Часть 1

«Суицид или убийство?»

Глава 1

Сентябрь. Год поступления Колычевой

[04.09.2022 – Воскресенье – 22:15]

Стемнело. Серый дождь стеной хлынул с неба, заливая академический кампус и потрепанную, заметно уставшую Василису. Она стояла на пороге университетского общежития и крепко сжимала ручку дорожного потертого чемодана. Кожа на пальцах чуть побелела, а короткие ногти оставили на ней характерные следы, вызывая зудящую боль.

Общежитие – здание из белого камня в стиле неоготики – в столь промозглую погоду, что пробирала до костей, в сизых сумерках выглядело пугающим и немного безумным. На крыльце стоял молодой человек. Его белокурые волосы и кипенная рубашка сливались с окружающей серостью.

Василиса поправила чехол за спиной, где скрывался от дождя подаренный отцом саксофон, и уверенно поднялась на крыльцо. Незнакомец, будучи выше на полголовы, окинул ее надменным и достаточно враждебным взглядом. Стало чуть не по себе.

– По всей видимости, для тебя правил не существует, – сказал парень, брезгливо поджав губы. – Я Коваленский Даниил, староста факультета скульптуры. И если бы ты приехала вовремя, то попала бы на приветственную встречу первокурсников, и мне не пришлось бы сейчас тратить свое время на тебя.

– Мне жаль, – иных слов у Василисы не нашлось, поскольку она была слегка обескуражена холодным приветствием. Хотя знала, что это место строгих правил и безукоризненного подчинения старшинству.

Даниил легким движением руки поправил очки на переносице, отчего сверкнула серебряная цепочка, закрепленная на коннекторах, и распахнул массивную дверь. Взору открылся длинный темный коридор, тускло освещенный теплым светом от винтажных бра. Веерный свод был опутан филигранной каменной паутиной нервюр[1], которые Василиса заметила лишь благодаря тусклому потолочному освещению.

Староста факультета легкой, но уверенной поступью двинулся вглубь коридора, скрестив руки за спиной. Василиса отметила, что в такт глухим шагам Даниил раскачивал указательным пальцем из стороны в сторону, подобно дирижеру. Отчего-то эта деталь вызвала у нее легкую улыбку, и она с трудом подавила неуместный смешок. Перехватив ручку чемодана, Василиса поспешила за старшим и шумно захлопнула за собой дверь.

Путь был неблизок. Коридор сменился огромной гостиной – полукруглой комнатой с книжными полками во всю стену. Возле камина, в котором приятно потрескивал огонь, на полу сидела девушка, склонившись над книгой. В комнате было темно, поэтому Василиса не смогла ее разглядеть, но Даниил, казалось, девушку сразу узнал. Проходя мимо, он небрежно бросил: «Дао, через тридцать минут комендантский час, возвращайся в свою комнату». Ответа дожидаться не стал. Торопливо шагнул за порог арочного проема и покинул гостиную, направившись по пустому коридору западного крыла.

Василиса спешно следовала за Даниилом, чей шаг не замедлялся ни на мгновение. В лифте он продолжал хранить гробовое молчание и время от времени бросал оценивающие взгляды, от которых по телу Колычевой пробегали мурашки. На языке вертелось множество вопросов, но холодное приветствие отпугнуло неуемное любопытство и желание заводить светскую беседу. Василиса хотела скорее оказаться в своей комнате, избавив себя от «дружеской» компании.

Она выдохнула с облегчением, когда спустя несколько долгих секунд двери лифта бесшумно разъехались на четвертом этаже и староста вышел первым.

Перед глазами мелькали двери из благородной темной древесины, расположенные поодаль друг от друга. Лаконичные таблички цвета бордо, обрамленные зеленой окантовкой, содержали поочередную нумерацию комнат и начинались с четырехсот.

Староста резко остановился, развернулся на низких каблуках и уверенно шагнул вперед. Дважды постучал по двери костяшкой указательного пальца. Немного склонил голову, словно прислушивался, и после звонкого «Войдите!» распахнул дверь.

Осторожно выглянув из-за плеча старосты, Василиса увидела просторную комнату с двумя кроватями. Одна была аккуратно застелена, а на второй сидела темноволосая девушка. В комнате также стояли два платяных шкафа, два письменных стола с настольными лампами и стульями, две прикроватные тумбочки. Вся мебель из темного дерева с красноватым оттенком. Ничего лишнего. Словно в этой комнате никто не жил. Уютно, но пусто.

Староста вошел в комнату и шире распахнул дверь, освободив Василисе путь. Даниил был немногословен, и Колычевой не составило труда понять, что это своего рода приглашение предназначалось именно ей. Медлить не стала. Направилась к свободной кровати и мельком посмотрела на девушку, сидевшую напротив. Взгляд глубоких карих глаз лениво скользнул вверх по раскрытым книжным страницам, лишь на мгновение задержался на Василисе, выказал легкую заинтересованность и вновь вернулся к строкам. Василиса несколько стушевалась и опустила чехол на кровать.

– Липковская, позаботься о ней, – слова старосты прозвучали холодно и резко, несмотря на смысл, вложенный в них. Даниил в последний раз окинул Василису, как ей показалось, сочувственным взглядом и вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

– Хорошо, старший, – язвительно проговорила Липковская в закрытую дверь. – Он всегда такой, не обращай внимания, – с тихим вздохом закрыла книгу и положила ее на прикроватную тумбочку. – В твоем шкафу есть все необходимое: обувь, верхняя одежда, форма для посещения лекций и практических занятий. Там же найдешь пижамы, несколько комплектов нижнего белья и форменные аксессуары. Спортивную одежду выдадут, если определишься с видом спорта. В академии и общежитии ты должна всегда быть в форме, поэтому все то, что ты привезла с собой, сдашь завтра в камеру хранения.

– Кто-то разве станет проверять мое белье? – с усмешкой произнесла Василиса и взглянула на новоиспеченную соседку, но, заметив ее серьезное выражение лица, добавила: – Шутишь…

– Отнюдь. Какое на тебе нижнее белье, никого не интересует. Но будут ли проверять личные вещи в комнате? Вполне. – Липковская откинулась на подушку и прикрыла глаза. – Это место очень строгих правил. Поэтому все студенты вверены студенческому совету, который использует систему «СПН». Из администрации академии никто не вмешивается в «воспитание» обучающихся, а из педагогического состава – тем более.

– «СПН»? «Воспитание»? – Василиса издала тихий смешок, скинула кроссовки, наступая носками на пятки, и поспешно сняла сырую одежду. Кожаная куртка, рваные джинсы, черная футболка с изображением юного Трейна были небрежно брошены на спинку стула. Лишь сейчас, в теплой комнате, Колычева смогла расслабиться и понять, что изрядно продрогла.

– Нарушаешь правила – получаешь наказание. И самое главное – безоговорочное подчинение старшим. – Услышав тихий шорох одежды, Липковская приоткрыла глаза и проследила за тем, как Василиса в одном белье небрежно копошится в шкафу. – Не хочешь проблем – прочти правила. Они лежат на твоей тумбочке.

Колычева достала из шкафа черную пижаму, точно такую же, в которой была ее соседка, и на мгновение замерла, когда ощутила мягкую тонкую ткань на коже. Она никогда не носила ничего подобного. Слишком роскошно для ее скромной жизни. Но идея форменной одежды была ей по душе, несмотря на то что ее реализация выходила за рамки разумного. Откровенно говоря, Василиса очень переживала: понимала, что будет сильно выделяться среди студентов с более высоким уровнем достатка. Перспектива оказаться в центре внимания ее не прельщала. Очевидно, политика академии придерживалась равенства, по крайней мере, поверхностного. Этого было более чем достаточно.

Василиса нашла чистое нижнее белье и, недолго думая, решила последовать совету соседки по комнате – не испытывать судьбу. Василиса переоделась без доли стеснения и подошла к прикроватной тумбочке, на которой лежал Устав академии, и коснулась его кончиками пальцев.

– И ты все это прочитала? – удивленно спросила она. Оценивающий взгляд Липковской вызвал неприятное, гадкое ощущение на коже, но Василиса постаралась отмахнуться от тяжелых мыслей и не придавать этому особого значения. – Кстати, меня зовут Василиса. Можешь звать просто Вася, – словно невзначай произнесла она и ногой толкнула чемодан под кровать.

– Разумеется, – чуть возмутилась Липковская и почесала кончик носа. – Мне не хотелось бы вылететь из академии на первом же курсе, – натянуто улыбнувшись, добавила: – Я Полина.

– Правила не для меня.

– Тогда это место не для тебя, – парировала Полина с долей иронии.

– Это место – мой единственный билет в хорошую жизнь. Другого шанса у меня нет и не будет. Придется постараться, – голос Василисы прозвучал подавленно, с нотками разочарования. Полина это заметила и не сдержала тихой усмешки.

В комнате повисло гулкое и тяжелое молчание. Василиса торопливо отвернулась от соседки, собрала длинные светлые волосы в небрежный пучок, обнажая бритый затылок. Спина горела под пристальным взглядом, но Колычева стоически пыталась игнорировать нахлынувшую тревогу. Выключила бра над изголовьем кровати и торопливо скрылась под одеялом.

– Доброй ночи, – холодно произнесла Василиса, не желая продолжать разговор.

Ответных пожеланий не последовало, но их и не требовалось. Сон одолел Василису сразу, как только голова коснулась мягкой подушки, от которой исходил едва уловимый хвойный аромат.

Даниил неспешно шел по коридору шестого этажа в направлении восточного крыла, где располагались комнаты старост академии и факультетов. Каждый его шаг сопровождался стуком каблуков, в такт которому староста раскачивал головой из стороны в сторону. Его длинные волосы, аккуратно собранные черной лентой, напоминали маятник.

Шаги стихли. Даниил остановился напротив двери без номера в конце коридора. Отперев ее, вошел в небольшую гостиную, освещенную камином и одиноким торшером у дивана. Это была общая гостиная для старост факультетов, которую никогда не посещали студенты и старосты групп. Конечно, прямого запрета не было, но негласное правило существовало.

– Коваленский, ты задержался, – тихий проникновенный голос вызвал у Даниила легкую улыбку.

Святослав Горский – староста академии – сидел на полу в пижаме, прислонившись к креслу напротив камина, и лениво подпирал голову кулаком. Мокрые после душа смоляные волосы скрывали глаза, а пальцы неспешно перелистывали страницы книги.

– Ты даже не посмотрел в мою сторону. – Даниил тяжело опустился на мягкий диван и легким движением руки освободил из петель две верхние пуговицы рубашки. – И все равно понял, что это я.

– Зачем? Твои мерные шаги я узнаю издалека. – Святослав закрыл книгу, помешкал немного и тихо спросил: – Ты встретил новенькую?

– Да, – недовольно произнес Даниил и устало откинулся на спинку дивана. – Почему этим должен был заниматься я? – вопрос, скорее, был риторическим, поскольку ответ на него известен, но свое негодование сдержать Даниил не смог.

– Достаточно того, что она с твоего факультета, – голос прозвучал холодно и резко, что заставило Даниила насторожиться. Горский поднялся с пола, прихватил со столика пепельницу и металлический портсигар с сигаретами «Макинтош». Неторопливо подошел к дивану и сел рядом с Коваленским, подогнув под себя ноги. – От стипендиатов одни проблемы: они не любят подчиняться правилам.

– Правила… правила… Думаешь только о своих правилах, – пробормотал себе под нос Даниил и глубоко вдохнул, когда почувствовал табачный запах хереса с копчеными нотками. – Она не похожа ни на одного из наших стипендиатов.

– А на кого она похожа? – слезящиеся от едкого дыма глаза с явной гетерохромией взглянули на Даниила, когда тот поднял очки на лоб и устало потер переносицу.

– Ты подозрительно заинтересован. Не похоже на тебя.

Святослав сделал вид, что не услышал язвительной реплики, и посмотрел на камин, в котором огонь с тихим треском обволакивал кедровую древесину. Погрузившись в собственные мысли, он медленно разжевывал сигаретный фильтр, стискивал зубами, а иногда перекатывал языком из одного уголка губ в другой. Пепел срывался и небрежно оседал на пижаме и изящных кистях рук, расслабленно лежащих на коленях.

Веки Даниила разомкнулись. Он искоса взглянул на друга. Друга ли? Имел ли он право так называть Горского или считать его таковым? Впервые парни познакомились в старших классах, когда Даниил был вынужден перевестись в новую школу из-за переезда родителей. Он был веселым и весьма коммуникабельным, поэтому ему не составило труда выстроить с одноклассниками приятельские, а с некоторыми даже дружеские отношения. Между тем Горский предпочитал одиночество и тишину. Держался особняком. Не шел на сближение первым. Несложно догадаться, кто стал инициатором их крепкой «дружбы».

Даниилу казалось, что он знает о Святославе все и в то же время абсолютно ничего. Истинные чувства, эмоции и мысли друга ему никогда не были известны. Горский никому не доверял своих секретов, но ему легко доверяли свои. Был тем, кто менял людей вокруг себя, утягивал их за собой, но никогда не менялся сам. Одинокий лидер. Вот и Даниил пошел за ним в эту академию, хотел быть рядом, помогать и поддерживать. Может, Коваленский сам придумал их дружбу? Принял желаемое за действительное?

Тишину нарушил истошный женский крик: «Отпусти меня! Мне больно!» Даниил испуганно вскочил на ноги, но резко остановился, почувствовав, как пальцы Горского болезненно сдавили его запястье. Крики сменились отчаянным рыданием.

– Это Игорь, – тихо произнес Святослав и потушил сигарету о край пепельницы. – Наверное, наказывает первокурсницу.

– Что значит «наказывает»? – спросил Даниил, задыхаясь от злости. – Как долго ты будешь позволять ему делать все, что ему вздумается?

– Он не ребенок, а я не его папочка, – отчеканил Святослав. В глазах появился безумный блеск, от которого у Даниила перехватило дыхание, а язык словно прилип к нёбу. – Просто проследи, чтобы он не перешел черту и не нарушил положения Устава. – Горский развернул ладонь Даниила, вложил в нее пепельницу и двинулся прочь из гостиной. Бросил, не оборачиваясь: – Сладких снов.

Некоторое время Даниил стоял неподвижно и обжигал взглядом удалявшуюся спину, пока повторные крики не привели его в чувство. Староста поспешил в комнату Игоря. Он шептал себе под нос проклятия и сильнее сжимал пепельницу до онемения в пальцах.

На следующее утро…

Утром, игнорируя жуткую головную боль, Василиса приняла душ и с трудом уложила непослушные волосы. Несколько долгих секунд она разглядывала содержимое шкафа, блуждала заинтересованным взглядом по форменной одежде. Пять белоснежных рубашек, два бежевых шерстяных свитера, по два твидовых костюма-тройки глубокого зеленого цвета с клетчатым низом. Под брючными стояла пара черных брогов, а под юбочными – лоферов. Рядом висела верхняя одежда, в том числе зимняя. Не обошлось и без более теплой обуви.

– А есть менее формальная одежда? – Василиса задумчиво поджала нижнюю губу. – Например, для нахождения в общежитии. Что-то более спортивное и повседневное?

– Нет. – Полина встала рядом и прислонилась плечом к дверце платяного шкафа, скрестив руки на груди. Взгляд Колычевой невольно остановился на небольшой россыпи родинок под веком, ближе к виску. – Только то, что видишь.

Василиса выразительно закатила глаза и склонила голову к плечу, посмотрев на соседку. Спустя мгновение обе усмехнулись. Разумеется, по мнению Василисы, у форменной одежды были определенные плюсы. Но в чем заключалась принципиальная разница, в какой одежде студенты проводят свободное время вне учебы? В этом не было логики или особого смысла.

– А что это? – внимание Василисы привлекла нашивка на нагрудном кармане пиджака Полины. На бархатной ткани на тон темнее самого костюма светлыми нитками было вышито «ФГН-I».

– Аббревиатура моего факультета, – Полина приложила палец к буквам. – Факультет гуманитарных наук и… – она перевела палец на римскую цифру.

– …курс, – закончила за нее Василиса. – Да, я поняла.

Колычева выудила из шкафа брючный костюм и несмело обвела подушечкой большого пальца нашивку «ФС-I». Легкая улыбка коснулась ее губ. Незримое, не известное до сих пор чувство блаженной негой начинало разливаться по телу. Лишь в тот момент, пока Василиса сжимала в руках плотную ткань, ее накрыло осознание. Мечта стала явью.

– Поторопись, – звонкий голос Полины вывел Василису из раздумий. – Опоздаем на завтрак. Не забудь надеть галстук: классический для брючного костюма, а бабочка – для юбочного.

Василиса проводила взглядом Полину и тихо хмыкнула, когда та скрылась за дверью. Она выбрала брючный костюм, поскольку не любила обнажать ноги. Некоторое время Колычева смотрела на галстуки и не могла решиться. Василиса ненавидела подчинение, одна лишь мысль об этом вызывала внутри неконтролируемое сопротивление. «Не думаю, что за такую мелочь могут отчислить», – наконец-то сдалась Колычева и с тихим вздохом выудила галстук-бабочку.

– Академия – образовательное учреждение закрытого типа. В период учебного года студенты не могут покидать кампус. – Выходя из лифта, Полина погрузила руки в карманы брюк и уверенно направилась в сторону общей гостиной. – Поэтому не забывай завтракать, обедать и ужинать в столовой вовремя, иначе останешься голодной. Хотя, – она приложила указательный палец к губам и после недолгих раздумий добавила: – В пределах кампуса есть кафетерий и академический магазинчик, где можно купить перекус и взять его с собой. Только не таскай еду в комнату.

– А занятия? – спросила Василиса и оглядела общую гостиную.

Темные, коричневые и красные оттенки комнаты были разбавлены элементами глубокого зеленого цвета. Книжные полки во всю стену были заставлены художественной литературой, энциклопедиями, словарями и другими изданиями. Распознать их Василиса смогла лишь благодаря указательным табличкам, таким, которые обычно красовались на стеллажах в крупных библиотеках. Посередине комнаты стоял широкий кожаный диван, усыпанный изумрудными подушками. Два кресла расположились чуть поодаль, ближе к камину.

– Расписание составлено грамотно, поэтому с этим проблем не возникнет. – Полина безразлично пожала плечами, не замедляя шаг. – Мы с тобой учимся на разных факультетах, соответственно, и расписание у нас не совпадает. Но по возможности можем есть вместе. В особенности по утрам. Если будешь вовремя вставать. Не люблю опаздывать.

– Нет проблем, – воодушевилась Василиса и подняла ладонь, чтобы ободряюще похлопать соседку по плечу, но на мгновение рука неловко замерла в воздухе. Мысль о том, что они не были близки для такого фамильярного отношения, отрезвила. Пальцы неловко сжались, и бледная ладонь медленно опустилась, погрузилась в карман брюк. – Кстати, девушки и парни живут в одном общежитии?

Покидая гостиную, Василиса заметила стол для игры в шахматы и отметила про себя, что было бы неплохо вечером сыграть пару партий.

– Ага, – Полина коротко кивнула. – Девушки живут в западном крыле, парни – в восточном. Но можешь не переживать, они к нам в комнату не заходят без разрешения и… – она скосила взгляд на Василису и небрежно добавила: …приглашения.

– Не переживаю. Просто к слову пришлось. Есть что-то интересное в пределах кампуса?

Они шли по длинному коридору, и Василиса заметила, что вдоль каждой стены стояли напольные маятниковые часы из темного дерева.

– На самом деле в кампусе ты сможешь найти все, что тебе нужно. Но из интересного я бы отметила здание с клубами. – Полина приветственно кивнула коменданту и распахнула массивную дверь, пропуская соседку вперед. – Их обилие поражает. Есть даже клубы естественных наук, несмотря на то что в академии их не изучают.

– Ты уже вступила?

Девушки покинули общежитие и направились к учебному корпусу по петляющей каменной дорожке, которая огибала широкую зеленую лужайку.

– Конечно. Выбор клуба является обязательным для первокурсника, – сухо ответила Полина. – Нужно определиться до конца недели. Поэтому подумай, чем бы ты хотела заниматься в свободное от учебы время.

– Чем угодно, но не учебой, – Василиса издала легкий смешок и вызвала у Полины кривую ухмылку.

Главный учебный корпус был выдержан в том же стиле, что и здание общежития. Величественно, красиво и совсем немного безумно. В тот момент Василиса подумала, что для содержания академии с такой развитой инфраструктурой и огромной площадью требовалось множество сил и денег. Особенно денег. Кажется, семьи студентов с пометкой «элита» оказывали академии колоссальную финансовую поддержку.

«И что я здесь делаю?» – подумала Василиса с долей иронии вкупе с разочарованием.

Девушки переступили порог учебного корпуса, поднялись на второй этаж по главной лестнице и оказались в огромной оживленной столовой. Деревянные обеденные столы на шесть персон, как и стулья, стояли на небольшом, одинаковом друг от друга расстоянии; панорамные окна были занавешены легким белым тюлем, а двойные шторы бордового оттенка закреплены у стен подхватами. В столовой было непривычно светло. Зона раздачи еды эстетично скрыта за каменной перегородкой. На противоположной стороне от нее находилась небольшая возвышенность – также с обеденной группой.

– Это место для преподавательского состава и администрации академии, – Полина заметила заинтересованный взгляд Василисы и кивнула в сторону подиума.

– А почему у некоторых ребят другая форма? – взгляд Василисы привлекли студенты в форменной одежде иного цвета: темно-синего и карминного.

– Магистранты носят синий, а аспиранты – красный, – Полина обвела глазами помещение и кивнула в сторону. – У преподавателей коричневые костюмы, а у администрации – черные. – Она схватила Василису за запястье и потянула за собой. – Пошли, у меня занятия начнутся через полчаса.

Василиса не любила ранние завтраки. Прием пищи вызывал у нее неприятные спазмы в животе и тошноту. Не желая показаться привередой в глазах новой знакомой, она буквально заставила себя съесть небольшой кусок сырника в медовом муссе с миндальными орехами. Но быстро поняла, что Полина была увлечена трапезой и скромная персона Василисы ее мало интересовала. Они не разговаривали.

Вскоре рядом с Василисой шумно сел высокий молодой человек с огненной копной курчавых волос. Он расслабленно откинулся на спинку стула, почувствовал на себе заинтересованный взгляд и встретил его своим, озорным и ласковым. Полные губы растянулись в широкой улыбке, явив глубокие ямочки на щеках, а нос под россыпью мелких веснушек слегка дрогнул. Василиса торопливо отвернулась, уставившись в свой завтрак.

– Напугал, что ли? – раздался вкрадчивый мужской голос. – Кажется, я не такой страшный, – легкий смешок.

Василиса лишь мотнула головой и стала рьяно терзать сырник вилкой, дав понять, что увлечена завтраком. За их столом сидели еще двое парней и одна девушка. Они оживленно разговаривали между собой обо всем и ни о чем. Василиса не хотела подслушивать, просто так вышло.

– Староста та-а-ак смотрит на наш столик, – девушка рядом с Полиной указала вилкой куда-то вперед, за спину Василисы.

Колычева невольно обернулась и заметила, что сидевший рядом парень сделал то же самое, но практически сразу потерял к увиденному интерес. В той стороне завтракали шестеро парней, трое из которых сидели к Василисе спиной. Одного из сидевших напротив она узнала без труда – Коваленский, староста ее факультета. Но он был увлечен разговором и явно в их сторону не смотрел. Спустя мгновение ее блуждающий взгляд встретился с парой разноцветных глаз. Так и застыл. Незнакомец смотрел на нее без доли стеснения, испытующе и достаточно нагло. Не отвел взгляд даже тогда, когда бровь Василисы выгнулась в немом удивлении.

– Горский? – спросил парень с ежиком коротких темных волос. – Мечтай, Марин, – и весело подмигнул другу, который заливисто рассмеялся в ответ.

– А кто такой Горский? – вопрос сорвался с губ Василисы раньше, чем она успела его обдумать.

Полина посмотрела на нее исподлобья, нарочито медленно жуя. Колючий взгляд лениво скользнул по старостам, задержался на парне с идеально уложенными на макушке волосами и вернулся к опустевшей тарелке. Ядовитая усмешка расплылась на ее лице. Очевидно, на вопрос Василисы отвечать Полина не пожелала.

– Тот, что смотрит на тебя, – вмешался рыжий и собрал остатки еды с вилки. – Горский Святослав, староста академии и… – парень сделал небольшую паузу, а потом лишь пренебрежительно отмахнулся. – У него много регалий и званий.

Василисе было крайне любопытно, но она решила оставить при себе, как ей показалось, неуместные вопросы. Затылком чувствовала на себе этот взгляд – колкий и проникновенный. Холодная испарина выступила на спине и жгла ледяным огнем меж лопаток. Рубашка неприятно прилипла к коже. Тонкие пальцы юркнули за ворот наглухо застегнутой рубашки и скользнули ниже, скрывшись за узлом галстука. Дышать становилось сложнее. Ей претило излишнее мужское внимание, поскольку именно в такие моменты она чувствовала себя беззащитной, слабой и загнанной в угол.

Колычевой хотелось немедленно встать и уйти, но, подняв глаза, она поняла, что Полины и след простыл. Она вскочила с места и, словно филин, завертела головой, чтобы найти в толпе знакомый силуэт. На циферблате настенных часов – без десяти девять. Василиса с досадой стиснула зубами нижнюю губу, осознавая, что в слепых поисках опоздает на первое занятие.

– Эй, – рыжий встал следом, привлекая к себе внимание. – Все в порядке? Могу проводить, – он протянул ей руку. – Кстати, меня Богдан зовут.

После завтрака, не без помощи новоиспеченного знакомого, Василиса нашла информационный стенд с расписанием занятий факультета скульптуры и поспешила в западное крыло на лекцию по истории российской культуры, которую проводили на третьем этаже главного учебного корпуса. По пути с подсказкой Богдана она нашла свой шкафчик с надписью «Колычева В., I курс, факультет скульптуры», ключ от которого она обнаружила утром в своей прикроватной тумбочке. Взяла учебник и письменные принадлежности.

Опаздывала. Василиса всегда опаздывала, что безжалостно усложняло ее и без того нелегкую жизнь.

«Чушь! Как ты можешь?! После всего…»

Возмущенный надтреснутый голос заставил Василису остановиться возле мужского туалета. Прижавшись к стене, она подошла ближе к приоткрытой двери и украдкой заглянула внутрь. Сначала ее взору предстали две пары темных брогов. Немного осмелев, она подняла взгляд и смогла разглядеть их обладателей – первым был высокий широкоплечий парень с короткими светлыми волосами. Он стоял к двери вполоборота, но Василисе не составило труда его узнать – один из старост, который сидел рядом с Горским во время завтрака.

Темноволосая девушка в очках стояла напротив старосты. Смотрела на него взволнованно, прикусив нижнюю губу и пытаясь сдержать слезы. Крепкая ладонь сжимала ее подбородок, а длинные пальцы впились в раскрасневшиеся щеки.

– Игорь, заканчивай, – низкий голос раздался волнительно близко. Дыхание сперло, а язык вмиг прилип к небу. Василиса резко развернулась, судорожно прижалась спиной к стене и испуганно поглядела на Горского, стоявшего за ее спиной. Взгляд невольно скользнул ниже, и на вороте пиджака старосты она заметила значок в виде черной восьмиугольной звезды с багряным очертанием – от значка тянулась серебряная цепочка к карману. Твердой уверенной поступью он прошел мимо нее, словно и не заметил. – Не устраивай сцен.

– Горский, не вмешивайся, – резко отреагировал Игорь, но пальцы разжал. Девушка шумно выдохнула и прислонилась спиной к стене, опустив голову. – Мы договаривались, что ты не будешь лезть в мои личные дела, – процедил он сквозь зубы и небрежно пихнул напуганную девушку в плечо.

Василиса понимала, что ее присутствие более секретом не являлось, и все же не смогла подавить неуместное любопытство. С затаенным страхом наблюдала, как Горский неспешно подошел к девушке – Василиса про себя назвала ее «жертвой», поскольку имени не знала и видела впервые. Та вжалась в стену так, словно хотела в ней раствориться. Легким движением руки Святослав освободил две верхние пуговицы из петель на ее рубашке и указательным пальцем выудил цепочку, на которой висел медальон или кулон – из своего укрытия Василиса разглядеть более подробно не смогла.

– Ношение аксессуаров запрещено, – спокойно произнес Святослав и, сомкнув пальцы, резко дернул рукой. – Ты уже на втором курсе, но все еще не знакома с Уставом?

– Я больше не буду носить! Обещаю! – «жертва» лихорадочно дернулась вперед, чтобы забрать цепочку, но ее остановил Игорь. Тяжелая пятерня опустилась чуть ниже ключиц, прижала девушку к стене. – Это единственное, что осталось мне от матери. Игорь…

«Не вмешивайся, не вмешивайся», – мысленно уговаривала себя Василиса, напрочь забыв о том, что опоздала на лекцию в первый же день.

Святослав подошел к окну, распахнул его настежь и протянул руку вперед. Колычева не была моралистом или идеалистом, а уж тем более романтиком и борцом за справедливость. Но она была нетерпима к беспочвенной и бессмысленной жестокости по отношению к тем, кто заведомо не имел и толики шанса постоять за себя. Повеяло болезненными воспоминаниями.

– Вам не кажется, что это уже слишком? – выпалила Василиса, прежде чем подумала, но пути назад уже не было. Ощутив на себе холод разноцветных глаз, она почувствовала, как сперло дыхание то ли от страха, то ли от волнения.

Игорь издал нервный смешок и искоса взглянул на Святослава, который продолжал сверлить Колычеву взглядом. За долю секунды все изменилось: Святослав склонил голову к плечу и его тонкие губы дрогнули в кривой улыбке, а в глазах появился безумный блеск. Он разжал пальцы и произнес четко и хлестко:

– Беги!

И, как только Игорь убрал свою руку, «жертва» сорвалась с места, желая спасти свой сокровенный дар, сбила стоящую на пути Василису. Та чуть пошатнулась, но удержалась на ногах. Плечо болезненно заныло. «Вот тебе и спасибо, Васька», – подумала Колычева и потерла ушиб.

Святослав двинулся по направлению к Василисе, и она инстинктивно попятилась назад, но замерла, когда холодные пальцы крепко сжали ее подбородок, приподнимая голову. Она пыталась отвернуться, не в силах вынести этот пристальный колючий взгляд и прикосновение чужих рук, но не могла. Постыдная слабость накрыла ее с головой, лишая возможности двигаться и говорить.

