем: я своё отгуляла. После той истории врачи запретили. Медицина, говорят, бессильна.

— Танич, без обид, — заглянул ей в глаза Пашка. — Лады?

Татьяна пожала протянутую руку. Игривый взгляд говорил о том, что не лады.

— А сколько ты там себе годков отметил? — Бочарова скептически оглядела Пашку сверху вниз.

— Сорочан. А что?

— А ты в курсе, что сорок лет не отмечают?

— Ну, это пусть суеверные трезвенники пропускают такой повод, — фыркнул Пашка. — Я выше этого.

И рукой в воздухе отмерил, насколько он выше предрассудков.

Татьяна продолжила:

— Так ты же, получается, сам молодой, красивый, незакомплексованный. В самом расцвете, — она демонстративно стряхнула пылинки с Пашкиных плеч и закончила, — сил.

— Продолжай. — Пашка улыбнулся, обнажив ряд крупных зубов.

— Вот ты и занимайся демографией, патриот, — обрубила мечтания моложавого мужичка Бочарова.

— Чего?

— Сам рожай!

— Ага… То есть как сам? Бочарова, ты в своём уме? — возмутился Мирный.

— А что? Не вижу противопоказаний. Мужчина репродуктивного возраста. Почти здоровый. Ты же перевернёшь устоявшиеся представления научного сообщества.

— Я — да. Я переверну. Я сейчас тебя, Танич, переверну и всыплю горячих. — Пашка шутливо погрозил Татьяне тряпкой.

— Догонишь — всыплешь.

— Догонишь… Я догоню. Я же гонщик.

Он угрожающе двинулся на Бочарову, которая, по-боксёрски пританцовывая, отходила за машину. В руке её появился импровизированный микрофон.

— Уважаемые болельщики! Вы наблюдаете самый напряжённый момент гонки. На трассе появляется елшанский гонщик Павел Шумахер. Он легко входит в поворот, но теряет три сотых секунды…

Бочарова остановилась у багажника и упреждающе выставила руку ладонью вперёд:

— Финиш, Павлуха. Давай, открывай закрома, доставай пироги.

— Танич, если бы я тебя не знал, то никогда бы не понял, о чём ты говоришь, — усмехнулся Пашка.

Он подошёл к дверям задка и уверенно распахнул их. В двух больших дорожных сумках было собрано продовольствие, заготовленное для поездки. Хлеб, лук, колбаса, помидоры, огурцы, полтора ведра замаринованного мяса для шашлыка — вот те таинственные «пироги», о которых говорила Татьяна.

Увиденное удовлетворило её. Запах маринада заставил сглотнуть предательски заполнившую рот слюну.

— Но здесь не всё, — укоризненно проворчала Бочарова.

— Обижаете, Татьяна Викторовна, — насупился Мирный и отодвинул в сторону палатку, под которой на мягком коврике лежали четыре плоских бутыли с коньяком. Он упаковал всё обратно, по-родительски пригладив ладонью, и обратился к Бочаровой. — Мы же на два дня?

Утвердительный кивок начальницы успокоил встревоженного «завхоза».

— А то я сбегаю ещё. С этим продуктом особая деликатность нужна. Его много никогда не бывает. И если что, куда бежать посреди леса? И колбасы копчёной побольше взять бы. Танич, одно твоё слово, и… Пока Лёшка с Наташкой не пришли. А?

— Палыч, не тревожься. Всё нормально. Мне хватит, — при этих словах Бочарова сделала паузу, дожидаясь реакции Мирного. — Да нам хватит! День, другой — и всё будет кончено. А несколько эпизодов снять — дело пары часов. Потом из этого материала можно будет такое склепать — пальчики оближешь.

— Танюш, пока вы там станете своё клепать, я своё так заклепаю — во рту будет таять и говорить, какое оно бесподобное.

— Ещё раз прошу: без самодеятельности, — погрозила пальцем Татьяна. — А то я тебя знаю. Не дай Бог промахнёмся мимо нужного поворота — и сенсации конец! И по дороге слушай меня. Я там знаю каждый куст. Не забудь вовремя повернуть, а то…

— Здравствуйте! — раздалось вдруг за спинами Татьяны и Пашки.

Оба вздрогнули и обернулись. Перед ними стоял юноша лет двадцати. Детская непосредственность проявлялась во всех его чертах: и в странноватой инфантильной улыбке, как будто он хотел всем понравиться, и в бегающем взгляде, в скромной позе — юноша немного сутулился, как будто хотел казаться меньше ростом.

— Андрей? Э-э-э… — спросила Татьяна, пытаясь для приличия вспомнить отчество.

И юноша оправдал её надежды и, услужливо кивнув, закончил:

— Шепелёв. Четвёртый курс СГУ. Журналистика.

Поняв, что сказал всё, что должен, студент сложил руки на пупке и замер, как богомол перед спячкой.

Татьяна удовлетворилась информацией и, обращаясь к Пашке, указала на Андрея Шепелёва:

— Вот, навязал Артёша это чудо. Проходит практику у нас. Активистка, спортсменка, комсомолка, только мальчик.

Пашка поднял высоко руку и помахал ею. Андрей встрепенулся и недоумённо посмотрел на Мирного, потом обернулся — потому что понял, что этот жест адресован не ему. Метрах в ста от них двигалась колоритная парочка: это бы