Оглавление

1

Сон Рин всегда был тонким, словно сухой лист, но в последние дни он стал чутким до боли. Задолго до того, как первый бледный луч солнца коснулся серой черепицы крыш района Асакуса, она уже была во власти звуков.

Мир вокруг не просто просыпался — он обрушивался на неё. Она слышала, как за три дома от них старый бондарь ворочается на своем футоне[1], слышала мерный, едва уловимый скрип бамбука, гнущегося под тяжестью утренней росы. Но самым странным было не это. Самым странным был шорох в стене. В самой толще дерева, за бумажной перегородкой сёдзи[2], точил ход крохотный жук-точильщик. Рин слышала работу его челюстей так отчетливо, словно он находился у самого её уха.

Она открыла глаза. В комнате царил предрассветный полумрак, густой и сизый. Обычный человек не разглядел бы и собственной ладони, но для Рин мир был прозрачным. Она видела каждую пылинку, застывшую в воздухе, каждый узел на потолочных балках и даже тонкую паутинку в самом углу, где притаился крохотный ловец.

— Опять… — прошептала она.

Её собственный голос показался ей низким, вибрирующим, почти чужим. Рин медленно села. Движения её изменились: исчезла девичья угловатость, на смену которой пришла пугающая, текучая грация. Она потянулась, и в этот момент позвоночник у самого основания отозвался тупой, ноющей болью, словно там, под кожей, пытался развернуться тугой узел.

Рин осторожно коснулась поясницы через тонкую ткань ночного кимоно. Ничего. Только гладкая кожа. Но чувство того, что внутри неё прорастает что-то лишнее, не покидало её уже неделю.

Снизу донесся глухой стук. Это отец — старый Такеши — отодвинул тяжелый засов входной двери лавки. Следом послышалось шурканье метлы по утрамбованной земле. Рин знала: сейчас он начнет разводить огонь в очаге, чтобы поставить воду для первого чая. Она глубоко вдохнула и едва не закашлялась.

Запахи. Они стали почти осязаемыми. Горький дым сосновых щепок, солоноватый аромат соевой пасты, застоявшийся запах старого дерева и… что-то еще. Резкий, металлический запах, шедший со стороны реки Сумида. Запах рыбы, но не той, что лежит на прилавке, а живой, скользкой, холодной. От этого запаха у Рин непроизвольно свело челюсти, а во рту стало слишком много слюны.

Она поспешно поднялась и подошла к маленькому медному зеркалу, стоявшему на низком столике. Рин боялась своего отражения, но и не могла оторваться. Из тусклой поверхности на неё смотрело бледное лицо с необычно широкими скулами и копной тяжелых черных волос. Но глаза… В утренних сумерках её зрачки были огромными, почти затоплявшими радужку.

— Это просто усталость, — внушала она себе, поправляя воротник. — Просто весенняя лихорадка.

Она быстро оделась, затянув пояс оби чуть туже, чем обычно — это давало странное чувство безопасности, словно удерживало её тело от того, чтобы оно не изменилось вопреки её воле.

Спустившись вниз по крутой деревянной лестнице, Рин застала отца за привычным делом. Такеши был невысоким, крепким стариком с лицом, изборожденным морщинами, как кора старой сливы. Он подобрал её на пороге этой лавки восемнадцать лет назад, в корзине, укрытой шелком, который был слишком дорогим для простого подкидыша.

— Ты сегодня рано, Рин-тян, — не оборачиваясь, прохрипел он. — Опять плохо спала?

— Слишком шумно, отец, — ответила она, принимаясь за подготовку риса. — Кошки на крыше всю ночь кричали.

Такеши замер, держа в руках ковшик с водой. Он медленно повернулся к ней, прищурившись.

— Кошки? Этой ночью была тишина, дочка. Даже собаки в квартале поутихли.

Рин почувствовала, как по спине пробежал холод. Она отчетливо помнила их крики — гортанные, призывные, от которых у неё самой чесалось горло. Если отец их не слышал… значит, они были только в её голове? Или она слышала их за много верст отсюда?

— Наверное, мне приснилось, — быстро добавила она, опуская голову так низко, что волосы закрыли лицо.