– Никогда не учили жить своей жизнью, а не чужой? – прозвучал вопрос, но Святослав ответа не требовал и не ждал. Он приблизился вплотную, склонился над ухом Василисы и прошептал, обжигая кожу горячим дыханием: – Не суйся не в свое дело.

Горский слегка отстранился и несколько долгих секунд смотрел Василисе прямо в глаза. Затем его веки медленно опустились, взгляд скользнул по губам вниз, миновал скрытые рубашкой острые ключицы. Тонкие пальцы зацепились за край галстука-бабочки, и Святослав резко дернул вниз, развязывая узел. Тихо цыкнул, но промолчал. Объяснения не имели смысла, действия были красноречивее любых слов.

– Изучи Устав. Исключений нет даже для первокурсников.

Святослав мгновенно выпрямился, натянулся, словно струна, и уверенно двинулся прочь. Не оглянулся. Не замедлил шаг. Игорь игриво подмигнул Василисе и пошел следом, заливисто рассмеявшись.

Если бы Василиса тогда знала, что ее спокойная студенческая жизнь на этом закончилась, не успев даже начаться, то наверняка прошла бы мимо.

Наверное.

Глава 2

Февраль. Год поступления Колычевой

[16.02.2023 – Четверг – 23:50]

В общем коридоре повисло напряжение настолько физически ощутимое, что, казалось, скоро заискрит и вспыхнет пожар. Тишину нарушали мягкий бумажный шелест и глухая барабанная дробь – декан факультета живописи Екатерина Владимировна Шенк нервно стучала кистью по дверному косяку комнаты номер «405», лбом прижавшись к стене. Ужасно раздражало. Всех.

Декан была женщиной очаровательной, но чудно́й. Ее длинные каштановые волосы вились, словно ползучий ядовитый плющ, что беспощадно цеплялся своими придаточными корнями, обвивал стволы деревьев и другие опоры. Она носила черные очки в круглой золотой оправе. Напоминала слепого кота Базилио, но была абсолютно зрячей, как и тот пушистый мошенник. А эти брови, вздернутые вверх у переносицы, вкупе с широкой улыбкой придавали ее лицу такой печальный облик, что госпожа декан выглядела весьма странно. Если честно, Василису бросало в дрожь при одном взгляде на нее.

– Катерина, – прошептал высокий мужчина средних лет с редкой сединой в волосах. Проректор по воспитательной работе Вадим Братиславович Якунин вырвал кисть из рук декана и осторожно воткнул в ее пышную гриву. – Не нагнетай, прошу тебя.

– У тебя за спиной тело висит, – язвительно прошептала она в ответ. – Мертвое! Кто тут еще нагнетает? – декан обиженно поджала губы. Скрестив руки на груди, вновь прижалась лбом к стене.

Проректор тяжело вздохнул и не спеша направился к пожилому мужчине. Тот задумчиво вертел в руках монокль и исподлобья наблюдал за следователем. Мужчиной с моноклем был Петр Иванович Аксенов – ректор академии, которого за весь период своего обучения Василиса видела впервые.

Чуть поодаль от ректора стоял Горский, прислонившись спиной к стене и скрестив ноги. Язык его тела говорил о желании сохранить дистанцию: откинутая голова, прикрытые веки, руки, погруженные в карманы клетчатых брюк. Его холодность и отстраненность, вне зависимости от окружавшей обстановки, более не удивляли Василису. Наоборот, она продолжала убеждаться, что безразличие ко всему и ко всем – его истинное лицо. Никак иначе. И неважно, какие действия он при этом предпринимал и какие слова произносил.

– Разве суицидом занимается Следственный комитет? – осторожно спросил проректор, обняв себя за плечи. – Ведь признаков насильственной смерти не наблюдается.

– Б-а-а-а-а, да вы, уважаемый, знаток, – театрально удивился следователь – капитан Сергей Александрович Морозов. – Действительно, на первый взгляд все «чисто»: и веревка не повреждена, и стул аккурат рядом опрокинут, и видимых повреждений на теле тоже нет, не считая следов на шее. – Широко зевнул, заполняя протокол осмотра места происшествия, а затем прошептал себе под нос: – Только мыла не хватает.

– Намекаете на что-то? – в скрипучем голосе ректора послышались подозрительные ноты.

– Никак нет, – спокойно отозвался следователь. – Но пусть каждый делает свою работу. У нас очень компетентный судебно-медицинский эксперт. На месте происшествия работает криминалист. Кроме того, 110 статья Уголовного кодекса с утра еще в силе была, – следователь заметил вопросительные взгляды ректора, его заместителя и уточнил, почесав костяшкой указательного пальца кончик носа: – Доведение до самоубийства.

– Разве есть повод рассматривать такую версию? – удивленно спросил проректор и осторожно взглянул на Горского.

– Это вы мне скажите, – вкрадчиво, почти шепотом произнес Морозов и заметил настороженный взгляд проректора. Спустя мгновение продолжил уже громче и увереннее: – Не переживайте, мы просто должны проверить все версии. У девушки, – следователь показал ручкой в сторону тела, – были конфликты с кем-либо из студентов или преподавателей?

– Нет, – вмешался Горский. – Соня была тихой, дисциплинированной, с высокой успеваемостью. Друзей у нее не было. Романтических отношений, как мне известно, тоже. На втором курсе училась.

– Горский – председатель студенческого совета, – пояснил проректор, заметив озадаченный взгляд следователя. – Все наши старосты являются своего рода наставниками для студентов – поддерживают общение, помогают и следят за дисциплиной. Так, о взаимоотношениях студентов лучше их никто не осведомлен.

– Вот как… – с улыбкой произнес следователь и перевел взгляд на Василису и рядом стоявшего Богдана. – А вы что скажете? Знакомы были с покойной?

– Нет, – уверенно произнес Богдан, прежде чем Василиса успела что-то сказать, – мы не были знакомы. Учим… Учились на разных курсах и факультетах.

Василиса крепко сжала подол пиджака Богдана и слегка дернула на себя, но он сделал вид, что не заметил, и лишь немного загородил ее своим телом.

Следователь, разумеется, уловил странный жест. Коротко усмехнулся, обреченно покачав головой, но предусмотрительно промолчал. Ребята были напуганы, и он не мог их за это винить.

– В котором часу вы обнаружили труп? – обратился следователь к Василисе и Богдану.

– Около одиннадцати тридцати, – поспешно отозвалась Василиса, выглядывая из-за плеча друга.

Проректор взглянул на нее строго, с немым укором. Плотно поджал губы в тонкую линию и брови свел на переносице, хмурясь осуждающе. Испуганный взор Василисы встретился с тяжелым взглядом Якунина и бегло опустился, отчасти от страха, отчасти от смущения и неловкости. Василиса не сразу поняла, в чем заключалась ее оплошность, но Богдан вмешался в разговор и освободил от необходимости оправдываться и объясняться:

– Мы засиделись в общей гостиной – играли в шахматы, – легко соврал Вишневский. – Позже Василиса почувствовала себя дурно. Возможно, съела что-то не то. У нее слабый желудок. – Богдан игнорировал возмущенный тихий шепот подруги, поскольку в его словах не было и доли истины. – Мы вышли на балкон, но немного задержались. Простите, этого больше не повторится.

Последняя реплика предназначалась проректору, поскольку тот мгновенно изменился в лице: расслабил губы и высоко поднял брови. Шумно вобрал носом воздух, независимо вздернул голову и показательно отвернулся. Длинные кисти, что практически до костяшек были скрыты за манжетами, изящно скрестились за спиной. Пальцы напряженно сжались.

Следователь перевел озадаченный взгляд с первокурсников на проректора, но не придал изменениям в его поведении особого значения. С первых минут, оказавшись на территории кампуса за порогом витиеватых ворот, он почувствовал себя в совершенно непривычной среде. Странное поведение присутствовавших предпочел воспринимать как некую особенность. Времени будет достаточно, чтобы во всем разобраться. Спешка была ни к чему. Преждевременные выводы могли привести к тупику, затуманив разум и скрыв истинные улики. Последние нередко лежат на поверхности.

После окончания осмотра места происшествия и трупа следственные действия продолжались еще около трех часов. Морозов опрашивал присутствовавших, задавал в том числе абсолютно обыденные вопросы о личности покойной и ее окружении. Особое внимание он уделил Василисе и Богдану, поскольку они первыми обнаружили труп.

Протоколы были прочитаны и подписаны. Тело осторожно сняли с петли, а веревку – с балки, стараясь избежать каких-либо новых механических повреждений для полноты проведения судебной экспертизы. Позже труп вывезли сотрудники полиции, и следователю более оставаться в академии не имело смысла.

– А в какой из этих комнат жила покойная? – следователь заметил настороженный взгляд ректора и поспешил уточнить: – Мне для постановления на обыск.

– Ни в какой из них, – отозвался Горский. – Она жила на пятом этаже, как и все второкурсники.

Следователь подозрительно улыбнулся и поторопился к лифту, бросив: «Я еще вернусь!» Следом поспешили ректор и староста академии.

– Вадь, у нас будут проблемы, – то ли вопрос, то ли утверждение. Декан, все это время молчавшая, тревожно посмотрела на проректора, который взглядом провожал удалявшиеся спины.

– Определенно, Кать… Определенно.

Сентябрь. Год поступления Колычевой

[10.09.2022 – Суббота – 11:30]

Суббота – последний день для самостоятельного выбора клуба. А после упустившие свой шанс первокурсники будут распределены старостой академии с учетом того, какие клубы нуждались в «душах». Желательно не «мертвых». По решению администрации клубы, что не имели особых заслуг и членство в которых было ниже установленной минимальной численности, подлежали расформированию. Именно по этой причине студенческий совет стремился максимально укомплектовать «кружки́ по интересам», установив, возможно, обременительные для студентов правила.

Василисе удалось изучить не так много положений Устава, поскольку с момента ее приезда прошли считаные, однако тяжелые дни. Меж тем многие запреты показались ей разумными, даже более чем, несмотря на безумный образ членов президиума студенческого совета, что сложился в ее голове. А точнее, тех немногих, с кем Василиса успела познакомиться лично: Святослав Горский – староста академии, он же староста архитектурного факультета и председатель студенческого совета, Даниил Коваленский – староста факультета скульптуры и ответственный за порядок в общежитии, Игорь Дубовицкий – староста факультета живописи.

В академии было еще три факультета: теории и истории искусства, гуманитарных наук, сценических искусств и кинематографии. Соответственно, были и старосты. Василиса видела их неоднократно в столовой – они всегда садились к ней спиной, но лично знакома с ними не была. Впрочем, в этом не было нужды.

После инцидента в мужском туалете Василиса искренне тревожилась, что в скором времени могли наступить негативные последствия. Но ничего не происходило. Вместе с тем она не могла избавиться от ощущения, что это затишье перед бурей, поэтому решила сделать то немногое, что могла, – самостоятельно выбрать клуб, не дав Горскому возможности воспользоваться ее медлительностью и нерешительностью.

Василиса планировала вступить туда же, куда и Полина. Она принимала решение из необходимости и не думала о том, что выбор соседки по комнате не соответствовал ее интересам. Но верила, что находиться в компании незнакомых людей намного проще, если рядом есть тот, кто тебе близок, пусть и условно. Однако Полина от этой идеи оказалась не в восторге. По неизвестной причине Липковская вела себя достаточно холодно и всегда держалась немного отстраненно. Василиса предпочитала думать, что это лишь особенность характера новоиспеченной соседки и дело вовсе не в самой Василисе, но зерно сомнения в душе было посеяно.

– Просто выбери то, что тебе действительно по душе, – сказал ей Богдан, когда накануне вечером они сидели в общей гостиной и играли в шахматы.

Это был тот редкий случай, когда мужская компания не доставляла Василисе какого-либо дискомфорта. Возможно, причина крылась в поведении Вишневского, поскольку тот к ней никакого сексуального или романтического интереса не проявлял. По крайней мере, Василиса этого не чувствовала. Подобная уверенность позволяла ей спокойно общаться и получать от этого общения неподдельное удовольствие. Ей было легко, интересно и весело. А главное, не одиноко.

Богдан, как и Полина, вступил в литературный клуб, который, откровенно говоря, Василисе был не интересен. В ее жизни было лишь две страсти: столярные работы и музыка. Первая выразилась в поступлении на факультет скульптуры. Василисе нравилось созидать «голыми» руками, и она не боялась, что ее кисти утратят свою привлекательность. Но занимать свободное время любимым делом неразумно, поскольку подобное могло легко привести к эмоциональному выгоранию. Поэтому Василиса взяла на вооружение совет Богдана: важно проводить время с людьми, с которыми могли бы возникнуть общие темы для разговоров. И она остановила свой выбор на музыкальном клубе.

При этом Василисе осталось неясным, почему Богдан при всей его ярой любви к книгам не выбрал факультет гуманитарных наук, где имелись бакалаврские программы, связанные с языками и литературой. Сам Богдан лишь отшучивался, мол, архитектура навсегда в его сердце. Но Василиса была убеждена, что он бесстыдно лукавил и причина крылась в другом.

Завтрак Василиса проспала, а Полина, что ни на йоту не удивило, будить ее не стала. Не сказать, что подобный жест Василису обидел, ведь они не были близки, но неприятный осадок в душе все же остался. Колычева наспех приняла душ, собрала в пучок слегка влажные волосы – благо стояли солнечные и изумительно теплые сентябрьские дни, – оделась в брючный костюм с классическим галстуком, обулась в черные броги и, прихватив с собой чехол с саксофоном, поспешила покинуть общежитие.

Трехэтажное здание из светлого, местами потемневшего камня спряталось аккурат за главным учебным корпусом. Василиса обратила внимание, что неоготика в России выглядела не так, как в европейских странах, здания которых она видела в архитектурных буклетах. Характерные стрельчатые арки затейливо сочетались с элементами нарышкинского барокко. Впрочем, Василиса была в этом не особо сильна. Просто находясь в пределах кампуса, она словно попадала в прошлое, далекое от современной реальности.

Прежде чем отворить массивную дверь из темного дерева, Василиса заметила группу студентов, среди которых были как младшекурсники, так и старшекурсники. Они снимали фильм. Причина сбора была очевидной благодаря девушке, которая бегала вокруг оператора с хлопушкой и звонко смеялась между дублями.

За дверью показался темный коридор, освещенный приглушенным теплым светом. Василиса шла и разглядывала таблички на дверях цвета бордо с темно-зеленой окантовкой. «Литературный клуб… клуб естественных наук… шахматный клуб… клуб эрудитов… кондитерский клуб…» – читала Василиса вполголоса, минуя каждую из дверей. В отдаленной части коридора под лестницей, что вела на второй этаж, она заметила табличку с надписью «Музыкальный клуб» – и поспешила туда. Дверь была не заперта.

– Извините? – намеренно громко спросила Василиса, заглядывая в комнату. Но ответа не последовало.

Осмелев, Колычева сделала уверенный шаг вперед и вошла в просторное помещение с темными акустическими панелями. Первое, что бросилось в глаза, – черный салонный рояль. Он стоял в углу комнаты возле панорамного окна, из которого открывался вид на задний двор. Вдоль правой стены стояли струнные смычковые инструменты, а вдоль левой – медные и деревянные духовые. Справа от двери Василиса увидела длинную деревянную подставку, прикрепленную к стене, на которой покоились различные кейсы, а внутри – скрипки, флейты и кларнеты.

Василиса аккуратно положила свой инструмент на кресло, стоявшее слева от входа, затем сняла пиджак и небрежно бросила его следом. Шла не спеша. Разглядывала инструменты, попутно расстегивала пуговицы на манжетах рубашки, а затем закатывала рукава по локоть. Все инструменты находились в идеальном состоянии, и, несмотря на открытые кейсы, на них не было ни единой пылинки. «Кто-то очень хорошо о вас заботится, ребята», – подумала Василиса и тепло улыбнулась, коснувшись пальцами разобранного кларнета.

– Хозяйничаешь? – раздался приветливый мужской голос.

Василиса от неожиданности отдернула руки и зажмурилась. Спустя мгновение послышался тихий хохот и мерные глухие шаги, что становились все ближе. Тяжелая ладонь опустилась на поверхность деревянной подставки для инструментов, а ухо обожгло горячее дыхание.

– Бу! – шутливо выдохнули чужие губы, и когда Василиса распахнула глаза, то увидела крепкую руку, опутанную паутиной выступающих вздутых вен от кисти до локтя. Доля секунды – и перед Колычевой предстал заинтересованный взгляд светло-голубых глаз, обрамленных густыми темными ресницами и мелкими морщинками от широкой улыбки.

Близко. Слишком близко. Василиса невольно попятилась и попыталась усмирить взволнованное дыхание.

– Напугал? – удивленно спросил парень, вскинув брови.

Василиса увеличила дистанцию и смогла лучше разглядеть парня – высокий, коротко стриженные каштановые волосы в стиле милитари, белая рубашка навыпуск с закатанными рукавами по локоть и двумя расстегнутыми верхними пуговицами, клетчатые темно-зеленые твидовые брюки и черные броги. Образ выбивался из общей массы «элитных» и опрятных студентов. Словно местный хулиган. Взгляд Василисы зацепился за значок на вороте рубашки – багряная восьмиугольная звезда с зеленым очертанием. «Староста факультета, значит», – отметила про себя Василиса.

– Простите, – опомнилась Колычева, когда почувствовала, что молчание затянулось до неприличия. – Просто дверь была открыта, и я…

– Порядок, – староста вяло махнул рукой. – Так на чем играешь?

– Саксо… – она откашлялась, прочищая горло. – На саксофоне.

– Неужели! – в голосе прозвучало неподдельное изумление, и староста стал беспорядочно озираться по сторонам, сжимая и разжимая пальцы. – Где, где, где? А! Нашел! – он заметил темный чехол под пиджаком и направился к креслу. – Напомни потом подарить тебе кейс для красавчика. – Сев на полусогнутых ногах, он расстегнул чехол и воскликнул: – О, тенор! Да ты, можно сказать, профи.

– Вовсе нет, – смутилась Василиса и рассеянно почесала кончик уха. – Я не так хороша, как хотелось бы.

– «Иметь низкое мнение о себе – это не скромность. Это саморазрушение»[2], – нарочито важно произнес староста и поднял вверх указательный палец, но, не удержавшись, тихо рассмеялся. – Не тушуйся и не принижай свои способности. Ну, так что тебя сюда привело? – староста заметил смущение и растерянность Василисы, поэтому решил подтолкнуть к ответу. – Кстати, в третьем триместре в академии будет проведен ежегодный конкурс талантов. Если выиграешь, сможешь купить кое-что получше Джона Паркера.

– Такой хороший призовой фонд? – искренне удивилась Василиса и после утвердительного кивка собеседника все же ответила на вопрос: – Сегодня последний день выбора клуба, а друг советовал выбрать что-то по душе. Вот я и оказалась здесь.

– Хороший совет, – улыбнулся староста и громко хлопнул в ладони. – Что же, давай знакомиться. Меня зовут Емельянов Роман, и я председатель музыкального клуба…

Февраль. Год поступления Колычевой

[17.02.2023 – Пятница – 02:45]

Василиса тяжело закрыла за собой дверь. Уперлась в нее ладонями и низко опустила голову. Растрепанные светлые локоны ниспадали на побледневшее лицо. Прилипли к коже, покрывшейся мерзкой холодной испариной. Сердцебиение участилось, а по телу пробежала дрожь – и спустя мгновение Василиса залилась истеричным тихим хохотом. По щекам ее стремительным потоком потекли слезы.

– Вась?.. – голос Полины был хриплым и непривычно низким спросонья. – Ты почему так поздно? Комендантский час для тебя отменили?.. Ложись спать. Мне рано вставать.

Василиса не могла говорить. Ее смех лишь нарастал грохочущей лавиной, раскатистым громом. Торопливо, почти испуганно, она накрыла рот ладонями и крепче прижала их к губам, пытаясь заглушить внезапную истерику. Тщетно.

Тихий шорох одеяла. Натужный скрип кровати. Топот босых ног по паркету. Василиса зажмурилась, медленно опустилась на колени, буквально стекая по двери. Она сдавленно то ли смеялась, то ли плакала. Крупная дрожь мгновенно отступила, когда теплая ладонь накрыла ее плечо.

– Вась?.. – осторожно позвала Полина и села рядом. – Слышишь меня? Что произошло?

Василиса рьяно помотала головой. Дыхание ее было поверхностным, сбивчивым, обрывистым и учащенным. Узкие кисти спешно блуждали по лицу, собирая слезы, но лишь сильнее размазывали их по коже и оставляли влажные следы.

– Она… она… – слова давались с большим трудом. – Там Соня… она висит. И… Богдан… Он сказал следователю… Сказал, что я… что мы были не знакомы. Но ведь мы были… И я… – Мысли Василисы путались. Она выдавливала короткие, запутанные и несвязные фразы, часть из которых просто проглатывала, шумно всхлипывая.

– Ничего не понимаю… – Полина тяжело вздохнула и устало потерла переносицу. – Расскажи мне по порядку, что произошло? Не торопись. Соберись. Ну же!

И Василиса рассказала все как на духу. Лихорадочно вытирала лицо от пота и слез рукавами своего пиджака, шумно выдыхала, изредка всхлипывала и прикусывала губы, чтобы остановить вновь подступившие слезы.

Прошло полгода с момента начала совместного проживания, но они все еще не были близки. Полина никогда не была заинтересована в Василисе как в подруге или на худой конец – в приятельнице. Подобное отношение немного задевало Василису, но навязывать свое общение она не желала, безропотно принимая единолично установленные правила: не общаться на отстраненные темы, не проводить вместе свободное время, не задавать раздражающие вопросы и по возможности игнорировать друг друга.

Но в тот момент, сидя на полу у закрытой двери с размазанными по лицу горькими слезами, Василиса чувствовала, что остро нуждалась в поддержке. Рассказала обо всем, что произошло с ней за эти полгода, начиная от неприятного и спонтанного знакомства с Соней и заканчивая ее висевшим трупом, который обнаружила несколькими часами ранее.

Там, в общем коридоре, под пристальным взглядом следователя Василиса находилась в некой прострации. Все ее чувства и эмоции были словно взаперти, скрывались под плотным тяжелым пологом, прятались от чужих глаз. Но когда она оказалась в своей комнате, плотно закрыла за собой дверь, вместе со щелчком замка дамба ее самообладания рухнула, рассыпалась, словно карточный домик.

Слова срывались с уст с невиданной до сих пор легкостью, оставляя после себя желанное облегчение. Василиса поведала о своих переживаниях, сомнениях и боли, с которыми все это время приходилось справляться одной. Полина внимательно слушала и не перебивала. А Колычева не беспокоилась о том, что выбрала не те уши для своей своеобразной исповеди, но мысленно благодарила за терпение и, возможно, лишь вежливую, но все же заинтересованность.

Какое-то время они сидели на полу, прислонившись к двери, и молчали. Тишину нарушали лишь мерное тиканье настенных часов и шумное дыхание Василисы.

– Полагаешь, она покончила с собой? – Полина вытянула ноги и устало смежила веки.

– М? – Василиса растерянно взглянула на соседку, не понимая, какие у той могли быть сомнения. – О чем ты?

– Покончила с собой из-за отвергнутых чувств? Она такой человек? – Полина повернула голову в сторону Василисы и разомкнула веки. – Насколько хорошо ты ее знала?

– Но ведь…

– Ты уверена, что ее чувства были так сильны? – Полина задумчиво поджала нижнюю губу и неопределенно повела плечом. – А если и да, почему она это сделала в столь странном месте? Не в своей комнате и даже не напротив комнаты своего… парня. Это странно, не находишь? Что и кому она хотела доказать?

Василиса впала в ступор, так как слова Полины не были лишены смысла. Второкурсники жили на пятом этаже, а тот, из-за кого Соня потеряла голову, – на шестом. При этом труп был обнаружен на четвертом. Кроме того, соседка Василевской – Вероника Бунина – отчислилась чуть больше недели назад, а значит, Соня могла совершить суицид беспрепятственно и без лишнего шума. Крамольная мысль об убийстве привела Василису в дикий ужас.

– И почему Вишневский сказал, что ты не была знакома с Соней? – неожиданно спросила Полина, отвлекая Василису от тяжелых мыслей. – Что это за ход конем такой?

– Не знаю, – Василиса пожала плечами и низко опустила голову. Тонкие пальцы нервно теребили полы пиджака. – Сказал, что лишние проблемы мне ни к чему.

– Ну ладно, он кретин, а ты? Что за детский сад… – Полина досадно прикусила нижнюю губу. – Я думала, ты умнее.

Глухо застонав, Василиса подтянула колени к груди и спрятала в них лицо. Стыдно, совестно и, откровенно говоря, боязно. Острое чувство вины вдруг кольнуло где-то глубоко внутри за хрупкой клеткой ребер, оставляя ноющую рану. В горле возник жгучий ком, желавший вырваться наружу, но он не находил выхода. Вновь нахлынувшие слезы сдержать не было ни сил, ни воли.

Узкая ладонь требовательно накрыла затылок Василисы, а тонкие пальцы сжали мягкие волосы. Полина села ближе и потянула к себе плачущую Василису, встретившись лбами.

– Ты не виновата, – голос звучал успокаивающе, тихо и мелодично, словно колыбельная песня. – Слышишь?.. Не смей винить себя.

Василиса не знала, сколько времени прошло с тех пор, как они зашторили окна и, утомленные откровенным разговором, легли спать. Колычева лежала в теплой постели и буравила тяжелым взглядом потолок. Не могла уснуть: каждый раз, закрывая глаза, видела свисающее бездыханное тело и слышала беспощадный голос совести. Казалось, что она могла и должна была сделать больше. Корила себя за невнимательность и за то, что, возможно, упустила нечто важное в поведении Василевской.

– Поль… – тихо позвала Василиса, не отводя глаз, не мигая. Услышала легкое шуршание одеяла и тихое копошение. – Спишь?

– Да, – голос тихий, раздраженный и очень уставший. – Досматриваю прекрасный сон о том, что я староста факультета и живу в своей комнате одна-одинешенька.

– Вот как, – горько усмехнулась Василиса и смежила веки. – Не могу уснуть. Вижу ее. Думаю о ней… – голос дрогнул. – Страшно мне. Если ты права…

Раздался тихий вздох и шелест одеяла. Василиса услышала, как натужно скрипнула кровать рядом, почувствовала прогнувшийся матрас под собой и машинально повернулась спиной. Полина легла рядом, юркнув под одеяло, крепко обняла Василису и прошептала:

– Спи – станет легче.

Спустя мгновение усталость и теплые объятия увлекли в глубокий сон без сновидений.

Глава 3

Февраль. Год поступления Колычевой

[17.02.2023 – Пятница – 11:45]

В общей гостиной для членов президиума студенческого совета было тихо; в камине тлел слабый огонь; картины на стенах покрылись пятнами, их освещало февральское солнце, что пробивалось сквозь приоткрытые шторы; и слышалось мирное тиканье настенных часов. Натан Кауфман – староста факультета сценических искусств и кинематографии, – которого в России предписывалось называть Анатолий, хотя он и предпочитал оригинальный вариант, начал свой выходной день не так, как планировал.

Староста сидел в мягком кресле, расслабленно закинув ногу на ногу. На колене лежала книга Эллиаса Канетти «Ослепление». Приоткрытые страницы он придерживал длинными чуть узловатыми пальцами, ритмично стуча указательным. В свободной руке держал теннисную ракетку, время от времени размахивал ею из стороны в сторону или прокручивал ручку. Волосы цвета спелой пшеницы, доставшиеся ему от далеких предков – ашкеназских евреев, что жили в Германии еще до холокоста, – аккуратными локонами лежали на черной повязке, не скрывая эмблему академии.

Натан был достаточно умен, сообразителен, а главное, любил подмечать детали, на которые многие могли бы и вовсе не обратить внимания. Наблюдательный. Он во многом сомневался, ко всему и ко всем относился с недоверием, критически. Настоящий скептик – двумя словами. Очевидно, что Натан не тот человек, который легко заводил знакомства, а тем более друзей. Но был достаточно социализирован, поэтому в компании старост чувствовал себя комфортно.

Тишину и уединенность нарушили знакомые торопливые шаги, которые Кауфман услышал еще до того, как дверь в гостиную шумно распахнулась.

– Толик, мальчик мой, таки идем мы на кор-р-р-т сегодня? – на пороге появился Александр Белавин – староста факультета теории и истории искусств – в черном поло, белых шортах на два пальца выше колен и монохромных кроссовках в тон образу, впрочем, как и Натан, а на плече держал теннисную ракетку. Его медные волосы были неопрятно взъерошены, взгляд возбужденный, в глазах мелькал озорной блеск, а лицо озаряла улыбка, при которой всегда выглядывали глубокие ямочки на щеках.

Белавин был слегка глуповат, но не в своей сфере знаний – был одним из лучших студентов своего факультета, начитан и талантлив, – а в сфере житейской мудрости. Она у него отсутствовала. Натан полагал, что Белавин был прост как две копейки, рубаха-парень – как угодно. При этом улыбка никогда не сходила с его лица. На все смотрел сквозь призму позитива, добра и великодушия. Парень с большим сердцем. Александр был самым комфортным человеком для Натана. От него не стоило ожидать подвоха: ни явного, ни скрытого.

– Ты знал, что еврейский акцент, разговор «по-раввински», картавость и прочие языковые особенности не заложены у евреев генетически? – спокойно спросил Натан, не отрываясь от книги. – Ты такой ограниченный и стереотипный, – поднял глаза на Белавина и отчеканил: – Ди-но-завр.

– За-ну-да, – передразнил его Белавин и подошел ближе. – Почему ты еще здесь?

– Я был уже на пути к крытому корту, но, – Натан поднял ракетку и направил ее на Белавина, сощурив глаза, – меня остановил Даниил и сказал, что Горский попросил собраться всех в гостиной. – Натан развел руками. – И вот я здесь. Но все это время я был один, поэтому решил немного почитать.

– Опять… Почему я всегда должен делать то, что говорит Горский? У меня же выходной сегодня, – досадно цокнул и нервно прокрутил ракетку в руках Белавин. – Мы хотели поиграть в теннис.

– Хм, потому что его отец крупный акционер компании твоего отца, и без него ты бы не смог крошить трюфель в свою рисовую кашу? – Натан очаровательно улыбнулся, наслаждаясь сладкой маленькой победой. Потешаться над Белавиным – особый вид наслаждения.

– Добро пожаловать в тысяча шестьсот сорок девятый. – Белавин с тихим вздохом опустился на широкий подлокотник кресла, оперся ракеткой об пол, затем свободной рукой прикрыл обложку книги и глазами пробежался по названию. Натан вздернул брови и поджал губы, посмотрев в глаза Белавину с удивлением. Тот лишь усмехнулся и раскрыл книгу на прежних страницах. – И о чем она, о раввин?

– Тебе правда интересно или просто скучно?

Белавин тихо рассмеялся, потрепав друга по волосам. Натан терпеть не мог, когда его трогали так бесцеремонно и, как ему казалось, без должного уважения, словно он какой-то глупый щенок, но Белавина это не останавливало. Наоборот, он любил делать что-то назло. Назло Натану.

– Есть разница? – заметив, что на лице Натана стали проявляться тени обиды и злости, Белавин шутливо ударил того кулаком в плечо. – Не злись, – в знак искренности своих слов аккуратно поправил растрепанные волосы друга, укладывая пальцами мягкие пряди.

– «Красота ослепляет, а слепого легко обокрасть», – с чувством прочитал Натан. – Это история об одиноком синологе, который очень любил книги. На самом деле тут все представлено достаточно карикатурно, гиперболизировано. Персонажи словно слепы к тому, что происходит в их жизни. Их мир нелеп, ужасен и искажен, – Натан закрыл книгу, положив ладонь на обложку. – Сложно так просто сказать, о чем книга. Хоть роман и получил Нобелевскую премию – не каждому понравится. Достаточно неприятно читать. Но все зависит от восприятия самого читателя.

– А тебе она понравилась?

Не успел Натан ответить, как в гостиную ворвался Емельянов и стремительно направился к книжным полкам слева от камина. Раздражительность и некую нервозность было сложно скрыть: он беспорядочно водил пальцами по корешкам книг, то и дело выуживая некоторые из них и возвращая обратно. В какой-то момент он остановился, озадаченно склонил голову к плечу, а затем вытащил пару увесистых томов. Аккурат за книгами стояли припрятанные им ранее односолодовый виски и стеклянный стакан. Роман облегченно выдохнул и удобно сел на пол возле камина.

– Продолжайте, – Емельянов заметил заинтересованные взгляды и немой вопрос в глазах. – Не обращайте на меня внимания, – вымученно улыбнулся и резким движением опрокинул в себя виски, на мгновение задержав обжигающую жидкость во рту. Сморщился и крепко стиснул челюсти.

Емельянов всегда держался особняком – никогда не обсуждал свои проблемы с другими старостами, несмотря на то что они были знакомы около четырех лет; не спрашивал советов; не делился своими переживаниями; не рассказывал о своих отношениях. Будучи в хорошем настроении, он редко был серьезен – много шутил и не любил сложные разговоры. Когда настроение было плохим, он предпочитал просто не разговаривать и побыть наедине со своей музыкой, а иногда с алкоголем.

Натан не был с ним близок. Если быть честным, никто из старост не был с ним близок, не считая Горского.

– Ты в порядке? – спросил Натан, но был удостоен лишь коротким кивком. – Не знаешь, по какой причине сбор?

– Догадываюсь, – хрипло выдавил Емельянов после того, как проглотил еще одну порцию алкоголя.

– Из-за ночного инцидента?

– Какого инцидента? – удивился Белавин.

– Ты, Саня, словно в панцире живешь, – в гостиную вошел Игорь. Весь его вид говорил о том, что у него кипела работа в мастерской – художественный фартук и некоторые кисти в кармане, а также пальцы были испачканы свежей краской, на щеке красовалась черная клякса, волосы были собраны в короткий хвост на макушке – и он явно был недоволен тем, что его оторвали от работы.

Натан прикоснулся пальцами к своей щеке, не отрывая взгляд от Игоря. Повел бровями и кивнул в его сторону, указывая Дубовицкому на испачканное лицо.

Игорь тяжело опустился на диван. Раздраженно и беспорядочно стал тереть щеки рукавом уже испачканной рубашки, но лицо лишь сильнее измазалось в краске.

Дубовицкий был человеком сложным и простым одновременно. Его мысли и чувства были ясны как день. Он никогда не юлил, не искал сложных путей для достижения своих целей, был прямолинейным и открытым. Всегда говорил то, что думает на самом деле. Вместе с тем он был достаточно жесток, мало что смыслил в любви и здоровых отношениях, не имел совести и никогда не был знаком с чувством вины. Он полагал, что был отличным другом, но, честно говоря, о дружбе он знал ровно столько, сколько и о любви. По неизвестной всем причине держать его в рамках мог только Горский, что, в принципе, и послужило причиной их вымученных, сложных, но все же дружеских отношений.

Натан заметил, что сегодня Игорь был непривычно подавлен – усталые глаза распухли то ли от бессонной ночи, то ли от слез. В последнем, зная Игоря, Натан сильно сомневался, но искренне удивился такому предположению.

– Что я опять пропустил? Что произошло? – не унимался Белавин, вглядываясь в лицо каждого из присутствовавших, словно перепуганный филин, озиравшийся вокруг.

– Все собрались? – в гостиной показались Коваленский, а за ним Горский. – С самого утра Якунин нас самозабвенно и бесконечно «любил», – Коваленский показал пальцами кавычки и сел рядом с Игорем, подняв очки на лоб. Откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. – Хотя, если быть честным, то не меня, а в основном Свята. Я мимо проходил и попался под горячую руку. Как обычно…

Коваленский, по мнению Натана, был самым рассудительным и спокойным. Абсолютно неконфликтный человек, хотя на первый взгляд мог показаться достаточно отстраненным, а возможно, и вовсе враждебным. Он дольше всех был знаком с Горским, поэтому многие их окрестили лучшими друзьями. Но были ли они таковыми на самом деле, сложно сказать. Кауфман подозревал, что между парнями обоюдной дружбы нет, словно Горский просто позволял Коваленскому быть его другом. Так снисходительно и «великодушно».

Горский – абсолютно наглухо закрытая книга. Чаще всего при любом разговоре Святослав вел себя безразлично и безэмоционально. Натан никогда не мог понять, был ли тот заинтересован в разговоре, когда оживленно участвовал в дискуссии. Было ли ему действительно смешно, когда он изображал что-то наподобие улыбки. И было ли ему на самом деле грустно, когда он пытался сопереживать и сочувствовать. Натану казалось, что Горский из тех людей, кто не умел выражать свои чувства ни словами, ни поступками, поскольку сам себя понять не был способен.

– Это все из-за найденного трупа? – озвучил свою догадку Натан, наблюдая за тем, как Святослав отобрал бутылку у Емельянова и поставил на камин.

– Кто труп? Где труп?! – испуганно выкрикнул Белавин и вскочил с кресла.

Натан спокойно похлопал по подлокотнику кресла, подзывая друга сесть обратно, и вполголоса ответил: «Успокойся, сейчас все узнаешь».

– Между Игорем и…

– Игорь, – Горский не дал Даниилу договорить, голос его звучал холодно и отстраненно, достаточно резко, – ты в этом как-то замешан?

Святослав взглянул на Игоря – тот поджал губы и посмотрел в сторону, словно не было ничего более интересного, чем открывшийся из окна вид. Горскому было невероятно сложно считывать эмоции людей. Ему нужны были откровенные разговоры, без преувеличения действительности и намеков. Важно, чтобы человек проговаривал то, что чувствовал на самом деле, при разговоре с ним. Конечно, не было гарантий правдивости этих слов. Но Горский не был идиотом.

Святослав стремительно двинулся к Дубовицкому. Мгновение – и он уже стоял напротив. Склонился, уперся руками в подлокотник дивана и пытался поймать его беглый взгляд. Смотрел пытливо, не моргая, словно вынуждая Игоря говорить. И неважно, что именно.

– Что произошло? Расскажи мне. – Голос, твердый и уверенный, растоптал последние крохи привычного самообладания. Игорь опустил глаза, поджал губы в тонкую линию. Горский ударил пальцами по щеке друга. Не хлестко. Не больно, лишь чтобы привлечь внимание. – Говори. Что ты ей сделал? – Игорь стоически молчал. Святослав крепко сжал его подбородок, впился пальцами в щеки и заставил смотреть на себя. – Говори же!

– Я не сделал ей ничего, о чем бы ты не знал, – с трудом выдавил Игорь, глотая тугой ком в горле. Светлые брови свелись к переносице, щеки налились стыдливым румянцем, а в глазах появился влажный блеск.

Святослав невольно опустил взгляд и заметил, как между острых ключиц сверкнул знакомый медальон. Игорь поспешил спрятать его, лихорадочно застегивая пуговицы. Пальцы Горского в мгновение ослабли.

В комнате повисло гнетущее молчание. Коваленский скользнул задумчивым взглядом по безжизненному лицу Горского, напряженной спине Игоря, затем торопливо отвел глаза. Тихий вздох. Равнодушное покашливание. Так он пытался скрыть свое странное душевное волнение. Но трясущиеся пальцы, что так рьяно терзали перламутровую пуговицу на манжете, выдавали его истинное состояние.

– Горский, объяснись перед нами тоже. – Белавин напряженно поджал губы и, посмотрев на Натана, отчаянно шепнул: – Что происходит?..

– Вчера около полуночи на четвертом этаже общежития обнаружили труп второкурсницы, – зычно и достаточно буднично начал Горский. – Соня Василевская. Факультет живописи. Очевидно, суицид. – Святослав чуть поджал губы и отстраненно посмотрел в окно. – По крайней мере, на первый взгляд.

– Что это значит? – подал голос Емельянов. Он лежал на спине, подложив руки под голову, и буравил взглядом сводчатый потолок, украшенный каменными декоративными нервюрами. – Может, сама, а может, и нет?

– Следователь упомянул о необходимости проверить версию доведения до самоубийства. Якунин на фоне всего этого словно оголенный нерв. – Горский устало потер переносицу. – Надеюсь, – он скосил взгляд на заметно поникшего Игоря, – это просто суицид.

– Почему? – Белавин удивленно вскинул брови. – Что же в этом хорошего?

– Могут возникнуть вопросы к нашей системе и Уставу, – терпеливо пояснил Емельянов. – Обвинят в аморальности наших методов или же, наоборот, в бездействии.

– Вот еще! – возмутился Белавин и сел вполоборота, чтобы видеть Емельянова, который лежал за его спиной. – Это с какого перепугу? Мы никогда и никого не обижали! У нее были какие-то проблемы со студентами, о которых мы не знали, но должны были знать? – Внезапная догадка ошпарила сознание Белавина, словно кипятком, и он вскочил на ноги. – Предсмертная записка?! Кого она обвинила?! Кого-то из нас?!

– Саш, – Даниил мельком посмотрел в сторону Игоря и тихо вздохнул. – Не было никакой записки. Успокойся. Еще ничего не известно…

– Ну конечно… – вяло отозвался Емельянов и перекатился на бок, подперев голову кулаком. – У них с Васькой периодически какие-то проблемы были с другими девчонками. Несколько раз я даже видел раскрашенное лицо у Колычевой.

Емельянов поймал на себе удивленные взгляды старост.

– Откуда знаешь? – первым отмер Горский и свел брови к переносице.

– Да ладно-о-о, – наигранно протянул Емельянов, но, заметив стальной взгляд Святослава, объяснил уже более будничным тоном: – Васька практически каждый вечер приходит в клуб. Сложно было не заметить, да и врать она не особо умеет. Прямо ничего не говорила, но и так все понятно.

– Почему ни разу не упомянул на собрании?

– А должен? – Емельянов раздраженно фыркнул и вновь перекатился на спину. – Это не мой факультет, да и она не жаловалась.

– Со… – Игорь прокашлялся, прочищая горло. Голос его предательски дрогнул, когда он вслух хотел произнести ее имя. – А Василевская? Ты ее тоже видел?

– Побитую? Не, – безразлично отозвался Емельянов. – Один раз Вася сказала мне, что заступилась за подругу с факультета живописи и попала под раздачу. А позже я видел их вместе на предновогоднем розыгрыше Тайного Деда Мороза. Они довольно мило общались, кажется, даже обменялись секретными записками.

– Пф, – Игорь еле сдержался, чтобы не закатить глаза. – Это вообще ничего не объясняет. Речь могла идти о ком угодно…

– Да, – не без сожаления согласился Емельянов. – Но я склонен доверять своей интуиции. Кроме того, Васька толком ни с кем подружиться не успела, видел ее только с Вишневским и умершей. Все.

– А соседка? – поинтересовался Горский. – Может, речь шла о ней?

– Ее соседка учится на моем факультете, – Емельянов чуть сморщился. – Настоящая язва. Всю плешь мне проела… Сомневаюсь, что Колычева смогла бы найти с ней общий язык.

– Вообще не понимаю, о ком вы все говорите… – растерянно произнес Белавин.

Натан, не выдержав, прыснул в кулак, но через секунду прокашлялся и решил задать вопрос, который уже давно вертелся на языке:

– Кажется, мы отошли от темы. Игорь-то какое отношение имеет к Василевской, не считая того, что он староста ее факультета и куратор?

Горский пропустил вопрос Натана мимо ушей, осторожно сел на подлокотник дивана рядом с Игорем, широко расставил ноги и опустил голову. Невероятная слабость накрыла его тело. Он сам не понимал, как вся эта ситуация с Игорем приобрела такой багряный оттенок. Предположения Емельянова не имели для Святослава никакого веса. Конфликты Василевской являлись лишь следствием безалаберного и ветреного поведения Игоря. В отличие от других старост, Горскому об этом было известно наверняка.

Дубовицкий нередко вел себя вне рамок дозволенного, пересекал все мыслимые и немыслимые границы, но никогда его поведение не приводило к тяжелым последствиям. И если Игорь не врал ему, а Горский был уверен, что не врал, то его поступки по отношению к покойной при жизни были достаточно невинны на фоне того, что он делал обычно с другими. Здесь было что-то еще. Либо это «еще» не было связано с академией в принципе.

– Свят? – напряженно позвал Натан.

– М? – Горский поднял голову и слегка нахмурился, пытаясь вспомнить, о чем его спрашивал Натан. – У Игоря с Василевской была интимная связь. Ничего особенного.

– Что такое? Очередная слепая влюбленность? Василевская не смогла пробудиться от сладких грез? Как банально. Но это не проблема Игоря, – резонно заметил Натан и подпер подбородок кулаком. – Можно ли это приравнивать к доведению до самоубийства?

– Чувствительная девочка попалась. Не повезло, да, Игоречек? – язвительно заметил Емельянов, который мирно лежал на полу возле камина, и смежил веки. – Я говорил тебе, Светик-семицветик, держи этого дурня на привязи. Его игры ни к чему хорошему не приведут, но ты меня не послушал.

– Я тебе что, пес, Емельянов? – рыкнул Игорь.

Роман едко усмехнулся и в ответ лишь прошептал себе под нос: «Псина безмозглая». Однако оскорбительной реплики в свой адрес Игорь не услышал. Впрочем, Емельянов был этому только рад.

– Подождите, а как ее труп оказался на этаже первокурсников? – заинтересованно спросил Натан, который пытался оценить ситуацию со стороны.

– Без понятия, – Коваленский неопределенно повел плечом. – Тело нашли в восточном крыле четвертого этажа после комендантского часа. Что она там делала в такое время, лишь ей одной известно.

– Так, может, у нее был кто-то еще, помимо Игоря? – озвучил не самую приятную мысль Натан, ибо в восточном крыле располагались комнаты парней. – Может, дело в этом? Почему вы решили, что она воспылала любовью к Игорю и решила покончить с собой из-за него?

Емельянов сел на пол и широко улыбнулся, лениво разминая шею. Его лукавый взгляд скользнул по смертельно бледному лицу Игоря, словно пытался в нем что-то разглядеть. Желал поддеть его, бросить едкую шутку относительно его мнимой влюбленности, уколоть побольнее, а потом вместе посмеяться, как они всегда это делали. Но чем дольше Роман смотрел на Игоря, подмечая детали, тем быстрее угасало его ребяческое желание. Игорь был подавлен и мрачен. Взгляд лазурных глаз отсутствующий, направленный куда-то в сторону. Крепко стиснутые челюсти и плотно сжатые губы. На широких скулах забугрились тугие желваки. Дубовицкий был сам на себя не похож.

– А где именно труп нашли? – неожиданно спросил Натан.

– В конце крыла, – сухо ответил Горский.

– Это где поворот в закуток с двумя комнатами? – заметив короткий кивок Горского, Натан задумчиво поджал губы. – А кто там живет? Может, ребята что-то видели или слышали?

– В одной из комнат живет Вишневский, – поспешно вмешался Коваленский. – Один. Его сосед чуть больше недели находится на стационарном лечении. Я запомнил, поскольку он с моего факультета. – Он опустил очки на нос и рассеянно провел пальцами по цепочке. – К слову, они с Колычевой и обнаружили труп, когда возвращались в свои комнаты.

– Вот как, – Натан поднял ракетку перед собой, зажмурил один глаз, вглядываясь сквозь сетку, – но я бы на вашем месте проверил комнату ушедшей – вдруг какой-нибудь личный дневник припрятан с секретиками или записка. Пока следователь не сделал это за вас.

– Аминь, – шепот Емельянова в образовавшейся гулкой тишине был отчетливо слышен всем.

Сентябрь. Год поступления Колычевой

[19.09.2022 – Понедельник – 10:30]

Василиса стояла на крыше главного учебного корпуса и жадно глотала пьянящий осенний воздух. Порывы теплого сентябрьского ветра приятно трепали ее белокурые локоны, неся с собой терпкий аромат лиственного леса, что окружал академический кампус.

Спокойно, тихо и безопасно.

Ее внимание невольно привлекла одна из шахт, возле которой сидела, скрестив ноги, девушка и что-то записывала. Василиса подошла ближе и узнала в ней «жертву». Ту самую, которую встретила в компании старост в мужском туалете. Некоторое время Василиса не решалась подойти и заговорить. Не была уверена ни в причине собственных действий, ни в реакции девушки, думая, что ее присутствие могло бы быть для той нежелательным. Однако «жертва» заметила Василису первой и тепло, чуть лениво улыбнулась, что побудило Колычеву начать разговор.

– Привет, – Василиса села рядом и заметила небольшие ссадины на правой щеке и губах. – Ты в порядке? – та лишь кивнула и на мгновение прикрыла глаза. – Я Василиса, но можешь звать Вася.

– Соня, – представилась «жертва» и прикрыла крафтовую обложку ладонью. Соня смотрела на Василису из-под челки густых темных волос, что едва касались ресниц. Глаза прятались за фотохромными очками в оправе панто.

– Ты… прости, – с трудом выдавила из себя Василиса. – Оборачиваясь назад, я думаю о том, что сделала лишь хуже, когда вмешалась в тот день, – нервно усмехнулась. – Словно оказала тебе медвежью услугу.

– Отчасти, – согласилась Соня и досадно поджала губы. – Но твоей вины здесь нет. У нас с Игорем достаточно сложные… отношения. Если то, что происходит между нами, вообще можно назвать отношениями. Скорее борьба с ветряными мельницами… Что касается Горского… он просто блюститель правил, но в целом безобиден.

– Ты не обязана терпеть. – Василиса скрестила ноги и наклонилась чуть ниже, повернув голову к Соне. Та лишь усмехнулась и крепче стиснула дневник пальцами. – Конечно, это не мое дело, но нездоровые отношения не сулят хеппи-энд. Да и вообще, Игорь показался мне… – Василиса слабо улыбнулась, – далеким от понятия адекватности.

Соня подавилась легким смешком.

– Все сложнее, чем выглядит на первый взгляд, – она задумчиво потерла мочку уха. – В сложившейся ситуации виноват не он один. Это… сложно. Поверь мне.

– Так… Ты нашла медальон? – Василиса решила сменить тему разговора, хотя, откровенно говоря, интересовалась из чистого любопытства.

– Нет, – голос Сони дрогнул. – Я искала, но не нашла. Даже возвращалась на следующее утро, но тщетно.

– Мне жаль, – искренне призналась Колычева, но заметила лишь пустой взгляд, направленный куда-то вдаль. – Записываешь что-то интересное или это личное? – Василиса спросила ради проформы, чтобы отвлечь собеседницу от тяжелых мыслей, сделать разговор более непринужденным. Она не ждала, что Соня ответит.

– Пишу стихи о любви, – тихо рассмеялась Соня. – Творческая натура с тонкой душевной организацией, знаешь ли.

– Веришь в нее, раз пишешь о ней, – больше утверждение, чем вопрос.

– А ты нет?

– Ну… – Василиса достала из внутреннего кармана пиджака шоколадный батончик – маленькая слабость – и протянула его Соне, но та лишь покачала головой, – когда я была еще по-детски глупа и слаба, чтобы защитить себя, то подвергалась сексуальным домогательствам со стороны отчима, – Василиса распечатала батончик и тяжело вздохнула. – Моя мать не верила мне. Защищала его так, словно это он ее ребенок, а не я, – тихий смешок. – Думала, что так я просто хочу избавиться от него, поскольку не смогла принять в семью. – Василиса откусила большой кусок от батончика и медленно жевала, словно давала себе время подумать, взвесить, успокоиться. – Что из этого любовь? Его нездоровый интерес ко мне? Ее слепые чувства к мужчине, который стал ей дороже дочери? Или ее материнство, которое она предала? Я не говорю, что не верю в нее. Но если она бывает только такой, то я не хочу о ней ничего больше знать.

– Ты так просто говоришь об этом, – Соня смотрела пристально, не моргая. Василиса не знала, какие эмоции испытывала новоиспеченная знакомая, поскольку ее глаза были спрятаны за темными линзами. – О домогательствах и матери… Многие хотели бы скрыть подобный факт биографии. Кроме того, мы с тобой едва знакомы. Тебе не кажется странным говорить со мной об этом? Я бы даже сказала, что это опрометчиво.

– Я не стыжусь себя, – Василиса тепло улыбнулась. – Это мое прошлое. От него не спрячешься. Его невозможно забыть. И в нем я не сделала ничего постыдного и неправильного. Это другим нужно стыдиться… Поэтому мне не страшно говорить о нем. И уже даже не больно. Почти… Если ты хочешь рассказать об этом всем и каждому – я не буду останавливать. Но не думаю, что тебе это интересно, – Колычева шутливо подмигнула. – Ты похожа на девушку с собственными, не менее постыдными секретами.

После этого разговора Василиса еще не раз встречалась с Соней на крыше и разговаривала с ней по душам.

Февраль. Год поступления Колычевой

[17.02.2023 – Пятница – Вечер]

Василиса ехала в лифте, прислонившись спиной к зеркалу и погрузив руки в карманы брюк. Несмотря на обещание Полины – после пробуждения легче не стало. Словно наваждение, все ее мысли были заняты лишь Соней. Она прокручивала в голове разные сценарии, пыталась понять, могла ли существенно на них повлиять. С горестью осознавала, что в первую очередь терзалась не из жалости, сочувствия или элементарного человеческого участия, а из мнимого чувства вины. И было что-то еще, что Василиса не могла распознать.

Коридор шестого этажа был таким же темным, пустым и слабо освещенным. Раньше Василиса никогда здесь не была. Территория старост – негласное правило, которое никто не смел нарушать. Но она все равно пришла, сама не до конца понимая зачем. Ноги точно сами привели ее. Перед ней наглухо закрытая дубовая дверь с легким красным оттенком, на ней табличка цвета бордо с темно-зеленой окантовкой: «Горский С. Староста академии». Василиса ощутила себя совсем крохотным, беззащитным ребенком: дверь казалась огромной, давила на нее, не позволяя дышать.

Она накрыла ладонью рельефную древесину, прикрыла глаза и попыталась успокоить сбившееся дыхание. Осторожно постучала костяшкой среднего пальца. Подошла ближе, чуть склонила голову. Прислушалась, но ни шагов, ни каких-то других посторонних звуков, свидетельствовавших о том, что комната не пуста, не услышала. Облегченно выдохнув, Василиса сделала шаг назад и уже намеревалась уйти, а точнее сбежать, когда дверь перед ней резко распахнулась. На пороге стоял Горский с мокрыми после душа волосами, в пижаме – все той же, из форменного гардероба. Василиса не без удивления отметила, что никогда прежде не видела Горского настолько неформальным.

Они смотрели друг на друга, казалось, целую вечность. Колычева пристально всматривалась в разноцветные глаза и не могла отвести взгляд: один глаз ярко-зеленого цвета, другой – небесно-голубого. Они были холодны, безэмоциональны и пусты. Лишь на мгновение глаза Святослава сверкнули каким-то странным влажным блеском.

– Войду? – коротко спросила Колычева и переступила порог комнаты, поскольку Горский без лишних слов отошел от двери, приглашая гостью. Он плотно прикрыл дверь, послышался характерный щелчок. – Скажи, что это все не из-за вас.

– Ты волнуешься за меня или за себя? – Святослав накрыл голову полотенцем и стал беспорядочно промакивать волосы.

– Кто сказал, что я волнуюсь? – огрызнулась она, поскольку нервничала. Поскольку действительно волновалась.

– Я ничего не знаю, как и ты, – Святослав вдруг остановился с полотенцем на голове. – Посмотри на меня, – он коснулся пальцами узкого подбородка и приподнял лицо Василисы. – Что это с тобой? Мало спишь? Глаза какие-то опухшие.

Горский нахмурился и чуть склонил голову к плечу, подушечка большого пальца скользнула по небольшой ссадине на скуле.

– Что это с тобой? Беспокоишься? – наигранно удивилась Василиса, оскалившись. Сделала шаг назад, чтобы избежать прикосновений. – Перестань, тебе не идет. И вообще, – она уперлась указательным пальцем в плечо Святослава, – это все из-за твоего друга.

– Я говорил тебе не трогать Игоря, не встревать в его конфликты. Не вмешиваться в это подобие отношений. Сколько раз мы это обсуждали с тобой? Это просто не твое дело. – Горский шумно вздохнул. – Впрочем, и не мое.

– О!.. Не твое дело?! – Василиса повысила голос, но осеклась, подумав, что их могли услышать, и продолжила уже тише: – Ты его друг! Игнорируя, ты просто разрешаешь ему делать то, что он делает.

– Логика – это не твое, – сухо произнес Горский и пристально посмотрел на Василису. – Это личная жизнь Игоря, и я не вправе в нее вмешиваться. Ты слишком многого требуешь и ждешь от дружбы.

В ее взгляде что-то изменилось. Василиса вздернула подбородок в защитном жесте и презрительно поджала губы, стараясь не выдать чувств. Разочарована, чуть огорчена и глубоко уязвлена – именно так она себя чувствовала.

– Мне известно, что вы с Игорем достаточно близки. Знаю, какое влияние на его решения оказывает твоя дружба. – Василиса не выдержала пристального и оценивающего взгляда, торопливо, чуть смущенно опустила веки и сконцентрировалась на блестящих мысках своей обуви. В ней не было сильной воли и внутренней уверенности, чтобы говорить с Горским открыто и столь амбициозно. Он ее пугал и, к стыду Василисы, будоражил воображение. – Ты ведь знаешь, какие у них были отношения, – голос прозвучал значительно тише. – Всегда знал, но никогда не вмешивался. Не пытался его вразумить.

– А должен был? – Горский коротко вздохнул, устало потирая переносицу. – Послушай, возможно, Игорь поступал не совсем честно по отношению к Василевской. Но поверь, он делал вещи и хуже. Все, что происходило между ними, было достаточно невинно. Он ей ничего не обещал и…

– Ты себя слышишь?! – Василиса неожиданно вспыхнула. – Делал вещи похуже? Что за оправдание такое? Это все произошло из-за него! Надеюсь, он плохо спит по ночам.

– Что ты имеешь в виду? – Горский подошел ближе, заставляя Василису пятиться и вжаться в стену. – Думаешь, он убил ее или довел до того, что произошло? – Святослав стоял так близко, что Василиса почувствовала горячее дыхание на своей щеке и невольно повернула голову в сторону. Сухие губы мазнули ее по ушной раковине. – Не все то истинно, что лежит на поверхности.

– Что с тобой не так, Горский? – Василиса вновь посмотрела на Горского, досадно поджав губы. – Неужели тебе все равно? Неужели ты вообще ничего не почувствовал, когда увидел бездыханное тело, висевшее, словно шарнирная марионетка? – глаза Колычевой лихорадочно бегали, выискивали, блестели. – Ты ведь знаешь, между ними что-то произошло, да? Что-то, что вконец сломало ее? Ты точно знаешь, что причина всему твой чертов Игорь!

Горскому было сложно говорить о чувствах и эмоциях, он не находил слов для их выражения. Их просто не было. Святослав не видел смысла в том, чтобы попытаться объяснить Василисе или кому-либо еще, что у него проблемы с эмоциями. Даже его родители полагали, что это все просто блажь и нежелание Горского работать над собой.

– Перестань, – Горский небрежно бросил полотенце на спинку стула, – почему ты так уверена, что причина в Игоре? Что делала твоя подруга после комендантского часа в мужском крыле? Ммм? Еще и не на своем этаже.

– Что?.. Да брось! Она сама мне сказала! – возбужденно выпалила Колычева, зажмурив глаза. – Соня сама мне сказала, – повторила уже шепотом. Горский замер. – Мы говорили с ней много раз об Игоре и этих… отношениях. – Василиса последнюю фразу выплюнула достаточно ядовито и брезгливо. – Она сказала, что устала, что больше не может здесь находиться и, – Колычева посмотрела на Горского, – хочет уйти.

В тот момент она напрочь забыла о недавнем разговоре с Полиной и ее разумных доводах о том, что история с Василевской вызывала множество вопросов и была мало похожа на самоубийство. В тот момент, стоя перед растерянным Горским, обвиняя Игоря во всех смертных грехах, Василиса была убеждена в верности своих предположений. Пазл в один миг сошелся в ее голове. Конечно, Соня покончила с собой. Иначе и быть не могло.

– Что значит «хочет уйти»?