Весь день прошел в привычных хлопотах. Чайная лавка «Горная хижина» стояла на оживленном перекрестке, и к полудню здесь всегда было людно. Рин разносила пиалы, взвешивала заварку, улыбалась постоянным покупателям. Но сегодня привычный мир казался ей декорацией из бумаги, которая вот-вот порвется.

Её руки жили своей жизнью. Когда один из грузчиков случайно выронил медную монету, Рин поймала её у самого пола, не глядя, одним молниеносным движением пальцев. Грузчик только рот открыл.

— Ого, красавица, у тебя реакция как у ловца жемчуга! — хохотнул он.

Рин лишь натянуто улыбнулась, пряча дрожащую руку в рукав. Она сама не поняла, как это сделала.

К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в тревожный багровый цвет, наступил «час Собаки». В это время тени удлиняются, а границы между мирами истончаются.

Рин вышла во внутренний дворик, чтобы набрать воды из колодца. Воздух был неподвижен. Над кустом азалии завис крупный ночной бражник[3]. Его крылья вибрировали с низким гулом.

Рин замерла. Внутри неё, в самом основании черепа, вспыхнула искра. Весь шум города — крики торговцев, стук гэты, звон колокольчиков — вдруг смолк. Остался только этот гул крыльев. Она видела каждое движение насекомого, видела пыльцу на его спинке. Её мышцы напряглись, как натянутая тетива лука.

Секунда.

Она не сделала шага — она преодолела расстояние в один текучий прыжок. Её рука взметнулась, и пальцы сомкнулись на лету.

Рин опустилась на колени в траву. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. В кулаке она чувствовала отчаянное биение жизни. Ужас, смешанный с диким, первобытным торжеством, затопил её разум. Она медленно разжала пальцы. Помятая бабочка упала на землю, дернула лапками и замерла.

— Что я… что я делаю? — прошептала Рин, глядя на свои ладони.

Рин поднялась с травы, поспешно отряхивая колени. Сердце всё еще гулко бухало в ушах, напоминая о том странном, молниеносном прыжке за бабочкой. Она чувствовала себя воровкой, пойманной на месте преступления, хотя во дворе, кроме неё, никого не было.

В этот момент со стороны улицы раздался мерный, спокойный стук в притолоку открытой двери.

— Доброго вечера. Лавка еще принимает гостей?

Рин вздрогнула и обернулась. У входа стоял мужчина. В его облике не было ничего зловещего: просто путник в запыленном дорожном кимоно цвета индиго. На плече — небольшой узелок, на поясе — пара мечей, обычное дело для самурая в Эдо[4]. Он выглядел усталым, его лицо с резкими чертами и тонким шрамом у брови казалось спокойным, почти равнодушным.

— Простите, — Рин поправила выбившуюся прядь волос, стараясь унять дыхание. — Да, конечно. Проходите. Отец еще не убрал жаровню.

Мужчина вежливо склонил голову, едва заметным жестом коснувшись полей своей соломенной шляпы, и переступил порог.

— Благодарю. Дневной переход выдался жарким, а пыль на дорогах к северу от города стоит стеной.

Он прошел к низкому столику и сел, аккуратно положив мечи рядом с собой на татами[5]. В его движениях чувствовалась привычка к дисциплине, но он не смотрел на Рин в упор и не задавал странных вопросов. Он просто развязывал завязки шляпы, глядя на огонь в очаге.

Рин подошла, чтобы подать ему чашку воды, прежде чем заварить чай. Когда она протягивала поднос, её рука внезапно замерла. От этого человека пахло… холодом. Не зимним морозом, а чем-то чистым и пугающим, как родниковая вода на дне глубокого ущелья. Её кожа покрылась мурашками, а внутри, где-то глубоко в животе, всё сжалось в тугой комок. Ей хотелось не просто отойти, а отпрыгнуть назад, зашипеть и спрятаться в самом темном углу.

Но Акира лишь спокойно взял чашку. Его пальцы, мозолистые от рукояти меча, на мгновение оказались рядом с её тонкими пальцами.

— Хорошее место, — негромко произнес он, сделав глоток. — Тихое.

— Мы стараемся, господин, — ответила Рин, заставляя себя стоять прямо. — Вы издалека?

— Из Канадзавы, — просто ответил он. — В Эдо сейчас много работы для тех, кто владеет сталью. Говорят, город растет так быстро, что люди не успевают замечать, что творится у них под носом.