– Я думала, она просто хотела отчислиться, – лихорадочно стала оправдываться Василиса. – Ты ведь знаешь, что для нее не проблема выбрать любой другой престижный университет, даже за бугром. Не то что для меня, – Колычева горько усмехнулась. – Я вынуждена вас всех терпеть. Но и подумать не могла, что она «уйдет» вот так!

– Чушь…

Василиса в отчаянии с силой ударила Горского ладонями по плечам, отталкивая от себя. Выплеснув горькую досаду, глубокое разочарование и нестерпимую боль. Им было сложно общаться. Каждый раз, когда они оказывались наедине, Василиса пыталась поговорить откровенно, но результат всегда был один – глухая стена. Она исчерпала свои аргументы. Что еще она могла сказать? Как могла убедить его в своей правоте? Посмотрев на Горского в последний раз, с разочарованием и обидой, Колычева ушла, громко захлопнув за собой дверь.

Святослав некоторое время стоял как вкопанный, буравил глазами темную древесину. В голове было пусто, а в груди ощущалась необъяснимая тяжесть. Он сделал шаг вперед, прижался лбом к двери и, смежив веки, позволил скупым, редким слезам обжечь щеки.

Горский плакал, но не знал почему.

Глава 4

Февраль. Год поступления Колычевой

[18.02.2023 – Суббота –11:10]

В мастерской стоял стойкий запах краски, теплого масла и растворителя. Стены обшиты кленовыми панелями, а пол устлан дубовой паркетной доской. Тусклое освещение от винтажных бра меркло под светом февральского солнца, что пробивался сквозь незашторенные окна. Ниша в левой стене, покрытая сублимированным мхом, скрывала мольберт, а широкий стол у окна был усыпан кистями, карандашами, тюбиками красок и белоснежными листами.

Горский стоял в дверном проеме несколько долгих минут и наблюдал, как Игорь, забравшись на стремянку, делал эскиз углем на холсте, закрепленном на пустующей стене. Волосы на макушке были собраны в короткий хвост. Художественный фартук, рукава и ворот рубашки испачканы краской, впрочем, как и пальцы, обнаженные предплечья. Игорь слушал агрессивного Сабатона, время от времени прикрывал глаза и на короткое мгновение прижимался лбом к холсту.

– Не хочешь пострелять? – нарочно громко спросил Святослав, чтобы Игорь его наверняка услышал сквозь музыку и свой поверхностный сон. Горский был почти уверен, что Дубовицкий не спал всю ночь, переписывая картину снова и снова – устойчивый аромат крепкого кофе и изрезанные полотна явно говорили об этом.

– Эй! – раздался внезапный отрывистый возглас. – Напугал, чертяга, – Игорь смежил веки и постучал ладонью по грудной клетке, выравнивая дыхание.

– Спать нужно по ночам. – Горский подошел к столу и выключил динамик, который так нещадно надрывался. – Кажется, я знаю, куда пропала колонка Емельянова из музыкального клуба.

– Мне нужно было закончить проект, – пробубнил Игорь и спустился со стремянки. – Срок до завтрашнего утра, но пока ничего не выходит, – досадно поджал губы, вытирая пальцы от уже подсохшей краски и угля.

– Что насчет моего предложения?

– Боюсь, что в таком состоянии я могу попасть не в мишень, а в чьи-нибудь ягодицы, – Игорь тихо рассмеялся, потер уставшие, чуть припухшие глаза. – Хотел спросить: почему такое молчание, словно ничего не произошло? – Игорь неопределенно повел плечом. – Деканы факультетские собрания со старостами не проводят, обширных заседаний с Якуниным тоже нет. Хм… – задумался, – никаких бесед по профилактике и предупреждению самоубийства. Вообще ничего. Я удивлен.

– Якунин не хочет предавать огласке то, что произошло, – Горский тихо вздохнул. – И не только он.

– Ректор?

– Нет, – Святослав покачал головой. – Родители Василевской просили не освещать произошедшее, чтобы в академии не судачили.

– Мертвая дочь – это позорно? – Дубовицкий криво усмехнулся и, сев за стол, стал натачивать графитный карандаш канцелярским ножом. – Зиссерманы в своем репертуаре.

– Ты же знаешь, что это за семья, – Горский задумчиво теребил уголок тетради, которую принес с собой. – Может, это и правильно. Результаты предварительного расследования еще не известны. Незачем ворошить улей.

– Суицид как суицид. Что там еще может быть? – вопрос был риторическим. Игорь не ждал ответа на него. Между тем он был напряжен, движения стали резче, губы сжались в тонкую линию.

– Может, и так, а может, и нет, – Горский бросил на стол тетрадь, которую держал в руке. – Прочти последнюю запись.

– Что это? – Дубовицкий продолжил точить карандаш, не посмотрев в сторону брошенного предмета.

– Дневник Василевской, – сухо ответил Святослав и заметил, как пальцы Игоря замерли. – Решил последовать совету Натана и обыскать ее комнату до того, как придет следователь. И не зря. Сегодня утром при обыске искали нечто подобное.

– Как… Как ты попал в ее комнату? – голос Игоря неожиданно осип. – Я думал, что следователь там уже все осмотрел и опечатал.

– Нет, после того как увезли тр… Василевскую, следователь предупредил, что вернется с постановлением на обыск ее комнаты. Было бы странно не использовать такую возможность. – Горский рассеянно почесал бровь. – Честно говоря, мне очень повезло. Дневник я нашел сразу, в прикроватной тумбочке. Она его особо не прятала…

– А ключ? – Игорь отложил нож и карандаш в сторону. – Запасные ключи не выдают без необходимости, в особенности студентам. Мы, если помнишь, тоже студенты.

– Не поверишь, но дверь была не заперта. – Горский тихо вздохнул и устало потер переносицу. – Видимо, Василевская забыла закрыть, когда выходила. Впрочем, это уже неважно. Когда я уходил, то просто захлопнул ее, провернув замок изнутри.

Игорь промолчал. Он пытливо смотрел на дневник и поджимал губы. Потаенное желание узнать правду было слишком велико, но страх словно парализовал тело. Вдруг он являлся причиной смерти Сони? Могла ли она покончить с собой из-за отношений с ним? Был ли он готов к такой правде? Игорь перевел вопросительный взгляд на Горского, но тот лишь кивнул в сторону тетради. Пальцы Игоря пробрала мелкая дрожь, когда он взял в руки дневник. А с губ вырвался короткий вздох, стоило открыть последние страницы.

Апрель. Год поступления Василевской

[16.04.2022 – Пятница – 21:15]

Нежная белесая кожа покрылась мурашками под горячими ладонями. Игорь чувственно прикасался к ней губами, вырисовывал легкими, почти невесомыми поцелуями незамысловатую линию от острого колена и выше, поднимаясь по мягкому бедру. Едва ощутимый аромат, только ее, который не спутать ни с чем другим, щекотал нос, вызывал легкую улыбку.

Впалый живот дрогнул, когда Игорь скользнул по нему горячим языком, а затем обдал холодным дыханием влажный след. Он сморщился почти по-детски, когда почувствовал легкий шлепок по макушке. Подтянулся на руках и навис над Соней, утопая в глубине ее васильковых глаз. Красивая, податливая, чувственная и безрассудная. Привлекала его, заинтересовывала вновь и вновь, подогревала жгучее нездоровое любопытство. Игорь не хотел серьезных отношений, но возвращался к Василевской снова и снова, не желая прекращать эту игру в отношения. Намеревался дойти до самого конца, прощупать границы дозволенного. Она отдавалась безусловно и с особым трепетом. Чувства ее были явственны, но Игорь стоически игнорировал их существование. Все понимал, но не желал принимать. Подобная привязанность была ему не нужна.

Не сейчас и не от нее.

Они смотрели друг другу в глаза несколько долгих томительных секунд, не решаясь произнести ни слова. Впрочем, в них не было нужды. Широкая ладонь накрыла ее щеку, чуть шершавая подушечка большого пальца скользнула по чувственным губам вниз, а затем надавила на подбородок. Полные губы разомкнулись. Дыхание сбилось. В глазах появился влажный лихорадочный блеск, и Соня часто заморгала, глубоко вздохнув.

– Как же я люблю тебя, – слова сорвались с ее губ неожиданно, словно на выдохе, а через секунду глаза мгновенно расширились в немом испуге.

На миг Игорь окаменел, с ужасом посмотрел на Соню. Словно не мог поверить тому, что услышал. Затем подхватился, резко отпрянул, словно ошпаренный. Раскрытой пятерней нервно провел по светлым волосам, зачесывая пряди, и отодвинулся ближе к изголовью кровати. Прижался обнаженной спиной к теплой древесине и торопливо провел языком по губам, оставляя влажный блестящий след. Игорь увеличил расстояние мгновенно и отчаянно.

– Игорь, – голос Сони прозвучал неожиданно сипло. Она медленно, боясь, что Дубовицкий вовсе сбежит из комнаты, села на кровати и прикрылась одеялом. – Послушай, пожалуйста…

– Замолчи, – хрипло и рассеянно отозвался Игорь – не верил своим ушам – но спустя мгновение ощетинился. – Из ума выжила? Какая любовь, Василевская?!

Игорь дернулся в попытке встать с кровати, но Соня мертвой хваткой вцепилась в его запястье и торопливо подобралась ближе. Тонкие руки мгновенно скользнули по широким плечам, обвив шею. Игорь шумно выдохнул через нос и смежил веки. Ужасно боялся не сдержаться и применить силу.

– Пусти, – холодно, сдержанно произнес он. – Слышишь?! Что ты напридумала в своей пустой голове? Мы изначально все решили на берегу. Помнишь? Тебя все устраивало.

– Помню, – Соня болезненно прикусила нижнюю губу, сдерживая нахлынувшие слезы. – Прости…

Василевская скользнула пальцами выше по ежику бритых волос на затылке и припала к желанным, манящим и мягким губам, вовлекая в неуверенный поцелуй. Он был другим. Более трепетным, наполненным, осмысленным, а самое главное – отчаянным. На мгновение Игорь забыл, как дышать. Пальцы ослабли, а во рту стало солоно от чужих слез. Его охватил иррациональный страх. Злость захлестнула с головой, жарким огнем пылая в груди. Отчаянно желал отстранить от себя Соню, но руки не слушались, тело категорически отказывалось подчиняться.

Горячий и мокрый язык скользнул меж губ, по коже Игоря пробежали мурашки. Они делали подобное множество раз, но именно в тот момент такая откровенная ласка отрезвила Игоря, и он, собрав крупицы своей воли и здравого рассудка, вцепился зубами в чувственные губы, сильно сжав челюсти.

– А! – Василевская вскрикнула, отшатнулась, мгновенно прижала ладонь к губам, ощущая на языке чуть горьковатый металлический привкус.

Игорь уже не контролировал себя – схватил Соню за хрупкое плечо и выволок из постели, не обращая внимание на слабое сопротивление и слезные просьбы остановиться и выслушать. Подхватил ее вещи, что валялись на полу, и шумно распахнул дверь. В тот момент он не думал о правильности своих действий и своем моральном облике. Был обескуражен, напуган и невероятно зол. Не заметил, что все это время слишком крепко сжимал пальцами плечо Сони. Она болезненно морщилась и стыдливо отводила взгляд.

Крепкие пальцы разжались лишь тогда, когда Василевская сиротливо оказалась за порогом комнаты полуобнаженной и униженной. Игорь небрежно бросил в нее мятую форму.

– Забудь все, – произнес он. – Все то, что между нами было. Больше никогда не подходи ко мне и не пытайся со мной заговорить.

Василевская взглянула на Игоря исподлобья, сжала в руках очки до белизны в пальцах. Треск. Он чувствовал на себе этот взгляд, полный боли, злости и унижения. Его жесткость должна была быть ей известна. Выбирая его, она знала, что он за человек и каким может быть в отношениях. Должна была знать. Черт возьми, она должна была…

– Не смотри на меня так, – процедил Игорь сквозь зубы. – Прекрати! – хрипло закричал и громко захлопнул дверь.

Сентябрь. Год поступления Колычевой

[02.09.2022 – Пятница – 09:00]

Дубовицкий спрятался за шахтой на крыше и обводил взглядом лиственный лес, расстилавшийся вокруг академического кампуса. Он никогда ничего не боялся, был решительным, прямолинейным, принимал и понимал свои эмоции без колебаний. Ведь кто, если не он сам, примет его. Но не в этот раз. Он был напуган, обескуражен и загнан в угол.

Игорь вздрогнул, когда тяжелая ладонь накрыла его плечо, а тонкие пальцы слегка сжались. Горский всегда знал, где его искать, словно чувствовал, когда Игорь нуждался в дружеском плече. Как герой из комиксов – появлялся в самый нужный момент.

Святослав опустился рядом и протянул другу сигарету. Наклонившись, Игорь почувствовал знакомый аромат табака с нотками чернослива и сухофруктов и сжал фильтр зубами, спрятал руки в теплых карманах плаща.

– Скрываешься от первогодок? – Горский перекатил языком сигарету к краю губ и прищурился от едкого дыма. Игорь ничего не ответил, лишь приблизился к другу и прикурил. – Глупый вопрос, согласен.

– Даня разберется, – прошептал Игорь, задумчиво пожевывая фильтр. – Он всегда со всем разбирается.

– Ты сегодня сам не свой, – Горский повел плечами. – Тихий и подавленный. Скучаешь по Василевской?

– Не говори о ней, – огрызнулся Игорь. – Она меня раздражает. Хорошо, что приедет позже. У меня маленький отпуск от этой прилипалы, – Игорь посмотрел на Горского. – Ты знал, что Екатерина Владимировна поставила нас с ней в один проект? Бесит. Я ее видеть не могу, а теперь мне нужно работать с ней. Как тут сохранить дистанцию…

– Почему не попросил заменить тебя на другого старшего?

– Просил, – Игорь глубоко затянулся и медленно выдохнул, выпуская едкий дым. – Она сказала, что Василевская требовала, чтобы наставником был я. И никто другой, – прошептал с усмешкой. – Нашли кого спрашивать…

– Не понимаю тебя, – Горский потупил взгляд. – Ты всегда прекрасно решал свои проблемы с девушками. Не было последствий даже от тех поступков, которые, как ты знаешь, я не одобряю. В этот раз все несколько затянулось. Почти два года, Гор…

Игорь промолчал, поскольку сказать ему было нечего. Не находил слов, чтобы объяснить свои чувства, эмоции и мотивы. Их просто не было. Сжимал пальцами тлеющую сигарету и просто смотрел вдаль, копаясь в себе в поисках ответов.

– Что ты думаешь о серьезных отношениях? – вдруг спросил Игорь, но так и не взглянул на Горского.

– Я здесь, наверное, должен очень громко и заливисто рассмеяться, да? – Святослав потушил сигарету об каменную шахту. – Ты не того человека спрашиваешь о любви. Мне о ней ничего не известно.

– Кто тебя спрашивает о любви? – Игорь прыснул. – Я спрашиваю тебя о важности и целесообразности отношений. Спрашиваю, как человека, который может посмотреть со стороны. Может, о чувствах тебе мало известно, но ты всегда помогал мне посмотреть на ситуацию без лишних эмоций…

– Не знаю, – Горский сильнее запахнул плащ, почувствовав порывы холодного ветра. – Если отношения заведомо обречены, то в них смысла нет. Думаю, ты и сам это понимаешь. Наверное, все зависит исключительно от твоего восприятия и твоих желаний. Хочешь быть с кем-то? Будь, – Горский посмотрел на Игоря и встретил на себе его растерянный взгляд. – Сегодня я услышал от одного первокурсника с моего факультета умную, как мне показалось, мысль.

– Неужели?

– Он сказал, что любовь не должна быть сложной.

– Вот как, – прошептал Игорь и отвел взгляд. – Тогда любые отношения бессмысленны. Они всегда слишком сложные.

– О том и речь.

Сентябрь. Год поступления Колычевой

[05.09.2022 – Понедельник – 08:55]

Тонкие пальцы трепетно прикасались к выпуклым крупным венам на обнаженных предплечьях, покрывали безвольное тело мурашками. Возбужденное, прерывистое дыхание блуждало по шее, вверх по щеке, опаляя светлую кожу. Игорь отвернулся, когда требовательные, чувственные и соблазнительные губы пожелали завлечь его в очередной поцелуй.

– Остановись, – с трудом выдавил Игорь и закрыл глаза. – Прошу тебя, Сонь… Просто остановись.

– Что не так? – Василевская замерла в недоумении, успокаивающе погладила Игоря по плечу.

– Я больше так не хочу, – Дубовицкий сделал шаг назад, но Василевская торопливо вцепилась в ворот рубашки, притягивая к себе.

– Что ты имеешь в виду? – Соня встряхнула Игоря, приложив все силы, что имела, поскольку была гораздо слабее и меньше его. – Смотри мне в глаза!

– Хватит с меня! – дурным голосом крикнул Дубовицкий и смело посмотрел в широко открытые васильковые глаза, сияющие за очками, что он так не любил видеть на ней. – Не хочу больше, слышишь? Это ни к чему хорошему не приведет. Бессмысленно…

– Но ты ведь сам…

– Я больше не хочу быть с тобой! – Игорь мгновенно вспыхнул, словно спичка. – Думал, что у нас что-то получится, но все пошло наперекосяк. С каждым днем все хуже и хуже. Не могу так больше… Быть с тобой – пытка.

– Но, – Соня казалась растерянной, – ты ведь любишь меня…

– Я никогда этого не говорил, – процедил Игорь. Ярость в глазах начинала угасать.

– Тебе и не нужно. Ты…

– Ты не единственная, слышишь? – Игорь раздраженно клацнул зубами и шумно вздохнул через нос. – Я обманул тебя. Мы с Олей все еще вместе. И, честно говоря, я не собирался тебе говорить, но все стало слишком…

– Чушь! – Соня воскликнула ошарашенно, лихорадочно блуждая взглядом по его лицу, словно искала ответы. Словно не верила, надеялась увидеть в глазах напротив сомнения и сожаление. – Как ты можешь?! После всего…

Дубовицкий заметил нарастающую истерику, больно схватил Василевскую за подбородок и впился пальцами в щеки. Не умел быть красноречивым, не знал, какие слова подобрать, чтобы донести свои истинные чувства и мысли, а главное – мотивы. Он не умел разговаривать с Василевской. С ней было сложно.

Соня, игнорируя боль, смотрела на Игоря взволнованно, стискивала зубами нижнюю губу и пыталась сдержать слезы. Он ненавидел видеть ее такой уязвленной. Ненавидел себя за то, что чувствовал себя таким слабым.

– Игорь, заканчивай. – Не оборачиваясь, Дубовицкий узнал голос друга, но оторваться от столь отчаянного взгляда напротив не мог. – Не устраивай сцен.

Глухие мерные шаги становились громче.

– Горский, не вмешивайся, – резко отреагировал Игорь, но пальцы все же разжал. Соня шумно выдохнула и прислонилась спиной к стене, опустив голову. Тонкие кисти лихорадочно скользили по щекам, собрали слезы и оставили за собой влажные следы. – Мы договаривались, что ты не будешь лезть в мои личные дела, – процедил он сквозь зубы и небрежно пихнул Василевскую в плечо.

Соня торопливо подняла глаза. Игорь в ответ на ее немой вопрос коротко мотнул головой в сторону, намекая, чтобы та ушла. У него не было ни желания, ни сил продолжать этот бессмысленный и достаточно болезненный разговор. Особенно в присутствии Горского.

Вдруг Горский подошел ближе, легким движением руки освободил две пуговицы из петель рубашки Сони и пальцем выудил цепочку, на которой висел круглый медальон в виде совиной головы с двумя драгоценными камнями василькового цвета на месте глаз.

– Ношение аксессуаров запрещено, – Святослав вцепился в цепочку и резко вырвал ее, сломав замок. – Ты уже на втором курсе, но все еще не знакома с Уставом?

– Я больше не буду носить! Обещаю! – Василевская лихорадочно дернулась, чтобы вернуть дорогую сердцу вещь, но Игорь остановил ее. Прижал тяжелой ладонью к стене и беззвучно шикнул губами. – Это единственное, что осталось мне от матери, – она умоляюще посмотрела на Игоря. – Игорь…

Но не успели они опомниться, как Горский подошел к окну, широко его распахнул и вытянул вперед руку, в которой сжимал медальон. Игорь чуть подался вперед, намереваясь остановить Святослава, но именно в тот момент на пороге показалась взволнованная белокурая девушка.

– Вам не кажется, что это уже слишком?

Игорь тихо усмехнулся, почувствовав необъяснимое облегчение. Он узнал ее – все утро во время завтрака Горский не сводил с нее взгляда. Игоря разрывало любопытство, ведь друг никогда раньше не проявлял такого явного интереса к кому бы то ни было, но они не успели об этом поговорить.

– Беги! – Игорь опешил, когда Горский неожиданно разжал пальцы, выбросив медальон, и отпустил Василевскую, которая, недолго думая, рванула с места и сбила Колычеву со своего пути.

Дубовицкий лишь растерянно смотрел вслед, досадно прикусив нижнюю губу. Не таким он видел их расставание. Все должно было сложиться иначе. Горький привкус на языке и острая боль дали ему понять, что пути назад уже нет.

«Прости…»

Февраль. Год поступления Колычевой

[18.02.2023 – Суббота – 12:10]

«не могу больше находиться здесь. Мне хочется уйти. Я потеряла голову в тот же день когда впервые встретила тебя. Ты занял мои мысли и полностью овладел мной сам того не ведая. Я знаю что мои чувства – бремя для тебя. Знаю. Тебе тяжело день ото дня. Прости. Но я поняла кое-что важное для себя: твои чувства мне дороже своих. Я отпускаю тебя любовь моя».

– Мы оба знаем, что это про тебя. – Горский стоял спиной к Игорю и не мог видеть его лица. Но в этом не было необходимости, он слышал прерывистое дыхание и тихое шмыганье носом.

– С чего ты взял? – спустя некоторое время ответил Игорь, вытирая подступившие к глазам слезы. – Не думал, что у нее мог быть кто-то еще?

– Брось, – Горский скрестил ноги и оперся руками о край стола. – Я вспомнил наш с тобой разговор полгода назад, проанализировал твои странные отношения с Василевской. Ты то убегал от нее, то вновь возвращался. Не похоже на тебя. И еще… ты носишь ее медальон. Я заметил вчера. Почему не сказал, что все было так серьезно? Сомневаюсь, что у нее был кто-то, помимо тебя.

– Такой наблюдательный, – Игорь горько усмехнулся. – Сам же сказал, что вспомнил наш разговор. Я спрашивал совета, и ты сказал, что отношения не имеют смысла, если они заведомо обречены.

– Ты серьезно спрашивал совета о любви у такого, как я? Глупец. – Святослав посмотрел на Игоря, склонив голову к плечу. – Поумнее ничего не мог придумать? Что я могу знать о чувствах?

– У кого еще я мог спросить? – Игорь откинулся на спинку стула, запустил пятерню в волосы, убирая резинку. – Ты мой единственный друг.

– А другие старосты? Они тоже твои друзья.

– Брось! – удивился Игорь. – Они думают, что я псих.

– А это не так?

Дубовицкий лишь сдавленно усмехнулся.

– Почему не сказал прямо, что влюблен? Почему задавал абстрактные вопросы об отношениях? Как я должен был понять?

– Влюблен… – прошептал Игорь после недолгой паузы. – Влюблен? Я ненавидел ее, – нервно усмехнулся и закрыл тетрадь. – Ненавидел за то, кем я стал. Ненавидел за то, как она смотрела на меня, когда я причинял ей боль. Ненавидел за заботу, сочувствие и доброту. И сейчас ненавижу за то, что ушла, оставив груз ответственности на моих плечах. Что это за забота такая?! Я не хотел!.. – голос Игоря сорвался, горло сдавило из-за подступивших слез. – А-а-а-а! – он издал гортанный вопль, запрокинув голову, чтобы удержать соленые ручьи.

Горский подошел к Игорю и сел напротив, на край стола, широко расставил ноги. Собирал холодными пальцами редкие слезы, что срывались с глаз Игоря и оставляли на коже влажные следы. Зачесывал назад выбившиеся на лоб светлые пряди и терпеливо ждал.

– Я не хотел влюбляться. Никогда. Свят, я не хотел… Мне нравилось быть с ней, но я… Не могу и не хочу быть привязанным к кому-то. Не хочу этой болезненной привязанности. Больше никогда…

Горский накрыл затылок Игоря ладонью, привлекая к себе. Дубовицкий уткнулся лицом в тонкую ткань рубашки, пропитывая ее горячими слезами, и обвил руками талию. Прижался крепко, чтобы подавить судорожное рыдание. Святослав водил ладонями по волосам и спине успокаивающе, умиротворенно.

– Поплачь. Станет легче, – соврал Горский и прижался губами к светлой макушке.

«Любовь не должна быть сложной».

Глава 5

Февраль. Год поступления Колычевой

[21.02.2023 – Вторник – 22:15]

Игорь расположился на диване в общей гостиной и тщательно вырисовывал в альбоме очки в оправе панто, что так ненавидел. Линии были небрежными: он обводил их множество раз, повторяя эскиз, рьяно вдавливал грифель, будто вырисовывал образ не столько на бумаге, сколько в своем сознании. Переносил на страницы своей памяти, прятал глубоко в черепной коробке.

Последние несколько дней после смерти Сони Игорь проводил лишь в своих мыслях. Писал картины день и ночь, пропускал лекции и практические занятия. Пытался закончить проект, который декан поручила им двоим. Ему и Соне. Но выходило из рук вон плохо. Они не могли найти понимания тогда, когда Соня еще была жива, а теперь ему уже не с кем было обсудить эту работу. Игорь чувствовал сильную потребность в живом общении, в решительных действиях, что помогли бы ему остаться на плаву. Но у него не было подходящих людей, чтобы разделить свою боль. Горский был его лучшим и, откровенно говоря, единственным другом, но он ничего не смыслил в чувствах. Именно поэтому Игорь уже не первый месяц, и даже не первый год, испытывал жгучее одиночество и абсолютную беспомощность.

Портрет Сони, набросанный графитным карандашом, покоился на коленях. На него смотрели до боли ненавистные, но в то же время уже родные глаза, которые он не мог выкинуть из своей памяти. Очистить разум от этих, казалось бы, неудобных чувств. Игорь смотрел на портрет с некоторой тревогой, словно опасался, что это может пробудить в нем боль и тоску по ушедшей. Но одновременно не мог оторваться от этого образа, который так точно передавал эмоции и характер Василевской. Продолжал смотреть на изрисованный лист, точно искал ответы на вопросы и решения своих проблем.

Игорь вздрогнул, когда голова Горского аккурат легла на альбом, а мягкие волосы небрежно рассыпались на коленях. Дубовицкий был настолько потерян, что даже не заметил, как в гостиной появился кто-то еще.

– Устроят шабаш – не заметишь, – пробормотал Горский, прикрыв глаза и чуть поерзав, чтобы лечь удобнее.

– Ц! – недовольно цокнул Игорь и накрыл тяжелой ладонью макушку, зарылся пальцами в смоляную копну. – В отличие от тебя, у меня есть чувства, придурок.

– У меня тоже они есть, – Горский потер нос костяшкой указательного пальца. – Просто я не знаю, что они значат. Чувствуешь разницу?

– О, – в голосе послышалось наигранное удивление, – значит, ты тоже можешь страдать? Неожиданно.

– Как и все. – Послышался тяжелый вздох, и Святослав приоткрыл один глаз. – Ты же знаешь, я говорил тебе, что не распознаю своих чувств и эмоций, а следовательно, не понимаю чужих.

– Можно ли говорить, что на самом деле тебе все равно, что происходит со мной?

– Нет, не совсем так, – ответил Святослав. – Я не до конца понимаю, но распознаю изменения на неком физическом уровне, – он посмотрел на друга, словно желая убедить его в своей поддержке, и добавил: – Но верь мне, я всегда здесь, если тебе нужна будет моя помощь.

– Как это? – удивился Игорь и вскинул брови. – Что значит «изменения на физическом уровне»?

– Например, – Горский нахмурился, поджал губы, – когда у меня перехватывает дыхание, появляются головная боль, сильный шум в ушах, тело холодеет, дрожит, а иногда даже возникает спазм в кишечнике – это все признаки страха. В такие моменты я понимаю, что боюсь.

– Но это все твои личные ощущения, – Игорь задумчиво потупил взгляд, устремив его на огонь в камине. – Ты же не знаешь, что чувствую я.

– Я заметил, что ты пропускаешь занятия, хотя раньше никогда так не делал. Даже когда болел. Много рисуешь, практически не выходишь из мастерской, пропускаешь завтраки, поскольку не спишь всю ночь и засыпаешь под утро, а иногда и ужины. Ты рассеян, задумчив и необычайно тих, – Горский тихо усмехнулся. – Тебя перестали бояться младшие. Я вижу, что тебя что-то беспокоит, и, учитывая последние события, несложно догадаться, что именно.

– Кто бы мог подумать, что ты такой внимательный, – Игорь вытащил из-под головы Горского альбом, накрыл рисунок широкой ладонью, сжал пальцы и смял бумагу с ненавистным изображением.

– Гор, это правда, что я многого не понимаю. Но я всегда готов выслушать тебя и быть рядом, если ты захочешь поговорить. Это важно, чтобы ты не чувствовал себя одиноким.

– Просто… Просто я не хочу, чтобы об этом кто-то узнал, – прошептал Игорь и торопливо провел кулаком по щеке.

– О чем именно? – Святослав поднялся с колен Игоря. Сел рядом, откинулся на спинку дивана.

– О том, что написано в дневнике.

– Думаешь, это случилось из-за тебя? Ты же знаешь, эта запись не делает тебя виноватым. И, если быть честным, – Горский сел удобнее, – многим в академии известно, что ты спал с Василевской. Это в общем-то не секрет.

– Тебе не кажется, что запись похожа на предсмертную записку? – Игорь нервно фыркнул. – Ты прав, многие знали, что я спал с Васильком, но никому и дела не было до того, что на самом деле происходило между нами. Кроме…

– …Колычевой, – закончил за него Горский.

Игорь уверенно кивнул.

– Кроме твоей несносной, чрезмерно любопытной и жутко раздражающей Колычевой, – зло отчеканил Дубовицкий. – Вечно лезла не в свое дело. Она лишь распаляла Соню! Внушала ей ненужные мысли. Между нами все было предельно просто и понятно. Но эта девчонка все испортила. Соня после знакомства с ней совсем изменилась…

Горский взглянул на друга с укором, заметив, что тон его голоса изменился на слове «твоей». Почувствовал, как в нем затрепетали эмоции, которые он не испытывал уже долгие годы, и невольно связал их с Василисой, поскольку они возникли вновь лишь с ее появлением. Эти чувства Горский ощущал на физическом уровне, поэтому не мог просто игнорировать их.

– Чушь несешь… Она не моя.

– Ты сказал, чтобы я больше не смел обижать ее, – Игорь усмехнулся. – Это впервые. Не похоже на тебя.

– Глупости, – Горский нервно сглотнул. – Я сделал это ради тебя. Лишние проблемы не нужны… К тому же, что значит «внушала ненужные мысли»? О чем ты? Василевская не была дурой, Гор. Может, ей просто надоело твое к ней потребительское отношение? М? Она, как и многие, была лишь вещью для тебя. В этом только ты виноват. Заигрался. А сейчас что? – Святослав с вызовом посмотрел на друга, чуть нахмурив брови. – Боишься общественного осуждения?

Воздух в гостиной наполнился гнетущей тишиной, что накрыла темным тяжелым пологом. И Святослав, и Игорь – каждый из них погрузился в свои мысли, размышлял о произошедшем и о возможных последствиях, которые могли наступить в ближайшем будущем.

– Я никого не боюсь, – вдруг признался Игорь, нарушив тишину. – Меня не страшит мнение людей, а особенно тех, кто мне безразличен. Меня не волнует, если за моей спиной начнут шептаться или кто-то рискнет осудить меня, – он тихо усмехнулся. – Я даже не переживаю за то, что могу остаться совсем один.

– Тогда почему?

Игорь проигнорировал вопрос, встал с дивана, взял с собой скомканный лист бумаги и не спеша подошел к камину. Он замер на мгновение, поглядел на танцующие языки пламени, которые обволакивали и сжигали лицо Василевской. Словно взвешивал свои мысли и эмоции.

– Свят, – тихо позвал Игорь, не отрывая взгляда, – ты поймешь, когда влюбишься?

– Если влюблюсь, – поправил его Горский.

– Когда, – усмехнулся Игорь. – Если не уже.

– Не знаю, что чувствуют влюбленные, – соврал Горский. – Думаю, я просто буду игнорировать эти эмоции от незнания. И они сами пройдут.

– Пройдут? – Игорь горько расхохотался, пятерней зачесывая назад светлые волосы. – Умник.

– Гор, я не могу находиться в отношениях, – признался Святослав и тяжело сглотнул. – Кто захочет быть одиноким рядом с кем-то? Такие отношения создадут лишь проблемы и лишние переживания. Я уже через это проходил. Все бессмысленно, помнишь?

– Любовь не должна быть сложной, да, цветочек? – Игорь вспомнил излюбленную фразу Емельянова, подошел к Святославу и так по-отечески потрепал по голове. – Я пойду. Спокойной ночи.

Дубовицкий поспешил покинуть гостиную, не дожидаясь ответных пожеланий, и даже не заметил, как за дверью притаился Коваленский. Даниил так и не решился войти, когда увидел столь уединенную картину. А затем услышал то, что не должен был слышать.

Горский тяжело встал с нагретого места и подошел к книжным полкам. Достал фальшивый корешок, в котором ранее спрятал дневник Василевской. Святослав так и не прочитал ничего, кроме последней записи: не видел смысла или просто не хотел знать подробностей. Казалось, что целую вечность он разглядывал невзрачную тетрадь, серьезно взвешивая все за и против. Понимал, что его решение может быть неверным и даже аморальным, но небрежно бросил дневник в камин и спешно вышел из гостиной, не оставив возможности для сомнений.

Как только дверь, ведущая в комнату старост, захлопнулась за Горским, Даниил вышел из своего укрытия и торопливо, почти бегом, подошел к камину. Схватил кочергу, поддел ей тетрадь. Ему повезло, дневник упал чуть поодаль от огня, но пламя все же коснулось листов. Коваленский бросил тетрадь на пол, наступил на обожженные края ногой – поспешно, словно опасаясь быть замеченным, – и моментально покинул гостиную.

Ноябрь. Год поступления Колычевой

[11.11.2022 – Пятница – 14:45]

Для Василисы два месяца пролетели незаметно: лекции; практические занятия, после которых вся ее обувь была перепачкана глиной; музыкальный клуб, в котором Емельянов учил Василису играть на рояле; вечерние посиделки в общей гостиной, где они с Вишневским пили кофе, играли в шахматы, разговаривали на личные темы и ближе узнавали друг друга, отвлекаясь от учебы.

Колычева так и не занялась стрельбой из лука, как ей советовал Богдан, поскольку у нее не было наставника, а Емельянов – единственный старший, с которым она ладила – не занимался спортом в принципе, опасаясь травмировать руки. Но Василисе казалось, что староста попросту не был в этом заинтересован. Похоже, что его ничего не волновало, кроме музыки, ведь все их общение сводилось лишь к ней.

Горского и Дубовицкого Василиса встречала лишь во время завтраков, обедов и ужинов. Изредка она ловила на себе проницательные взгляды разноцветных холодных глаз, от которых по коже пробегали мурашки, а на лбу выступала испарина. Колычева не понимала, почему Горский так действовал на нее – староста ни разу не заговорил с ней, но одного мимолетного взгляда было достаточно, чтобы у нее холодели конечности. Это был не страх. Не только он. Колычева это знала наверняка.

По средам и пятницам после занятий Василиса приходила на крышу, где, как она точно знала, коротала время и оставляла бесконечные записи в своем дневнике Соня. Они много разговаривали о личном, сокровенном, но не могли назваться друзьями. Словно незнакомые попутчики, встречались на крыше, делились секретами – и после каждая из них возвращалась к своей жизни. Временами Колычева чувствовала себя странно, но каждый раз покидала крышу с облегчением, словно сбрасывая с плеч немалый груз. Кажется, это было необходимо им обеим.

За время их общения Василиса узнала, что Соня была тихой, рассудительной и доброй. Любила животных, но никогда их не заводила, потому что родители были против. Ее сводный брат Матвей учился на первом курсе факультета гуманитарных наук. Но они никогда не были близки. Василевская любила проводить время в одиночестве или в небольшой компании, избегая больших групп людей, и поэтому ей не нравилось посещать лекции. Мама умерла, когда Соня была совсем ребенком, а мачеха всегда была строга, несправедлива и предвзята к ней. Поэтому утерянный медальон был особенно важен для нее. Она, как и Василиса, не имела вредных привычек, а еще была брезглива и чистоплотна, как Липковская.

Пятница. Василиса по окончании занятий надела поверх форменной рубашки теплый свитер и пальто, взяла с собой две чашки горячего шоколада и направилась на крышу. Колычева не любила сладкие напитки, но знала, что этот нравится Василевской – и ей было несложно составить Соне компанию.

Выйдя из шахты, Колычева услышала знакомые голоса: Соня и Игорь. Они горячо спорили, но из-за порывов холодного ветра она не могла разобрать все слова и не понимала, о чем шла речь. Зная, что староста бывает чрезмерно агрессивен, Василиса поспешила на помощь своей «подруге».

– Верни мне медальон, Дубовицкий, – голос Сони прозвучал надрывисто, словно она еле сдерживала слезы. – После всего, что случилось, у тебя нет никакого права оставлять его у себя.

– У меня нет твоего медальона, – процедил Игорь и стряхнул пепел с сигареты.

– Я видела его у тебя на шее, – разозлившись, Соня вцепилась в ворот его рубашки, оторвала верхнюю пуговицу, но медальона не обнаружила. Она стала лихорадочно нащупывать пальцами острые ключицы, словно была хоть какая-то возможность, что медальон где-то затерялся.

– Говорил же! – Игорь скинул с себя худые руки, поправил рубашку. – Пуговицу порвала, паршивка, – прошептал, сжимая зубами сигарету и щурясь от едкого дыма.

– Ты просто спрятал его!

– Приди в себя, – Игорь указательным пальцем поправил очки, соскользнувшие с переносицы Сони. – Невозможная прилипала. Перестань донимать меня. Побыстрее бы закончить этот проект – и не видеть тебя больше. Сил моих нет…

– Донимать тебя? Прилипала? – Соня задыхалась от возмущения. – Когда я стала не у дел, когда просто надоела и когда ты решила выкинуть меня, словно вещь, я стала прилипалой? Ты сломал меня. Уничтожил. Растоптал! – Соня оскалилась, обнажая стиснутые зубы. На глазах выступили гневные слезы, тяжелыми каплями скатились вниз, а губы пробила крупная дрожь. – Ты просто опустошил меня…

– Прекрати истерику, – Игорь шагнул ближе. Его губы практически касались кончика носа Василевской. – Ничего не было, слышишь? – провел тлеющей сигаретой по линии скулы, опаляя ее кожу. – Ни-че-го, – отчеканил, болезненно сжал запястье Сони и притянул ее к себе. Василевская зашипела от резкой боли, но упрямо смотрела в глаза напротив. – Пустая кукла. Ты всегда была пустой. В тебе не было ничего, кроме моего члена.

Колычева, которая все это время пряталась за шахтой и безвольно стала свидетелем разговора, не сумела удержать нахлынувшие эмоции и, не задумываясь о последствиях, подбежала к Игорю. Со всей силы, на которую была способна, Василиса ударила ногой Дубовицкого в бедро. Она крепко сжимала в руках уже остывший горячий шоколад, но темная жидкость все же выплеснулась из чашек и потекла по пальцам, спряталась в рукавах пальто, оставила за собой липкие следы.

Игорь с трудом удержался на ногах, не столько от силы удара, сколько от неожиданности. Злость захлестнула с головой. Он не мог мыслить здраво и даже понять, кто стоит перед ним.

Василиса с ужасом наблюдала, как над ее головой поднялась тяжелая ладонь, и не могла сдвинуться с места. Спустя мгновение в глазах за плотно прикрытыми веками замелькали яркие звезды, а в ушах оглушительно зазвенело. Время словно замедлило свой шаг, а затем галопом двинулось вперед, принося с собой жгучую боль. Она обжигающей и тягучей смолой разливалась по лицу, выворачивала скулу. Увесистая звонкая пощечина опустилась на раскрасневшуюся щеку. Колычева не удержалась на ногах и упала, ударилась спиной о каменную шахту и выгнулась от боли. Тихо застонала. Пальцы разжались, выронили чашки – и те разбились на осколки.

– Что ты делаешь?! – Соня испуганно вскрикнула, оттолкнув Игоря, поспешила к Василисе и опустилась рядом на колени. – Совсем выжил из ума?!

– Пусть не лезет не в свое дело! – Игорь яростно взглянул на Соню. Его лицо окрасила багровая краска, а челюсть была сжата так сильно, что, казалось, могла треснуть. – Выбираешь ее сторону, а не мою?!

– Ты слышишь себя? – Василевская шептала, словно в бреду, не веря своим ушам. – Проваливай! Видеть тебя больше не могу.

Дубовицкий хотел было возразить, но что-то во взгляде Сони его остановило. Что-то, чего он не смог объяснить. Зарычав от злости и безысходности, Игорь поспешил к шахте, но не удержался и по пути ядовито бросил: «Чертова девка».

Василиса вздрогнула, непроизвольно накрыла место удара ладонью, словно получила еще одну пощечину. Она понимала, что ее поступок не прошел бы бесследно, но не ожидала, что Игорь поднимет на нее руку.

– Прости за него, – когда Дубовицкий скрылся в шахте, прошептала Соня и коснулась пальцами ссадины на щеке. – Тебе бы приложить что-то холодное, а лучше сходить к академическому врачу.

– Ты не должна извиняться, – прошипела Колычева и села удобнее. – Знаешь, я не хотела подслушивать, но…

– Все слышала? – Соня досадно усмехнулась и села рядом, прислонившись спиной к холодной шахте. – Я бы не хотела вдаваться в подробности. Притворись, что ничего не было и… – она сделала паузу и посмотрела на Василису, постаралась максимально убедительно продолжить: – Не вмешивайся больше. Он будет просто срываться на тебе. Такой уж он человек…

Колычева повернула голову и встретила печальный взгляд васильковых глаз. Ноябрь. Практически сумерки. Ее линзы все реже темнели вне помещения, и Василиса все чаще видела этот взор. Знала, что слышала. По крайней мере, верила своим ушам. Колычева была далеко не глупа, поэтому все поняла без лишних объяснений. Понимала, но не принимала. Любовь не должна быть такой.

– Она не должна быть такой болезненной, – прошептала Василиса, прикрыла глаза и лишь услышала отрывистый, наполненный глубокой печалью смешок.

Февраль. Год поступления Колычевой

[28.02.2023 – Вторник – 15:25]

Прошло больше недели с того дня, как в академии проводили обыск в рамках доследственной проверки по факту смерти Василевской. Сейчас все успокоилось. Следователь больше не приходил, что не могло не радовать администрацию академии, а особенно проректора Якунина. Он очень беспокоился из-за произошедшего, опасался, что это может привести к непредсказуемым последствиям.

Якунин был убежден, что долгое молчание следователя Морозова, который раздражал проректора лишь своим видом, – это хороший знак. Значит, уголовное дело не было возбуждено. Все же это был просто случай суицида – и при таком раскладе академия должна была понести минимальные потери. Это облегчало Якунину жизнь, так как он хотел избежать любых скандалов и проблем.

Проректор сидел за массивным дубовым столом в просторном кабинете для совещаний в окружении высоких полированных шкафов, наполненных документами, папками и книгами. Стены были увешаны дипломами и наградами. Теплое, уютное освещение от настольной лампы создавало приглушенную, практически интимную атмосферу. Якунин читал служебные записки, скрупулезно проверял каждую строчку и делал пометки ручкой на полях бумаги. Рядом стояла чашка с ароматным кофе, над которой клубился пар, привлекая запахом свежей молотой гущи.

В тот момент, когда Якунин подносил желанный напиток к губам, в дверь постучали.

– Войдите, – ровно и громко произнес проректор.

В дверном проеме появилась голова следователя, на чьем лице красовалась невероятно широкая и счастливая улыбка. Якунин застыл на месте, горячий пар нагло щекотал ноздри.

– День добрый, господин Якунин, – поздоровался следователь и, не дожидаясь приглашения войти, переступил порог кабинета. Вскоре он сел на стул напротив проректора.

– Чем могу помочь? – с трудом выдавил из себя Якунин и поставил чашку на стол.

– Тут такое дело… – начал Морозов, рассеянно переставляя предметы на столе, что явно раздражало оппонента. – По всей видимости, мне придется у вас тут задержаться.

– А что так? Понравилось? – шутливо спросил Якунин. Он возвращал предметы на прежнее место и с трудом скрывал недовольство.

– Я получил заключение судебно-медицинской экспертизы трупа, – сказал следователь решительно и серьезно, заставив Якунина замереть. Его странный и пугающий взгляд не оставил проректора равнодушным.

Морозов встал со стула, уперся руками в стол и наклонился над ним так, что оказался лицом к лицу. Проректор тяжело и часто задышал, чувствуя волну паники, которая грозилась накрыть его с головой от такой пугающей близости.

– Поздравляю, уважаемый проректор, у нас убийство.

Глава 6

Март. Год поступления Колычевой

[01.03.2023 – Среда – 10:15]

Старосты терпеливо ожидали в приемной проректора. За исключением Белавина, чей невольный интерес к происходящему за дверью был столь велик, что он не мог устоять. Прижал ухо к двери и усердно прислушивался к разговору.

– Сань, успокойся, – как всегда, спокойно сказал Горский, прислонившись спиной к стене и сложив руки на груди. – Мы скоро все узнаем. Не суетись.

– Интересно же, что за шабаш такой, – нетерпеливо и возбужденно протараторил Белавин и продолжил прислушиваться.

Кауфман, стоявший рядом, лишь тихо усмехнулся и обреченно покачал головой.

– Не нравится мне это, – раздраженно прошептал Дубовицкий рядом с Горским, подперев стену плечом. – Думаешь, это связано с Василевской?

– Наверняка, – вмешался Емельянов, ведь Игорь шепотом разговаривать не умел, хоть и был другого мнения. – Вчера к Якунину приходил следователь. Не знаю, что он ему сказал, но… – Емельянов присел на край стола, – Якунин после разговора с ним сразу к ректору побежал и до вечера там пробыл.

– Ты-то откуда знаешь? – раздраженно спросил Игорь и подался вперед, но Горский успел схватить его за локоть.

– Меня Якунин позвал, – отрывисто фыркнул Емельянов и продолжил более размеренно: – Когда я пришел, следователь был у него в кабинете. Вот я и ждал в приемной.

– Неужели доказали факт доведения до самоубийства? – предположил Кауфман, обводя взглядом присутствующих.

– От тебя одни проблемы, – процедил сквозь зубы Емельянов, когда Дубовицкий заметно напрягся после слов Кауфмана.

– Давай сразу обсудим твое предсмертное желание? – Игорь был зол. Ярость клокотала в груди, заполняла его всего и превращала в дикого воина, желавшего убивать.

– Возьмите себя в руки, – вмешался Коваленский. – Какой толк спорить друг с другом? Мы скоро все узнаем.

Услышав торопливые шаги за дверью, Кауфман нахмурился и крепко схватил Белавина за плечо, дернул к себе, несмотря на возможное недовольство со стороны Александра. В этот миг дверь кабинета проректора с грохотом распахнулась и в приемную ворвались деканы факультетов, озадаченные, расстроенные, а некоторые и вовсе раздраженные.

– Горский! – прогремел Войзбун, декан факультета архитектуры, выходя из кабинета и шаря глазами по помещению в поисках старосты.

– Я здесь, Василий Карлович, – подал голос Святослав и приподнял руку, чтобы декан его заметил в образовавшейся толпе.

– О, мальчик мой, – Войзбун нервно провел пятерней по волосам и выпрямился, словно струна, пытаясь вернуть своему облику былую уверенность. – Составь мне список студентов, которые были знакомы с этой Василевской. Но не указывай тех, кто учился с ней в одной группе – этот список в деканате возьму, – Войзбун окинул взглядом присутствующих и зычно произнес: – Это всех старост касается!

– А что происходит? – тихо спросил Белавин и выглянул из-за плеча Кауфмана, который стоял рядом с Марией Алексеевной Гагариной, деканом факультета теории и истории искусств, и Осипом Ларионовичем Дерябиным, деканом факультета сценических искусств и кинематографии.

– Наверное, уже бессмысленно скрывать, – Гагарина создала шпиль руками – пальцы соединились, но ладони не соприкасались – и задумчиво посмотрела на Дерябина, который одобрительно кивнул. – Следователь сказал, что девочку убили.

Слова декана прозвучали как взрыв в глухой тишине. Старосты застыли на месте, не веря своим ушам. Каждый переживал свой собственный шок. Словно буран развеял все мысли, оставляя лишь холод и пустоту. Горский почувствовал, как Дубовицкий мертвой хваткой вцепился ему в плечо и тяжело, часто задышал. Прижался лбом, покрывшимся холодной испариной, к изгибу шеи Горского и сильнее сжал пальцы. Ворот рубашки Святослава пропитался влагой.

Емельянов бросил озабоченный взгляд на бледного Игоря, который едва стоял на ногах. После чего взглянул на Горского с неизъяснимым выражением лица, словно задавая вопрос: что случилось? Горский лишь обреченно покачал головой и смежил веки.

– Какое убийство? Что значит убийство? Настоящее? Взаправду? – Белавин беспорядочно задавал бессмысленные вопросы, вглядывался в лица деканов, словно надеясь, что услышанное им – неудачная шутка.

– Боже! Мои бедные коленки, – причитал Александр Сергеевич Владыкин, декан факультета скульптуры. – Не могу больше это слушать, – он накрыл уши ладонями и поспешно покинул приемную.

Деканы не заставили себя долго ждать и поспешили вернуться в свои кабинеты, оставив озадаченных и шокированных старост без ответов.

В гулкой, вмиг образовавшейся тишине сдавленный шепот Белавина прозвучал неожиданно громко:

– Щечки трясутся, как есть хочется…

Декабрь. Год поступления Колычевой

[16.12.2022 – Пятница – 19:45]

Глубокий, суровый, но не менее прекрасный декабрь. Стены коридора в гирляндах из крупных лампочек; мягкий свет, разливавшийся по каменным поверхностям; перила главной лестницы, опутанные искусственной хвоей с большими яркими бантами цвета бордо и мелкой гирляндой; сшитые сапожки Деда Мороза со сладостями внутри на каждом этаже. Общежитие словно пробудилось к жизни в преддверии праздника.

Клуб садовников использовал засушенные ветви из академического сада, грозди калины и рябины, а также мандарины – они украшали каждый уголок общежития: лестницу, камин, книжные шкафы и столы. Создавали непередаваемую атмосферу и наполняли общежитие особенным ароматом.

В этом году Коваленский решил устроить встречу Нового года как-то по-особенному, создав романтическое настроение. Он повесил над входом в общую гостиную зеленые омеловые ветки, или, как их называли иначе, «ветки поцелуев», как символ новой жизни. На вопросы о том, зачем внедрять английскую традицию в сугубо российское застолье, Даниил ответил просто: «Это романтично и красиво». Никто спорить не стал.

В центре гостиной стояла огромная пышная новогодняя ель. Густые ветви украшали большие золотистые и ярко-красные стеклянные шары, в которых отражался свет от гирлянд, а хвойные ветки были припорошены искусственным снегом. Царила атмосфера зимнего волшебства. На период новогодних праздников студенты могли покинуть академию и вернуться домой, но многие предпочитали остаться в общежитии по разным на то причинам. Встречать Новый год в кампусе стало своего рода традицией, поэтому администрация академии и родители обучающихся позаботились о подарках. Ель была обрамлена множеством коробок разных размеров, упакованных в яркую красно-зеленую оберточную бумагу.

Основное празднование предполагалось провести в столовой, чтобы все студенты могли комфортно уместиться и насытиться праздничным ужином. А после полуночи насладиться приятной компанией в уютной гостиной под тихий треск дров в камине, обмениваясь подарками и хорошим настроением. В новогоднюю ночь комендантский час отменялся.

Подготовка к Новому году в академии начиналась со второй недели декабря. В такие периоды общежитие словно оживало – студентов было немерено: задушевные дружеские беседы у камина, игры в шахматы, совместные чтения и много-много смеха. И самое главное, все были облачены в глупые и до одури смешные новогодние свитера, которые так заботливо предоставила администрация академии.

– Вытягивай, – с широкой улыбкой произнес Коваленский, держа большой сшитый новогодний носок Деда Мороза. Колычева удивилась: она впервые видела старосту таким воодушевленным и окрыленным, а главное – счастливым.

– Что это? – Василиса одарила Коваленского ответной улыбкой и с любопытством заглянула в носок. Заметила внутри маленькие листы бумаги, свернутые в виде небольших конвертов.

– Тайный Дед Мороз! – воскликнул Даниил и протянул носок ближе.

– Серьезно? – Василиса утопила руку в бумажной пучине и неосознанно высунула язык, водя кончиком по нижней губе. – Подожди, – рука ее замерла, и она вскинула на старосту взволнованный взгляд. – А подарки?

– Обычно мы обмениваемся теми, что присылают нам родители, – безразлично пожал плечами староста, но, заметив, что Колычева слегка расстроилась, предложил: – Или можно исполнить любое желание того, чье имя вытянул.

– Любое желание? – с опаской поинтересовалась Василиса.

– Не переживай. Это всего лишь маленькая традиция. Нам все равно приходится сдавать все подарки в камеру хранения после праздников. Поэтому исполнение желания, на самом деле, лучший вариант, – староста ободряюще улыбнулся и кивнул на новогодний носок. – Просто сделай что-нибудь приятное для человека. Никто не просит невозможного.

– Наверное, ты прав, – Василиса прикусила нижнюю губу и выудила один конверт. Но не успела она его распечатать и посмотреть долгожданное имя, как к ним подошла Василевская.

– О, можно мне? – поинтересовалась Соня, дождалась одобрительного кивка старосты, без раздумий достала один конверт и поспешно распечатала. – Оу-у, досадно, – приблизилась к Василисе и прошептала: – А у тебя кто?

– Секунду, – Василиса поспешно распечатала конверт и увидела фамилию, которую меньше всего хотела получить. – Согласна, досадно…

– Давай меняться, – предложила Василевская и выхватила листок, не почувствовав особого сопротивления. Колычева не возражала, полагая, что хуже этого имени для нее просто быть не могло.

– Что за собрание? – к компании подошел Вишневский и закинул руку на плечо Колычевой.

Василиса вздрогнула, чувствуя, как кожа чуть ниже затылка покрылась холодной испариной. Но виду не подала, поскольку не хотела обижать Богдана. Ведь этот жест был простым, незамысловатым и совсем дружеским.

– О, тайный Дед Мороз? – Богдан погрузил руку в новогодний носок после того, как Даниил жестом предложил выбрать «счастливчика». – Так-так, – с интересом пролепетал Вишневский и поспешно распечатал конверт, фактически обнимая Колычеву. Та лишь шумно сглотнула.

– Богдан? – в голосе Василевской проскользнули ноты удивления. – Вишневский – и правда ты.

Вишневский медленно повернул голову в сторону Сони. Все мыслительные процессы ярко отобразились на его лице. Было очевидно, что он не помнил человека перед собой. Оторопев, машинально спрятал листок с именем, которое не успел прочесть, в карман брюк и осторожно убрал руку с плеч Василисы. Губы Богдана скривились в подобии улыбки.

Коваленский задержал взгляд на Вишневском, решил более не участвовать в разговоре и направился к другим студентам.

– Не помнишь меня? – Василевская широко улыбнулась. – Ты совсем не изменился. Точнее, наоборот… Очень изменился. Волосы отрастил. И веснушки больше не скрываешь… Тебе очень идет!

– Вы знакомы? – поинтересовалась Василиса и нервно потерла шею. Богдан никогда не упоминал о знакомстве с Соней, несмотря на то что знал о ее взаимоотношениях с Василисой. Конечно, в общих чертах. По какой-то неизвестной причине Колычева не желала распространяться об их дружбе, если, конечно, ее можно было так назвать.

– Богдан учился в одном классе с моим братом. Они были достаточно близки, – Василевская убрала в карман листок, на котором было выведено красивым почерком: «Дубовицкий Игорь, 4 курс факультета живописи». – Но после выпуска брат потерял с ним связь, да и я тоже. Где скрывался? – с улыбкой спросила она.

– Брат? – с трудом выдавил Богдан, невольно поправляя на себе свитер.

– Матвей, – кивнула Соня. – Неужели забыл? Вам нужно обязательно встретиться. Он тоже здесь учится. Думаю, будет очень рад тебя видеть.

– Извини, я… – Богдан запаниковал. Сердце заколотилось в груди встревоженной птицей, но он приложил все усилия, чтобы внешне не выдать свою тревогу. – Конечно, я помню. Просто немного растерялся.

Василевская окинула Вишневского подозрительным взглядом и хотела было что-то сказать, но к ним подошла ее соседка по комнате, Вероника, которая была заметно встревожена. Выражением лица Соня задала безмолвный вопрос, мол, что случилось, на что Бунина лишь растерянно помотала головой, поджала губы и виновато потерла шею.

Попрощавшись, Соня накрыла ладонью спину соседки, ободряюще похлопала, и они вместе покинули общую гостиную. Колычева проводила их рассеянным взглядом и даже не заметила, что стоявший рядом с ней Богдан куда-то исчез. Она заозиралась по сторонам в поисках друга, но тщетно – рыжей макушки в гостиной не было.

Тем временем…

Коваленский продолжал бродить по гостиной, предлагать присутствующим конверты с заветными именами, широко улыбаться и притворяться, создавая фальшивый облик. Он ненавидел всей душой запах хвои и мандаринов, которым был пропитан каждый угол общежития. Уродские и нелепые свитера, обязательные для старост как дань традициям. Свет от гирлянд, от которых взор был покрыт тяжелой пеленой, а голова нещадно гудела. Всеобщее веселье, что напоминало о прошлом и оставляло за собой терпкий вкус горечи.

Даниил покинул гостиную, крепко сжимая новогодний носок до боли и белизны в пальцах. Прислонился спиной к коридорной стене, запрокинул голову и свободной рукой протер уставшие глаза, выглядывавшие из-за очков. Вдруг краем уха услышал шумное перешептывание и направился на голос тихой поступью, чтобы не спугнуть и не быть обнаруженным. Дойдя до края стены, уходившей влево, Коваленский прижался к ней спиной, смежил веки и прислушался.

– Ника, тебе нужно обо всем рассказать ректору, – обеспокоенный голос Василевской слегка дрожал. Даниил узнал его без особого труда. – Это преступление!

– Говори тише. – Встревоженный шепот заставил Коваленского немного выглянуть из своего убежища. – Как я расскажу об этом? Как я могу?

– Просто! Как есть! – Василевская не унималась, нервно теребила руками, погрузив их в карманы брюк. – Не расскажешь ты – расскажу я.

– Не смей! – выпалила Бунина и вцепилась в локоть Сони. – Тебя это не касается и касаться не должно. Не создавай себе лишние проблемы. Прошу тебя…

– Посмотри на себя, – разочарованно шептала Соня, бережно убирая руку со своего локтя. – Ты плохо спишь по ночам, не можешь сосредоточиться на учебе. Находишься в постоянной тревоге. И это все цветочки на фоне того, что произошло с тобой, и уже не единожды.

– Я уже все придумала, – воодушевилась Бунина, исказила губы в подобии улыбки. – Отчислюсь! Я уже выбрала новый университет. Меня рады принять и…

– Ну уж нет! – чрезмерно громко произнесла Василевская и стала озираться по сторонам. Но Даниил, словно почувствовав это, вновь скрылся за стеной и поспешно ретировался.

Коваленский не заметил, как к нему навстречу спешил возбужденный и счастливый Тимофей Власов, одногруппник Горского.

– Дань! – выкрикнул Тимофей, но Коваленский лишь навел на себя суровый вид, прижал палец к губам, намекая говорить тише. Тимофей слегка пригнулся, вздернул брови и обнажил ровные стиснутые зубы. Шепнул, когда расстояние между ними сократилось: – Прости. Сегодня найдется время в четыреста пятой комнате?