Он наконец поднял на неё взгляд. Это был обычный взгляд усталого человека, который ищет ночлег. В нем не было подозрения, только вежливое спокойствие.

— Вы очень бледны, — заметил он мельком. — Должно быть, заработались. Не стоит так усердствовать в сумерках.

— Благодарю за заботу, господин… — Рин запнулась.

— Акира, — представился он и снова отпил из чашки, потеряв к ней интерес.

Рин поклонилась и поспешила на кухню к отцу. Она чувствовала себя глупо. Этот человек был просто самурай[6], одним из сотен, что приходят в Эдо в поисках службы. Почему же тогда её тело до сих пор дрожало, а кончики пальцев горели так, словно она коснулась раскаленного угля?

Она не знала, что Акира, оставшись один в комнате, медленно опустил чашку и посмотрел на свои пальцы — те самые, что были рядом с её рукой.

 Футон -это традиционная японская постельная принадлежность в виде матраса, который расстилают на полу для сна, а утром убирают, экономя пространство.

 Сёдзи — это традиционные японские раздвижные перегородки, двери или окна, состоящие из деревянной решетки, оклеенной полупрозрачной бумагой (обычно васи), пропускающей мягкий рассеянный свет внутрь помещения, зонирующей пространство и не перекрывающей его полностью.

 Бражники — семейство бабочек, преимущественно сумеречных и ночных. Отличаются способностью зависать в воздухе над цветком, добывая нектар с помощью длинного хоботка.

 Э́до — старое название Токио, современной столицы Японии, до 1868 года. Так называют старинную центральную часть города вблизи замка Эдо.

 Татами — это традиционные японские напольные маты из плетёного тростника и рисовой соломы, служащие покрытием для пола и основанием для сна.

 Самураи — это элита войск, воины-рыцари, владевшие мечами.

2

Утро после встречи с незнакомцем принесло в Асакусу густой, влажный туман. Он наползал с реки Сумида, окутывая чайные лавки и публичные дома «веселых кварталов» белым саваном. Для Рин этот туман перестал быть препятствием. Напротив, в нем она чувствовала себя увереннее, чем при ярком свете.

Она стояла у входа в лавку, развешивая свежие сине-белые занавески-норен[1]. Раньше ей требовалась подставка, чтобы дотянуться до верхних крючков, но сегодня она просто приподнялась на носках, и её тело словно само удлинилось, сделав движение легким и естественным.

— Рин-тян, ты сегодня словно ива на ветру, — заметил отец, выходя на крыльцо с корзиной сушеного чая. — Совсем взрослая стала.

Рин промолчала, лишь плотнее запахнула воротник кимоно. Она чувствовала себя не «взрослой», а «другой». Кожа на кончиках пальцев стала тоньше, чувствительнее — она ощущала каждую ворсинку на грубой ткани занавески.

Внезапно по улице пронесся всадник. Стук копыт по утрамбованной земле отозвался в голове Рин тяжелым набатом. Она поморщилась и невольно прижала ладони к ушам.

— Опять мигрень? — заботливо спросил Такеши. — Сходи-ка ты к травнице на соседнюю улицу. Старая О-Кику знает толк в отварах.

Рин кивнула, хотя знала, что никакие травы ей не помогут. Ей просто хотелось уйти подальше от шума лавки.

Путь к травнице лежал через рыночную площадь. Эдо просыпался: звенели монеты, пахло свежим тофу[2] и подгоревшим маслом. Рин шла, опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам. Солнце, пробивавшееся сквозь туман, больно резало глаза. Чтобы скрыть зрачки, которые теперь постоянно оставались слишком широкими, она надела глубокую плетеную шляпу.

У лавки торговца рыбой она невольно замедлила шаг. На прилавке, на кусках колотого льда, лежали тушки серебристого карася. Один из них, еще живой, слабо бил хвостом по чешуе собратьев. Рин замерла. Запах сырой рыбы и холодной крови ударил в нос, вызвав в горле странный, глубокий спазм. Она почувствовала, как кончик её языка непроизвольно прошелся по губам.

«Свежее… теплое…» — пронеслось в мыслях.

Она в ужасе отпрянула, едва не столкнувшись с прохожим.

— Осторожнее, госпожа, — раздался спокойный голос.