– С ума сошел, Тимох? – возмутился Даниил. – Посмотри, сколько людей бродит по общежитию. Ты же знаешь, что на период новогодних праздников – табу.

– Но до новогодних праздников еще не меньше двух недель, – канючил Тимофей. – Я заплачу́ вдвое больше.

– Сдались мне твои бабки, когда я так рискую? – процедил Коваленский сквозь зубы. – Очень нужно именно сегодня?

Тимофей лишь активно закивал, бросая на Даниила жалобные взгляды.

– Ладно-ладно, – сдался он. – Жду тебя в полночь.

Спустя два часа…

Василиса стояла на заснеженном балконе четвертого этажа общежития, одетая в теплый свитер и накинутый на него плед. Холодный декабрьский ветер обдувал ноги, нещадно проникал под брюки и вызывал табун мурашек по всему телу. Мокрый снег крупными хлопьями ложился на волосы, а те снежинки, что падали на лицо, мгновенно таяли и оставляли после себя влажные следы.

Темнота окутала академический кампус, и лишь гирлянды, украшавшие здания, создавали уютное освещение, словно оживая в свете застывших звезд на ночном небе. Тихий шелест лиственного леса казался таким убаюкивающим в минуты душевных бурь и сердечных волнений.

Колычева держала мятый клочок бумаги задеревенелыми от холода пальцами и вглядывалась в буквы так долго, словно написанное могло измениться или вовсе исчезнуть. Шумный выдох – с губ сорвалось облако пара от горячего дыхания.

– И что же ты можешь попросить, Горский? – прошептала она и вздрогнула, когда голову небрежно накрыло что-то теплое и тяжелое.

Василиса окинула себя беглым взглядом и поняла, что на ней висит чье-то пальто. Моргнув пару раз, стряхнула с ресниц мокрые снежинки, сфокусировала зрение и заметила сквозь снежную занавесь знакомую высокую фигуру.

Горский едва сжимал губами тлеющую сигарету, держа руки в карманах брюк, и бросил искоса взгляд на Василису.

– Такая беспечная, – процедил сквозь зубы и перекатил языком сигарету в уголок губ. – Заболеть решила? Кто за тобой ухаживать будет? Матушка?

Взгляд не отводил, щурился от едкого дыма и падающего снега, который изредка оседал на смоляных ресницах.

– Что?! – Колычева задохнулась от возмущения и хотела было скинуть с себя пальто, но ее действия были пресечены в зародыше – на макушку легла тяжелая ладонь. Горский смотрел совершенно невозмутимо и безразлично. Несмотря на смысл сказанных им слов, в этом незамысловатом жесте было столько заботы, что Василиса неожиданно выдохнула и потупила перед собой взгляд.

– Какая ирония, – сухо проговорил Горский, заметив клочок бумаги, сжатый в руке Колычевой и уже значительно вымокший. – Ты мой тайный Дед Мороз, значит.

– К сожалению, – дерзнула Василиса и взволнованно спрятала листок в кармане брюк.

На удивление, Горский проигнорировал едкое замечание, лишь устремил взгляд вдаль, продолжив раскуривать сигарету. Время от времени пожевывал зубами фильтр, но руку с макушки Василисы не убрал.

– Могу пожелать что угодно? – вдруг спросил Святослав, застав Василису врасплох.

– Все, что не противоречит законодательству Российской Федерации. В том числе Конституции, международным пактам о правах человека, здравому смыслу и… моим убеждениям, – выпалила Василиса на одном дыхании. Где-то в закромах своей души она поражалась своей готовности окунуться в эту авантюру, о которой она наверняка пожалеет. Позже.

– Звучит почти заманчиво, – Горский скосил на нее взгляд и тихо добавил: – Согласен.

– И что же это? – после возникшей паузы осторожно спросила Василиса, поскольку староста молчал непростительно долго. По всей видимости, щекотал ее и без того расшатанные нервы.

– Оставлю за собой право загадать свое желание в новом году тогда, когда мне это будет действительно нужно. Условие за условие, – щелчком бросил окурок в снег и ушел, оставив свое пальто висеть на недоумевающей и потерянной Василисе.

Март. Год поступления Колычевой

[01.03.2023 – Среда – 22:45]

Старосты корпели над списком недолго. Василевская была тихой девушкой, неконфликтной, хорошо училась, в шумных компаниях не замечалась, состояла в самом «мертвом» клубе, не занималась спортом. Ее основной круг общения: одногруппники, в том числе некоторые ребята с факультета, соседка по комнате, Колычева и, конечно же, Дубовицкий. Осведомленность старост о круге общения Сони была ничтожна и, очевидно для всех, более подробной информацией располагал лишь Игорь как староста, как наставник по квалификационному проекту и как человек, который находился в интимных отношениях с Василевской.

Горский остался в гостиной один. Он заканчивал список и понимал, что тот достаточно скуден. Но предложить Игорю принять участие в этом театре абсурда не мог. Оставив злосчастный список на камине, Святослав двинулся по направлению к своей комнате, чувствуя, что валится с ног от усталости. Все происходящее оказалось для него слишком сложным испытанием. Сильное напряжение, исходившее от окружающих его людей, угнетало. В особенности от тех, кто не был ему безразличен. Горский не умел различать собственные чувства, не мог дать им определения, как не мог понять и чужие. Но не мог понять – не значит, что не чувствовал. В этом и был весь цимус. Все эти чувства и эмоции, в том числе собственные, нещадно давили на него, выжимали все соки. Его панические атаки на четвертом году обучения участились. А со смерти Василевской стали настолько частыми, что Горский прикладывал колоссальные усилия, чтобы собрать себя по кусочкам, вернуть прежний облик – подобие человека.

Дубовицкий был единственным человеком, который знал о расстройстве Горского и принимал его как данность. Не понимал. Игорь плохо разбирался в сложных вещах, понимание которых требовало больших эмоциональных усилий. Но принимал. Святослав не скрывал своего изъяна, никогда не превращал это в тайну, но умалчивал, чтобы избежать лишних, абсурдных и чрезмерно любопытных вопросов. Все в академии считали его безразличным, безэмоциональным, холодным, нелюдимым, жестоким, брезгливым, высокомерным – и этот список определений был слишком обширным. Всего не упомнишь. Впрочем, Горский не возражал. Не возражал и не пытался кого-либо переубедить. Он боролся со своим расстройством, улучшал социальные навыки день ото дня, копируя поведение людей в той или иной ситуации, в особенности подражая тем, с которыми жил – своим родителям. Соблюдать установленные правила, вести себя так, как положено, было проще всего. Это позволяло Горскому держать свои эмоции под контролем, насколько это было возможно.

Святослав твердой поступью шел по коридору, минуя общую гостиную старост, комнаты Кауфмана и Белавина, и остановился напротив двери с табличкой: «Дубовицкий И. Староста факультета живописи». Он накрыл белесой ладонью рельефную поверхность. Размышлял, взвешивал все за и против, обдумывал возможные варианты действий и их последствия. Сомневался. Меж тем дверь распахнулась, и в проеме показалась голова Дубовицкого – светлые волосы небрежно собраны в хвост на макушке, лицо уставшее, словно Игорь не спал несколько ночей, глаза отекшие и покрасневшие.

– Долго еще будешь топтаться? – хрипло спросил Игорь. На вопросительный взгляд Горского добавил: – Я тебя по шагам узнал.

– Вот как, – заторможенно выдавил Святослав. – Думал, ты в мастерской.

– Заходи, – Игорь шагнул вглубь комнаты, впустил Горского и поспешно закрыл за ним дверь – последовал характерный щелчок. – Пришел фамилии узнать?

– А ты знаешь? – парировал Горский и тяжело опустился на кровать.

– Некоторых с нашего факультета, – устало ответил Игорь. – Василек… – запнулся, поджав губы, – Соня в основном с одногруппниками общалась. Но они ее не особо любили, – он не понимал, зачем уточнял. – Выскочкой она была, чертовой всезнайкой. Постоянно вступала в жаркие споры с профессурой, а потом всю группу из-за нее наказывали, как в детском саду. Не любила людей. Считала, что они в большинстве своем глупы и недалеки. Особенно ровесники. В клубе из необходимости состояла, поэтому и пошла к Королевой в кондитерский. Бажене только численность была нужна, чтобы клуб не прикрыли, а посещаемость не интересовала. В спортивный комплекс Соня ходила, только чтобы посмотреть, как я стреляю, – Игорь говорил не умолкая, словно прорвало плотину молчания, и слова беспорядочным сильным потоком хлынули с уст. – Вероника хорошая девчонка. Соня с ней дружила. Но у той в последнее время были какие-то проблемы, и Василевская много переживала из-за нее. Я ничего не спрашивал – мне было не интересно. Если она была не на парах, значит, где-то возле меня вертелась, думая, что я не вижу. Наблюдала за мной издалека. А я видел, все замечал, – Игорь сделал глубокий вдох и короткий выдох, сел на стул. – С Колычевой они сблизились после того случая. Не знаю, как так вышло, но Соня стала заступаться за нее. Меня это жутко раздражало, и я всю злость на ней срывал. И так по кругу. Насчет Вишневского ничего не знаю. Соня никогда не упоминала, а я их вместе никогда не видел, – Игорь потупил взгляд и замолчал.

– Это исповедь была или фамилии для списка? – спросил Горский, упираясь локтями в колени.

– Что? – Игорь посмотрел на Горского растерянно.

– Значит, ты знаешь не больше нашего, – сухо подметил Святослав. – Я должен спросить тебя об этом еще раз. – Горский сделал небольшую паузу и внимательно посмотрел на друга. – Это точно не ты?

– Ты… – Игорь ошарашенно глядел на Святослава, не в силах произнести и слова. Жгучий ком встал поперек горла. – Ты… совсем сбрендил?!

– Ладно-ладно, – устало согласился Горский, не желая развивать эту тему. – А что насчет девушек, которые донимали Соню и Васю?

– Ничего не знаю об этом, – сухо произнес Игорь и чуть обиженно поджал губы.

– Ой ли? Мы прекрасно знаем, кто это был и почему. Не так ли? Твои бесконечные игры в любовь и пустые отношения не прошли бесследно, как видишь. Не думал, что кто-то сделал это из ревности? Опять встречался с кем-то параллельно?

– Что делать? – Игорь сел рядом, проигнорировав вопросы Горского. – Теперь-то мы точно знаем, что это убийство. Она не из-за меня, понимаешь? Не сама… Вдруг ты прав? Вдруг это правда кто-то из… А может, у нее кто-то был? Кто-то другой, и он…

– Возьми себя в руки, – Горский накрыл колено Игоря ладонью. – Понимаю, ты расстроен, но для этого есть следствие. Расскажешь все то, что тебе известно, следователю, когда он спросит. И все. Это нужно было раньше пресекать, теперь уже нет смысла обсуждать.

– Ты не понимаешь, – возражал Игорь.

– Послушай, Гор, – терпеливо начал Святослав, не дав Игорю возможности договорить. – Ни ты, ни я не знаем, что произошло с Василевской. Это действительно мог быть кто угодно. Ты не можешь знать наверняка, с кем она общалась, какие у нее были конфликты и с кем она была близка. Сам сказал, что не особо-то и интересовался ее жизнью…

Игорь лишь досадливо поджал губы и опустил голову с тихим вздохом. Все, сказанное Святославом, было правдой. Горькой, но все же правдой. Он ничего не знал о Соне, лишь получал всю ее любовь, не отдавая ничего взамен. Ни себя, ни своего времени, ни своего внимания. Сожалел ли он сейчас об этом? Отчасти. Ему жаль, что он не знал достаточно, чтобы быть полезным для следствия.

– Вы никогда не афишировали ваши… – Горский неопределенно повел плечами, – …отношения. Если они вообще были. Только Вася и иногда я были свидетелями ваших споров и скандалов. Поэтому… может, и правда у нее кто-то был? Может, она приходила в тот вечер к нему?

– Если это так, то Колычева должна знать об этом. Так? – Игорь нервно провел ладонью по выбритому затылку. – Может, и Вероника тоже, но ее уже нет в кампусе.

– Возможно, Вася знает, но говорить следователю о Соне она ничего не станет. И еще… Дневник Сони я сжег. Это к слову, чтобы ты знал.

– Что ты сделал?! – Игорь зашептал, словно в бреду. – Зачем? Почему? Вдруг там было что-то важное, придурок?!

– Я же не знал, что ее убили, – огрызнулся Горский, на мгновение смежив веки, и попытался успокоиться. – Ты говорил, что не хочешь…

– Ладно, – сухо перебил его Игорь. – Почему ты так уверен, что Колычева не будет давать показания?

– В день, когда нашли труп, она сказала следователю, что никогда не знала Василевскую, – Горский поспешно освободил две верхние пуговицы рубашки из петель, дернул ворот, словно не хватало воздуха. – Если она сейчас скажет, что дала заведомо ложные показания, то будет выглядеть максимально подозрительно. И в последующем ее слова могут не вызвать доверия…

– Почему она соврала? – Игорь злился. Неожиданный прилив ярости накрыл его с головой. – Они были так близки, а теперь, когда все это произошло, она решила остаться безучастной?.. – больше утверждение, чем вопрос. – Чертова дура!

– Это не она… – хотел было возразить Горский, но дыхание сперло. Святослав изо всех сил пытался контролировать приступы тошноты, которые волной подкатывали к горлу.

– Ты в порядке? – Игорь встревожился, накрыл ладонью спину Горского, поглаживая ритмично, успокаивающе, иногда похлопывая.

Горский часто задышал. Лоб и шея покрылись холодной мерзкой испариной. Тонкая ткань рубашки неприятно прилипла к спине там, где покоилась горячая ладонь Игоря. Святослав прикрыл веки, попытался прислушаться к своим ощущениям. Тщетно. В ушах стоял гул вкупе с собственным бешеным сердцебиением, сознание путалось, не позволяя выразить хоть какие-то мысли.

Плотину словно прорвало. Слезы нещадно вырвались с глаз и сильным, неукротимым потоком полились по щекам вниз, по подбородку. Капли разбивались о кулаки, которые Горский сжимал до белизны и онемения в пальцах.

Он уже не слышал, что говорил Игорь. Не мог и не хотел.

Часть 2

«В поисках истины»

Глава 7

Март. Год поступления Колычевой

[02.03.2023 – Четверг – 11:55]

Василиса, нахохлившись, сидела в своем излюбленном кресле в музыкальном клубе. Подушечки пальцев беспорядочно и рассеянно скользили по холодному металлу любимого инструмента, касались клапанов и эски, а пустой взгляд застывших зеленых глаз был направлен в никуда. Новость об убийстве Василевской ошеломила Колычеву и ввергла в шок, который затем сменился зияющей пустотой.

Колычева испытывала необъяснимый жгучий стыд. Она была зла на Игоря, убедила себя в том, что Соня покончила с собой из-за безответных болезненных чувств к нему. Не справилась со своими эмоциями, не сумела перемолоть то огромное колесо забот и переживаний, которое в конечном итоге раздавило ее на части. Сломать человека просто – Василисе слишком хорошо было об этом известно. Меж тем, невзирая на непростые, токсичные отношения Игоря и Сони, Колычева отказывалась верить в то, что он мог убить ее. Все что угодно, но не убийство.

Но кто мог убить Соню и почему? Эти вопросы роем вертелись в голове, не позволяя сосредоточиться ни на учебе, ни на музыке. Соня была открытым и добрым человеком, и Василиса сомневалась, что она могла кому-то навредить намеренно. Обидеть кого-то со зла. Конечно, у нее были конфликты с однокурсниками и некоторыми девушками, которые не давали ей проходу из-за Игоря. Но у кого их не было? Было ли этого достаточно, чтобы убить человека? Одна лишь мысль об этом вызывала в Василисе иррациональный страх.

Емельянов стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, и украдкой наблюдал за поникшей Василисой, которая не заметила его присутствия. Несколько долгих секунд Роман молчал, точно слышал ее мысли – Василиса всегда слишком громко думала. Затем решил приободрить младшую единственным известным ему способом. Емельянов подошел к роялю, открыл крышку, обнажая белые и черные клавиши, и трепетно, почти нежно провел пальцами по дереву, покрытому слоновой костью. Раздались первые ноты, полные истинных эмоций и теплых чувств.

Роман верил, что музыка могла унять боль и подарить утешение в трудную минуту.

Атмосфера в комнате изменилась мгновенно. Василиса направила свой взгляд на источник звука и словно зачарованная замерла, прислушиваясь и растворяясь в музыке. Движения Емельянова были точными и плавными. Пальцы скользили по клавишам, извлекали знакомую Василисе мелодию. Откуда-то из детства.

 

Как узор на окне,

Словно прошлое ря-я-ядом,

Кто-то пел песню мне

В зимний вечер когда-а-а-то.

 

Голос старосты заполнил комнату. Он был бархатистым и изумительно глубоким, впитывался под кожу и прикасался к самым костям. Мелкая дрожь накрыла тело Василисы, и она невольно потерла ладонью предплечье, тщетно пытаясь избавиться от возникших мурашек, ведь впервые слышала емельяновское пение.

 

Словно в прошлом ожило

Чьих-то бережных рук тепло,

Вальс изысканных гостей

И бег лихих коне-е-е-ей.

 

При каждом нажатии клавиш очертание вздутых крупных вен на кистях и предплечьях становилось более явным. Голос стал громче, нарастал раскатистым громом. Каждое слово, каждая нота, каждый звук были похожи на прикосновения, которые вызывали лишь одно желание: слушать, затаив дыхание. Василиса смежила веки, шумно вобрала в легкие побольше воздуха и коротко выдохнула. Она попыталась избавиться от эмоций, заставивших ее сердце биться быстрее.

Ее словно перенесло в прошлое. В то время, когда она так наивно и слепо была влюблена в своего учителя физики – Александра Дмитриевича Калинина. Василиса всегда занимала первую парту, напротив его стола, и робко наблюдала с затаенным любопытством и плохо скрываемым восхищением. Он часто улыбался широко и открыто, обнажал ряд верхних зубов с небольшой расщелиной посередине. Когда Калинин сосредоточенно проверял тетради или внимательно слушал ученика у доски, то смешно дергал носом, отчего приподнимались очки, и жмурился. Был неряшлив, часто ходил в мятых рубашках и со взъерошенными светлыми волосами. Очаровательный Александр Дмитриевич. Первая любовь и первое разочарование.

 

Вальс кружил и нес меня,

Словно в сказку свою маня,

Первый бал и первый вальс

Звучат во мне сейча-а-ас.

 

Василиса наблюдала издалека, любила тайно и не смела о чем-либо мечтать. Изо дня в день смотрела в любимое лицо и просто не могла отвести от него своего взгляда. Но в какой-то момент этого оказалось недостаточно, она хотела, чтобы он ее заметил. В один прекрасный день в голове зародилась едкая липкая мысль: написать учителю одно-единственное письмо с признанием – но весь ее мир рухнул, рассыпавшись в пыль. Александр Дмитриевич был напуган настолько, что не придумал ничего лучше, как показать письмо ее матери. Не попытался сохранить ее секрет, не решился поговорить с ней лично или сделать вид, что ничего не произошло. Так безответственно предал ее чувства, осквернил чистую детскую влюбленность.

Мог ли он знать тогда, что его поступок разжег в отчиме нездоровый, почти маниакальный интерес, скрытый за попыткой наказать Василису? Именно после того случая под натиском невыносимых и, как казалось тогда Василисе, бесконечных домогательств, в ее сознании укрепился страх отношений и возможной близости. Мужчинам нельзя доверять. Мужчинам нельзя говорить открыто о своих чувствах. Мужчины – предатели. Эти простые истины она повторяла себе как мантру перед сном. Они звучали в голове набатом.

 

Зеркала в янтаре

Мой восторг отражаю-ю-ют,

Кто-то пел на заре,

Дом родной покида-а-а-я:

 

Василиса пролила немало слез. Каждый раз прикладывала колоссальные усилия, чтобы посмотреть в зеркало, принять себя и полюбить. Она больше никогда не влюблялась и рьяно игнорировала любой интерес к парням, убивая его в зародыше. Низкий глубокий голос будоражил, накрывал тяжелой волной. Василиса невольно открыла рот, попыталась вдохнуть побольше воздуха, осознавая, что в этот момент разрушается ее внешняя оболочка. Каждый звук становился угрожающим, вызывал бурю эмоций в душе. Она была захвачена странным сочетанием притяжения и отвращения, желанием остаться и бежать одновременно.

 

Будешь ты в декабре-е-е-е

Вновь со мной, дорога-а-а-я… [3]

 

В голове Василисы, когда она была так эмоционально истощена и уязвима, возникли фрагменты прошлого. Душная темная комната, запах дешевых сигарет и пота, горячее смрадное дыхание, вызывающее тошноту, и липкий шепот отчима, который заставлял ее чувствовать себя мерзкой и ненормальной. Жгучий стыд в одно мгновение заполнил все пространство внутри ее, лишив способности мыслить здраво. Василиса, казалось, ломалась на части, судорожно цеплялась за то малое, что оставалось от ее стойкости.

Вцепившись мертвой хваткой в пальто, Колычева на ватных ногах просунулась к двери, нащупала ручку и выскользнула из комнаты. Остановилась в коридоре, прислонилась к стене и слушала звуки, которые доносились через закрытую дверь. Емельянов не перестал играть и петь, но мелодия изменилась. Василиса смежила веки, пытаясь успокоить взволнованное дыхание. Единственное, что она могла сделать – продолжать бороться со своими внутренними демонами.

Март. Год поступления Колычевой

[05.03.2023 – Воскресенье – 10:10]

Пошел уже третий день допросов. За это время следователь Морозов побеседовал с одногруппниками потерпевшей и некоторыми ребятами с потока. Ясности в дело их показания не внесли. Следствию было очевидно одно: Василевскую никто не любил. Конечно, были те, кто отзывался о ней без особого энтузиазма и язвительных нот в голосе, а если быть откровеннее, с явным безразличием. Тем не менее Морозов не услышал ни единой положительной характеристики, что было странно.

Следователь успел навести справки. Семья Василевской была достаточно обеспеченной. По своему социальному статусу даже выше семей многих студентов. Потерпевшая не могла быть белой вороной среди элитного общества по причине своей финансовой несостоятельности. Как следовало из документов, представленных деканатом, у нее была прекрасная успеваемость. Она никогда не получала дисциплинарных взысканий, несмотря на то что многие свидетели говорили о ее неподобающем поведении, в том числе по отношению к некоторым преподавателям. При этом она была достаточно нелюдима, не имела хобби, друзей. По слухам, состояла в интимной связи со старостой факультета живописи – Игорем Дубовицким, но ни о каких постоянных отношениях речи не шло.

У Василевской был сводный брат по имени Матвей. Правда, фамилия у него иная – Зиссерман. Как выяснилось из документов, любезно предоставленных семьей потерпевшей, Соня носила фамилию своей покойной матери. Матвей учился в той же академии, где и Василевская. Вместе с тем никто из свидетелей даже отдаленно не упомянул о нем, из чего Морозов сделал два вывода: либо они не знали о его существовании, либо Василевская общение с ним не поддерживала.

Некоторые свидетели рассказали о том, что Василевская носила с собой тетрадь или блокнот, в котором всегда оставляла какие-то заметки. Но при обысках Морозов ничего подобного не обнаружил. Это его тревожило. Интуиция подсказывала, что там было что-то важное.

Кроме того, второкурсники жили на пятом этаже общежития, но тело было обнаружено на четвертом. Говорило ли это о том, что убийца проживал на четвертом этаже? Или, наоборот, он сделал это намеренно, чтобы отвести от себя подозрения? Почему тогда четвертый? Морозов сомневался, что убийца стал бы тащить труп с пятого этажа на какой-либо другой даже после комендантского часа. Это тяжело. Могли заметить. Следователь склонялся к тому, что Василевскую убили именно на четвертом этаже и, скорее всего, в какой-то из комнат. Между тем никаких предпосылок для такой версии не было.

Веревка. Было важно узнать, где убийца взял фальшивое орудие преступления. Это могло бы значительно сузить круг потенциальных подозреваемых.

– Алешка, – позвал Морозов, пока буравил глазами свой ежедневник, – ты проверил спортивный зал, как я просил?

– Да, – кивнул помощник следователя «Алешка» – к слову, того звали Алексей Владимирович Хомутов, – не отрывая взгляда от монитора ноутбука. – Но у них не спортивный зал, а что-то вроде спортивного комплекса. В восточном крыле главного учебного корпуса на первом этаже находится зал для фехтования. Подождите… – он стал перебирать стопку бумаг. – Маэстро мне тут все написал.

– Маэстро? – Морозов скептически изогнул бровь, недоверчиво посмотрев на Алексея.

– Да, это инструктор, – объяснил Хомутов и достал нужный лист. – Нашел. Так вот… Там только оружие и экипировка. Еще имеются манекены и роботизированные мишени.

– Алешка, – мягко перебил его Морозов, – давай шустрее. Меня веревка интересует. Василевскую не закололи шпагой, если ты забыл.

– О, конечно, нет, – опомнился Хомутов и убрал лист. – Просто хотел сказать, что в помещении никаких веревок обнаружено не было, и в данном виде спорта они их не используют. Там лишь теннисные кроссовки, спортивные штаны, защитные жилеты, маски, перчатки, нарукавники, наушники. Ну и оружие, конечно, с электронной системой, – воодушевленно закончил он.

– Заинтересовался, что ли? – усмехнулся Морозов, заметив блеск в глазах Хомутова.

– Немного, – смутился тот. – Интересно же, как люди живут.

– Интересно ему… – Морозов не удержался и закатил глаза, сделал пару заметок в ежедневнике. – Ладно, давай дальше.

– Так, в том же крыле имеется тир для стрельбы из лука. Там множество луков различных моделей. Стрелы. Мишени. Мелкая экипировка. Никаких веревок, – он посмотрел на Морозова. – Рядом с учебным корпусом есть еще одно здание, вход туда расположен через злополучное восточное крыло. Там крытый корт для большого тенниса. И, как вы понимаете, тоже нет никаких веревок.

– Это все виды спорта? – удивился Морозов и, заметив уверенный кивок Алексея, продолжил: – Хм… – задумчиво потер подбородок, сжимая между средним и указательным пальцами ручку. – А как же иной инвентарь? Маты, мячи, гантели, скакалки и прочее. Неужели нет помещения со спортивным барахлом?

– Ничего такого, – усмехнулся Хомутов. – Элита не играет в игры простолюдинов. Здесь вам не спортивный зал нашей шараги.

– Эх, отличная у нас шарага была, – мечтательно произнес Морозов и ритмично постучал ручкой по ежедневнику. – Подожди, – он вдруг замер и выпрямился. – У них вроде есть какой-то театральный факультет, разве нет?

– Да, – утвердительно кивнул Хомутов. – Факультет сценических искусств и кинематографии.

– Значит, они занимаются театральными постановками, – воодушевился Морозов. – В театре веревки могут использоваться в качестве реквизита. Разве нет?

– Отличная мысль! – восторженно воскликнул Хомутов. – Я проверю.

– Есть кое-что еще, – Морозов судорожно пролистал ежедневник, взгляд лихорадочно бегал по строкам. – Где же… где же… – шептал он, облизывая губы. – А, вот! Труп обнаружили между комнатами четыреста четыре и четыреста пять. Мы до сих пор не выяснили, кто живет в четыреста пятой комнате. Это важно. Они могли что-то видеть. Кроме того, – Морозов посмотрел на Хомутова, – нужно еще раз допросить Вишневского и Колычеву. Во-первых, с точки зрения процессуального законодательства повторный допрос необходим в рамках уголовного дела. Во-вторых… – Морозов сделал небольшую паузу, вернувшись к записям, – печенкой чувствую, они меня тогда обманули, сказав, что не знали Василевскую. Кроме того, – Морозов выудил из кучи бумаг список студентов, общавшихся с потерпевшей при жизни, и показал Хомутову, – здесь написано, что Василиса Колычева, та, которая обнаружила труп, была не просто знакома с Василевской, а являлась ее лучшей подругой. Правда, другим почерком… но это неважно.

– Это странно, – Хомутов удивленно вскинул брови. – Почему они соврали?

– Это не странно, а подозрительно. – Морозов почесал кончик носа указательным пальцем. – У меня есть мыслишки по этому поводу, но… – он потупил взгляд, словно задумался о чем-то. – Ладно. Это все лирика. Продолжу допрос, а ты проверь…

– …веревки, босс, – сыронизировал Хомутов, широко улыбнувшись. – Кстати! Я не спросил вас: как эксперт установил, что в момент, когда Василевскую подвесили, она уже была мертва?

– Определили, что девушка умерла от удушения. Но асфиксия может быть разной, – пояснил Морозов. – В данном случае у потерпевшей была обтурационная[4] асфиксия, а не странгуляционная[5]. Кроме того, в дыхательных путях девушки были обнаружены волокна ткани. – Морозов широко зевнул и вынул из кармана леденец.

– То есть это значит, что Василевскую сначала задушили, а затем уже повесили? – переспросил Хомутов.

– Все верно, – следователь ловко распечатал леденец, спрятал пестрый фантик в нагрудном кармане черной рубашки. – Она была задушена не веревкой, а, скорее всего, подушкой или каким-то другим текстильным предметом. – Повертев в руках леденец, он недолго подумал и добавил: – И затем ее повесили, чтобы скрыть следы преступления.

– А что вы думаете по поводу показаний одногруппников? – спросил Хомутов. Он закрыл ноутбук и приблизился к собеседнику. – Я имею в виду, что Василевская проявляла конфликтное поведение.

– А у тебя не было конфликтов в университете? – спросил следователь, положил леденец в рот и спрятал его за щекой, после чего расслабленно откинулся на спинку дивана. Алексей лишь отрицательно помотал головой, вызвав легкий смех у Морозова. – У меня были. Я любил почесать кулаки о лицо просящего. Кроме того, – следователь перекатил языком леденец к другой щеке, – попытка опорочить потерпевшую перед следствием – это мертвый трюк. Ее характеристика нас мало интересует. В данном случае характеристика людей, которые ее окружали, куда важнее.

– Какой мотив может быть у студентов? – озадаченно спросил Хомутов. Его голос звучал тихо, а взгляд был направлен в сторону.

– Мотивов может быть множество: зависть, деньги, ревность, любовь и мое самое любимое – убийство для сокрытия важной информации, о которой жертва была осведомлена, – Морозов мечтательно улыбнулся. – Мне всегда нравились такие загадки.