Рин подняла взгляд. Перед ней стоял тот самый вчерашний гость. Без дорожной шляпы он казался выше. Его лицо было безупречно гладким, без единого изъяна, глаза — темные и глубокие, как колодезная вода. На нем было чистое кимоно из плотного шелка, и он выглядел так, будто провел утро в медитации, а не в пыли дорог.

— Господин Акира, — выдохнула она, чувствуя, как лицо заливает краска стыда. Она испугалась, что он заметил, как жадно она смотрела на рыбу.

— Мы снова встретились, — он слегка склонил голову. Это не был поклон, скорее вежливое признание её присутствия. — Вы так поспешно ушли вчера. Я даже не успел поблагодарить за отличный чай.

— Это моя работа, господин, — Рин старалась говорить ровно, но её инстинкты снова забили тревогу. От Акиры пахло чистотой, но под этой чистотой она ощущала что-то еще… запах угрозы, такой же естественной, как запах грозы перед первым ударом молнии.

— Вы за покупками? — спросил он, бросив мимолетный взгляд на её пустую корзину.

— Иду за лекарством для отца, — солгала она. — А вы? Вы нашли ту работу, о которой говорили?

Акира чуть заметно улыбнулся. Улыбка не коснулась его глаз, они оставались внимательными и холодными.

— Можно сказать и так. В Эдо много… беспорядка. Городские власти нуждаются в людях, которые умеют наводить чистоту.

Он говорил обыденно, но Рин почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. Он стоял совсем рядом, и она заметила, как безупречно вычищена рукоять его катаны[3]. Ни пылинки, ни пятнышка.

— Что ж, не буду вас задерживать, — он сделал шаг в сторону, освобождая дорогу. — Надеюсь, вашему отцу станет лучше.

Он пошел дальше, его походка была бесшумной, несмотря на тяжелые сандалии. Рин смотрела ему в спину. Она заметила, что люди в толпе невольно расступались перед ним, хотя он никого не толкал. В нем была сила, которая заявляла о себе без слов.

В ту секунду Рин еще не знала, что Акира — не просто самурай. Он был из тех, кто читает знаки природы там, где другие видят пустоту. И хотя он не подал виду, он заметил, что на рыночной площади, полной резких запахов и звуков, эта девушка ни разу не моргнула.

Небо над Эдо затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами еще в полдень, а к часу Обезьяны хлынул ливень. Это был настоящий летний потоп — вода падала сплошной стеной, превращая пыльные улицы в бушующие ручьи. Рин, возвращавшаяся от поставщиков бамбуковых сит, едва успела добежать до старых ворот небольшого, заросшего мхом храма Инари.

Она стояла, тяжело дыша, и отжимала край мокрого кимоно. Ткань липла к телу, и Рин с ужасом почувствовала, как под этой мокрой одеждой мышцы её спины непроизвольно перекатываются. Холод дождя пробуждал в ней не дрожь, а странную, яростную бодрость. Ей хотелось сорвать с себя одежду и скрыться в зарослях, прыгая по мокрым камням.

— Дождь не утихнет до заката, — раздался спокойный голос из глубины ворот.

Рин едва не подпрыгнула. В тени, прислонившись к красной, облупившейся колонне, стоял Акира. Его кимоно было почти сухим — он успел укрыться раньше. Без своей шляпы он казался моложе, но его взгляд по-прежнему был таким же прямым и пронзительным.

— Господин Акира, — прошептала она, прижимая корзину к груди. — Вы… вы напугали меня.

— Прости. Я не хотел, — он оттолкнулся от колонны и сделал шаг к ней.

Рин невольно отступила назад, ближе к падающим струям воды. Её зрачки, среагировав на темноту под навесом, расширились, превращая глаза в два бездонных черных озера. Акира замер. Он смотрел на неё долго, слишком долго для простого приличия. В полумраке храма его лицо казалось высеченным из камня, но Рин заметила, как дрогнула жилка на его шее.

— Ты дрожишь, — сказал он. В его голосе не было жалости, только констатация факта.

— Мне… просто холодно.

Он медленно развязал тесемки своего верхнего плаща-хаори[4], сделанного из плотного вощеного шелка, и протянул ей.

— Надень. Ты заболеешь, и твоему отцу некому будет помогать в лавке.

Когда Рин взяла плащ, их пальцы соприкоснулись. Это было секундное касание, но для Рин оно отозвалось ударом грома. От него пахло сандалом и дождем, а его кожа была горячей — обжигающе горячей для того, кто казался таким ледяным. В этот миг «кошка» внутри неё не зашипела. Она… замурлыкала. Пугающий, низкий звук, который, казалось, вибрировал в её костях.

Рин в ужасе отдернула руку, едва не уронив плащ.

— Благодарю, господин, — она поспешно закуталась в его одежду, пытаясь скрыть лицо в высоком воротнике. — Вы очень добры.

— Доброта здесь ни при чем, — Акира снова отвернулся к дождю, всматриваясь в серую мглу. — В этом городе нужно уметь выживать. И людям… и тем, кто на них похож.

Последняя фраза была сказана так тихо, что Рин подумала, не послышалось ли ей. Она стояла в его плаще, чувствуя его тепло, и ей казалось, что она стоит на краю пропасти.

Дождь затих так же внезапно, как и начался. В воздухе пахло мокрой землей и хвоей. Акира и Рин шли по узким улочкам Асакусы. Между ними было расстояние в два шага — приличное и холодное.

— Вам не стоило отдавать мне плащ, господин Акира, — негромко сказала Рин, кутаясь в тяжелую ткань. Плащ всё еще хранил тепло его тела, и это тепло казалось ей более пугающим, чем холодный ливень. — Теперь вы промокли.

— Сталь не боится воды, — коротко ответил он. Его походка была размеренной. — А люди — существа хрупкие. Простуда забирает жизни так же легко, как клинок.

Они проходили мимо «чайного домика», окна которого были плотно закрыты бумажными сёдзи. Внутри горели огни, слышался смех и звуки сямисэна[5]. Рин вдруг замерла. Её ухо дернулось под волосами.

Сквозь шум праздника, сквозь плотную бумагу стен она услышала голос. Тихий, сухой, лишенный интонаций.

«…девушка из лавки „Горная хижина“. Глаза золотеют в сумерках. Наблюдайте, но не приближайтесь. Хозяин хочет знать, когда разделятся хвосты».

Рин почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Мир вокруг на мгновение стал серым и резким. «Разделятся хвосты»? Это звучало как бред сумасшедшего, но она знала — говорили о ней.

— Что ты услышала? — Акира остановился и повернулся к ней. Его взгляд был спокойным, но в глубине зрачков отразилось беспокойство.

— Ничего… просто музыка слишком громкая, — соврала она, прибавляя шагу.

Акира не пошел за ней сразу. Он обернулся и посмотрел на закрытые окна чайного домика. Его рука привычно легла на эфес[6] меча, но он не обнажил его. Он просто стоял, вдыхая ночной воздух, пытаясь поймать тот же след, что поймала она. Но он был человеком — его чувства, какими бы тренированными они ни были, уступали её чувствам.

— Рин, — позвал он её, когда она уже была у ворот своего дома.

Она обернулась. Под светом бумажного фонаря, висящего у входа, её лицо казалось призрачным.

— Если тебе когда-нибудь покажется… — он замолчал, подбирая слова. — Просто знай, где я остановился. Гостиница «Белый журавль».

Он коротко поклонился — на этот раз глубже, чем обычно — и исчез в тумане.

Рин вошла в дом, быстро сняла его плащ и прижала его к лицу.

 Норен — традиционный японский занавес, который вешают для отделения пространства в комнате, как штору в дверном проёме или на окне.

 Тофу (соевый творог, соевый сыр) — это питательный продукт из соевых бобов.

 Ката́на — длинный японский меч.

 Хаори — это традиционная японская короткая накидка или жакет свободного кроя, надеваемая поверх кимоно, напоминающая кардиган.

 Сямисэн — это традиционный японский трёхструнный щипковый музыкальный инструмент, похожий на лютню, с длинным грифом без ладов и корпусом, обтянутым кожей.

 Эфес — рукоятка холодного оружия.

3

После того вечера в храме Инари, когда Акира проводил её до дома, Рин не находила себе места. Его плащ, аккуратно сложенный на сундуке в её комнате, всё еще пах сталью и дождем, напоминая о странном чувстве безопасности, которое она испытала рядом с этим суровым самураем. Но вместе с безопасностью пришел и страх: Акира был слишком проницателен. Его молчание давило на неё сильнее, чем любые вопросы.