Спустя час…

Морозов методично раз за разом обводил в ежедневнике фамилию «Колычева», вдавливая шариковую ручку, когда услышал звук торопливо приближавшихся шагов. Он не развернулся, когда дверь за его спиной шумно распахнулась, лишь заинтересованно скосил взгляд и чуть наклонил голову. В нос ударил аромат мокрой коры, мха и влажных трав – словно он оказался посреди хвойного леса после дождя. По скромному мнению следователя, этот парфюм проректору был не к лицу.

– Господин Якунин, – начал Морозов в своей шутливой манере, – вы кажетесь встревоженным. Что случилось?

– Вы даже не посмотрели на меня, – Якунин растерялся от такой проницательности и не сразу смог вспомнить цель своего визита.

Следователь лишь коротко усмехнулся на растерянность проректора и вернулся к своему ежедневнику, заметки в котором не давали ему покоя. На самом деле Морозова пугало количество потенциальных убийц – и Хомутов был прав: он не мог допросить всех, кто учится и работает в кампусе. Ему нужна была зацепка, за которую можно было ухватиться и отработать версию. Хоть что-то, что сузит круг подозреваемых, объяснит мотив, направит расследование в нужное русло. Сейчас он просто пытался найти иголку в стоге сена. Выполнимо, но повлечет неоправданную трату огромного количества ресурсов. В том числе потерю драгоценного времени. Если предварительное расследование затянется, то руководство начнет давить за неоднократное продление процессуальных сроков, и тогда Морозов больше не сможет работать на качество.

– Я понимаю, – мягкий голос Якунина вывел Морозова из тягучих мыслей, – у вас, наверное, свой порядок допроса свидетелей. Но так сложилось, что Буниной потребовались некоторые документы для поступления, и сегодня она в кампусе. – Якунин не заметил никакой реакции со стороны следователя, поэтому продолжил более осторожно: – Я подумал, что раз она здесь…

– Кто такая Бунина? – неожиданно спросил Морозов и развернулся к проректору.

– Вероника Бунина. Бывшая соседка Василевской по комнате, – объяснил Якунин, погрузив руки в карманы темных брюк. – Я рассказывал вам во время обыска, что она отчислилась. Помните?

– О, конечно! – встрепенулся следователь и закрыл ежедневник. – Очень кстати, что она оказалась здесь. Пожалуйста, пусть заходит.

Якунин коротко кивнул и развернулся на каблуках брогов, натертых до блеска. Уверенной поступью он двинулся к двери и легким движением руки широко ее распахнул, сделал пару шагов в сторону. На пороге показалась высокая девушка в столь непривычных для академии светло-голубых джинсах и черной безразмерной толстовке. Следователь мгновенно подметил в ней скованность, робость и неуверенность. Она стояла, прижимая ноги друг к другу неестественно близко – колебалась.

– Не стоит так нервничать, – приободрил Морозов и тепло улыбнулся. Указал рукой на кресло. – Садись.

Бунина медлила считаные секунды и, заметив одобрительный кивок Якунина, торопливо подошла ближе, села на край кресла. Она выудила из кармана толстовки паспорт и положила его на стол, пододвинула ближе к следователю, прижимая указательным и средним пальцами. Узкие ладони легли на колени. Бунина нервно терла их о джинсовую ткань, пыталась унять нервозность и скрыть потливость, жевала нижнюю губу изнутри. Эти движения оказались красноречивее любых слов.

Проректор торопливо покинул помещение, негромко хлопнув дверью.

– Вероника… – Морозов подхватил паспорт и ловко открыл на странице с фотографией, – Александровна, не возражаете, начнем допрос?

Вероника лишь коротко кивнула.

Следователь, получив разрешение на аудиопротоколирование, включил диктофон, зафиксировал время начала допроса, установил личность свидетеля по паспорту, заполнил анкетные данные со слов Буниной. Морозов торопливо разъяснил ей права и обязанности свидетеля, а также предупредил об ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу заведомо ложных сведений. Не забыл и напомнить о том, что Бунина вправе не свидетельствовать против самой себя и своих близких родственников.

– Мне все понятно, – тихо ответила Бунина, кивнув. – Пожалуйста, спрашивайте.

– Кем приходились Василевской? Как давно знакомы, при каких обстоятельствах? В каких отношениях состояли? – следователь задал ряд стандартных вопросов, бегло стуча по клавиатуре ноутбука. – Извините, если будут возникать паузы между вопросами. Я остался один, а мне нужно фиксировать показания.

– Каждый год нас распределяли по новым комнатам, и соседство обычно не сохранялось, – осторожно начала Бунина. – Нам повезло. Впервые мы заселились с Василевской на первом курсе – именно тогда и познакомились. Потом она попросила кого-то из старост замолвить словечко, чтобы на втором курсе нас тоже заселили вместе. Вообще, – она усмехнулась и аккуратно заправила темные пряди за ухо, – это не совсем по правилам. Но нам пошли навстречу. Сначала отношения у нас не заладились. Знаете… – Бунина сделала паузу, прислушиваясь к ритмичному стуку клавиш, – Василевская, она… У нее был тяжелый характер, своенравный. Она с трудом подпускала к себе людей и никому не доверяла. Но время шло, и тот факт, что мы жили в одной комнате, нас сблизил, – Бунина сделала глубокий вдох, попыталась унять дрожь в голосе. – Мы подружились. Она оказалась очень преданным другом и искренним человеком с большим сердцем.

– Многие свидетели говорили о том, что Василевская была достаточно конфликтной. Это так? – Морозов отвел взгляд от монитора и посмотрел на Бунину, которая находилась явно в смятенных чувствах.

– Как я уже говорила, она была сложным человеком. – Бунина поджала нижнюю губу, слегка смяла джинсовую ткань на коленях. – Мне было известно о ее конфликтах в группе, но я никогда не была их свидетелем, поскольку мы учились на разных факультетах. Она не раскрывала подробности, не оправдывала себя и не пыталась кого-то очернить. Одногруппники ее не любили, но это чувство было взаимным.

– У Василевской были конфликты с кем-то помимо одногруппников? – Морозов открыл ежедневник и пролистал до страниц с фамилиями.

– Да, – торопливо кивнула Бунина. – У нее были разногласия с какими-то третьекурсницами. Но я не знаю их имен. На все мои вопросы Соня отвечала достаточно уклончиво. А еще… У нее были какие-то непонятные отношения со старостой факультета, Игорем Дубовицким. – Бунина заметила озадаченный взгляд следователя и торопливо добавила: – Но мне многое неизвестно, потому что, как уже говорила, училась на другом факультете – гуманитарных наук. У нас никогда не было общих проектов или совместных лекций. Все же мы были далеки от искусства.

– Видели следы побоев на Василевской? – прямо спросил Морозов.

– Видела, но нечасто, – Бунина заметно расслабилась и прислонилась к спинке кресла. – Впервые это произошло на первом курсе…

[Воспоминания в показаниях Буниной – Ноябрь. Первый год обучения Василевской, 2021–2022]

Когда Бунина вернулась в комнату, было около одиннадцати вечера. За плотно прикрытой дверью в ванную комнату слышался шум воды, редкие всплески. Медленно легкой поступью она направилась к своей кровати и тяжело опустилась на мягкий матрас, зашуршав свежей простыней.

Шум воды смолк. Через считаные минуты дверь ванной комнаты приоткрылась, и на пороге показалась Василевская. Бунина, погруженная в мрачные мысли, не сразу заметила соседку, буравила отсутствующим взглядом стену. Шорканье босых ног по паркету, шуршание одежды, тихий скрип кровати от прогнувшегося матраса – Бунина все слышала, но не могла заставить себя посмотреть.

– Не говори, что это снова произошло? – тихо спросила Соня, накрыв мокрые волосы небольшим полотенцем.

– М?.. – голос соседки вывел Бунину из оцепенения. Она не сразу поняла, что вопрос был адресован ей, и слегка заторможенно перевела взгляд на Василевскую. – Что?.. Что за… – она заметила большой синяк, сползавший багровым отеком на скулу под левым глазом. – Ты подралась? Кто тебя ударил?!

– Повздорила с девчонками, – без особого энтузиазма ответила Василевская, безразлично пожав плечами. – Ничего особенного. Лучше расскажи, что с тобой произошло. Он опять к тебе приставал?

– С девчонками? – продолжала допытываться Бунина, словно не слышала вопросов Василевской. – Что произошло? Расскажи мне. Это опять из-за Игоря? Я говорила тебе, бросай этого мудака. От него одни проблемы…

– Ник, перестань… – Соня не смогла сдержать жалостливого стона. – Каждый раз ты говоришь одно и то же. – Василевская горестно усмехнулась, села ближе к прикроватной тумбочке и взяла с поверхности очки. Она бормотала себе под нос, внимательно рассматривая линзы. – Игорь человек непростой, у него свои причины. И, как ты знаешь, у меня тоже. Ну а девчонки… считай, что мы не сошлись во мнениях.

– Но… – Бунина знала Соню не первый день, и они были достаточно близки как друзья. Она понимала, что Василевская не хотела раскрывать истинную причину разлада, но также знала, что Соня никогда не стала бы вступать в прямой конфликт с кем-либо без веской на то причины. «Не сошлись во мнениях» – не та причина. – Раньше тебя никогда не били за твое мнение. Соня, ты врать не умеешь, – с нажимом произнесла Бунина, не отрывая взгляда от лица Василевской.

Соня тяжело вздохнула, нацепила на нос очки и заметно поникла. Ее взгляд блуждал вверх по стене, к потолку, затем спустился вниз, мимолетно задержался на бра, прикроватной тумбочке и остановился на собственных босых ногах. Она разглядывала их так, словно ничего интереснее быть не могло. Василевская не хотела ничего рассказывать или, наоборот, очень хотела, но не знала, стоит ли. Заметив сомнения подруги, Бунина первой нарушила молчание:

– Эй, – позвала она, пытаясь привлечь внимание. – Послушай, ты же знаешь, что можешь все мне рассказать?

– Знаю, – кивнула Соня и подняла глаза на Веронику. – Только вот рассказывать нечего. Просто я немного устала. Точнее… – Василевская запнулась, пытаясь сформулировать свои мысли верно. – Я сама согласилась на эти условия и никогда не жалела, но мне следовало бы вспоминать об этом чаще. Иногда я забываюсь, витаю где-то в облаках и на что-то надеюсь. Я, наверное, просто не понимала, что будет так тяжело, – она усмехнулась и сжала зубами нижнюю губу. – Вообще-то я понимала. Мне же не десять лет. Все я понимала… – повторила она тише.

– Мы все еще говорим о тех мымрах с третьего курса? – с нескрываемым недоверием спросила Бунина. – О ком ты сейчас говоришь, Сонь?

– А? Да это мелочи. Это просто ревность, понимаешь? – Василевская тепло улыбнулась подруге. – Не всем нравится, что мы с Игорем встречаемся.

– Очнись, Сонь! – неожиданно взбеленилась Бунина. – Ни черта вы не встречаетесь! Ты в каких-то своих иллюзиях живешь! Ох… Поверь, я не хочу тебя обидеть, но в этих отношениях состоишь только ты. Ты одна, понимаешь? И эти курицы и мизинца твоего не стоят. Все слепые, что ли, не пойму…

– Остынь, – тихо рассмеялась Василевская и стала активно сушить волосы полотенцем. – Все это глупости. Не первый раз. Повздорили и повздорили. – Василевская заметила сомнения на лице Вероники и широко улыбнулась. – Послушай, все в порядке. Этого больше не повторится.

– Ну, – сдалась Бунина, – если ты так говоришь…

[Конец воспоминаний]

– Но это повторялось? – спросил Морозов.

– Да, – кивнула Бунина, – периодически. Сначала редко, но затем все чаще и чаще. С завидным постоянством.

– Василевская продолжала умалчивать имена обидчиц? – поинтересовался Морозов, записывая что-то в ежедневник.

– Именно так, – согласилась Бунина. – Но я знаю, что они учились на третьем курсе. Затем… в какой-то момент все изменилось, и конфликт, по всей видимости, исчерпался. Василевская совсем ушла в себя. Не разговаривала, мало ела, чаще проводила время в своей комнате. Но более я следов побоев не видела.

– Что могло измениться?

– Я думаю, у нее совсем разладилось с Игорем, и от нее отстали. – Бунина озадаченно почесала висок. – Честно говоря, после произошедшего я думаю о том, что была недостаточно внимательна к ней. Мне нужно было попытаться как-то вытянуть ее из этих отношений. Они пагубно на нее влияли. Но… У меня, знаете ли… – она сделала короткую паузу, нервно провела пальцами за ухом, оправила волосы, – свои проблемы были.

– Понимаю, – кивнул Морозов. – Значит, больше конфликтов у Василевской не возникало?

– Не совсем так, – Бунина слегка склонила голову к плечу. – После летних каникул, на втором году обучения, что-то вновь произошло. В начале сентября я заметила синяк на лице Сони, но мои вопросы тогда она проигнорировала. Больше подобных инцидентов не было, вплоть до моего отчисления. Но настроение Василевской значительно изменилось. Ей словно стало лучше, но и хуже одновременно. Мне сложно объяснить…

– Как думаете, в чем причина таких резких изменений?

– Не знаю, – Бунина задумчиво покачала головой. – Возможно, она возобновила отношения с Игорем. Если, конечно, это вообще можно было назвать отношениями. В любом случае это только мои домыслы. Не более.

– Как думаете, Игорь Дубовицкий мог перейти грань дозволенного? – осторожно спросил Морозов.

– Вы имеете в виду, мог ли он убить Василевскую? – спросила Бунина с ухмылкой. Морозов никак не отреагировал на этот вопрос, лишь смотрел на Бунину пристально и красноречиво. Вероника поняла, что угадала с вопросом. – Не думаю.

– Почему? Вы так хорошо знаете Дубовицкого? – коротко улыбнулся Морозов, оставляя пометки в ежедневнике.

– Нет, я ничего не знаю об Игоре. – Бунина подперла голову кулаком. – Я говорила, мы с разных факультетов и фактически никогда не пересекались. Но при общении с Василевской у меня сложилось впечатление, что это она чувствует себя виноватой перед Игорем, а не наоборот. Пусть я с этим и не согласна…

– Некоторые свидетели, в основном одногруппники Василевской, утверждали, что она всегда носила с собой тетрадь или блокнот. Известно что-то об этом?

– Конечно, – Бунина выпрямилась и устремила взгляд на свои джинсы. И тут же подтвердила догадки следователя, расковыривая ногтем край заплатки. – Она вела дневник. Соня не распространялась об этом. На вопросы отвечала, что записывает стихи собственного сочинения или идеи для картин. Знаете, ведение дневника, по мнению большинства, свойственно детям в периоды их подросткового кризиса, – Бунина коротко усмехнулась. – Соня не хотела лишних насмешек, неудобных вопросов и банального навязчивого любопытства.

– Вы когда-нибудь читали его? – решил спросить Морозов, предполагая ответ на вопрос.

– Это же личный дневник, – искренне удивилась Бунина и подняла глаза на следователя. – То же самое, что рыться в чужом белье или заглядывать в чужую постель. Василевская мне никогда не показывала записи, а я, разумеется, ее дневник без разрешения не трогала.

– Вы были свидетелем того, как она оставляла записи в дневнике? Может, в какие-то моменты ее поведение показалось вам не таким, как обычно? Это немаловажно, если вспомните временные периоды.

– Ничего необычного, – равнодушно пожала плечами Бунина. – Она умела скрывать свои эмоции тогда, когда это было необходимо. Да, мы были друзьями, но у нее имелись свои секреты.

– Вы знакомы с Василисой Колычевой? – вдруг спросил Морозов, заметив запись в ежедневнике. – Говорят, они с Василевской дружили.

– Я видела их вместе несколько раз в общих компаниях, но о гипотетической дружбе слышу впервые.

– У вас есть подозрения, кто бы мог убить Василевскую? – прямо спросил Морозов и посмотрел на Бунину.

– Нет, – без раздумий ответила та. – Это правда, что Василевская конфликтовала со студентами, а иногда даже с преподавателями, но причины были не столь серьезны, чтобы стать мотивом. Вам так не кажется?

– А что насчет вас? – Морозов проигнорировал провокационный вопрос Буниной, поскольку был согласен с ее мнением. – Почему вы решили отчислиться на втором году обучения? Что-то пошло не так?

– Мне обязательно отвечать на этот вопрос? – напряженно спросила Вероника, выпрямившись.

– Да, если причина связана с Василевской.

– Нет, не связана, – Бунина прикусила щеку с внутренней стороны и устремила взгляд на носки своих кроссовок. – Но она знала о моих проблемах. Отчасти. Я с ней делилась, потому что было тяжело скрывать. Это личное.

Бунина задумалась, предаваясь воспоминаниям…

[Воспоминания Буниной, не отраженные в показаниях – Ноябрь. Первый год обучения Василевской, 2021–2022]

«Будь хорошей девочкой, Ник. Это ведь несложно».

Бунина шла по темному коридору, медленно и мелко перебирая ногами. Ладонь скользила по рельефной поверхности стены, едва касалась ногтями. Вероника смежила тяжелые веки, словно налитые свинцом, тщетно попыталась выбросить отрывки свежих воспоминаний из головы. Она увязла в этой грязной истории с головой и не знала, как из нее выбраться. Отвращение к самой себе росло в геометрической прогрессии, и она не видела никакой возможности, чтобы реабилитироваться в собственных глазах.

«Давай, моя хорошая, – до ее ушей доносится сбивчивый возбужденный, но омерзительный шепот. – Ты ведь знаешь, как сделать мне приятное, – из его груди вырвался протяжный стон. – Умни-и-ица…»

В лифте она почувствовала слабость в ногах и поспешно схватилась за поручень у зеркала, чтобы не упасть на колени. Тело накрыло дрожью, а сердце учащенно забилось в груди встревоженной птицей. Ворот рубашки сдавливал шею, натирая, пальцы торопливо освобождали пуговицы из петель, и Бунина чувствовала, как шея покрывалась обильной холодной испариной, что впитывалась в тонкую ткань.

«Ох… твой язык такой горячий… – шептал он, словно в бреду».

Каждый раз, возвращаясь в свою комнату, она первым делом шла в душ, пытаясь отмыться. Терла кожу до красноты и зудящей боли. Смывала холодной водой, как ей казалось, грязную пену и намыливала тело вновь. Рьяно чистила зубы до тех пор, пока десны не начинали кровоточить. Она выходила из душа, подолгу разглядывала свое обнаженное тело, которое с каждым разом вызывало все больше отвращения, позволяла горячим слезам обжигать щеки и содрогалась в рыданиях под шум воды, чтобы Василевская ее не услышала.

[Конец воспоминаний]

Морозов молча наблюдал за Буниной, которая ушла в себя и перестала отвечать на его вопросы. Он понял, что она их просто не слышала, поскольку утонула в болезненных воспоминаниях. То, что они были именно таковыми, Морозов не сомневался – выражение лица Вероники было для него достаточно красноречивым. Шумно вздохнув, он посмотрел на наручные часы – двенадцать часов двадцать пять минут – и впечатал время в протокол допроса свидетеля в графе: «допрос окончен», затем сообщил об этом Буниной и выключил диктофон.

– Вы можете рассказать мне не под протокол, – спокойно предложил Морозов и уперся локтями в колени, сцепил пальцы в замок.

– Что именно? – отстраненно спросила Бунина, не смотря на следователя, словно находясь на границе между реальностью и воспоминаниями.

– То, что произошло с вами. То, из-за чего вам пришлось отчислиться, – Морозов склонил голову к плечу. – Вы сказали, что Василевская знала о вашей проблеме. Она что-то предприняла?

– Хотела, – не стала скрывать Бунина и торопливо стерла тыльной стороной ладони сорвавшуюся слезу. – Она неоднократно просила меня рассказать все ректору, но я отказывалась. Тогда она грозилась, что сама все расскажет, но этого, слава богу, не произошло. Если честно, она не знала всего. Думаю, это одна из причин, почему она не вмешалась. – Бунина прочистила горло, почувствовав, как во рту пересохло. – Я воспользовалась ситуацией и написала заявление об отчислении.

– У вас был конфликт с преподавателем? – Морозов догадался, когда Бунина упомянула ректора. При проблемах с другими студентами достаточно было обратиться к декану или проректору по воспитательной работе.

– Это сложно назвать конфликтом, – Бунина горько усмехнулась и поскребла ногтем кожу, которой было обтянуто кресло. – Я… даже не знаю, как сказать. Мне стыдно просто вспоминать об этом… а говорить…

– Вы подвергались сексуальному домогательству? – Морозов только предположил, но по реакции Буниной понял, что попал в точку.

– Я спала с ним, – наконец призналась Бунина и подняла на следователя глаза. – И не только, если вы понимаете… Я была стипендиатом. Девушка из простой семьи… Тогда мне казалось, что иного выбора у меня не было. Я терпела. Долго терпела, почти полтора года, но по итогу сдалась. Выбрала худший из вариантов… Василевской я сказала, что это были просто приставания и грязные намеки, не более.

– Не хотите написать заявление? – Морозов потянулся к ручке и чистому бланку.

– О нет, – почти испуганно прошептала Бунина. – Прошу вас. Это лишнее. Я не могу написать о том, что меня изнасиловали. Это слишком. Впрочем, сложно сказать, что это было против воли…

– Почему? – Морозов не удивился, понимая истинные причины. – Уголовный кодекс предусматривает санкции не только за изнасилование, но и за понуждение к действиям сексуального характера, в том числе путем шантажа и угроз. Вам… – Морозов запнулся и продолжил тише: – Вам нечего стыдиться. Надеюсь, вы понимаете это.

– Я понимаю, – Бунина запрокинула голову, глубоко вдохнула и коротко, резко выдохнула. – Но вы действительно считаете, что в этом есть смысл? Если бы я могла написать заявление, я бы просто обратилась за помощью к ректору и не лишала себя успешного будущего. – Бунина посмотрела на Морозова, свела брови к переносице и стиснула зубы. – Я не дура, Сергей Александрович. Признайся я в случившемся, он сказал бы ректору о том, что это я его соблазнила, вешалась на него, как и многие другие студентки. И вообще ничего не было. Все это чушь и провокация. Многие из академии мечтали бы оказаться на моем месте, без шуток. Пусть он и значительно старше, но объективно хорош собой и достаточно популярен. В этой истории жертвой бы стал он. Мое слово против его слова. Он на хорошем счету у руководства, да и вообще… один из лучших с безупречной репутацией. – Бунина нервно вытерла вспотевшие ладони о колени. – Нам запрещено пользоваться мобильными телефонами и иными гаджетами в пределах кампуса. Я даже не смогла бы записать наш с ним разговор. Все было бессмысленно.

– Кажется, вы думали над этим дольше, чем я, – тихо произнес Морозов и вывел протокол на печать.

Бунина более ничего не сказала. Она бегло прочитала протокол допроса свидетеля, поставила в соответствующих графах свою подпись и запись: «C моих слов записано верно, мною прочитано. Замечаний к протоколу не имею». Схватила паспорт и торопливо двинулась к двери, но вдруг замерла на пороге.

– Сергей Александрович, – позвала Бунина не оборачиваясь, лишь скосила взгляд и склонила голову. – У Василевской был медальон в виде совиной головы, а на месте глаз – драгоценные камни василькового цвета. Это был подарок матери. Она никогда его не снимала.

Не дождавшись реакции от следователя, Бунина поспешно покинула помещение и не попрощалась. Морозов лишь досадно поджал губы, посмотрел на закрытую дверь, жалея о том, что данные показания не были зафиксированы в протоколе, ведь на трупе никакого медальона обнаружено не было, и при обысках комнаты, личного шкафчика и камеры хранения ничего подобного он не находил.

Тем временем…

Горский стоял посреди специального тира для стрельбы из лука и всматривался в свою теневую фигуру, которая проецировалась на белый фон на задней стене. Он любил стрелять. Это успокаивало, позволяло привести мысли в порядок, а иногда и вовсе опустошить разум. Насладиться головокружительной легкостью. Не единожды после смерти Василевской он пытался привлечь Игоря к любимому занятию, чтобы отвлечь от гнетущих мыслей, сменить, так сказать, обстановку. Однако тот рьяно сопротивлялся и проводил дни и ночи в мастерской или своей комнате.

Святослав надел защитные очки и перчатки, проверил натяжение тетивы и убедился в верности прицеливания. Сегодня он выбрал лук высокого класса из карбоновых волокон, обтянутый кожей ручной работы. Рядом на подставке было несколько стрел с острыми закаленными кончиками, готовыми поразить цель.

Тонкие пальцы крепко обхватили рукоять лука. Правой рукой Горский подхватил одну стрелу и установил ее на тетиву. Посмотрел через оружейный прицел, следя за тем, чтобы стрела находилась в одной плоскости со зрительной осью и не отклонилась в сторону.

Тишина, царящая в тире, лишь усилила звук, раздавшийся, когда Горский начал тянуть тетиву, нацеливаться на мишень в дальнем конце тира. Его дыхание стало ровным, глаза сосредоточились на цели. Святослав медленно отвел локоть назад, удерживая запястье неподвижным. Затем сделал глубокий вдох и выпустил стрелу, расслабив пальцы и отпустив тетиву.

Сильный и точный залп стрелы разрезал воздух и попал в «яблочко».

– Ты сегодня один? – за спиной раздался голос Кауфмана, который все это время ждал выстрела, прежде чем подойти ближе.

– Крадешься, словно мышь, – сухо произнес Горский, проигнорировав вопрос. – Что-то нужно?

– Есть кое-что, что я хотел бы с тобой обсудить.

Кауфман привык к холодной отстраненности Горского и его нежеланию разводить пустые разговоры, поэтому резкий тон не застал его врасплох.

– Что случилось? – обыденно спросил Горский и подхватил пальцами очередную стрелу.

– Это насчет убийства Василевской, – издалека начал Кауфман, встав справа от Горского.

– Боже-е-е, – протянул Святослав и установил стрелу на тетиву. – Меня уже тошнит от этих разговоров. – Слова по смыслу были дерзкими и злыми, но голос Горского оставался все таким же ровным и бесцветным. – Выкладывай.

– Какой же ты циник, – с усмешкой сказал Кауфман. – Помнишь, мы говорили с тобой о двери, которая расположена напротив комнаты Богдана Вишневского? Ну, того, кто труп нашел, – заметив короткий кивок и дождавшись выстрела, продолжил: – Ты проверял, кто там живет?

– Да. – Горский поставил лук на подставку и развернулся лицом к Кауфману. – В списке значится некий Зиновьев, но по факту там пусто.

– Так ты знаешь? – удивился Натан и вздернул брови. – И то, что ключи вот уже третий год сдает и берет Даниил? – заметив озадаченный взгляд Горского, Натан решил пояснить: – Белавин мне рассказал. Он видел списки, когда в прошлом году следил за общежитием вместо Коваленского. Этот Зиновьев был его старшим и сейчас учится на втором курсе магистратуры. Он совершенно точно не может жить в нашем общежитии. В особенности на этаже второгодок.

– Я не хочу вмешиваться в дела Коваленского, – с неохотой ответил Горский, снимая защитные очки. – По всей видимости, он там что-то мутит. И это что-то явно нарушает правила академии. – Горский стянул перчатки с пальцев и посмотрел на Кауфмана исподлобья. – Даже знать ничего не желаю.

– Не похоже на тебя, – Кауфман не мог поверить собственным ушам. Горский, фанатично соблюдавший правила, желал остаться безучастным. – Тебя это не беспокоит?

– Должно? – он расправил рукава рубашки и принялся не спеша застегивать пуговицы на манжетах. – Если мне станет что-то известно, то я должен буду как-то отреагировать. Например, донести до проректоров. Если это что-то серьезное, то Даниилу могут вынести дисциплинарное взыскание, и тогда он лишится стипендии. – Горский сделал паузу, раздумывая. – Или вовсе исключат. Не хочу разрушать его будущее.

– Ты так говоришь, словно тебе уже все известно, – сухо заметил Кауфман, но Горский на это ничего не ответил, лишь отвел взгляд. – Послушай, Свят, меня вообще мало волнует вся эта история. Я Василевскую при жизни не знал, а после смерти тем более знать не желаю. И то, что в этой истории что-то нечисто, не очевидно только ребенку. – Кауфман обреченно покачал головой и облизнул пересохшие губы. – Даже Белавин – простой как пять копеек и просто болван – чувствует, что чертовщина творится.

– Не понимаю, Натан. Что ты хочешь от меня? – устало спросил Горский, разведя руками.

– Следователь не глупее, чем мы с тобой, – продолжил Кауфман свою мысль уже тише. – Он обязательно проверит призрачного жильца этой комнаты, чтобы допросить его в качестве свидетеля. У Даниила могут возникнуть проблемы. Надеюсь, ты это понимаешь?

– Если то, чем занимается Коваленский, не нарушает закон, в том числе уголовный, то никаких проблем следователь ему не доставит. Дела академии следователя не касаются, – Горский посмотрел на Кауфмана пристально и слегка склонил голову набок. – Если там замешан какой-то криминал, то тем более нам с тобой в это лезть не стоит.

– Он же твой друг, Свят… – прошептал Кауфман, провел пятерней по волосам, пропуская мягкие кудри сквозь пальцы. – Не беспокоишься?

– Ты тоже мой друг, Натан, – сухо отметил Горский. – Я отношусь к вам одинаково.

– Но ведь Даниил думает иначе. Ты же знаешь, что он считает тебя близким другом. Он даже учиться поступил сюда ради тебя. Брось, вы дружите с самой школы…

– Почему ты решил, что я должен соответствовать его ожиданиям? – Горский удивленно посмотрел на Кауфмана, вздернув бровь. – Я никому ничего не должен. Чувства Даниила и его особое отношение ко мне – сугубо его проблема. Не моя. Я…

Внезапно Горский почувствовал, что не в состоянии концентрироваться на разговоре. Он смотрел в лицо Кауфману, видел, как шевелились его губы, но ничего не слышал. Жгучий ком застрял в горле, ноги стали ватными, дыхание участилось. Горский сдвинул брови к переносице и крепко стиснул челюсти, пытаясь избавиться от настигшего чувства тревоги. Тщетно. Он собрал последние крупицы самообладания, выпрямился и поспешил покинуть тир, бросив напоследок короткое и бесцветное: «Мне пора».