Утро четверга выдалось ослепительно ярким. Рин выставляла на прилавок корзины с молодым чаем, когда тишину улицы прорезал мелодичный звон колокольчиков.

— Веера! Кому прохладу в жаркий полдень? Веера из Киото[1], расписанные самой луной!

К лавке подошел молодой человек. Он был необычайно хорош собой: тонкие черты лица, кожа цвета слоновой кости и глаза, уголки которых были чуть приподняты к вискам, что придавало ему лукавое, почти лисье выражение. На нем было кимоно из легкого шелка цвета молодой травы, а через плечо перекинут длинный бамбуковый шест с десятками раскрытых вееров.

Он остановился прямо перед Рин и, вместо того чтобы поклониться как обычный торговец, отвесил изящный, почти шутовской поклон.

— Какая редкая удача, — пропел он, и его голос был мягким, как шелк. — Я прошел через весь город, но только здесь нашел цветок, который затмевает мои лучшие рисунки.

Рин невольно покраснела.

— Доброго утра. Вы… вы ищете кого-то?

— Я ищу того, кто оценит настоящую красоту, -он ловко снял с шеста веер из черного дерева. — Меня зовут Шин. А этот веер… он особенный.

Одним движением запястья он раскрыл его перед лицом Рин. На черном фоне была изображена кошка, играющая с золотым клубком, который на поверку оказывался полной луной. Рин замерла. Рисунок был выполнен так искусно, что ей на мгновение показалось, будто глаза кошки на веере блеснули.

— Красиво, — выдохнула она, протягивая руку.

— Возьми, — Шин вложил веер в её ладонь. Его пальцы были длинными и прохладными. — Тебе он подходит больше, чем кому-либо в этом Эдо. Ты ведь тоже любишь ночь, не так ли, Рин-тян?

Рин вздрогнула. Откуда он знал её имя? Но Шин лишь обезоруживающе улыбнулся, и в этой улыбке не было угрозы — только понимание, от которого по телу разлилось странное тепло.

— Откуда… — начала она, но он перебил её, понизив голос.

— Я просто умею слушать шепот ветра. В Эдо говорят, что в лавке Такеши-сана живет красавица, чьи глаза меняют цвет в сумерках. Я не мог не прийти и не проверить сам.

Он облокотился на прилавок, придвинувшись ближе. От него пахло жасмином и чем-то неуловимо диким, лесным. В отличие от Акиры, который казался монолитом, Шин был изменчив, как ртуть.

— Скажи, Рин-тян, — прошептал он, и его глаза сузились. — Тебе никогда не казалось, что этот город для тебя слишком тесен?

Рин почувствовала, как внутри неё что-то отозвалось на его слова. Весь её страх, вся её тревога последних дней вдруг нашли выход. Этот парень говорил загадками, но эти загадки были ей понятны.

— Иногда… — начала она, но её прервал тяжелый звук шагов по гравию.

Акира. Он шел по улице со стороны гостиницы, его лицо было непроницаемо, а рука привычно лежала на эфесе меча. Завидев у лавки незнакомца, склонившегося к Рин, он замедлил шаг. Воздух вокруг мгновенно наэлектризовался.

Шин не обернулся, но его губы растянулись в дерзкой ухмылке.

— Кажется, твой страж вернулся, — бросил он, выпрямляясь. — Такой серьезный… Самураи совсем не умеют радоваться жизни, правда?

— Вы знакомы? — спросила Рин, переводя взгляд с одного на другого.

Акира остановился в трех шагах. Его глаза встретились с глазами Шина, и это было похоже на столкновение льда и пламени.

— Впервые вижу этого человека, — холодно произнес Акира. — Но его манеры оставляют желать лучшего. Госпожа Рин, этот торговец докучает вам?

Шин весело рассмеялся, подбрасывая в руке еще один веер.

— О, вовсе нет! Мы просто обсуждали искусство… и тайны. Но я вижу, что здесь становится слишком душно.

Он подмигнул Рин — так смело и открыто, что она смутилась.

— До встречи, Рин-тян. Я буду проходить здесь завтра. Надеюсь, ты сохранишь мой подарок.

Шин грациозно вскинул шест на плечо и пошел прочь.

 Кио́то — японский город, столица префектуры Киото в регионе Кансай.