Глава 8

Март. Год поступления Колычевой

[06.03.2023 – Понедельник – 17:45]

В академию следователь Морозов добрался лишь к вечеру. На часах было без четверти шесть. Вместе с проректором по воспитательной работе они поднялись на четвертый этаж главного учебного корпуса и направились по темному коридору восточного крыла. Морозов спал буквально пару часов за последние сутки: работал над уголовным делом по факту совершения тройного убийства, получив выволочку от руководства по возвращении в следственный отдел после допроса Буниной. Следователь из последних сил боролся с усталостью и сонливостью. Желание упасть и заснуть на холодном полу было столь велико, что противиться ему с каждым шагом становилось сложнее.

Морозов успел заметить, что на двери, которую распахнул проректор, было указано: «Театральная студия I».

– Это репетиционный зал, – пояснил Якунин и обвел ладонью пространство перед собой.

Перед Морозовым предстали поднятая сцена, световое и звуковое оборудование, стойки с костюмами и реквизит. Перед сценой стояли кресла примерно на десять или пятнадцать персон. Следователь не считал – прикинул, доверившись своему чуткому взору. Чуть поодаль было несколько столов и стульев, за которыми сидели студенты и, судя по листам в их руках, обсуждали сценарий.

– Если подняться на сцену и пройти дальше, то можно попасть в гримерку, – продолжил Якунин и жестом подозвал к себе одного из студентов.

– А то, что интересует непосредственно меня…

– Секундочку, – перебил его Якунин и поднял указательный палец, не глядя на следователя. Лишь когда к ним подбежал высокий курчавый студент, проректор развернулся к Морозову лицом: – Это Натан Кауфман, староста факультета. – Морозов лишь слегка кивнул в знак приветствия, не в состоянии проявить больше дружелюбия. – Подскажи, где у вас тут веревки? – обратился к Кауфману Якунин.

– За кулисами, – без удивления ответил Натан. Он ожидал, что рано или поздно следователь бы обратился на факультет в поисках злосчастных джутовых веревок, поскольку отдел материально-технического обеспечения закупал их только для театра. Кроме того, ранее помощник следователя уже ими интересовался. – Я провожу.

Морозов и Якунин проследовали за старостой и неторопливо поднялись по небольшой лестнице, ведущей из зала на сцену.

Сцена оказалась более внушительной, чем могла показаться на первый взгляд. Она была установлена с подъемом около полуметра, а поверхность покрывало лакированное дерево, которое, на удивление Морозова, даже не скрипело под ногами. Металлическая конструкция для размещения театральных кулис и декораций обрамляла сцену. На высоких ригелях были размещены светильники и прожекторы, направленные в определенные стороны, для создания нужной атмосферы и эффекта.

Кауфман приподнял театральную занавесу, которой была прикрыта задняя часть, и жестом пригласил следователя и проректора пройти вперед. За кулисами Морозов увидел техническое помещение с аппаратурой для управления системой, позволявшей поднимать или опускать декорации и другие элементы сцены при проведении спектаклей.

– Правее у нас находится хранилище реквизита, костюмов и других необходимых мелочей, – пояснил Кауфман. – Слева – гримерная. А здесь, – Кауфман отодвинул небольшую занавесу, – веревки.

Морозов подошел ближе к старосте и увидел на полу девять новых мотков бежевого цвета, на каждом из которых висел крафтовый ярлык: «Джут. 10 метров».

– Давно они у вас? – спросил Морозов, но, заметив немой вопрос в глазах старосты, пояснил: – Они кажутся новыми.

– Все верно. Я заказал в отделе материально-технического обеспечения сотню метров. – Кауфман посмотрел на веревки и слегка прикусил губу. – Их принесли около трех недель назад. Может, чуть меньше.

– Сотню? – поинтересовался Морозов, заметив, что десяти метров не хватало.

– Да, возможно, дали лишь девяносто, – безразлично пожал плечами староста. – Правда, обычно такого не происходит, поскольку с финансированием проблем нет.

– Может, десять метров уже использовали? – резонно поинтересовался Якунин.

– Исключено, – помотал головой староста. – Все веревки, установленные на аппаратуре, износились, поэтому я и попросил новые. Мы начали работать над новой постановкой после новогодних праздников. Еще не приступали к декорациям и репетициям.

– А кто принес веревки? – устало спросил Морозов и потер тыльной стороной ладони глаз.

– Михайлов! – неожиданно крикнул Кауфман, запрокинув голову. – Кто веревки принес, не помнишь?

– Жека! – послышался звонкий мужской голос откуда-то сверху, и следователь непроизвольно запрокинул голову.

– Меркулов Евгений. Учится на четвертом курсе нашего факультета. Мой одногруппник, – зачем-то уточнил Кауфман.

– А кто-нибудь мог забрать веревки из-за кулис? Кто-то посторонний? – Морозов передал Якунину копию постановления, заверенную гербовой синей печатью, и опустился на полусогнутых ногах, подхватил один моток.

Разрешение на обыск и выемку Морозову удалось получить у дежурного судьи в кратчайшие сроки. Илья Родионов был чрезмерно пунктуален и работал на совесть: в дежурную неделю он не задерживался на судебных заседаниях более пятнадцати минут, а санкции составлял вдвое быстрее.

– Если вы спрашиваете о том, бывают ли здесь студенты с других факультетов – да, к нам нередко приходят на репетиции. Если спрашиваете о доступе за кулисы – нет, никто, кроме нас, сюда не заходит. Однако я не исключаю подобного, – Кауфман поджал нижнюю губу и слегка повел плечом. – Все же здесь нет ничего секретного.

– Мне придется их забрать. – Морозов повернул голову в сторону веревок. – Будете понятым?

Кауфман лишь коротко кивнул и бросил взгляд на Якунина, который стоял чуть поодаль, устало прислонившись спиной к деревянному каркасу и прикрыв глаза.

Спустя чуть больше часа…

– Вы хотели мне что-то рассказать?

Когда Морозов собирался вернуться в импровизированную комнату допросов, в коридоре его остановила девушка. Как выяснилось позже, ее звали Дао Сомбат – студентка первого курса факультета живописи. Она была встревожена, говорила как-то невпопад и сбивчиво. Морозов был очень уставшим и мало спал. Не планировал проводить допросы в академии, а потому не взял с собой ни ноутбука, ни пустых бланков. Вскоре их должен был привезти Хомутов, который задержался в следственном отделе. Однако просто проигнорировать первокурсницу следователь никак не мог, и, если сведения, которыми она обладала, имели значение для дела, откладывать ее допрос не желал.

– Честно говоря, – Дао заправила сбившуюся прядь за ухо. – Я не уверена, что это имеет какое-то отношение к смерти Василевской, но…

– Любая информация, что прямо или косвенно связана с потерпевшей, имеет значение, – заверил ее Морозов. – Давайте, чтобы вам было проще, я начну с простых вопросов. Итак… когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Василевской?

– Мы не были знакомы лично. Несколько раз видела ее в компании Игоря Дубовицкого и… – Дао запнулась и стиснула зубами нижнюю губу.

– Не переживайте, – с тихим вздохом отозвался Морозов. – Этот разговор в любом случае останется между нами.

– С Ольгой Авериной. Это студентка третьего курса факультета живописи. – Дао сильнее прижала колени друг к другу и принялась нервно и как-то рвано расковыривать кожу у ногтя. – Это случилось четвертого сентября. Воскресенье, кажется. Точно помню, что был выходной день. Я решила прогуляться по общежитию, ознакомиться, так сказать. Тогда я еще не знала, что на шестой этаж студенты просто так не ходят.

[Воспоминания в показаниях Сомбат – Сентябрь. Год поступления Колычевой, 2022–2023]

«Дао, через тридцать минут комендантский час, возвращайся в свою комнату», – голос Коваленского застал ее врасплох. Она испугалась. От неожиданности шумно захлопнула книгу. Дао была так увлечена чтением, что даже не заметила чужое присутствие в общей гостиной и потеряла счет времени. Хотела было ответить старосте, но, когда она посмотрела на него, тот уже скрылся за аркой. Следом за ним шла девушка с небрежно собранными в хвост светлыми волосами. На ней была повседневная одежда, влажная после дождя. Лица ее Дао разглядеть не смогла.

Вернув книгу на полку, Дао поспешила покинуть гостиную. Это был ее пятый день пребывания на территории кампуса, но она все еще не могла привыкнуть к общежитию и нередко подолгу блуждала по коридорам в поисках лифта или лестницы. Она страдала топографической агнозией, поэтому ориентирование в столь большом здании было для нее тем еще испытанием.

Дао поднималась в лифте с деревянной кабиной на этаж первокурсников. Прижалась лбом к холодному зеркалу и устало прикрыла веки, навалившись на поручень. Лифт двигался плавно, практически бесшумно, убаюкивал, словно колыбель. Занятия еще не начались, но Дао по не известной ей причине чувствовала себя уставшей и подавленной. Атмосфера, царящая в кампусе, давила, заставляла чувствовать себя не в своей тарелке.

Двери разъехались. Дао с тихим вздохом открыла глаза и вышла из кабины, смотря себе под ноги. Некоторое время она бесцельно брела по коридору, невидящим взглядом скользила по мыскам своих брогов, пока не уперлась в закрытую дверь без номерной таблички. Дао вздрогнула, в растерянности завертела головой, не понимая, где оказалась.

– Игорь, постой! – раздался звонкий женский голос.

Дао, не раздумывая и секунды, спряталась в небольшой нише в стене за высоким растением. Лишь скрывшись, она с досадой зажмурилась и мысленно обругала себя за беспечность. Прятаться было глупо и так по-детски. Чувствовала себя нашкодившим котенком, который в общем-то ничего плохого не сделал. Понимала, что если ее заметят, то будет намного сложнее объясниться.

Показался высокий светловолосый парень, которого Дао узнала сразу – староста ее факультета. Спустя долю секунды рядом с ним появилась взволнованная девушка, и Дао резко опустилась на полусогнутых ногах, чтобы не быть замеченной.

– Игорь, ну постой же, – жалобно повторила девушка и схватила его за локоть. – Давай поговорим?

– О чем, Оль? – Игорь нехотя остановился и посмотрел на нее. – Я устал разговоры разговаривать. Одно и то же день ото дня. Мы можем как-то это все прекратить?

– Что именно? – Ольга нахмурилась и обиженно поджала губы. – Наши отношения? Ты это имеешь в виду?

– Отношения! Отношения! – взбеленился Игорь и повысил голос. – Ты можешь не трепать мне нервы? Я уже сыт по горло!

– Это все из-за нее, да? – Ольга подошла ближе, встала вплотную, чуть запрокинула голову, смотря прямо в глаза. – Все из-за этой мелкой шлюшки? Ты раньше никогда так не увлекался и…

– Закрой свой рот, – словно на выдохе произнес Игорь и резко выдернул локоть из слабой хватки. – Это тебя не касается. Не смей говорить о ней!

– Ты идиот, Дубовицкий! Полнейший кретин! – Ольга в сердцах пихнула Игоря в плечо. – Вот она я! Уже больше двух лет. Все ради тебя! А ты… потерял голову из-за какой-то… – Ольга брезгливо поджала губы и ядовито выплюнула: …девчонки! Она тоже хороша, не понимает с первого раза человеческого языка. Мало! Мало я с ней «разговаривала»!

За долю секунды Игорь коротким рывком схватил Ольгу за узкий подбородок и крепко сдавил пальцами щеки. Притянул к себе. Свободной рукой накрыл затылок и сжал в кулаке ее волосы. Хватка у него была мертвой. Поднял ее лицо, приблизил к своему.

– Даже пальцем не смей к ней прикасаться, слышишь?!

– Отпусти меня! Мне больно! – Ольга истошно закричала, а по щекам вмиг потекли горячие слезы. Словно утопающий, она вцепилась в руку Игоря, удерживающую ее лицо, и пыталась ослабить хватку, вырвать себя из цепких лап. Игорь держал ее так крепко, что пришлось встать на носочки.

– Ты слышала меня? – спросил он, игнорируя просьбу.

Ольга продолжила кричать и просить отпустить ее, но Игорь был непреклонен. Слабые попытки вырваться он убивал в зародыше, сильнее смыкая пальцы. В какой-то момент крики сменились отчаянным рыданием. Ольга повисла на руках старосты, словно шарнирная кукла, и горько плакала.

[Конец воспоминаний]

– Чем же все закончилось? – терпеливо спросил Морозов, жалея о том, что не мог зафиксировать показания Дао протокольно.

– Вскоре прибежал Даниил Коваленский, и Игорь отпустил Аверину. Она убежала сразу вся в слезах. – Дао рассеянно почесала ногтем место, где был сбрит кончик брови, и сжала зубами щеки. – Старосты еще какое-то время разговаривали. Ну, как разговаривали… Коваленский ругал Дубовицкого за его поведение. Что-то вроде «контролируй себя». Потом они разошлись.

– Были ли вы вновь свидетелем подобных конфликтов?

– Нет, – Дао обреченно покачала головой.

– С того дня прошло… – Морозов задумался и зажмурил один глаз. Высчитывал. – С того дня прошло около семи месяцев, верно? Вы должны были лучше узнать и Ольгу Аверину, и Игоря Дубовицкого. Что думаете?

– Как я и сказала, свидетелем конфликта я больше не была, но несколько раз видела Василевскую с синяками на лице. – Дао тихо вздохнула. – Я не могу утверждать точно. То, что я видела в тот день… На подобное могли быть способны как Аверина, так и Дубовицкий. Но слова Игоря… Я думаю, Василевская имела для него большее значение, нежели кто-либо еще.

– Вот как… – тихо произнес Морозов. – Как бы вы охарактеризовали Ольгу Аверину?

– Мне сложно судить, на самом деле. Мы знакомы постольку-поскольку. По моим ощущениям, она достаточно вспыльчивый и агрессивный человек. Впрочем, наш староста тоже. Как два сапога пара…

– Вы когда-нибудь общались с Соней Василевской?

– Нет, она была достаточно нелюдима. – Дао неопределенно повела плечом и опустила глаза. – Она училась на курс старше, поэтому мы не так часто пересекались. Но каждый раз она была одна.

– Вы знали, что потерпевшая состояла в… – Морозов задумался, так как не особо понял, в каких именно отношениях состояли потерпевшая и староста факультета живописи. – Вы знали, что между Василевской и Дубовицким было что-то большее? Романтические или сексуальные отношения?

– На тот момент нет. Это был мой пятый или шестой день в академии, поэтому я не понимала, о ком шла речь. Да и Аверину видела впервые. Но, как говорят, от сплетен не убережешься. Весь факультет судачил об Игоре и его странном любовном треугольнике. Сейчас в особенности… – Дао задумчиво поджала нижнюю губу. – Не открыто, конечно, но все же… Поэтому в этой ситуации сложно делать вид, что ничего не происходит.

– Вы сказали, что потерпевшая была нелюдима. Никогда не встречали ее в компании кого-либо? Уверены? – решил уточнить следователь.

– Да. Хотя… – Дао подняла глаза к потолку и шумно вздохнула. – Один раз я видела ее в компании Василисы Колычевой. В середине декабря. Мы в тот день выбирали Тайного Деда Мороза. Они достаточно мило общались…

– С Василисой Колычевой? – Морозов хмыкнул. – Вы уверены?

– Конечно, но на мой вопрос, как давно они знакомы, Василиса ответила, что они не близки.

– Вот как… – Морозов рассеянно почесал кончик носа и тихо шмыгнул. Шумно хлопнул по коленям. – Что ж! Простите, но я должен буду вас допросить под протокол. Нужно будет рассказать все это еще раз. Надеюсь, вы понимаете?

– Да, – Дао уверенно кивнула. – Но, прошу вас, мои показания могут остаться в секрете от Авериной? Знаете ли… – Дао немного стушевалась и смущенно потерла шею. – Я ее немного побаиваюсь.

Морозов шумно вздохнул и закивал головой, ободряюще улыбнувшись. Плечи Дао, что все это время были напряжены, заметно расслабились.

Спустя час…

Морозов сидел напротив Вишневского и вслушивался в ритмичный стук клавиш. С начала допроса Вишневский лишь единожды, может, дважды взглянул в глаза следователю, словно намеренно избегал зрительного контакта. На некоторые вопросы он отвечал с большими задержками, будто пытался придумать более правдоподобный ответ, что немного раздражало Морозова, поскольку он прилагал колоссальные усилия, чтобы не уснуть в разгар следственного действия.

– Так как вы, говорите, познакомились с потерпевшей и при каких обстоятельствах… – следователь сделал небольшую паузу, пытаясь вспомнить полное имя студента, – Богдан Станиславович? – выдавил он с трудом.

– Я же уже говорил, – раздраженно ответил Вишневский и закатил глаза. – Мы с Василевской знакомы не были, по крайней мере лично.

– В нашу первую встречу вы говорили, что ни вы, ни Василиса Колычева с потерпевшей знакомы никогда не были, – резонно заметил Морозов, заглядывая в свой ежедневник. – Протоколы же свои читали и подписывали.

– Разве? – отстраненно спросил Вишневский и обратил взор в сторону окна. – Колычева ответственна за свои показания, а я за свои. – Он вновь посмотрел на следователя, слегка поджав губы. – Я с Василевской знаком не был. Повторяю еще раз.

– Допустим, – нехотя согласился Морозов и закинул ногу на ногу. – Почему вы поступили именно на архитектурный факультет? – неожиданно спросил Морозов.

– Что, простите?..

– В начале допроса, когда я устанавливал вашу личность, вы упомянули вскользь, что ненавидите этот факультет и не особо любите живопись, – следователь удивленно приподнял брови и поджал нижнюю губу. – Так почему?

– Я не сам его выбрал, – в голосе Вишневского послышались раздраженные ноты. – Я люблю литературу и языки. Мне это ближе.

– Вот как… Что предпочитаете из литературы?

– Что?.. – Вишневский немного растерялся, затем небрежно повел плечом и отвел взгляд. – Мне нравится зарубежная классика. Марк Твен, например.

– Разве его книги не рассчитаны на школьников? – следователь едва заметно усмехнулся, когда заметил раздраженный взгляд Вишневского. Что-то в этом парнишке ему не нравилось: он казался каким-то скользким и скрытным. Эта мысль не давала Морозову покоя, именно по этой причине он хотел разговорить его. Позволить расслабиться и немного раскрыться. Обычно разговоры на отстраненные и интересующие свидетелей темы помогали наладить контакт. – Я думал, студенты уже переросли эти истории.

– Тот факт, что его герои подростки, не делает его литературу детской. – Вишневский шумно фыркнул, и Морозов улыбнулся. – «Приключения Тома Сойера» про трудного и асоциального подростка. «Приключения Гекльберри Финна» – буквально книга о борьбе с расизмом. Да и многие другие. Достаточно невежественно с вашей стороны говорить, что эти книги «детские». Некоторым взрослым стоило бы чаще читать.

– И какая же книга вам особенно близка? – Морозов решил пропустить мимо брошенную в него шпильку.

– «Принц и нищий», возможно, – Вишневский раздраженно поджал губы и посмотрел в окно. – Мы с Томом достаточно похожи. Оба чувствуем себя не совсем в своей тарелке.

– Вы сейчас говорите об архитектурном факультете или… – Морозов озадаченно взглянул на свидетеля и приподнял бровь, когда тот рассеянно взглянул на него.

– Кажется, этот разговор не относится к делу, – спохватился Вишневский. – Что-то еще?

Морозов не мог не согласиться с подобным утверждением, поскольку вопросы личного характера, не касающиеся потерпевшей, действительно не имели значения для дела и вообще были неэтичными. За долгие годы работы в следствии Морозов не единожды сталкивался с ситуациями, в которых должен был проявлять ненавистные ему качества, такие как несдержанность, манипулятивность, безразличие. Вместе с тем продолжал бороться, защищая внутренние убеждения от внешнего циничного воздействия.

– Хочу еще кое-что уточнить. – Морозов медленно выпрямился и перелистнул пару страниц в ежедневнике. Некоторое время он всматривался в исписанный им лист и ритмично стучал по поверхности ручкой. – Вам известно что-то о дружбе между Колычевой и потерпевшей?

– Нет. – Вишневский провел пятерней по волосам, убрал медные мягкие локоны со лба. – Я уже говорил и повторю снова. Василевскую я не знал. С Колычевой мы просто знакомые и не особо близки. Да, – Вишневский кивнул, – мы нередко проводим вместе свободное время, например, играем в шахматы. Но не более.

[Воспоминания Вишневского, не отраженные в показаниях – Декабрь.

Год поступления Колычевой, 2022–2023]

В вечернее время в общежитии было тихо. В общей гостиной в свете новогодних гирлянд несколько студентов уютно устроились в мягких креслах напротив растопленного камина и читали книги.

Спрятавшись за нарядной хвойной красавицей, Вишневский и Колычева сосредоточенно играли в шахматы. Деревянные фигуры лениво перемещались по клетчатой доске. Богдан ходил более уверенно, не медля, а Василиса, напротив, предпочитала дольше думать над каждым своим ходом.

Вот и сейчас, после нескольких минут раздумий, Василиса сделала ход ладьей.

– Ты знала, что первые шахматы были придуманы в Индии и назывались «чатуранга»? – с улыбкой спросил Вишневский и переместил своего коня на новую позицию.

– Нет, – усмехнулась Колычева, понимая, что теперь ее фигура находится под угрозой. – Забавное название.

Она решила вернуть свою ладью на изначальную позицию, чтобы защитить от возможной атаки.

– Кстати! – воскликнул Вишневский, подавшись вперед и сложив руки на столе, словно первоклассник. – Давно хотел спросить. Почему ты решила поступить на факультет скульптуры? Мне казалось, тебе больше архитектурный подходит.

– Мой отец был столяром, – Василиса отзеркалила позу Богдана и широко улыбнулась. – В свободное от работы время он любил вырезать различные фигурки из дерева, – она задумчиво хмыкнула и опустила взгляд на доску. – Они были очень красивыми. Мне нравилось смотреть, как он работает. Когда мне было восемь лет, он подарил мне небольшой набор для резьбы по дереву. – Василиса уперлась локтями в стол, сопровождая слова незамысловатыми жестами.

Василиса задумчиво коснулась указательным пальцем деревянного коня, осторожно раскачивая его на доске. На ее лице расползлась слабая улыбка. По всей видимости, воспоминания, связанные с отцом, были светлыми и счастливыми, но в то же время грустными.

– Он учил меня резьбе и тому, как распознавать древесину. Например, – Василиса подхватила коня двумя пальцами и покрутила его на уровне глаз, – эта фигурка черного цвета, но она не покрыта краской, и у нее четко выраженная текстура. Гладкая, однородная, с мелкими порами. – Она положила ее на ладонь, взвешивая. – Она тяжелая. Достаточно тяжелая для шахматной фигуры. – Василиса вновь сжала голову коня большим и указательным пальцами и постучала по «туловищу» коротким ногтем. – Звук глухой. – Затем приблизила ее к носу, сделала глубокий вдох и смежила веки. – Аромат слабый и приятный. – Колычева открыла глаза, взглянула на Вишневского и широко улыбнулась, когда заметила его озадаченный взгляд. – Почти уверена, что это эбеновое дерево.

– Поразительно, – искренне восхитился Вишневский. – А я думал, ты с отчимом живешь, – неожиданно вспомнил он.

– Все так, – Василиса заметно скисла и вернула коня на шахматную доску. – Мой отец погиб, когда мне было двенадцать лет – зарезали какие-то хулиганы, когда он ночью возвращался домой. Матушка очень горевала. Горевала так сильно и слепо, что спилась, напрочь забыв о моем существовании. – Она поджала губы в тонкую линию, продолжая буравить взглядом доску. – Потом в ее жизни появился мужчина, – она горько усмехнулась, взглянула на Вишневского и обвела указательным пальцем вокруг своего лица, – маргинальной внешности.

Колычева замолчала и посмотрела куда-то в сторону, мимо плеча Вишневского. Богдан внимательно наблюдал за ней, боясь задавать лишние вопросы, опасался затронуть кровоточащие раны, которые спустя годы, как правило, продолжали нещадно болеть. Вишневский знал об этом не понаслышке.

– Она стала пить меньше, окрыленная тошнотворной любовью, практически целовала омерзительные стопы этого ублюдка. Господи, – прошептала Василиса и рьяно растерла лицо ладонями. – Я так ненавидела ее в тот период. Думала, что она предала отца.

– Ты из тех детей, кто думает, будто если родители порознь, то должны прожить всю жизнь в одиночестве? – осторожно поинтересовался Вишневский, возвращая свои фигуры на первоначальные позиции.

– Что? Конечно, нет, – возмутилась Колычева и откинулась на спинку стула. – Просто этот мужчина был недостоин ее. – Она последовала примеру Вишневского и потянулась к своим фигурам. – Но спустя время я поняла, что это она была недостойна моего отца. В тот момент, когда она стала закрывать глаза на то, что ее сожитель делал со мной, игнорируя все мои мольбы о помощи, – она умерла для меня.

Вишневский замер, сжал пальцами ладью, а затем резко вскинул на Колычеву удивленный взгляд. Она даже не изменилась в лице, словно говорила о каких-то обыденных вещах, продолжала расставлять фигурки по клеткам и лениво следить за ними взглядом. Что он должен был спросить или сказать? Выразить сочувствие или сделать вид, словно внезапно оглох и не слышал последних фраз? И что значило «то, что он делал со мной»? Побои? Домогательства? Унижения? Богдан буквально боялся спросить об этом.

– Все еще не могу поверить, что получила место в подобном учебном заведении. Это такой шанс для меня. Ты просто представить не можешь.

– Тебя не смущает говорить об этом со мной? – решился спросить Вишневский.

– Мы же друзья, – коротко и не раздумывая ответила Колычева, безразлично пожала плечами.

После тягостной паузы, которая, казалось, длилась вечность, Колычева вновь сложила руки на стол и с улыбкой взглянула на Богдана:

– Еще партеечку?

Март. Год поступления Колычевой

[06.03.2023 – Понедельник – 21:10]

Морозов лежал на диване в клубном помещении, где проводил допросы, положив на лицо раскрытый ежедневник. Ноздри наполнял острый запах чернил, пропитавших страницы ежедневника. На их фоне мерк слабый приятный аромат бумаги. Где-то на периферии следователь чувствовал, что проваливается в сон, но нещадный мыслительный процесс не позволял разуму скрыться в логове Морфея, стуча по вискам. Голова ужасно болела.

– Этот допрос был странным, – заметил Хомутов и кинул в стену небольшой резиновый мячик.

– Почему?

– Мне показалось, что он врет о том, что не знал Василевскую, – Хомутов хмыкнул, сжал отскочивший мячик в ладони. – И эти ваши вопросы относительно книг… зачем они?

– Он растерян и напуган, – тихо проговорил Морозов, скрестив ноги. – Возможно, где-то он слукавил, но в этом кресле так поступали многие. Я хотел, чтобы он немного расслабился. Не забывай, Алешка, что они все просто дети, в конце-то концов. Им страшно, когда на них смотрит суровый дядька. Но сейчас меня интересует следующее. Во-первых, – Морозов оттопырил указательный палец, – Игорь Дубовицкий. Очевидно, что между ним и потерпевшей были интимные отношения. Насколько они были токсичными? Что происходило на самом деле? Мог ли он избавиться он назойливой поклонницы? Или, напротив, назойливым был именно он, и Соня просто хотела закончить эти отношения, а Дубовицкий не позволил? Во-вторых, – он разжал средний палец, – Ольга Аверина. Ревность – вполне весомый и реальный мотив. – Морозов тяжело вздохнул. – У меня чувство, что все лежит на поверхности.

– Что будете делать дальше? – Хомутов откинулся на спинку дивана и посмотрел на следователя.

– Необходимо ходатайствовать о проведении судебной сравнительно-определительной экспертизы по веревкам, чтобы установить соответствие между «орудием преступления» и изъятым аналогом. Если результаты будут положительными – допросить Меркулова и узнать, куда он дел недостающие десять метров. – Морозов убрал с лица ежедневник и посмотрел на Хомутова из-под полуопущенных ресниц. – Пока будем ждать результаты экспертизы, продолжим допрашивать свидетелей.

– Составлю с утра постановление, – охотно отозвался Хомутов. – Кстати, я узнал, что в четыреста пятой комнате, о которой мы говорили ранее, зарегистрирован некий Степан Николаевич Зиновьев. Больше информации мне не предоставили. Сами понимаете. У меня полномочий недостаточно.

– Еще один в список, – устало произнес Морозов и лениво записал фамилию в ежедневник.

– Кстати! – неожиданно воскликнул Хомутов, выпрямившись. – Мы не будем допрашивать родителей Василевской? Было бы странно их игнорировать.

– Как правило, родителям ничего не известно, и их допрашивают для характеристики потерпевшего. Кроме того, все произошло в стенах академии, спустя полгода после начала занятий. Из ее личного дела я узнал, что с первого курса она живет отдельно от родителей. Очевидно, что все, что нам нужно, скрывается в этих стенах. – Морозов тяжело поднялся с дивана, сел рядом с Хомутовым. – В любом случае у нас есть еще ее брат. Попробуем у него узнать что-нибудь интересное.

Следователь выгнул спину, похрустывая затекшими позвонками, и плавно покрутил шеей по часовой стрелке. Он бросил беглый взгляд на раскрытый ежедневник, попытался собрать плывущие буквы в слова, прочесть их без запинки и понять смысл – тщетно. Он ужасно устал. Работа мечты выжимала из него все соки, практически не оставляя времени для здорового сна, правильного питания и личной жизни. Конечно, в глубине души Морозов любил свою работу. Она была неотъемлемой частью его жизни, и, честно признаться, ничего более он делать не умел. Вместе с тем, он не желал быть женатым на своей работе и, более того, не планировал отбывать пожизненное заключение в следственном отделе.

– Боже, – прошептал Морозов и тихо рассмеялся. – Не могу заставить себя встать и поспешить на свидание с прохладной постелью. Я чудовищно устал за последние сутки.

– Не хочу расстраивать, но прокурор звонил, – сказал Хомутов. На этих словах следователь сморщился, словно разжевал дольку лимона. – Возникли какие-то вопросы по обвинительному заключению. Нужно исправить…

– Может, по пивку, Алешка?..